Хуан Габриэль Васкес

Звук падающих вещей

Juan Gabriel Vasquez

El ruido de las cosas al caer

© Juan Gabriel Vásquez, 2011

© Михаил Кожухов, перевод на русский язык, 2021

© Livebook Publishing, оформление, 2022

Предисловие

Роман колумбийского писателя Хуана Габриэля Васкеса выходит сразу в двух переводах: Михаила Кожухова и Маши Малинской. Можно смело сказать, что это событие – единственное в своем роде. Чтобы издательство заказало сразу два перевода одного романа и одновременно выпустило их в свет – такого российский книжный рынок еще не видел.

Как же это произошло? Честный ответ: почти случайно, благодаря стечению обстоятельств. Такое решение издательства «Лайвбук» не было результатом продуманной стратегии, скорее – смелым и нестандартным выходом из запутанной ситуации. Но нам, читателям, эта случайность дает уникальный шанс увидеть сразу два прочтения яркой и сложной книги. Более того, если повезет – этот прецедент станет поворотным моментом в нашей культуре перевода и чтения зарубежной литературы.

Несмотря на то, что в последние десятилетия появляется много новых переводов популярных книг, отношение к повторным переводам в нашей стране довольно настороженное. В западных странах десятки переводов значимых книг – скорее норма; никому не придет в голову, что книгу перевели заново потому, что предыдущие пятнадцать переводов никуда не годятся. Однако советская эпоха приучила нас к идее, что нужен только один канонический, идеальный перевод, который навсегда заменит и вытеснит оригинал. Единственная проблема этой прекрасной утопии состоит в том, что идеальный перевод невозможен. И все же мечта эта так соблазнительна, что мы продолжаем любой новый перевод воспринимать как результат конфликта: отрицание старого, ниспровержение основ.

Надо признать, что новые переводы действительно зачастую возникают из разного рода юридических неувязок(издательство не может найти правообладателя), меркантильных соображений (издательство не хочет платить деньги переводчику или его наследникам), маркетинговых планов (напишем «новый перевод» и купят больше экземпляров). Проблема для читателя заключается в том, что если авторские права на произведение не истекли, то издаваться будет только один перевод, а другой быстро станет библиографической редкостью, как произошло с набором первых переводов «Гарри Поттера».

А между тем как хорошо было бы, если бы одновременно лежал в магазинах и коллективный перевод, выпущенный впервые издательством «РОСМЭН», и перевод Маши Спивак – так, чтобы каждый читатель мог выбрать то, что ему по душе. Ведь нас совсем не удивляет, когда два или три театра одновременно ставят «Гамлета», и мы можем восхищаться всеми постановками одновременно. Мы готовы слушать музыкальное произведение в интерпретации разных исполнителей, смотреть разные экранизации одной и той же книги, не пытаясь непременно выбрать только один вариант. Пора научиться подходить с той же меркой и к переводам.

Роман «Шум падающих вещей» (вариант Маши Малинской) или «Звук падающих вещей» (вариант Михаила Кожухова) вышел сразу в двух хороших переводах. Два талантливых человека – прекрасно знающих испанский язык и культуру Латинской Америки – одновременно перевели этот роман с любовью и тщанием, каждый из них передает голос автора так, как его услышал. Будучи людьми разных поколений, они следуют несколько разным представлениям о переводе и комментировании текста. Маша Малинская держится чуть ближе к оригиналу, не боится непривычного, в большей мере дает читателю почувствовать «чужестранность» авторского мира. Михаил Кожухов подробнее разъясняет культурные реалии, дарит читателю чуть большую гладкость, естественность, иллюзию близости. Мы вольны выбрать тот перевод, который нам созвучнее. А можем не выбирать и наслаждаться обеими версиями.

Александра Борисенко,

переводчик, доцент филологического факультета МГУ

Марианне, исследователю Времени и Пространства

И стены снов моих пылали, рушась,

Как город, гибнущий в стенаньях.

Аурелио Артуро, «Город Снов»

Значит, ты тоже явился с неба.

А с какой планеты?

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»[1]

I. И, сливаясь воедино, стали тенью нераздельной

Первого из бегемотов, самца цвета черного жемчуга, в полторы тонны весом, застрелили в середине 2009 года. За два года до этого он сбежал из старого зоопарка Пабло Эскобара[2] в долине реки Магдалены и, оказавшись на свободе, уничтожал посевы, топтал водопои, наводил ужас на рыбаков, задирал быков-производителей на одной животноводческой асьенде[3]. Стрелки убили его, попав в голову и сердце (пулями калибра 0,375[4], потому что кожа у бегемота толстая); они позировали перед камерами с его мертвым телом, бесформенной темной громадиной, похожей на только что упавший метеорит; и там же, укрывшись от жестокого солнца под кроной сейбы[5], объяснили зевакам, что вес животного не позволит им унести его целиком, и сразу же стали резать его.

Я был у себя дома в Боготе, примерно в двухстах пятидесяти километрах к югу, когда увидел тот снимок размером в полстраницы, напечатанный в одном крупном журнале. Так я узнал, что внутренности зверя похоронили там же, где он упал, а его голову и ноги передали в биологическую лабораторию нашего города. Я также узнал, что бегемот сбежал не один: его сопровождали подруга и их детеныш – во всяком случае так гласила сентиментальная версия газет, не очень-то склонных к точности. Их местонахождение было неизвестно, а поиски сразу же приобрели черты медийной трагедии, как бывает всегда, когда бездушная система преследует невинных. И как раз в один из тех дней, следя за развитием событий по газетным публикациям, я вдруг вспомнил человека, о котором давно позабыл, хотя в свое время мало что интересовало меня так сильно, как тайна его жизни.

В последующие недели воспоминания о Рикардо Лаверде из злой шутки, какие играет с нами память, превратились в верного и преданного призрака, неотступно следовавшего за мной: его силуэт маячил у моей кровати во время сна, поглядывал на меня издали в часы бодрствования. Утренние радиопрограммы и вечерние выпуски новостей, колонки обозревателей, которые читали все, а также блогеры, которых не читал никто, – все задавались вопросом: а нужно ли убивать заблудившихся бегемотов или их достаточно поймать, усыпить и вернуть в Африку. У себя в квартире, вдали от этих споров, следя за ними со смешанным чувством восхищения и отвращения, я все больше и больше думал о Рикардо Лаверде, о тех днях, когда мы встретились, о том, каким коротким было наше знакомство и какими долгими обернулись его последствия.

В прессе и на телеэкранах представители властей перечисляли болезни, которые способен распространять артиодактиль[6] – да, они использовали это слово – артиодактиль, новое для меня, – а в богатых кварталах Боготы появились футболки с надписью «Save the hippos»[7].

Сидя дома долгими дождливыми вечерами или прогуливаясь по улице, я думал о том дне, когда умер Рикардо Лаверде, и сам удивлялся точности воспоминаний. Я был поражен тем, с какой легкостью мне удалось воспроизвести сказанное или услышанное тогда; пережитую и давно забытую боль. Я был изумлен тем, с какой готовностью и самоотверженностью мы предаемся вредным упражнениям с памятью, которые в конце концов не сулят ничего хорошего, а только затрудняют нашу жизнь, подобно мешкам с песком, которые спортсмены привязывают к ногам, тренируясь. Постепенно я понял, не без некоторого удивления, что смерть бегемота завершает один давний эпизод моей жизни; это все равно как вернуться домой, чтобы закрыть дверь, оставшуюся по недосмотру открытой.

Так началась эта история. Никто не знает, зачем вообще нужно что-либо вспоминать, какую выгоду или, наоборот, урон это может нам принести, и способны ли наши воспоминания хоть как-то изменить пережитое, но потребность хорошенько вспомнить Рикардо Лаверде стала для меня навязчивой. Я где-то читал, что мужчина должен рассказать историю своей жизни в сорок лет, и этот неумолимый срок как раз наступает: в момент, когда я пишу эти строки, всего несколько недель отделяют меня от этого зловещего юбилея. История его жизни. Нет, я расскажу вам историю не всей жизни, а только о нескольких днях из очень давнего прошлого, и сделаю это к тому же с полным осознанием того, что эта история, как предупреждают в детских сказках, уже случалась раньше и повторится вновь.

А уж то, что именно мне довелось рассказать ее, можно считать случайностью.

* * *

В день своей смерти, в самом начале 1996 года, Рикардо Лаверде прогуливался с утра по узким тротуарам Канделарии в центре Боготы, мимо старых домов с крышами, крытыми обожженной глиняной черепицей, и мраморными табличками на стенах, непонятно кому напоминающими о забытых исторических событиях, и около часа пополудни зашел в бильярдную на 14-й улице с намерением сыграть партию-другую с завсегдатаями. Он не выглядел взвинченным или встревоженным: играл тем же кием и на том же столе, что и обычно, – у дальней стены, под телевизором, звук которого был всегда отключен. Он сыграл три партии; не помню, сколько выиграл, а сколько проиграл, потому что в тот день я играл не с ним, а за соседним столом. Но я хорошо помню момент, когда Лаверде заплатил по ставкам, попрощался с другими игроками и направился к двери.

Он проходил между первыми столами, которые обычно пустовали, потому что в той части зала неоновый свет рисует странные тени на шарах из слоновой кости, как вдруг остановился, будто наткнувшись на что-то. Он вернулся к нам, терпеливо подождал, пока я закончу серию из шести или семи ударов, и даже коротко похлопал в ладоши одной из трех моих комбинаций; а потом, когда я записывал на доске, столько заработал очков, подошел ко мне и спросил, не знаю ли я, где можно одолжить магнитофон, чтобы прослушать запись, которую он только что получил.

Я много раз спрашивал себя, что было бы, если бы Рикардо Лаверде обратился не ко мне, а к любому другому игроку. Но в этом вопросе нет никакого смысла, как и во многих других, которые мы задаем себе о прошлом. У Лаверде были веские причины выбрать меня. Ничто не может изменить это обстоятельство, как ничто не изменит того, что произошло дальше.

Я встретил его в конце прошлого года, за пару недель до Рождества. Мне вот-вот должно было исполниться двадцать шесть лет, за два года до этого я получил диплом адвоката, и, хотя по-прежнему мало что знал о реальном мире, в теоретическом мире юриспруденции секретов для меня уже не было. С отличием закончив университет, – до сих пор удивляюсь, как мне вообще удалось защитить диплом о безумии Гамлета как смягчающем обстоятельстве, освобождающем его от уголовной ответственности, не говоря уже о том, чтобы получить на такую работу хорошие отзывы, – я стал самым молодым преподавателем в истории нашей кафедры. Во всяком случае, так утверждали старшие коллеги, когда вручали диплом, и я был убежден, что единственно возможная перспектива моей жизни – преподавать введение в правоведение, обучать основам профессии перепуганных детей, только что закончивших колледж. Там, стоя на деревянном подиуме перед рядами тупых растерянных юнцов и впечатлительных девушек с широко распахнутыми глазами, я получил свои первые уроки на тему природы власти. От этих первокурсников меня отделяли лет восемь, но между нами лежала пропасть из власти и знаний, которыми обладал я и которых у них, только что вступивших в жизнь, не было совершенно. Они восхищались мной, немного побаивались, и я понял, что к этому страху и к этому восхищению быстро привыкаешь, как к наркотику. Я рассказывал своим студентам о спелеологах, которые застряли в пещере и через несколько дней начали есть друг друга, чтобы выжить: поможет им право или нет? Я рассказывал им о старом Шейлоке[8], о фунте мяса, который тот собирался вырезать из тела должника; о хитрой Порции, сумевшей помешать ему с помощью адвокатских уловок: было весело смотреть, как они нащупывают суть, вопят и путаются в нелепых аргументах, пытаясь найти в клубке этой истории крупицы Закона и Справедливости.

После этих ученых дискуссий я шел в бильярдную на 14-й улице, прокуренное помещение с низким потолком, где проходила совсем другая жизнь, в ней не было ни доктрин, ни юриспруденции. Там, с ерундовыми ставками и кофе с бренди, заканчивался мой день, иногда в компании одного или двух коллег, иногда со студентками, которые после нескольких стаканчиков могли оказаться в моей постели.

Я жил неподалеку в квартире на десятом этаже, где всегда было прохладно, зато открывался прекрасный вид на город, ощетинившийся кирпичом и бетоном; моя кровать была всегда открыта для обсуждений трактата Чезаре Беккариа[9] о преступлениях и наказаниях либо трудного абзаца в работах Боденхеймера[10] или даже простейших способов получить на экзамене высокую оценку. Теперь мне кажется, что та жизнь принадлежала кому-то другому и была полна возможностей. Возможностями, как я обнаружил позже, воспользовался кто-то другой: они незаметно исчезли, как отступающий отлив, а я остался с тем, что у меня есть сейчас.

Как раз тогда заканчивались самые жестокие времена в новейшей истории моего города. Я сейчас не о жестокости дешевой уличной поножовщины и шальных перестрелок, не о разборках наркодилеров, а о том, что выходит за рамки мелких обид и мести маленьких людей, – о насилии, главные герои которого коллективны и пишутся с большой буквы: Государство, Картель, Армия, Фронт. Мы, жители Боготы, привыкли к этому насилию, во многом потому, что новости о нем пресса доносила до нас со зловещей регулярностью; как раз в тот день в новостях на телеэкранах появились кадры последнего преступления. Сначала мы увидели журналиста, который зачитал новость у входа в клинику, затем – развороченный «мерседес»: через выбитое окно виднелось заднее сиденье, осколки стекла, пятна засохшей крови; наконец, когда движение за всеми столами в бильярдной прекратилось, воцарилась тишина, кто-то крикнул, чтобы в телевизоре включили звук, – мы увидели черно-белое лицо жертвы, а под ним даты рождения и только что случившейся смерти.

Это был консервативный политик Альваро Гомес, сын одного из самых противоречивых президентов столетия и сам неоднократный кандидат в президенты. Никто не спрашивал, почему убили именно его или кто это сделал, такие вопросы давно потеряли всякий смысл в нашем городе или задавались риторически, не предполагали ответа, как единственный способ отреагировать на новую пощечину. В тот момент я не думал об этом, но такие преступления (зловещие убийства, как их называла пресса: я быстро усвоил значение этого выражения) структурировали мою жизнь и придавали ей ритм, как неожиданные визиты дальнего родственника.

Мне было четырнадцать лет, когда в 1984-м Пабло Эскобар убил или приказал убить своего самого выдающегося преследователя, министра юстиции Родриго Лару Бонилью (два киллера на мотоцикле, поворот на 127-й улице). Мне исполнилось шестнадцать, когда Эскобар убил или приказал убить Гильермо Кано, главного редактора газеты «Эль Эспектадор» (в нескольких метрах от офиса газеты убийца выстрелил ему в грудь восемь раз). Мне было девятнадцать и я уже считался взрослым, хотя еще и не голосовал, когда погиб Луис Карлос Галан, кандидат в президенты страны. Его убийство отличалось от прочих, или нам казалось, что отличалось, потому что мы видели его в прямом эфире: репортаж о демонстрации, приветствующей Галана, затем автоматные очереди, его тело беззвучно падает на деревянный помост либо звук падения тонет в суматохе толпы. Вскоре после этого Эскобар взорвал самолет компании «Авианка» – это был «Боинг-727–21», он взорвался в воздухе где-то между Боготой и Кали, – чтобы убить политика, которого даже не было на борту.

Итак, все бильярдисты восприняли очередное преступление с сожалением и покорностью, которые уже стали своего рода особенностью национального характера, приметой нашего времени, а затем мы вернулись к игре. Все, кроме одного. Его внимание было приковано к экрану, где уже сменилась картинка и мелькали кадры следующей новости: заброшенная арена для боя быков, заросшая кустами до самых флагштоков, навес, где ржавело несколько старых автомобилей, гигантский тираннозавр, напоминавший старый и грустный манекен: его тело разваливалось на куски и обнажало металлический каркас.

Это была легендарная асьенда «Неаполь» Пабло Эскобара, которая когда-то стала штаб-квартирой его империи, а потом оказалась брошенной на произвол судьбы после смерти «капо»[11] в 1993 году. В новостях как раз и говорилось о ее запустении; о собственности, конфискованной у наркоторговцев, о миллионах долларов, потраченных властями, не знавшими, как ею распорядиться, обо всем, что можно было бы сделать, но что так и не было сделано с этими сказочными активами. И именно тогда один из игроков за ближайшим к телевизору столиком, на которого до сих пор никто и внимания не обращал, заговорил будто сам с собой, громко и непосредственно, как обычно делают те, кто, долго живя в одиночестве, забывают о самой возможности быть услышанными.

– Интересно, что они собираются делать с животными, – сказал он. – Бедняги умирают от голода, и всем плевать.

Кто-то спросил, каких животных он имел в виду. Мужчина только сказал:

– Они же ни в чем не виноваты.

Это были первые слова Рикардо Лаверде, которые я услышал. Больше он ничего не добавил: например, каких животных имел в виду, откуда он знал, что они голодают. Но его никто об этом и не спросил, потому что все мы были достаточно взрослыми и помнили о лучших временах асьенды «Неаполь». Зоопарк был легендарным местом, которое, благодаря стараниям эксцентричного наркобарона, предлагало посетителям зрелище, в этих широтах невиданное. Я попал туда, когда мне было двенадцать, во время рождественских каникул; побывал там, конечно, втайне от родителей: сама мысль о том, что их сын ступит на территорию общепризнанного мафиози, показалась бы им возмутительной, и речи быть не могло о том, чтобы сходить туда развлечься с их ведома. Но и я не мог упустить возможность увидеть то, о чем говорили все.

Меня пригласил друг съездить туда с их семейством. Однажды в выходной мы встали пораньше, потому что от Боготы до Пуэрто-Триунфо добираться на машине часов шесть; и, проехав через каменные ворота (название асьенды было написано на них жирными синими буквами), мы провели полдня среди бенгальских тигров и амазонских ара, карликовых лошадей и бабочек размером с ладонь, там была даже пара индийских носорогов, которые, по словам парнишки в камуфляжном жилете, говорившего с сильным деревенским акцентом, только что прибыли в зоопарк. Были там, конечно, и бегемоты, ни один из которых еще не сбежал в те славные дни. Итак, я хорошо знал, о каких животных говорил этот человек, но не предполагал, что вспомню его слова почти четырнадцать лет спустя. Понятно, я задумался обо всем этом только потом, а тогда, за бильярдом, Рикардо Лаверде был лишь одним из многих, кто с изумлением следил за взлетами и падениями одного из самых известных колумбийцев всех времен, и я не обратил на него особого внимания.

Что я помню о том дне, это уж точно, так это то, что в облике незнакомца не было ничего настораживающего: он был настолько худ, что казался выше, чем был на самом деле, и нужно было увидеть его у стола с бильярдным кием, чтобы понять, что его рост едва достигал метра семидесяти. Его редкие волосы крысиного цвета, сухая кожа и длинные, всегда грязные ногти создавали впечатление болезненности и запущенности, как бывает запущен пустырь. Ему только что исполнилось сорок восемь, но он выглядел намного старше. Он говорил с усилием, словно ему не хватало воздуха; его руки так дрожали, что синий кончик кия всегда плясал перед шаром, и было почти чудом, что шар частенько попадал в лузу. Все в нем казалось уставшим. Однажды, когда Лаверде ушел, один из его товарищей по игре (его ровесник, который двигался лучше, который дышал лучше, который, несомненно, еще жив и даже, возможно, читает эти воспоминания) открыл мне причину, хотя я ни о чем не спрашивал.

– Это все из-за тюрьмы, – сказал он, коротко блеснув золотым зубом. – Тюрьма старит людей.

– Так он был в тюрьме?

– Только что вышел. Провел там лет двадцать, говорят.

– А за что?

– Этого я не знаю, – ответил мужчина. – Но что-то сделал, должно быть, верно? Ни за что так надолго не сажают.

Я, конечно же, поверил ему, у меня не было никаких оснований считать, что все могло быть и по-другому, не было причин сомневаться в первой попавшейся версии, которую кто-то рассказал мне о жизни Рикардо Лаверде. Я подумал, что никогда раньше не был знаком с бывшим заключенным, и мне стал любопытен Лаверде. Любой, кто отсидел такой долгий срок, всегда производит впечатление на молодежь. Я подсчитал, что едва научился ходить, когда Лаверде попал в тюрьму, да и кого не тронет мысль о том, что ты вырос, получил образование, открыл для себя секс и, возможно, смерть (например, домашнего питомца, а затем, скажем, дедушки), у тебя были любовницы, ты пережил болезненные разрывы отношений, познал удовольствие и раскаяние от принятых тобой решений, обнаружил у себя способность причинять боль, наслаждаться этим или чувствовать свою вину, – и все это же время некто прожил без каких-либо открытий и не получил никаких новых знаний, что само по себе тяжкий приговор. Прожитая, выстраданная тобой жизнь, ускользающая из твоих рук, а рядом – чья-то другая, никак не прожитая жизнь.

Мы незаметно сблизились. Сначала это происходило случайно: например, я аплодировал какому-то его удару – он ловко проводил бортовые шары – а затем приглашал его поиграть за моим столом или спрашивал разрешение сыграть за его. Он принял меня неохотно, как опытный игрок ученика, хотя играл я лучше, и со мной Лаверде наконец-то перестал проигрывать. Но потом я обнаружил, что проигрыш не имел для него большого значения: деньги, которые он клал на изумрудную ткань для ставок, две-три потертые мятые купюры, были частью его повседневных расходов, некий пассив, предусмотренный его экономикой.

Бильярд был для Лаверде не хобби и даже не состязанием, а единственным способом принадлежать хоть к какому-то обществу: шум сталкивающихся шаров, щелчки деревянных костяшек на счетах, скрип голубого мела, которыми натирают нашлепки из старой кожи на наконечниках кия, – в этом и была вся его общественная жизнь. За пределами бильярдной, без кия в руке, у Лаверде не было возможности даже просто поболтать с кем-нибудь, не говоря уж о большем.

– Иногда я думаю, – сказал он мне в тот единственный раз, когда мы беседовали хоть сколько-нибудь серьезно, – что я никогда никому не смотрел в глаза.

Конечно, это было преувеличением, но я не уверен, что он преувеличивал намеренно. В конце концов, он не смотрел мне в глаза, когда произнес это.

Теперь, когда прошло так много лет, кажется просто невероятным, что я не придал значения его словам, но это сейчас, когда я знаю все, чего не знал тогда. (И в то же время я говорю себе, что мы паршивые судьи настоящего, возможно, потому что настоящего на самом-то деле нет: все – память, и даже эта фраза, которую я только что написал, а вы, читатель, прочли, – уже тоже стала воспоминанием.)

Год заканчивался; наступало время экзаменов, лекции и семинары вести было не нужно; игра в бильярд заполняла мои дни, в какой-то степени придавая им форму и смысл.

– Ух ты, – говорил Рикардо Лаверде каждый раз, когда я входил. – Вот повезло, я уже собирался уходить.

Что-то в наших встречах вдруг изменилось: я понял это в тот вечер, когда Лаверде не простился со мной, как обычно, через стол, приложив по-солдатски кулак ко лбу, оставляя меня с кием в руке, но дождался, пока я расплачусь за наши напитки – четыре кофе с бренди и кока-кола напоследок – вышел вместе со мной из бильярдной и зашагал рядом.

Он прошел со мной до площади Росарио среди запахов выхлопных труб, жареной арепы[12] и открытых дождевых люков; а когда мы дошли до пандуса, который спускается к темному входу в подземную автостоянку, едва хлопнул меня по плечу тонкой рукой, и это было больше похоже на ласку, чем на жест прощания, и сказал:

– Ладно, завтра увидимся. Мне кое-что нужно сделать.

Я видел, как он обогнул стайку уличных торговцев изумрудами, проследовал по пешеходной улочке, ведущей к 7-й улице, а затем повернул за угол и скрылся из виду.

Улицы уже начали украшать к Рождеству: все эти северные гирлянды и леденцы, надписи по-английски, силуэты снежинок в городе, где никогда не было снега и где декабрь, кстати сказать, самое солнечное время. Но выключенная иллюминация днем ничего не украшает: она только мешает обзору и даже делает город грязнее. Провода над нашими головами, переброшенные через улицы, напоминали подвесные мосты, а на площади Боливара они взбирались, как вьюны, по электрическим столбам, по ионическим колоннам Капитолия, по стенам Кафедрального собора. У голубей, конечно же, теперь было больше проводов, чтобы посидеть отдохнуть, а продавцы жареной кукурузы едва успевали обслуживать туристов, равно как и уличные фотографы: пегие старики в пончо и фетровых шляпах пасли свои жертвы, как коров, а затем, фотографируя их, накрывались черной накидкой не потому, что этого требовала камера, а потому, что этого только и ждали клиенты. Эти фотографы были пережитком других времен, когда не каждый мог снять собственный портрет, а идея купить на улице фото, сделанное кем-то (зачастую без твоего ведома), еще не казалась полным абсурдом.

У каждого жителя Боготы определенного возраста есть такой уличный снимок, большинство из них сделано на 7-й улице, раньше она называлась Калле-Реаль-дель-Комерсио, королеве всех улиц города; мое поколение выросло, листая такие фотографии в семейных альбомах, все эти мужчины в костюмах-тройках, женщины в перчатках и с зонтиками, люди из другого времени, когда Богота была более холодной, дождливой и домашней, но не менее жесткой. В моем архиве есть фотография моего деда пятидесятых годов и снимок отца, сделанный пятнадцать лет спустя. А вот той, что Рикардо Лаверде сделал в тот день, нет, хотя изображение так ясно сохранилось в моей памяти, что я мог бы нарисовать его в точности, если бы у меня был хоть какой-то талант к рисованию. Но у меня его нет. Это один из тех талантов, которых у меня нет.

Итак, это и было делом, о котором упомянул Лаверде. Простившись со мной, он направился на площадь Боливара и запечатлелся на одном из тех намеренно старомодных портретов, а на следующий день появился в бильярдной с результатом в руке: подписанным фотографом снимком в цветах сепии, на котором был запечатлен человек менее грустный и молчаливый, чем обычно, и, можно сказать, даже довольный, если общение с ним на протяжении последних нескольких месяцев не делает эту оценку слишком дерзкой.

Бильярдный стол еще был накрыт черным пластиковым чехлом, на него Лаверде и положил снимок и смотрел на него с восхищением: безупречная прическа, на костюме ни единой морщинки, правая рука вытянута, и два голубя что-то клюют с его правой ладони; на заднем плане можно было разглядеть любопытствующую пару, оба с рюкзачками и в сандалиях, а вдалеке, совсем вдалеке, на одной линии с кукурузным лотком, увеличенным перспективой, Дворец правосудия.

– Хорошо получилось, – сказал я. – Это вчера?

– Да, вчера, – ответил он и без предисловий добавил: – Приезжает моя жена.

Он не сказал, что фото – подарок. И не объяснил, зачем такой необычный подарок его жене. Ничего не сказал и о годах, проведенных в тюрьме, хотя было ясно, что это обстоятельство кружилось над всей его жизнью, как стервятник над умирающей собакой.

В любом случае, Рикардо Лаверде вел себя так, словно никто в бильярдной не знал о его прошлом; в тот момент я почувствовал, что это поддерживает хрупкое равновесие в наших отношениях, и предпочел сохранить его.

– Как это приезжает? – спросил я. – Откуда?

– Она из Соединенных Штатов, там живет ее семья. Моя жена… скажем, она в гостях. – А потом добавил: – Хорошее фото? Вам нравится?

– Отличное, мне кажется, – сказал я с невольной снисходительностью. – Вы на нем выглядите очень элегантно, Рикардо.

– Очень элегантно, – повторил он.

– Так вы женаты на американке, – заметил я.

– Представьте себе.

– И она приезжает на Рождество?

– Надеюсь, – сказал Лаверде. – Надеюсь, что да.

– Почему «надеюсь», это еще не точно?

– Сначала я должен ее убедить. Это долгая история, не просите меня объяснять.

Лаверде снял черный чехол со стола, но не одним махом, как это делали другие бильярдисты, а сложил его в несколько раз, аккуратно, почти нежно, как складывают флаг на похоронах государственного значения.

Мы приступили к игре. Он прилег на стол, снова выпрямился, подыскивая лучший угол для удара, но после всех этих приготовлений в конечном счете ударил не по тому шару.

– Черт, – сказал он, – простите.

Он подошел к доске, спросил, сколько очков заработал, отметил их кончиком кия (и случайно задел белую стену, оставив длинную синюю черту рядом с другими такими же, скопившимися с течением времени).

– Извините, – повторил он. Его мысли, казалось, были где-то далеко: его движения и взгляд, следивший за шарами из слоновой кости, которые медленно занимали новые места на сукне, были движениями и взглядом человека, которого здесь не было, своего рода призрака. Я подумал, что, возможно, Лаверде и его жена разведены, но затем мне, как прозрение, пришла в голову другая, более интересная мысль: а может, его жена не знает, что Лаверде уже на свободе. Так, между ударами по шарам, я представлял себе человека, выходящего из тюрьмы в Боготе, – дело в моем воображении происходило в Окружной тюрьме, последней из тех, что я посетил при изучении уголовного права, – и держащего это в тайне, чтобы сделать кому-то сюрприз, чтобы увидеть на лице любимой женщины выражение удивления и любви, которое все мы хотели бы увидеть, а может, даже спровоцировали хитроумными уловками хоть раз в жизни.

– И как зовут вашу жену? – спросил я.

– Елена, – ответил он.

– Елена де Лаверде, – предположил я, как бы мысленно взвешивая имя и продлевая его фамилией мужа, как делает в Колумбии почти каждый в нашем поколении.

– Нет, – поправил Рикардо Лаверде, – Елена Фритц. Мы не хотели, чтобы она носила мою фамилию. Понимаете, она современная женщина.

– Это считается современным?

– Ну, тогда считалось. Не менять фамилию. И, поскольку она американка, никто не был в обиде. – И добавил с внезапной или нарочитой легкостью: – Ну что, не выпить ли нам по стаканчику?

Так за дешевым белым ромом, оставлявшим послевкусие медицинского спирта, прошел вечер. К пяти часам бильярд перестал нас занимать, мы оставили кии на столе, положили три шара в картонный прямоугольник и уселись на деревянные стулья как зрители, болельщики или уставшие игроки, каждый со своим высоким стаканом рома в руке, потряхивая их время от времени, чтобы лед хорошо перемешался, и оставляя на стекле отпечатки потных пальцев, испачканных мелом. Оттуда нам был виден и бар, и вход в туалет, и угол, где висел телевизор, и мы даже могли комментировать игру за парой столов. За одним из них четыре незнакомых игрока в шелковых перчатках и с разборными, принесенными с собой киями ставили такие суммы, какие нам вдвоем не доводилось проиграть и за месяц. Как раз тогда, когда мы сидели рядом, Рикардо Лаверде и признался, что никогда никому не смотрел в глаза. Тогда же меня впервые что-то насторожило в нем: какое-то явное несоответствие между его дикцией, его всегда элегантными манерами и его неуклюжим внешним видом, его явной нуждой, самим его присутствием там, где пытаются обрести хоть какую-то стабильность люди, которые по тем или иным причинам ее лишились.

– Как странно, Рикардо, – сказал я. – Я никогда не спрашивал, чем вы занимаетесь.

– Это правда, никогда, – заметил Лаверде. – Я тоже вас не спрашивал. Но это потому, что я решил, что вы преподаватель, как и все здесь, в центре же полно университетов. Вы преподаватель, Яммара?

– Да, – ответил я. – Преподаю право.

– О, это хорошо, – сказал Лаверде с кривой улыбкой. – В этой стране как раз не хватает адвокатов.

Казалось, он собирался добавить что-то еще. Но промолчал.

– Но вы мне не ответили, – настаивал я. – Чем вы-то занимаетесь, чем зарабатываете?

Он молчал. Что-то происходило в его голове в эту пару секунд: только теперь, со временем, я понимаю, что. Он взвешивал, прикидывал, сомневался.

– Я пилот, – сказал Лаверде тоном, которого я никогда раньше не слышал. – Точнее, был пилотом. Можно сказать, пилот в отставке.

– Пилот чего?

– Всего, что летает.

– Это понятно, но все же? Пассажирские самолеты? Вертолеты наблюдения? Я, признаться, не большой знаток…

– Послушайте, Яммара, – прервал он меня спокойно, но твердо. – Я не рассказываю о своей жизни первому встречному. Не путайте бильярд с дружбой, сделайте одолжение.

Я мог бы обидеться, но не стал: в его словах за внезапной и, казалось бы, беспричинной агрессией крылась мольба. После грубого ответа последовали жесты сожаления и примирения, так ребенок отчаянно просит простить его выходку, и я простил ему грубость, как прощают проступок ребенку.

То и дело к нам подходил дон Хосе, управляющий: лысый толстяк в фартуке мясника наполнял наши стаканы льдом и ромом, а потом сразу же возвращался на свою алюминиевую скамейку у бара и снова утыкался в кроссворд в журнале «Эль Эспасио». Я думал о Елене де Лаверде, жене моего собеседника. Однажды сколько-то лет назад жизнь Рикардо изменилась, и он угодил за решетку. Но за что? И разве жена не навещала его все эти годы? И как случилось, что пилот проводит дни и просаживает деньги в бильярдной в центре Боготы? Возможно, тогда впервые мне пришло в голову, интуитивно и как-то само собой, то, что потом не раз приходило на ум, воплощалось в других словах, а иногда даже и не требовало слов: Рикардо не всегда был таким. Раньше он был совсем другим человеком.

Уже стемнело, когда мы вышли на улицу. Я не помню, сколько было выпито в бильярдной, но знаю, что ром ударил нам в голову и тротуары Ла-Канделарии стали такими узкими, что по ним едва можно было пройти. Люди выходили из контор, спешили домой, или в магазины, чтобы купить рождественские подарки, или сбивались в кучки на углах, поджидая автобуса.

Стоило нам выйти, и Рикардо Лаверде тут же налетел на даму в оранжевом костюме (во всяком случае, он выглядел оранжевым при желтом свете фонарей). «Смотри, куда прешь, дурень», – сказала женщина, и мне стало ясно, что оставить его одного в таком состоянии было безответственно и даже рискованно. Я предложил проводить его, и он согласился или по крайней мере не возражал.

Через несколько минут мы миновали закрытые двери церкви Ла-Бордадита, а еще через мгновение оставили позади толпу и словно оказались в другом городе, где действовал комендантский час. Задворки Канделарии – место вне времени: только на некоторых улицах в этом районе Боготы можно представить, какой была жизнь столетие назад. Вот тогда-то, во время этой прогулки, Лаверде впервые и заговорил со мной как с другом. Сначала я подумал, что он пытается помириться после его недавней беспричинной грубости (алкоголь частенько вызывает такие раскаяния, эти признания вины); но потом мне показалось без всяких на то оснований, что было что-то еще, что он срочно решил мне сообщить и никак не мог отложить на потом. Я, понятно, навострил уши, как делают все, когда пьяницы начинают рассказывать свои пьяные истории.

– Эта женщина – все, что у меня есть, – сказал он.

– Елена? – уточнил я. – Ваша жена?

– Она все, что у меня есть. Не спрашивайте меня о подробностях, Яммара, о своих ошибках трудно рассказывать. Я ошибался, как и все. Больше того, я облажался. Здорово облажался. Вы еще очень молоды, Яммара, так молоды, что, возможно, вы все еще девственник в смысле ошибок. Я не о том, что вы, возможно, разбили сердце какой-нибудь девушке или, наоборот, увели ее у лучшего друга, это детские забавы. Я имею в виду настоящие ошибки, Яммара, вы едва ли знаете, что это такое. И лучше не знать. Пользуйтесь этим преимуществом, Яммара, пользуйтесь, пока можете: человек счастлив, пока не облажается так, что уже нет никакой возможности все вернуть. Вот это я и собираюсь исправить. Елена приедет, и я снова попытаюсь вернуть все, как было. Она – любовь всей моей жизни. Мы расстались, не хотели расставаться, но пришлось. Жизнь разлучила нас, она иногда делает такое. Я облажался. Облажался, и мы расстались. Но важно не облажаться снова. Яммара, слушайте меня внимательно: можно облажаться, но важно знать, как все исправить. Пусть даже прошло время, может быть, даже годы, но никогда не поздно починить то, что сломалось. Я так и сделаю. Елена приедет, и я все исправлю, ни одна ошибка не навсегда. Все это было давным-давно. Думаю, вы тогда даже не родились. Допустим, в семидесятом году или около того. Когда вы родились?

– Как раз в семидесятом, – ответил я. – Точно.

– Уверены?

– Еще бы.

– Не в семьдесят первом?

– Нет, в семидесятом.

– Ну вот. Тогда много всего произошло. И в последующие годы тоже, конечно, но особенно тогда. Тот год изменил всю нашу жизнь. Я позволил им разлучить нас, но важно не это, Яммара, слушайте меня внимательно, важно не это, а то, что произойдет сейчас. Елена приедет, и вот что я сделаю: я все починю. Это ведь нетрудно, правда? Вы же знаете тех, кому удавалось все поправить на полдороге? Таких много, верно? Что ж, я и собираюсь это сделать. Вряд ли это так уж трудно.

Вот что сказал мне Рикардо Лаверде. Когда мы добрались до его улицы, вокруг стало безлюдно, и, сами не заметив, мы пошли посередине дороги. Запряженная изможденным мулом тележка с ворохом старых газет проехала мимо, и человеку, который держал поводья (ими служили завязанные узлами веревки), пришлось присвистнуть, чтобы не наехать на нас.

Я помню запах дерьма, хотя и не помню, чтобы животное опорожнилось в тот самый момент, а еще – взгляд ребенка, который сидел сзади на деревянных досках тележки и болтал ногами. А потом я протянул руку, чтобы попрощаться с Лаверде, но она повисла в воздухе, немного напоминая руку с голубями на фотографии, сделанной на площади Боливара, потому что Лаверде повернулся ко мне спиной и, отпирая ворота допотопным ключом, сказал:

– Только не говорите мне, что вы уходите. Заходите и давайте по последнему глоточку, молодой человек, раз уж мы так славно поговорили.

– Но мне пора, Рикардо.

– Пора бывает только умирать, – сказал он немного неуклюже. – Один глоток, не больше, клянусь. Раз уж вы заплатили за билет в это богом забытое место.

Мы стояли напротив старого одноэтажного дома колониальных времен, не из тех, о каких заботятся как о культурном или историческом достоянии, но обветшалого и грустного, одного из тех владений, которые передаются по наследству из поколения в поколение, по мере того, как семья беднеет, пока дело не доходит до последнего в роду, и он продает дом, чтобы выбраться из долгов, или сдает внаем приюту для престарелых или борделю. Лаверде стоял на пороге в том шатком равновесии, которое удается установить только крепко выпившему, и одной ногой придерживал дверь открытой. За ним виднелся коридор с полом, выложенным кирпичом, а затем патио, самое маленькое, какое я когда-либо видел. В центре патио не было традиционного фонтана, вместо него висели веревки для сушки белья, а побеленные стены коридора украшали календари с обнаженными женщинами.

Я бывал раньше в похожих домах и попытался угадать, куда ведет темный коридор: представил комнаты с зелеными деревянными дверями, которые запираются на висячий замок, как сарай; наверное, в одном из таких съемных «сараев» размером три на два метра и жил Рикардо Лаверде. Но было уже поздно, мне предстояло еще сделать конспект лекций на завтра (требование невыносимой университетской бюрократии, у которой не бывает передышек), да и возвращаться по этому району в поздний час значило искушать судьбу.

Лаверде был пьян и готов откровенничать, чего я от него никак не ожидал, и тут я понял, что одно дело поинтересоваться, какие самолеты он пилотировал, но совсем другое – оказаться в его крошечной комнатке и слушать, как он будет плакать о потерянной любви.

Мне никогда не удавалось легко сходиться с людьми, тем более мужчинами. Все, что Лаверде собирался мне рассказать, подумал я тогда, он мог бы рассказать и на следующий день, на улице или в каком-нибудь публичном месте, без панибратства и слез на моем плече, не требуя от меня легкомысленной мужской солидарности. Завтра миру не конец, думал я. И Лаверде свою биографию не забудет. Поэтому сам не слишком удивился, когда сказал:

– Послушайте, Рикардо. Давайте в следующий раз.

Он задумался на мгновение. И произнес:

– Ладно.

Если он и был разочарован, то этого не показал. Повернувшись ко мне спиной и закрывая за собой дверь, буркнул:

– Как-нибудь в другой раз.

Конечно, если бы я знал тогда все, что знаю сейчас, если бы мог предвидеть, как Рикардо Лаверде изменит мою жизнь, я бы дважды подумал. С тех пор я часто спрашивал себя, что бы произошло, если бы я принял его приглашение, что рассказал бы мне Лаверде, если бы я зашел к нему пропустить последний стаканчик, который никогда не бывает последним, как бы это изменило все, что произошло дальше. Но что толку в этих вопросах. И нет навязчивой идеи опаснее, чем гадать и строить предположения о дорогах, которые мы не выбирали.

* * *

Мы долго не виделись. В последующие дни я пару раз заходил в бильярдную, но не застал его. Затем, когда мне пришло в голову, что можно навестить его дома, оказалось, что он уехал. Никто не знал, куда и с кем. Но однажды Лаверде расплатился с долгами за игру и выпивку, объявил, что уезжает в отпуск, и на следующий день пропал, как удача у заядлого игрока. Так что и я перестал захаживать в бильярдную, в отсутствие Лаверде место внезапно потеряло для меня всякий интерес.

Университет закрылся на каникулы, вся эта суета вокруг кафедры и экзаменов прекратилась, аудитории опустели (в комнатах и кабинетах ни голосов, ни шума). Как раз в эти дни Аура Родригес, моя бывшая студентка, с которой мы встречались несколько месяцев – по возможности тайно, во всяком случае, с осторожностью, – сказала мне, что беременна.

Аура Родригес. В хаосе ее полного имени звучало еще что-то типа Алхуре и Хадад, а ее ливанские корни читались в темных глазах, в густых бровях, которые сходились мостиком на переносице под нешироким лбом, – набор, который произвел бы впечатление и на кого-то менее влюбчивого и общительного. Ее легкая улыбка, ее дерзкие внимательные глаза обез-оруживали и украшали лицо, которое при всей красоте (а оно было очень, очень красивым), могло стать жестким и даже враждебным, когда она хмурилась, чуть приоткрывая губы в моменты задумчивости или гнева.

Аура мне нравилась, хотя ее жизнь была совсем не похожа на мою, начиная с детства, вырванного с корнем: ее родители, оба с Карибских островов, приехали в Боготу с малышкой на руках, но так и не смогли почувствовать себя своими в этом городе, где полно закулисных интриг и прохиндеев, а спустя несколько лет нашли работу в Санто-Доминго, затем переехали в Мексику, потом ненадолго в Сантьяго-де-Чили, так что Аура покинула Боготу еще маленькой и ее юность напоминала одновременно бродячий цирк и неоконченную симфонию.

Их семья вернулась в Боготу в начале 1994 года, через несколько недель после того, как застрелили Пабло Эскобара; трудное десятилетие закончилось, и Аура так и проживет жизнь, не имея понятия о том, что видели и слышали мы, остававшиеся здесь. Когда же девушка, лишенная корней, пришла на вступительное собеседование в университете, декан задал ей тот же вопрос, который задавал всем абитуриентам: почему именно право? Аура лепетала что-то не очень вразумительное, пока не назвала причину, имевшую отношение скорее к ее недавнему прошлому, чем к будущему: «Чтобы иметь возможность спокойно жить на одном месте, никуда не переезжая».

Адвокаты могут работать только там, где они учились, сказала Аура, и эта стабильность казалась ей необходимой. Она не упомянула тогда, что ее родители уже планировали следующую командировку, и Аура решила, что не поедет с ними.

Так она осталась одна в Боготе, разделив с двумя соседками из Барранкильи квартиру, обставленную немногочисленной дешевой мебелью, где все, начиная с жильцов, было временным.

И начала изучать право. Она стала моей студенткой в первый год моего преподавания, когда я тоже был новичком; и мы не виделись после окончания этого курса, хотя ходили одними и теми же коридорами, частенько посещали одни и те же студенческие кафе в центре и порой кивали друг другу в «Легисе» или «Темисе», юридических библиотеках, где витал дух государственного учреждения, а на полу лежала бюрократическая белая плитка, пахнущая моющим средством.

Однажды мартовским вечером мы встретились в кинотеатре на 24-й улице; нам показалось забавным, что мы оба, не сговариваясь, пришли посмотреть старые черно-белые фильмы (шла ретроспектива Бунюэля, в тот вечер показывали «Симеона-пустынника», и через пятнадцать минут я заснул). Мы обменялись телефонами, договорились выпить кофе на следующий день, а когда встретились, то быстро ушли, не допив кофе, потому что обнаружили посреди банальной беседы, что нам не интересно рассказывать друг другу о своей жизни, а хочется немедленно уединиться где-нибудь и переспать, а потом провести остаток дня, разглядывая тела друг друга, которые оба мы украдкой пытались вообразить с тех самых пор, как впервые столкнулись в холодном пространстве аудитории.

Я помню ее хрипловатый голос и выпирающие ключицы; меня удивили веснушки на груди (я представлял себе чистую и гладкую кожу, как на лице), а еще губы: по какой-то необъяснимой с научной точки зрения причине они всегда были холодными.

Но вскоре взаимное изучение, открытия и несовпадения уступили место другому ощущению, возможно, еще более удивительному, потому что такого никто не ожидал.

В последующие дни мы встречались, не зная передышек, и постепенно стали замечать, что наши миры не слишком изменились из-за наших тайных свиданий, что наши отношения не повлияли на практическую сторону нашей жизни ни так ни сяк, но сосуществовали с ней, как параллельная дорога, как история, разворачивающаяся в телесериале. Мы поняли, как мало мы знали друг друга, во всяком случае, это понял я.

Я долго открывал для себя Ауру, странную женщину, которая спала со мной и вдруг начинала сыпать историями, своими или чужими, создавая для меня совершенно новый мир, где в доме ее подруги пахло головной болью, например, или где у головной боли мог оказаться вкус мороженого из гуанабаны[13]. «Похоже на синестезию[14]», – говорил я ей. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь подносил к носу подарок, прежде чем открыть его, даже если это была пара туфель или колечко, самое обычное колечко.

– Чем пахнет кольцо? – спрашивал я Ауру. – Да ничем не пахнет, это факт. Но ведь тебе это не объяснишь.

Так, подозреваю, мы могли бы прожить всю жизнь. Но за пять дней до Рождества Аура появилась у меня на пороге с красным чемоданом на колесиках, у которого была куча накладных карманов со всех сторон.

– Срок уже шесть недель, – сказала она. – Я хочу, чтобы мы вместе провели каникулы, а потом решим, что будем делать.

В одном из этих карманов лежали электронный будильник и сумочка, в которой оказались не карандаши, как я думал, а косметика; в другом – фото родителей Ауры, которые в то время обосновались в Буэнос-Айресе. Она вынула фотографию, положила ее лицом вниз на одну из двух прикроватных тумбочек и перевернула ее, только когда я сказал: да, давай проведем эти каникулы вместе, это хорошая идея. Затем – я вижу эту картинку, как сейчас, – она легла на кровать, на мою застеленную кровать, закрыла глаза и заговорила:

– Люди мне не верят.

Я подумал, что она имела в виду беременность, и спросил:

– Кто? Кому ты сказала?

– Я про родителей, – ответила Аура. – Когда я рассказываю о них, мне никто не верит.

Я лег рядом с ней, положил руки под голову и стал слушать.

– Не верят, например, когда я говорю, что не понимаю, зачем моим родителям понадобилась я, если им хватало друг друга. Им и сейчас хватает. Они самодостаточны, вот в чем дело. У тебя когда-нибудь так было? Вот ты сидишь с родителями и вдруг понимаешь, что ты лишний, что как будто мешаешь им? Со мной это часто бывало, особенно пока я не стала жить одна, и это странно, когда они смотрят друг на друга таким особенным взглядом или помирают со смеху, а ты не знаешь, над чем они смеются, и, что еще хуже, чувствуешь, что не вправе спрашивать, над чем. Я выучила этот взгляд наизусть давным-давно, и это не взгляд заговорщиков, Антонио, это что-то другое. Я не раз видела его в детстве, в Мексике или Чили, не раз. За обедом, с гостями, которые им не нравились, но которых все равно приглашали, или на улице, когда они встречали кого-то, кто говорил глупости, а секунд за пять до этого я чувствовала, что вот сейчас, сейчас опять будет этот взгляд, и действительно, через пять секунд их брови поднимались, глаза встречались, и я видела на их лицах улыбку, которую не замечал больше никто, они потешались над всеми этими людьми, и я никогда не видела, чтобы кто-то еще так смеялся над кем-нибудь. Как можно улыбаться без улыбки? Они могли, Антонио, клянусь, я не преувеличиваю, я выросла с этими улыбками. Почему меня это так беспокоило? И почему так беспокоит до сих пор?

В ее словах не было печали, а было раздражение или, скорее, гнев человека, обиженного невниманием или небрежностью, да, именно так, гнев того, кто позволил себя обмануть.

– Я кое-что вспоминаю, – сказала она потом. – Мне было лет четырнадцать или пятнадцать, мы уже собирались уезжать из Мексики. Была пятница, уроки, но я решила прогулять с девчонками, которым было неохота идти на географию или математику. Мы шли через парк Сан-Лоренсо, впрочем, название не имеет значения. И вдруг я увидела человека, очень похожего на моего папу, за рулем какой-то чужой машины. Он остановился на углу, оглядывая улицу, и женщина, очень похожая на маму, села в машину, но она была одета, как мама никогда не одевалась, и у нее были рыжие волосы, не как у мамы. Это произошло по ту сторону парка, им ничего не оставалось, как очень медленно повернуть и проехать прямо перед нами. Не знаю, о чем я думала, но я стала махать им, чтобы они остановились, я была уверена, что это они. Они притормозили, я на тротуаре, машина на проезжей части, и вблизи я сразу увидела, что это они, папа и мама. Я улыбнулась им, спросила, что происходит, и тут начался кошмар: они посмотрели на меня и заговорили так, будто они меня не знают и никогда раньше не видели. Как если бы я была просто чужой девочкой.

Потом я поняла, что они играли. Типа, муж встречается с какой-то дорогой шлюхой. Они играли и не хотели, чтобы я испортила им игру.

А вечером было все как обычно: поужинали, смотрели телевизор, все такое. Они ничего не сказали.

Несколько дней я думала о произошедшем в полной растерянности и испытывала такой страх, которого раньше не знала, но чего тут бояться, разве это не бред?

Она глубоко вздохнула (не разжимая губ) и прошептала:

– А теперь у меня будет ребенок. И я не знаю, готова ли я, Антонио. Не знаю, готова ли я.

– Я думаю, что да, – ответил я.

Насколько я помню, я тоже ответил шепотом. А потом добавил:

– Перевози ко мне вещи, – сказал я. – Мы готовы.

Аура заплакала тихо, но навзрыд, и успокоилась, только когда заснула.

Погода в конце 1995 года была обычной для района саванн – с ярко-синим небом, какое бывает в высокогорье Анд, когда температура по утрам опускается до нуля и сухой воздух выжигает кофейные плантации, зато остаток дня выдается таким солнечным и жарким, что обгорает кожа на затылке и скулах.

Все это время я посвящал себя Ауре с постоянством – нет: с одержимостью подростка. Мы целыми днями гуляли по совету доктора и подолгу спали (она), читали скучные исследования (я) или смотрели дома пиратские фильмы, которые на несколько дней опережали редкие официальные премьеры (оба). Вечерами Аура сопровождала меня на предрождественские вечеринки, которые устраивали мои родственники или друзья, мы танцевали и пили безалкогольное пиво, зажигали фейерверки и петарды, запускали салют, который взрывался всеми цветами в желтоватом ночном небе, которое никогда не бывает идеально черным. И ни разу, ни разу я не задался вопросом, что делает сейчас Рикардо Лаверде, молится ли он тоже на предрождественских вечеринках, запускает ли салют, взрывает ли шутихи, делает ли он это один или вместе с кем-то.

Однажды облачным, пасмурным утром после такой вечеринки мы с Аурой прошли первое ультразвуковое обследование. Аура уже была готова отменить его, и я чуть не согласился, но в таком случае нам пришлось бы ждать еще двадцать дней, чтобы получить первое известие от ребенка со всеми вытекающими из этого рисками. Это было не обычное утро, не такое 21 декабря, как любое другое 21 декабря любого другого года: на рассвете все радиостанции, телеканалы и газеты сообщили, что борт 965 компании «Американ Эйрлайнс» из Майами, выполнявший рейс до международного аэропорта имени Альфонсо Бонильи Арагона в городе Кали, разбился накануне ночью на западном склоне горы Эль-Дилувио.

На его борту находились сто пятьдесят пять пассажиров, многие из которых даже не собирались в Кали, а намеревались улететь оттуда последним ночным рейсом в Боготу. На момент выхода новостей было известно только о четверых выживших, все с тяжелыми травмами, и это число останется неизменным. Нам сообщили неизбежные подробности – что это был «Боинг-757», что ночь была ясной и звездной, и в новостях на всех станциях твердили об ошибке пилота. Я сожалел об аварии и со всем сочувствием, на какое был способен, думал о людях, которые собирались провести праздники со своими родными, но, сидя в креслах падающего самолета, вдруг поняли, что ничего этого не будет и они доживают свои последние секунды. Но это мое мимолетное рассеянное сопереживание, конечно же, тотчас же забылась, когда мы вошли в тесный кабинетик, где спустя несколько минут Аура, лежавшая без рубашки, и я, стоявший за ширмой, получили известие, что у нас будет девочка (Аура и раньше каким-то волшебным образом была уверена, что это девочка) и что она, на тот момент размером всего семь миллиметров, абсолютно здорова. На черном экране виднелось что-то вроде светящейся вселенной, неясно мерцающего созвездия, которым, как сказала нам женщина в белом халате, и была наша дочка: островок в море, и каждый из этих семи миллиметров уже был ею. В электрическом свечении экрана я увидел улыбку Ауры, и, думаю, эту улыбку я не забуду, покуда жив. Потом она положила палец на живот и размазала синий гель, которым пользовалась медсестра. Затем она поднесла палец к носу, понюхала его и классифицировала в соответствии с правилами своего мира, и это зрелище доставило мне абсурдное удовольствие, как если бы я вдруг нашел на улице золотую монету.

Не помню, чтобы я думал о Рикардо Лаверде там, во время УЗИ, когда мы с Аурой слушали, совершенно ошеломленные, торопливый стук сердца. Не помню, чтобы вспоминал о Рикардо Лаверде, когда мы с Аурой составляли список женских имен прямо на том белом больничном конверте, в котором нам вручили отчет об исследовании. Не помню, чтобы думал о Рикардо Лаверде, когда громко читал вслух, что плод находится внутри матки, что дно матки приподнято и что наша девочка «правильной овальной формы», над чем Аура громко расхохоталась на весь ресторан.

Не думаю, что я вспоминал о Рикардо Лаверде, когда мысленно перебирал всех знакомых отцов девочек, чтобы попытаться понять, оказывает ли их рождение какое-либо определенное влияние на людей, или мысленно подыскивал воображаемых консультантов, на советы которых можно было бы опереться, потому что уже тогда почувствовал: то, что меня ожидало, было самым ярким, самым таинственным, самым непредсказуемым из всего, что мне предстояло пережить. Сказать по правде, я не помню с уверенностью, какие мысли приходили мне в голову тогда и в последующие дни, когда мир совершал медленный ленивый переход от одного года к другому – кроме мыслей о моем предстоящем отцовстве. Я ждал дочку, в свои двадцать шесть лет я ждал дочку, и в этом юношеском головокружении единственным, о ком я думал, был мой отец, у которого к моим годам уже родились мы с сестрой, и это при том, что первенца мама потеряла. Я тогда еще не знал, что один старый польский писатель давным-давно рассуждал о той разделительной черте[15], за которой молодой человек становится хозяином своей собственной жизни, но это было именно то, что я чувствовал, пока моя маленькая девочка росла в утробе Ауры. Она вот-вот собиралась превратиться в новое неизвестное существо, ее лица я еще не видел, о ее способностях ничего не знал, но уже понимал, что после этой метаморфозы не будет пути назад.

Другими словами, и без особой мифологии: я чувствовал, что что-то очень важное и очень хрупкое свалилось на мои плечи, и не был уверен, что мои способности соответствуют этому вызову. Меня сейчас не удивляет, что в те дни у меня были весьма смутные представления о происходящем вокруг, поскольку моя капризная память лишила всякого смысла и актуальности все, что не было связано с беременностью Ауры.

31 декабря по дороге на новогоднюю вечеринку Аура просматривала список имен, желтую страничку с красными горизонтальными линиями и зелеными полями по бокам, уже полную пометок, подчеркиваний и комментариев на полях, которую мы повсюду таскали с собой и доставали, когда делать было нечего совершенно – в очереди в банке, в залах ожидания или когда застревали в знаменитых пробках Боготы, когда другие читают журналы, или прикидывают, чем могли бы заниматься окружающие их люди, или фантазируют, как могла бы сложиться их собственная жизнь. Из длинной колонки вариантов осталось всего несколько имен, да и те будущая мама, сомневаясь, сопроводила пометками: Мартина (но это имя теннисистки), Карлотта (но это имя императрицы).

Мы двигались по шоссе на север и проезжали как раз под мостом над 100-й улицей, когда впереди случилась авария. Движение транспорта почти полностью прекратилось. Казалось, Ауру все это не волновало, она была полностью поглощена размышлениями об имени нашей девочки.

Откуда-то доносилась сирена скорой помощи; я посмотрел в зеркало, пытаясь разглядеть красную мигалку, просящую уступить дорогу, но ничего не увидел.

И тут Аура спросила:

– А как тебе Летисия? Кажется, так звали мою прабабушку или еще кого-то из предков.

Я на пробу произнес это имя пару раз, его протяжные гласные, его согласные, в которых слышалась и ранимость, и твердость.

– Летисия, – сказал я. – Да, мне нравится.

* * *

Итак, в первый рабочий день нового года я вошел в бильярдную на 14-й улице уже совсем другим человеком, и, когда увидел Рикардо Лаверде, очень хорошо помню, что сам удивился своим ощущениям: сопереживанию ему и его жене, сеньоре Елене Фритц, и сильному желанию, такому сильному, что я и сам такого от себя не ожидал, чтобы их встреча во время праздников обернулась к лучшему. К моему появлению он уже играл, поэтому я присоединился к компании за другим столом и тоже вступил в игру. Лаверде не смотрел на меня; он вел себя так, словно мы виделись накануне вечером. Я подумал, когда посетители разойдутся, мы закончим день, как обычно. Мы с Рикардо Лаверде поздороваемся, сыграем партию-другую, а затем, надеюсь, возобновим предрождественский разговор. Но все сложилось не так. Когда он закончил играть, то поставил кий к стойке и направился было к выходу, но потом передумал и подошел к столу, за которым я уже тоже заканчивал партию. Кроме испарины на лбу и выражения усталости на лице, в нем не было ничего, что могло бы вызывать у меня беспокойство.

– С Новым годом! – сказал он издалека. – Как прошли праздники?

Но ответить не дал, точнее, прервал мой ответ, что-то в его тоне и жестах заставило меня счесть его вопрос риторическим, одним из тех пустых знаков вежливости, которые приняты между жителями Боготы, но не предполагают обстоятельного или искреннего ответа.

Лаверде вытащил из кармана старомодную черную кассету с оранжевой наклейкой и единственным словом «BASF» на ней. Он показал ее, не отрывая руку от тела, как обычно делают продавцы нелегальных товаров, предлагая изумруды на площади или пакетик с наркотиками рядом со зданием суда.

– Яммара, мне надо это послушать, – сказал он. – Вы не знаете, кто мог бы одолжить мне магнитофон?

– У дона Хосе нет магнитофона?

– У него ничего нет, – ответил он. – А это срочно.

И он дважды постучал пальцем по пластику кассеты.

– Кроме того, это личное.

– Есть одно место в паре кварталов отсюда, попробуем, за спрос денег не берут.

Я говорил о Доме поэзии, бывшей резиденции поэта Хосе Асунсьона Сильвы[16], которая теперь стала культурным центром, где проводились чтения и семинары. Я туда частенько захаживал.

Одна из его комнат была уникальным местом: там раненные литературой сидели на мягких кожаных диванах и без устали слушали на довольно современном оборудовании легендарные записи: Борхес голосом Борхеса, Гарсиа Маркес голосом Гарсиа Маркеса, Леон де Грейфф голосом Леона де Грейффа[17]. В то время Сильва и его творчество были у всех на слуху, потому что в начавшемся 1996 году отмечалось столетие со дня его самоубийства. «В этом году, – прочитал я в колонке одного известного журналиста, – ему возведут памятники по всему городу, его имя будет на устах у всех политиков, все будут читать наизусть его „Ноктюрн“ и понесут цветы в Дом поэзии.

А Сильве, где бы он ни был, станет любопытно: это трусливое общество, которое его так унижало, тыкало в него пальцем всякий раз, когда подворачивался случай, теперь воздает ему должное, как если бы он был главой государства.

Правящему классу нашей страны, фальшивому и лживому, всегда нравилось присваивать культуру. Так будет и с Сильвой: память о нем присвоят. И его настоящие читатели будут целый год гадать, какого черта они не оставят его в покое».

Не исключено, что я вспомнил эту колонку (память о ней хранилась в какой-то темной части сознания, очень глубоко, на складе бесполезных вещей), и потому выбрал это, а не какое-либо другое место, чтобы отвести туда Лаверде.

Мы прошли два квартала, не говоря ни слова, глядя на разбитый асфальт тротуара или на темно-зеленые холмы, которые возвышались вдалеке, ощетинившись эвкалиптовыми деревьями и телефонными столбами, подобно чешуе аризонского ядозуба[18].

Когда мы отворили входную дверь и поднялись по каменным ступеням, Лаверде пропустил меня вперед: он никогда не бывал в подобном месте и действовал с осторожностью зверя, попавшего в опасность.

В диванной сидели два студента и пара подростков, они слушали одну и ту же запись, то и дело посматривали друг на друга и непристойно хихикали, а еще бесстыдно храпевший мужчина в костюме и галстуке с выцветшим кожаным портфелем на коленях. Я объяснил ситуацию менеджеру – женщине, которая, несомненно, привыкла и не к такой экзотике. Она, прищурившись, внимательно посмотрела на меня, казалось, узнала завсегдатая и протянула руку.

– Ну-ка, покажите, – без энтузиазма сказала она, – что вы хотите послушать.

Лаверде протянул ей кассету как оружие победителю, и я обратил внимание на его пальцы в пятнах синего мела от бильярда. Послушно, я таким никогда раньше его не видел, он уселся в кресло, на которое указала женщина; надел наушники, откинулся назад и закрыл глаза. Тем временем я искал, чем бы занять минуты ожидания, и моя рука выбрала кассету со стихами Сильвы, хотя могла бы выбрать любую другую (должно быть, я поддался обаянию юбилеев). Я тоже сел в кресло, надел наушники, приладил их поудобнее с намерением отрешиться от реальной жизни и побыть немного в другом измерении. И когда зазвучал «Ноктюрн», когда неизвестный мне голос – баритон, мелодраматично читавший поэзию, как молитву, – произнес первые строчки, которые хоть раз в жизни произносил вслух каждый колумбиец, я увидел, как Рикардо Лаверде заплакал. «Давней ночью, ночью, полной ароматов[19], – декламировал баритон под аккомпанемент фортепиано, а в нескольких шагах от меня Рикардо Лаверде, который не слышал стихов, которые слушал я, провел сначала тыльной стороной ладони, затем всем рукавом по глазам, – полной шепота и плеска птичьих крыльев». Плечи Рикардо Лаверде вздрагивали; он опустил голову, сложил руки, будто собирался молиться. «Наши тени – легким, стройным силуэтом, – наши тени, обрисованные белым лунным светом, на равнине беспредельной, сочетались, – продолжал Сильва мелодраматическим баритоном, – и, сливаясь воедино, и, сливаясь воедино, и, сливаясь воедино, стали тенью нераздельной».

Я не знал, что лучше: смотреть на Лаверде или нет, оставить его наедине с горем или подойти и прямо спросить, в чем дело. Я подумал: может, хотя бы снять наушники, чтобы подать ему знак, пригласить к разговору; но решил сделать наоборот, предпочел безопасность, молчание и меланхолические стихи Сильвы, над которыми можно было печалиться, ничем не рискуя. Я не вспомнил тогда ни о женщине, которую так ждал Лаверде, ни о ее имени, ни даже об аварии на склоне Эль-Дилувио, а остался, где сидел, в кресле и наушниках, стараясь не мешать печали Рикардо Лаверде, и даже закрыл глаза, чтобы не тревожить его своими любопытным взором, оставить наедине с самим собой в этом общественном месте.

В моей голове и только в ней звучала строка Сильвы: «Стали тенью нераздельной». В моем самодостаточном мире, заполненном до краев баритоном и поэзией под меланхоличные звуки пианино, время потекло медленнее, таким и осталось в памяти. Те, кто любят стихи, знают, что это случается: время, отмеряемое стихами, точно, как метроном, и при этом растягивается, рассеивается и сбивает нас с толку, как во сне.

Когда я открыл глаза, Лаверде уже не было.

– Куда он делся? – спросил я, не снимая наушников. Мой голос прозвучал издалека, и я отреагировал странно: снял наушники и повторил вопрос, как будто менеджер не расслышала его с первого раза.

– Кто? – спросила она.

– Мой друг, – сказал я. Я впервые так назвал его и внезапно почувствовал себя смешным: нет, Лаверде мне не друг. – Тот, кто сидел вон там.

– Не знаю, он ничего не сказал, – ответила женщина. Затем она отвернулась, недоверчиво проверила стереосистему, как если бы я что-то от нее требовал, и добавила: – А кассету я ему вернула. Можете сами у него спросить.

Я покинул комнату и быстро обошел здание. Во дворе дома, где Хосе Асунсьон Сильва прожил свои последние дни, находилось ярко освещенное патио, отделенное от обрамляющих его коридоров узкими застекленными окнами, которых не было во времена поэта и которые теперь защищали посетителей от дождя: мои шаги в этих безмолвных коридорах не отзывались эхом. Лаверде не было ни в библиотеке, ни на деревянных скамьях, ни в конференц-зале. Должно быть, он ушел.

Я подошел к узкой двери дома, мимо охранника в коричневой униформе (с фуражкой набекрень, как у киношного бандита), миновал комнату, где сто лет назад поэт выстрелил себе в сердце, а когда вышел на 14-ю улицу, то увидел, что солнце уже спряталось за домами на 7-й улице и робко разгорались желтые фонари. Рикардо Лаверде в длинном пальто шагал, глядя себе под ноги, впереди, в двух кварталах от меня, почти у самой бильярдной.

«И они стали одной длинной тенью», – строка нелепо вертелась в моей голове; и в этот самый момент я увидел мотоцикл, стоявший на тротуаре. Может, я обратил на него внимание, потому что его водитель и пассажир сделали едва заметное движение: тот, кто сидел сзади, поставил ноги на подножки и сунул руку за пазуху. Конечно, они оба были в шлемах; защитные стекла у обоих, были, разумеется, темные, такие большие прямоугольные глаза на большой голове.

Я окликнул Лаверде, но не потому, что уже знал, что с ним сейчас что-то случится, и собирался его предупредить: нет, мне просто хотелось догнать его и спросить, все ли у него в порядке, может, предложить ему помощь. Но Лаверде меня не слышал. Я ускорил шаг, огибая прохожих на узком тротуаре, который был в этом месте высотой в две ладони, переходил, если было необходимо, на проезжую часть, чтобы идти быстрее, и ни о чем не думал. «И они стали одной длинной тенью», – повторял я как припев песни, от которой никак не избавишься.

На углу 4-й улицы плотный вечерний транспортный поток медленно полз к съезду с проспекта Хименеса. Я ухитрился перейти на противоположную сторону перед зеленым фургоном, который только что зажег фары, и они осветили уличную пыль, дым из выхлопной трубы и начинавшийся дождик. Вот о чем я думал – о дожде, от которого надо будет скоро где-то укрыться, когда догнал Лаверде или, точнее, приблизился к нему настолько, что увидел, как намокло и потемнело от дождя пальто на его плечах.

– Все будет хорошо, – произнес я глупую фразу, ведь я не знал, что подразумевалось под словом «все», не говоря уж о том, будет оно хорошим или нет. Рикардо посмотрел на меня, его лицо было перекошено болью.

– Там была Елена, – сказал он.

– Где? – не понял я.

– В самолете.

Я на секунду замешкался и представил, что Ауру зовут Елена, или, наоборот, вообразил Елену с лицом и телом беременной Ауры, и испытал новое для себя чувство, которое не могло быть страхом, но очень его напоминало. Затем я увидел, как по улице едет мотоцикл, по-лошадиному подпрыгивая, как он ускоряется, приближаясь к нам, будто турист, который собирается спросить дорогу; и в тот самый момент я взял Лаверде за руку, схватил его за рукав у левого локтя, увидел головы без лиц, смотревшие на нас, пистолет, направленный в нашу сторону так естественно, как если бы это был металлический протез, увидел две вспышки, услышал выстрелы и внезапно почувствовал, что мне нечем дышать. Я помню, что непроизвольно вскинул руку, чтобы защититься, и вдруг ощутил вес своего тела.

Ноги мои подкосились. Лаверде упал на землю, я упал тоже, оба бесшумно, кто-то закричал, а у меня загудело в ушах. Какой-то мужчина подошел к Лаверде, попытался его поднять, и помню, как я удивился, что еще один бросился помочь мне. «Я в порядке, – кажется, произнес я, – меня не задело». Лежа на земле, я видел, как еще кто-то выбежал на дорогу, размахивая руками, как потерпевший кораблекрушение перед проходящим судном, пытаясь остановить белый пикап, но тот свернул за угол. Я позвал Рикардо один раз, другой; в животе вдруг стало жарко, я попытался ухватиться за спасительную мысль, что, наверное, обмочился, но сразу понял, что на моей серой футболке совсем не моча. Вскоре я потерял сознание, но последнее, что увидел, помню достаточно ясно: несколько человек с трудом поднимают мое тело и укладывают в кузов грузовика рядом с Лаверде, мы лежим рядом, как две тени, в луже крови, которая в тот час и при таком тусклом свете была черной, как ночное небо.

II. Он никогда не будет одним из моих мертвых

Я знаю, хотя и не помню, что пуля прошила мой живот, не задев внутренние органы, но повредила нервы и сухожилия и наконец застряла в бедре, не долетев нескольких сантиметров до позвоночника. Кровопотеря была существенной, и, хотя у меня довольно распространенная группа крови, ее запасы в больнице Сан-Хосе тогда оказались невелики, или вдруг резко вырос спрос на нее у населения неспокойной Боготы, и моему отцу и сестре пришлось сдавать свою, чтобы спасти мне жизнь. Я знаю, что мне повезло. Все только и говорили об этом, но я и без них откуда-то это знал. Мне повезло, и это было едва ли не первое, о чем я подумал, когда ко мне вернулось сознание, уж это я помню отлично.

А вот трех дней в хирургическом отделении не помню совсем: они полностью исчезли, стерлись анестезией. Не помню галлюцинаций, хотя они были; не помню, как свалился с кровати во время одной из них и, хотя в памяти не зацепилось, как меня привязывали, чтобы это снова не повторилось, хорошо помню жестокую клаустрофобию, ужасное чувство беспомощности.

Помню жар, помню, как обливался потом по ночам, из-за этого медсестрам то и дело приходилось менять простыни; помню, как повредил горло и порвал уголки губ, когда однажды попытался вырвать трубку аппарата искусственной вентиляции легких; помню звук собственного крика и знаю, хотя этого и не помню, что мои крики раздражали других больных. Они или их родственники пожаловались, медсестры в конце концов перевели меня в другую палату, вот там-то, в этой новой палате, ненадолго придя в сознание, я и спросил о судьбе Рикардо Лаверде и узнал (не помню, от кого), что он умер.

Не думаю, что я огорчился, а может, я все время путаю сожаление, вызванное печальной вестью, со слезами от боли, но так или иначе, там, в больнице, пытаясь выжить, понимая серьезность своего положения по озабоченным глазам окружающих, я вряд ли много думал о погибшем. Во всяком случае, не помню, чтобы я винил его в том, что со мной случилось.

Это пришло потом. Я проклял Рикардо Лаверде, проклял нашу встречу и ни секунды не сомневался, что именно Лаверде виноват в моем несчастье. Я даже был рад, что он умер, я надеялся, что его смерть была мучительной – в отместку за мою боль. В тумане беспамятства я отвечал на вопросы родителей односложно. Вы познакомились с ним в бильярдной? Да. Ты не знал, чем он занимался, в чем был замешан? Нет. Почему они убили его? Не знаю. Почему они убили его, Антонио? Не знаю, не знаю. Антонио, за что его убили? Я не знаю, не знаю, не знаю. Вопрос повторялся настойчиво, я всегда отвечал одинаково, и вскоре стало ясно, что вопрос не нуждался в ответе: это было скорее сожалением о случившемся.

В тот же вечер, когда застрели Рикардо Лаверде, в разных районах города и разными методами были совершены еще шестнадцать убийств, у меня в памяти остались таксист Нефтали Гутьеррес, которому раскроили череп гаечным ключом, и автомеханик Хайро Алехандро Ниньо, получивший девять ударов мачете на пустыре в западной части города. Лаверде был всего лишь одним из многих, и глупо и наивно было бы полагать, что мы могли рассчитывать на роскошь узнать правду.

– Но что он мог сделать такого, чтобы его убили? – спрашивал меня отец.

– Не знаю, – отвечал я. – Ничего не сделал.

– Наверняка что-то натворил.

– Теперь уж какая разница, – говорила мама.

– Ну да, – соглашался отец. – Теперь уже никакой.

По мере того, как я выбирался на поверхность, ненависть к Лаверде сменялась ненавистью к моему собственному телу и его ощущениям. Но, возненавидев себя самого, я возненавидел и других, и одним прекрасным днем решил, что не хочу никого видеть, и выгнал своих близких из больницы, запретив им видеться со мной, пока мне не станет лучше.

– Но мы волнуемся, – возразила мама. – Мы хотим заботиться о тебе.

– А я нет. Я не хочу, чтобы ты обо мне заботилась, я вообще не хочу, чтобы обо мне заботились. Хочу, чтобы вы ушли.

– Но вдруг тебе что-то понадобится? Мы могли бы помочь, а нас не будет рядом.

– Ничего не нужно. Мне нужно побыть одному. Я хочу побыть один.

«Хочу вкусить тишины», – подумалось мне: это строка Леона де Грейффа, еще одного поэта, которого я раньше слушал в доме Сильвы, стихи догоняют нас в самые неожиданные моменты. «Я хочу вкусить тишины, и ни в ком не нуждаюсь». Оставьте меня в покое. Да, именно это я и сказал своим родителям: оставьте меня в покое.

Пришел врач, чтобы объяснить, как пользоваться системой, к которой я был подключен: когда почувствуете слишком сильную боль, сказал он, нужно нажать на кнопку, и от укола морфина сразу же станет легче. Но не все так просто. В первый же день я за несколько часов израсходовал свою суточную дозу (я нажимал кнопку, как ребенок в видеоигре), а воспоминание о том, что было потом, больше всего похоже на ад. Рассказываю об этом, потому что так, в бреду от боли и морфина, проходило мое выздоровление. Я то и дело засыпал без видимой причины, как узник в сказках; открывал глаза и обнаруживал себя в странном пространстве, и, что самое интересное, оно было мне незнакомо, и всегда казалось, что я вижу его впервые.

В какой-то момент, не могу уточнить, в какой, в этом пространстве появилась Аура, она сидела на коричневом диване, когда я открыл глаза, и смотрела на меня с искренней жалостью. Это было что-то новое (точнее, новым было то, что смотрела и переживала обо мне женщина, которая ждала моего ребенка), но я не уверен, что тогда подумал об этом.

А вот ночи, их я помню. В последние дни в больнице у меня появился страх темноты, и исчезнет он только через год: в шесть тридцать вечера, когда на Боготу внезапно опускается ночь, мое сердце начинало бешено колотиться, и потребовались героические усилия нескольких врачей, чтобы убедить меня, что я не умру от инфаркта.

Долгая ночь, которая в Боготе всегда длится больше одиннадцати часов, независимо от времени года и уж тем более от душевного состояния тех, кто страдает от нее, – была для меня почти невыносимой в больнице, где в белых коридорах всегда светло, а полумрак белых палат едва нарушали неоновые лампы; а вот в моей спальне дома темнота была кромешной, потому что уличный свет не добирался до десятого этажа, и ужас, который я ощущал, представляя себя просыпающимся в потемках, заставлял меня засыпать с включенной лампой, как в детстве.

Аура переносила эту ночную иллюминацию лучше, чем я мог предположить, иногда пользовалась масками, какие раздают в самолетах для сна, порой сдавалась и включала телевизор, ее забавляли передачи вроде «Магазина на диване», ей нравилась реклама чудо-машинок для шинковки овощей и фруктов или чудо-лосьонов, которые способны растворить весь жир в теле. Ее собственное тело, конечно, менялось; внутри нее росла девочка по имени Летисия, а я не мог уделить ей должного внимания. Я то и дело просыпался от абсурдного кошмара: как будто я вернулся жить к родителям, но уже с Аурой, и вдруг взрывалась газовая плита, вся семья погибала, я видел это и ничего не мог сделать. Когда бы это ни происходило, я звонил домой, чтобы убедиться, что на самом деле ничего не случилось и это только сон. Аура пыталась меня успокоить. Она смотрела на меня, я чувствовал это. «Все хорошо», – говорил я. И только на исходе ночи мне удавалось заснуть на несколько часов, свернувшись клубочком, как собаке, напуганной фейерверком, и для меня оставалось загадкой, почему это Летисии нет во сне, что сделала Летисия, чтобы ее изгнали оттуда.

В моей памяти последующие месяцы стали временем сильных страхов и мелких неудобств. На улице у меня возникала твердая уверенность, будто за мной наблюдают; раны вынудили меня несколько месяцев пользоваться костылями. В левой ноге появилась боль – раньше я ничего подобного не испытывал, – как при приступе аппендицита. Врачи объясняли, что на восстановление нервов уйдет немало времени, я слушал их, не понимая, или не понимал, что они говорили обо мне; в то же самое время в другом месте Аура слушала объяснения других врачей совсем по другим темам, принимала фолиевую кислоту и получала инъекции кортизона, чтобы легкие ребенка формировались правильно (в семье Ауры были случаи преждевременных родов). Ее живот рос, но я этого не замечал. Аура брала мою руку, прижимала к своему животу рядом с выступающим пупком. «Вот-вот. Чувствуешь?» «Что именно?» – спрашивал я. «Ну, это как бабочка, как крылья, которые касаются твоей кожи. Не знаю, понимаешь ли ты меня». Я говорил, что да, я понимаю ее прекрасно, хотя это было ложью.

Я ничего не чувствовал, меня отвлекал страх: я представлял себе лица убийц, скрытые за забралами шлемов; грохот выстрелов и непрерывный гул в барабанных перепонках; внезапно хлынувшую кровь. Даже сейчас, когда я пишу эти строки и вспоминаю все это, меня наполняет ужас. На тарабарском языке психотерапевта, к которому я ходил поначалу, это называлось посттравматическим стрессом и, по его словам, было во многом связано со взрывами, которые все мы пережили несколько лет назад. «Так что не переживайте, если у вас проблемы в интимной жизни», – сказал он (так и сказал: в интимной жизни). На это я ничего не ответил. «Тело борется с серьезной угрозой, – продолжал доктор. – Оно концентрируется на этой задаче и стремится устранить все лишнее. Либидо – первое, что уходит, понимаете? Так что не переживайте. Дисфункция – это нормально». Я опять не ответил. Дисфункция – это слово звучало некрасиво, мне показалось, его звуки враждуют, портят окружающую среду, и я решил, что не буду обсуждать это с Аурой. Доктор продолжал говорить, остановить его было невозможно. Он сказал, что страхи – главная болезнь жителей Боготы моего поколения. Что в моей ситуации нет ничего особенного: со временем это пройдет, как проходило у всех, кто побывал в его кабинете. Вот что он говорил. Он так и не понял, что меня не интересовало рациональное объяснение (не говоря уж о статистическом аспекте), отчего мое сердце так колотилось и меня прошибал холодный пот, что, возможно, в другом контексте и выглядело бы комично. Я ждал только волшебного слова, чтобы пот и сердцебиение исчезли; мне нужна была мантра, которая поможет мне просто заснуть.

Я привык к распорядку совы: когда шум или иллюзия шума прогоняли сон (и оставляли меня на милость болей в ноге), я брал костыли, шел в гостиную, садился в кресло-качалку и сидел, наблюдая за движением ночи на холмах Боготы, за зелеными и красными огнями самолетов, которые виднелись при ясном небе, за каплями росы, которые скапливалась на окнах, как белая тень, когда на рассвете становилось прохладнее. Но испорчены были не только мои ночи, но и мои дни.

Прошло уже несколько месяцев после смерти Лаверде, но по-прежнему достаточно было резкого автомобильного выхлопа или громкого стука двери, и даже упавшей книги, чтобы вызвать у меня паническую атаку. В любой момент, без всякой видимой причины, я мог безутешно заплакать.

Слезы накатывали без предупреждения: за обеденным столом, перед моими родителями или Аурой, или в компании друзей, и к ощущению, что я болен, присоединялся стыд. Вначале всегда находился кто-то, кто бросался меня обнимать и утешать, как ребенка: «Все уже позади, Антонио, все закончилось». Со временем люди, мои близкие, привыкли к этой внезапной слезливости, слова утешения у них иссякли, объятия прекратились, и тогда стыд стал еще сильнее, потому что было очевидно: вместо того, чтобы вызывать у них жалость, я стал смешон.

С люди незнакомыми, от которых не приходилось ждать ни преданности, ни сострадания, было еще хуже. На одной из первых лекций, которые я провел после выздоровления, студент задал мне вопрос о теории Рудольфа фон Иеринга[20].

– У правосудия, – начал я, – двойная эволюционная основа: борьба индивида за обеспечение своего права и борьба государства за установление необходимого порядка среди граждан.

– Означает ли это, – спросил студент, – что человек, который реагирует на угрозу или оскорбление, является истинным творцом закона?

Я собирался рассказать о тех временах, когда законы были связаны с религией, тех далеких временах, когда различия между моралью, гигиеной, общественным и частным еще не было, но не смог. Я закрыл глаза галстуком и заплакал. Лекцию пришлось прервать. Уходя, я услышал, как студент сказал:

– Бедный парень. Ему не выбраться.

И не раз еще я слышал этот диагноз. Однажды Аура поздно вернулась со встречи с подружками, в нашем городе такие вечеринки называют по-английски «baby shower» – ливень подарков для будущей мамы. Она вошла осторожно, чтобы, без сомнения, не нарушить мой сон, но я не спал и писал заметку о том самом Рудольфе фон Иеринге, который стал причиной очередного кризиса.

– Почему бы тебе не попытаться уснуть? – не столько спросила, сколько попросила она.

– Я работаю, – сказал я, – пойду спать, когда закончу.

Она сняла тонкое пальто (нет, не пальто, это был плащ), повесила его на спинку плетеного стула, прислонилась к дверному косяку, одной рукой поддерживая свой огромный живот, а другой пригладила волосы, – тщательно продуманная прелюдия, к которой прибегают, когда не хотят говорить то, что собираются сказать, и ожидают, что какое-нибудь чудо освободит их от этой обязанности.

– Они нас обсуждают, – сказала Аура.

– Кто?

– В университете. Все обсуждают – люди, студенты.

– И преподаватели?

– Не знаю. По крайней мере, студенты. Иди спать, я тебе все расскажу.

– Не сейчас, – ответил я. – Завтра. Мне надо закончить работу.

– Но уже за полночь, – сказала Аура. – Мы оба устали. Ты устал.

– У меня еще есть работа. Мне нужно подготовиться к лекции.

– Но ты устал. И ты не спишь, а не спать – не лучший способ подготовки к лекции.

Она помолчала, разглядывая меня в желтом освещении столовой, и сказала:

– Ты сегодня не выходил, правда?

Я не ответил.

– И не принимал душ, – продолжала она. – Ты даже не оделся за целый день, ты весь день проторчал здесь. Мне говорят, ты изменился после покушения, Антонио, а я отвечаю – конечно, он изменился, не говорите глупости, как это может не повлиять на человека? Но мне не нравится то, что я вижу, если уж говорить откровенно.

– Ну и не говори, – огрызнулся я. – Никто тебя не просил.

На этом разговор мог бы закончиться, но Аура кое о чем догадалась, у нее было лицо человека, который только что кое о чем догадался, я видел это, и задала мне один-единственный вопрос:

– Ты ждал меня?

Я опять не ответил.

– Ты ждал меня? – настаивала она. – Беспокоился?

– Я готовился к уроку, – ответил я, глядя ей в глаза. – Что, теперь и это нельзя?

– Ты волновался, – сказал она. – Из-за этого и не ложился. – И добавила: – Антонио, Богота – не горячая точка. Может, пули кое-где и летают, но это не значит, что застрелят каждого.

Ты ничего не знаешь, хотел возразить я, ты выросла не здесь. Нам не понять друг друга, хотел я добавить, и ты никогда не поймешь, никто не сможет тебе это объяснить, и я не смогу. Но эти слова так и остались на языке.

– Никто и не говорит, что застрелят, – сказал я вместо этого. И сам удивился, как громко получилось, ведь я не собирался повышать тон. – Никто за тебя не волновался. Никто и не думал, что ты можешь погибнуть от бомбы вроде той, которая взорвалась у «Трех слонов», или той, которая разворотила здание АДБ[21], потому что ты ведь не работаешь в АДБ, или от бомбы, которую подложили в торговый центр «93», ты ведь никогда там ничего не покупаешь. И к тому же та эпоха уже прошла, правда? Так что никто не и думал, что это может коснуться тебя, Аура, мы были бы занудами, если бы так думали, а мы ведь не такие, правда?

– Не заводись, – сказала Аура. – Я…

– Я готовлюсь к лекции, – перебил я ее, – отнесись к этому с уважением, разве я слишком много прошу? Вместо того чтобы крутить мне яйца в два часа ночи, не будет ли с моей стороны чрезмерным попросить тебя лечь спать и не трахать мне мозги, и может, тогда я закончу эту гребаную хрень?

Насколько я помню, она не пошла тогда сразу в спальню, а сначала направилась в кухню, и я слышал, как дважды хлопнула дверца холодильника, а потом шкафа – там были дверцы, которые закрываются почти сами, стоит их чуть подтолкнуть. И в этих бытовых звуках (по ним я мог следить за движениями Ауры, представляя их одно за другим) была какая-то неприятная фамильярность, раздражающая бесцеремонность, как если бы Аура не заботилась обо мне неделями и не пеклась о моем выздоровлении, а вторглась в мою жизнь без какого-либо на то разрешения. Я видел, как она вышла из кухни со стаканом в руке: в нем была темная жидкость, один из тех газированных напитков, которые ей нравились, а мне нет.

– Знаешь, сколько она весит? – спросила она.

– Кто?

– Летисия. Мне сказали, девочка просто огромная. Если она не родится через неделю, придется делать кесарево.

– Через неделю, – повторил я.

– Анализы хорошие, – сказала Аура.

– Отлично.

– Так ты не хочешь узнать, сколько она весит?

– Кто? – переспросил я.

Я помню, она неподвижно стояла посреди гостиной, на одинаковом расстоянии от кухонной двери и от входа в коридор, как на ничейной полосе.

– Антонио, – сказал она, – нет ничего плохого в том, чтобы волноваться. Но меня от тебя уже тошнит. Ты болен беспокойством. И из-за этого уже я начинаю беспокоиться.

Она поставила стакан газировки на обеденный стол и заперлась в ванной. Я слышал, как она открыла кран, наполняя ванну; представил, как она плачет, пряча рыдания за шумом воды.

Когда я наконец отправился в кровать, Аура все еще оставалась в ванной, в мире невесомости и счастья, где ее живот не был такой тяжелой ношей. Я заснул, не дождавшись ее, а на следующий день ушел, когда она еще спала. Признаться, я подумал, что Аура на самом деле не спала, а делала вид, чтобы не прощаться. Думаю, она меня тогда ненавидела, и, боюсь, она имела на это право.

Я приехал в университет за несколько минут до семи. Ночь еще давила на глаза и плечи, я чувствовал себя не выспавшимся. Обычно я ждал студентов у входа в аудиторию, облокотившись на каменные перила бывшего монастыря, и входил, только когда становилось понятно, что большинство из них уже на месте; тем же утром, возможно, из-за ломоты в пояснице, а может, потому что костыли у сидящего менее заметны, я решил зайти и подождать сидя. Но я даже подойти к стулу не успел: мое внимание привлек рисунок на доске, и, повернувшись, я увидел там карикатурную парочку в непристойной позе. Его пенис был размером с руку; у нее не было лица, просто круг мелом в обрамлении длинных волос. Под рисунком печатными буквами было написано: «Профессор Яммара знакомит ее с правом».

У меня закружилась голова, но, думаю, никто этого не заметил. «Кто это сделал?» – спросил я тише, чем собирался. Лица студентов оставались бесстрастны: они лишились всякого содержания; были меловыми кружками, как у той женщины на доске. Я направился к лестнице так быстро, как только позволяла моя хромота, и к тому моменту, когда начал спускаться по ступеням и миновал портрет мудреца Кальдаса[22], уже потерял контроль над собой.

По легенде, Кальдас, один из героев нашей независимости, спускаясь по этой самой лестнице на эшафот, наклонился, поднял уголек, и его палачи увидели, как он нарисовал на штукатурке перечеркнутый овал: длинная рассеченная буква «О». Я прошел мимо этого невероятного, абсурдного и несомненно апокрифического иероглифа с бешено бьющимся сердцем. Руки мои, бледные и потные, плотно сжимали перекладины костылей. Галстук душил меня. Я вышел из университета и, не разбирая улиц, не замечая людей, которых задевал, шагал, пока у меня не заболели руки.

На северном углу парка Сантандер уличный мим, который торчит там всегда, увязался за мной, передразнивая мою неловкую походку и неуклюжие движения, даже мою одышку. На нем было черное трико на пуговицах, лицо полностью выбелено, и он так талантливо размахивал руками, что мои костыли показались неуместными даже мне самому. И когда этот хороший неудачливый актер передразнивал меня, вызывая улыбки прохожих, я впервые подумал, что моя жизнь рушится и что Летисия, невинное дитя, выбрала худшее время, чтобы появиться на свет.

Летисия родилась августовским утром. Мы провели ночь в клинике, в палате, готовясь к операции, – Аура в постели, я на диванчике для родственников – и было какое-то жуткое ощущение, что мы все перепутали – и место, и время. Когда медсестры пришли забирать ее, Аура была уже под действием лекарств, и последнее, что она сказала мне, было: «Я думаю, это была перчатка О. Джея Симпсона[23]».

Мне хотелось держать ее за руку, все время держать ее за руку, я сказал ей об этом, но она уже была без сознания. Я провожал ее по коридорам и лифтам, а медсестры говорили мне: папа, успокойтесь, все будет хорошо, а я спрашивал себя, какое право они имеют называть меня папой, а тем более высказывать свое мнение о будущем. Затем, когда мы дошли до огромных распашных дверей операционной, меня отвели в комнату ожидания с тремя стульями и журнальным столиком. Костыли я оставил в углу, рядом с фото или, точнее, с плакатом, с которого беззубо улыбался розовый ребенок, обнимающий огромный подсолнух на фоне голубого неба.

Я открыл какой-то старый журнал, пытался отвлечься кроссвордом: место, где молотят зерно. Брат Онана. Медлительные люди, в том числе те, кто ведет себя так нарочно. Но думать я мог только о женщине под наркозом в операционной, о скальпеле, который резал ее кожу и плоть, о руках в перчатках, которые вторгались в ее тело, чтобы вытащить оттуда мою дочь. Пусть эти руки будут осторожными и ловкими, думал я, пусть не касаются того, чего касаться не нужно. Не бойся, Летисия, они не причинят тебе вреда, тебе нечего бояться. Я так и стоял, и тут зашел молодой человек и, не снимая маски, сказал: «Ваши две принцессы в полном порядке».

Я не даже заметил, когда встал со стула, и у меня от усталости уже болела нога, поэтому я снова сел. Закрыл лицо руками, потому что никто не любит, когда его видят плачущим. Медлительные люди, вспомнил я, в том числе те, кто ведет себя так нарочно. Потом я увидел Летисию в какой-то голубоватой полупрозрачной ванночке, спящую, завернутую в белую пеленку. Малышка даже издали казалась теплой. И снова вспомнил эту дурацкую фразу.

Я сосредоточился на Летисии. С этого расстояния были видны ее глаза без ресниц, самый маленький рот, какой я когда-либо видел, и я пожалел, что они уложили ее, спрятав руки, в тот момент для меня почему-то не было ничего важнее, чем увидеть руки моей дочери. Я знал, что никогда никого не полюблю так, как любил тогда Летисию, что никто и никогда не станет для меня тем, кем была эта совершенно незнакомая, только что прибывшая в мир девочка.

Никогда больше я не возвращался на 14-ю улицу, не говоря уже о бильярдной (я вообще перестал играть: если я слишком долго стоял на ногах, боль усиливалась и становилась невыносимой). Так я потерял часть моего города; или, точнее сказать, ее у меня украли.

Я представил себе город, где улицы и тротуары постепенно сближаются, как комнаты в рассказе Кортасара, и в конце концов для нас просто не остается места. «У нас все хорошо, мало-помалу мы научились жить, не задумываясь, – говорит персонаж этой истории, когда нечто таинственное занимает другую половину дома. И добавляет: – Можно жить и не думая». Это правда: можно.

После того, как у меня украли 14-ю улицу, – а еще после долгого лечения, постоянных головокружений и болей в желудке, разрушенном лекарствами, – я возненавидел город, стал бояться его, чувствовать его угрозу. Мир казался мне недоступным, а моя жизнь – жизнью за стеной; врач говорил со мной о моих страхах выйти на улицу, он упомянул слово «агорафобия», как будто это был хрупкий предмет, который нельзя ронять, а мне было трудно объяснить ему, что все как раз наоборот, что сильнейшая клаустрофобия – вот что меня мучило.

Однажды на очередной встрече, о которой я только это и помню, этот врач посоветовал мне терапию, которая, по его словам, хорошо сработала для нескольких его пациентов.

– Вы ведете дневник, Антонио?

Я сказал, что нет, дневники всегда казались мне нелепостью, тщеславием или анахронизмом: все эти их выдумки о том, что наша жизнь будто бы имеет значение. Он ответил:

– Так начните. Я говорю не о настоящем дневнике, а о блокноте, чтобы задавать себе вопросы.

– Вопросы, – повторил я. – Какие, например?

– Например, какие опасности есть в Боготе на самом деле. Каковы шансы, что случившееся с вами повторится снова. Если хотите, я дам вам кое-какую статистику. Вопросы, Антонио, вопросы. Почему с вами случилось то, что случилось, чья в этом вина, чья-то или ваша. Могло бы это произойти в какой-то другой стране. Или в другое время. Имеют ли смысл сами эти вопросы. Важно отличать уместные вопросы от дурацких, Антонио, и один из способов сделать это – задать их в письменной форме. Когда вы решите, какие из них уместные, а какие дурацкие, на которые и ответов-то нет, задайте себе другие вопросы: как вылечиться, как все забыть, не обманывая себя, как вернуться к жизни и ладить с теми, кто вас любит. Как жить без страха или с разумной его дозой, которая есть у всех. Что сделать, чтобы двигаться вперед, Антонио. Конечно, о многом таком вы уже думали, но совсем другое дело, когда вы видите эти вопросы на бумаге. Дневник. Попробуйте вести его дней пятнадцать, тогда и поговорим.

Это показалось мне идиотской рекомендацией, больше похожей на книжки в духе «помоги себе сам», чем на совет профессионала с сединой на висках, с именными бланками на столе и дипломами на разных языках, висящими на стенах. Я, конечно, не сказал ему об этом, да и не было необходимости, потому что он сразу же встал и направился к книжным полкам (однотипные тома в твердых переплетах, семейные фотографии, детский рисунок в рамке, неразборчиво подписанный).

– Ничего этого, конечно, вы делать не будете, – приговаривал он, открывая ящик. – Все, что я говорю, вам кажется глупостью. Что ж, может и так. Но сделайте одолжение, возьмите вот это.

Он достал тетрадь на спирали, такую же, какой я пользовался в школе, с той же нелепой обложкой, имитирующей джинсовую ткань; вырвал пять-шесть первых страниц, просмотрел последнюю, чтобы убедиться, что и там ничего нет; протянул мне, точнее положил на стол прямо передо мной. Я взял тетрадку и, чтобы чем-то себя занять, открыл ее и перелистал, как если бы это был роман.

Это был блокнот в клетку: я всегда ненавидел блокноты в клетку. На первой странице виднелись продавленные отметины от написанного на вырванной странице, эти призраки слов. Дата, что-то подчеркнутое, буква «И».

– Спасибо, – сказал я и ушел.

Тем же вечером, несмотря на скепсис, который изначально вызывала у меня эта стратегия, я заперся в спальне, открыл блокнот и написал: «Дорогой дневник!» Сарказм повис в пустоте. Я перевернул страницу и попытался начать.

На большее меня не хватило. Так, с занесенной над бумагой ручкой и взглядом, устремленным в бесконечность, я просидел несколько долгих секунд. Аура, которая всю неделю страдала от легкой, но досадной простуды, спала с открытым ртом. Я посмотрел на нее, попытался описать ее черты, но потерпел неудачу. Я мысленно провел инвентаризацию наших планов на следующий день: мы собирались сходить с Летисией на прививку. Сейчас девочка мирно сопела рядом с нами в колыбельке. Затем я закрыл блокнот, положил на тумбочку и выключил свет.

На улице, где-то в глубине ночи, лаяла собака.

* * *

Однажды в 1998 году, вскоре после завершения чемпионата мира по футболу во Франции и незадолго до того, как Летисии исполнился год, я ждал такси неподалеку от Национального парка. Не помню, откуда я ехал, но точно направлялся на север, на одно из тех многочисленных обследований, с помощью которых врачи пытались меня успокоить и убедить, что выздоровление идет нормальными темпами и скоро моя нога станет не хуже, чем до ранения. Такси на север не было, напротив, они то и дело проезжали в центр. Мне нечего было делать в центре, мелькнула нелепая мысль, я там ничего не потерял. А потом подумал: как раз там-то я все и потерял. Не раздумывая дважды, я проявил личное мужество, которого не поймут те, кто не побывал в моих обстоятельствах: я перешел улицу и сел в первое подъехавшее такси.

Через несколько минут и более чем через два года после всего произошедшего я добрался пешком до площади Росарио, зашел в кафе «Пасахе», нашел свободное место и оттуда смотрел на угол улицы, где произошло покушение, как смотрит ребенок, зачарованно и несмело, на быка, пасущегося на ночном лугу.

Мой круглый коричневый столик с единственной металлической ножкой стоял у самого окна: от стекла его отделяли всего несколько сантиметров. Оттуда мне не был виден вход в бильярдную, зато перед глазами оказался весь маршрут, который убийцы проехали на мотоцикле. Шум кофемашины смешивался со звуками транспортного потока на проспекте и шагами прохожих; к аромату измельченных зерен кофе присоединялся запах из туалета, который доносился каждый раз, когда кто-то хлопал его дверью. Люди обжили унылый квадрат площади, переходили втекающие в нее улицы, толпились вокруг статуи основателя города (его темные доспехи всегда были усеяны белым голубиным дерьмом). Перед университетом стояли чистильщики обуви с деревянными ящиками, переминались торговцы изумрудами: я смотрел на них и удивлялся, как это они не заметили того, что произошло так близко к тротуару, где сейчас эхом разносились их шаги. Наверное, тогда я и вспомнил о Лаверде и понял, что сделал это спокойно и без страха.

Я заказал кофе, потом еще раз. Женщина, которая принесла мне вторую чашку, меланхолично вытерла стол вонючей тряпкой, и поставила новую чашку на новом блюдце.

– Что-то еще закажете, сеньор? – спросила она. По ее сухим пальцам с выступающими суставами бежали ниточки сосудов, как грунтовые дороги. От черноватой жидкости в чашке поднимался дымок.

– Ничего, – ответил я и безуспешно попытался отыскать ее имя в своей памяти. Я бывал в этом кафе много раз, с тех пор, как начал работать в университете, но не мог вспомнить имя женщины, которая, в свою очередь, обслуживала здесь столики всю свою жизнь.

– Могу я спросить вас кое о чем?

– Попробуйте.

– Вы знаете, кем был Рикардо Лаверде?

– Это как посмотреть, – ответила она, вытирая руки о фартук одновременно торопливо и скучающе. – Клиентом?

– Нет, – сказал я. – Может, и был, но я не об этом. Его убили вон там, на другой стороне площади.

– Ах, вот вы о чем, – протянула женщина. – А давно?

– Два года назад, – сказал я. – Два с половиной.

– Два с половиной, – повторила она. – Нет, не помню, чтобы там кого-то убили два с половиной года назад. Простите.

Я подумал, что она лжет. Разумеется, у меня не было никаких доказательств, а мое скудное воображение не находило причин для ее лжи, но мне казалось невозможным, чтобы кто-то забыл столь недавнее преступление. Либо Лаверде умер, а я пережил агонию, лихорадку и галлюцинации, но от всего этого не осталось и следа в целом мире, в прошлом или в памяти моего города. Почему-то это меня беспокоило. Думаю, как раз тогда я что-то решил или почувствовал себя кое на что способным, хотя и не помню слов, с помощью которых это решение обрело форму.

Я вышел из кафе, повернул направо, стараясь держаться как можно дальше от злополучного угла, пересек Ла-Канделарию и зашагал туда, где Лаверде жил до того самого дня, когда его застрелили.

Богота, как и все латиноамериканские столицы, город быстрый и меняющийся, нестабильная стихия семи или восьми миллионов жителей: если здесь надолго зажмуриться, то, снова открыв глаза, вполне можно оказаться совсем в другом мире (на месте вчерашнего шляпного магазина теперь скобяная лавка, а там, где недавно была обувная мастерская, продают лотерейные билеты), это как если бы весь город был декорациями из шоу розыгрышей, где жертва заходит в туалет ресторана, а возвращается – и обнаруживает себя не в ресторане, а в гостиничном номере. При этом в любом латиноамериканском городе есть хотя бы одно место, которое существует вне времени и остается неизменным, даже когда все остальное преображается. В Боготе это район Ла-Канделария.

На улице, где жил Рикардо Лаверде, находилась все та же типография на углу, с той же самой вывеской над дверью и теми же приглашениями на свадьбу и визитными карточками, которые висели там как реклама и в декабре 1995-го; стены, которые тогда были обклеены плакатами из дешевой бумаги, два с половиной года спустя покрылись другими плакатами того же размера и из той же бумаги, желтоватыми прямоугольниками объявлений о похоронах, или боях быков, или выдвижении кандидата в Совет, и единственное, что в них изменилось, так это имена. Все остальное осталось прежним. Здесь реальность приспосабливалась – что случается нечасто – к нашей памяти.

Дом Лаверде остался в точности таким же, как и в моей памяти. Лента облицовочной плитки на стене раскололась и напоминала беззубый рот старика; краска на входной двери облупилась на уровне ног, а древесина растрескалась: так бывает, когда кто-то входит с тяжелыми сумками и придерживает дверь ногой, чтобы не закрылась. Но в остальном все было по-прежнему, по крайней мере, мне так казалось, пока звук звонка раздавался в глубине дома.

Мне никто не открыл, я отступил на два шага назад и посмотрел наверх в поисках признаков жизни. Их не было: основание телевизионной антенны на крыше обросло пятном мха, там резвилась кошка, вот и все.

Я уже собирался сдаться, как почувствовал движение по ту сторону двери. Ее открыла женщина.

– Чем могу помочь? – спросила она. Единственное, что пришло мне в голову, прозвучало очень неуклюже:

– Я был другом Рикардо Лаверде.

На ее лице появилось выражение недоумения или подозрения. Женщина говорила недружелюбно, но без удивления, как будто ждала меня:

– Мне сказать больше нечего. Все это было давно, и я уже все рассказала журналистам.

– Каким журналистам?

– Да были недавно, я им все и рассказала.

– Но я не журналист, – сказал я. – Я был другом…

– Я уже все сказала, – повторила женщина. – Вы только и делаете, что ищете всякое свинство, и не держите меня за дурочку.

В этот момент за ее спиной возник мальчишка, пожалуй, слишком большой, чтобы ходить таким чумазым.

– Что случилось, Консу? Что надо сеньору?

Он подошел ближе к двери, и при свете стало очевидно: над губами была не грязь, а пробивающийся пушок усов.

– Он говорит, что был другом Рикардо, – тихо сказала Консу. Она осмотрела меня с ног до головы, и я проделал с ней то же самое: она была толстой и невысокой, волосы собраны в пучок, который выглядел не седым, а словно разделенным на черные и белые пряди, как шахматная доска; на ней было черное платье из какого-то эластичного материала, облегавшего ее формы так, что вязаный шерстяной пояс тонул в рыхлой плоти ее выступающего живота, а спереди был завязан на узел, похожий на жирного белого червяка, вылезающего из пупка. Она что-то вспомнила, или мне так показалось, и на ее лице – в складках ее лица, розовых и потных, как будто Консу только что занималась тяжелым физическим трудом, – появилась жалобная гримаса. Шестидесятилетняя женщина вдруг превратилась в огромную маленькую девочку, которой не дали пирожное.

– С вашего разрешения, сеньор, – сказала Консу и стала закрывать дверь.

– Постойте, – попросил я, – позвольте мне все объяснить.

– Уходите, – сказал юноша. – Здесь ловить нечего.

– Мы с ним были знакомы, – настаивал я.

– Я вам не верю, – сказала Консу.

– Я был с ним, когда его убили, – сказал я тогда. Я поднял рубашку и показал шрам на животе. – Одна из пуль попала в меня.

Шрам произвел впечатление.

* * *

Я долго рассказывал Консу, как мы встретились с Лаверде в бильярдной, о Доме поэзии и о том, что произошло потом. Обо всем, что рассказывал мне Лаверде, хотя я до сих пор не понимаю, зачем он рассказал мне все это. Я также упомянул о кассете, о горе, которое охватило Лаверде, когда он ее слушал, о приходивших мне в голову версиях относительно ее содержания, что же там было такого, что могло так подействовать на взрослого и всякое повидавшего человека.

– Даже не могу себе представить, – сказал я. – Клянусь, я пытался, но не могу. Ничего не приходит в голову.

– Совсем ничего? – спросила она.

– Ничего.

Мы сидели на кухне, Консу на белом пластиковом стуле, а я в деревянном кресле со сломанным подлокотником, так близко к газовой плите, что мы могли бы дотронуться до нее, просто протянув руку.

Интерьер дома был именно таким, каким я его себе представлял: патио, деревянные потолочные балки, зеленые двери сдающихся внаем комнат. Консу слушала меня и кивала, зажав ладони между коленями, как будто не хотела, чтобы ее руки куда-нибудь делись.

Через некоторое время она предложила мне кофе, который приготовила, наполнив старый носок молотыми зернами, затем сунула его в латунную турку, всю в серых вмятинах. Когда кофе закончился, она сделала еще, повторив весь процесс, и каждый раз в воздухе пахло газом и сгоревшей спичкой.

Я спросил у Консу, где была комната Лаверде, она показала, поджав губы и мотнув головой, как испуганный жеребенок.

– Там, – сказала она. – Сейчас там живет музыкант, очень хороший человек, знаете, он играет на гитаре в Камарин-дель-Кармен[24].

Она помолчала, глядя на свои руки, и наконец добавила:

– Там был кодовый замок, потому что Рикардо не любил носить с собой ключи. Мне пришлось сломать его, когда его убили.

По странному совпадению, полиция пришла как раз в то время, когда обычно возвращался Рикардо Лаверде, и Консу, думая, что это он, открыла им прежде, чем они постучали. Полицейских было двое, один шепелявый и седой, а другой держался в двух шагах позади него и не произнес ни слова.

– Было видно, что он рано поседел, кто знает, что повидал этот человек, – сказала Консу. – Он показал удостоверение и спросил, знала ли я эту личность, так и сказал – личность, какое странное слово для покойника. А я, сказать по правде, его не узнала. – Консу перекрестилась. – Он так изменился. Мне пришлось вглядеться, чтобы подтвердить им: да, этого человека звали Рикардо Лаверде, и он жил здесь с такого-то месяца. Сначала я подумала, что он во что-то вляпался. И что его снова посадят. Мне было жаль, потому что Рикардо делал все как положено, с тех пор, как вышел.

– Делал что?

– Что должны делать заключенные. Когда освобождаются.

– Значит, вы знали, – сказал я.

– Конечно, сынок. Все знали.

– И знали, за что он сидел?

– Нет, этого я не знала, – ответила Консу. – И никогда не спрашивала. Не хотела портить с ним отношения. Чего глаза не видят – о том сердце не болит, вот что я думаю.

Полицейские прошли за ней в комнату Лаверде. Используя молоток как рычаг, Консу сломала алюминиевый полумесяц дужки, и замок валялся теперь в канавке патио.

Когда дверь отворилась, они увидели келью монаха: идеальный прямоугольник матраса, безупречная простыня, подушка в наволочке без складок, поворотов и аллей, которые обычно рисует голова спящего по ночам. Рядом с матрасом на двух кирпичах лежала неоструганная доска; на этом «столе» стоял стакан с водой, которая казалась мутной.

На следующий день фотография матраса и импровизированного столика появилась в бульварной газете рядом со снимками пятен крови на тротуаре 14-й улицы.

– С этого дня журналистам сюда вход закрыт, – сказала Консу. – У этих людей нет ничего святого.

– Кто его убил?

– Ах, если бы я знала. Не знаю я, не знаю, кто его убил, он был очень хорошим человеком. Клянусь, одним из лучших, которых я только встречала. Хотя и сделал что-то плохое.

– Что – плохое?

– Этого я не знаю, – ответила Консу. – Но что-то же сделал.

– Что-то же сделал, – повторил я.

– Теперь уж какая разница, – сказала Консу. – Мы ведь не воскресим его, даже если узнаем.

– Нет, конечно. А где он похоронен?

– Зачем вам?

– Ну… Навестить его. Отнести цветы на могилу. Были похороны?

– Скромные. Я все устроила, конечно. Ближе меня родственников у Рикардо не нашлось.

– Конечно, – сказал я. – Его жена ведь только что погибла.

– Так вы знаете, – сказала Консу. – Вон оно как.

– Она собиралась приехать к нему на Рождество. И он сделал дурацкую фотографию, чтобы подарить ей.

– Дурацкую? Почему дурацкую? Она показалась мне милой.

– Это было глупое фото.

– С голубями, – сказала Консу.

– Да, – сказал я. – С голубями.

И добавил:

– Все это определенно связано с ней.

– Что связано?

– Та запись. Я всегда знал, что она как-то с ней связана – с женой. Это надиктованное письмо или, может, стихи, которые ей нравились.

Консу впервые улыбнулась:

– Так вот вы о чем думали?

– Ну да. Что-то в этом роде.

А потом, не знаю зачем, я соврал или, по меньшей мере, преувеличил:

– Я два с половиной года думал об этом. Странно, что умерший человек занимает столько места в моей жизни, хотя мы с ней даже не встречались. Два с половиной года я думал о Елене де Лаверде. Или о Елене Фритц, или как там ее. Два с половиной года, – сказал я. И мне было приятно так говорить.

Не знаю уж, что Консу увидела во мне, но выражение ее лица и даже поза изменились.

– Скажите, – попросила она. – Только скажите мне правду. Он вам нравился?

– Как это?

– Вы любили его или нет?

– Да, – ответил я, – я очень его любил.

Конечно, это было неправдой. Жизнь не дала нам с Лаверде времени для настоящей привязанности, но в тот миг мною двигали не настроение или эмоции, а интуиция, которая иногда подсказывает, что некоторые события меняют нашу жизнь больше, чем принято считать. Я очень хорошо усвоил, что такие тонкости бесполезны в реальном мире, часто нам приходится жертвовать ими, говоря людям то, что они хотят услышать, и пренебрегая честностью (честность неэффективна, она ни к чему не ведет). Я посмотрел на Консу и увидел одинокую женщину, такую же, как я сам.

– Да, – повторил я. – Я очень его любил.

– Хорошо, – сказала она, вставая. – Подождите здесь, я вам кое-что покажу.

Ее не было некоторое время. Я слышал ее шаркающие шаги, короткую перепалку с жильцом: «Уже поздно, папочка»; «Эй, донья Консу, отвяжитесь, это вас не касается», – и на мгновение мне показалось, что наш разговор окончен, что сейчас появится мальчик с тоненькими усиками и нахально попросит меня уйти: «я провожу вас до двери» или «спасибо, сеньор, что зашли». Но она вернулась, рассеянно разглядывая ногти на левой руке: она снова стала той девочкой, которую я увидел у двери. В другой руке она несла неправдоподобно маленький футбольный мяч (бережно держала его, как больную зверушку). Это оказался старый магнитофон в форме футбольного мяча. Два черных шестиугольника были динамиками; сверху располагалось окошко, куда была вставлена черная кассета. Черная кассета с оранжевой наклейкой. И единственной надписью на ней: «BASF».

– Только на стороне А, – сказала Консу. – Когда послушаете, оставьте у плиты. Там, где спички. И хорошенько закройте дверь, уходя.

– Постойте, постойте, – сказал я. Вопросы так и сыпались из меня: – Откуда у вас это?

– Так уж вышло.

– Но как это у вас оказалось? Вы не послушаете со мной?

– Они называют это «личные вещи», – объяснила она. – Полиция принесла ее вместе со всем, что они нашли в карманах у Рикардо. И нет, я не собираюсь слушать. Я знаю ее наизусть и не хочу больше слушать, эта кассета не имеет ничего общего с Рикардо. Да и меня никак не касается. Странно, правда? Одна из самых ценных моих вещей не имеет ко мне никакого отношения.

– Одна из самых ценных ваших вещей, – повторил я.

– Слышали, как люди спрашивают: что бы вы первым делом вынесли из дома, если бы начался пожар? Вот эту кассету и вынесла бы. Может, потому что у меня никогда не было семьи, у меня нет фотоальбомов и всякой ерунды в этом роде.

– А мальчик, которого я видел?

– А что мальчик?

– Разве он не ваш сын?

– Он просто снимает комнату, – сказал Консу. – Как и все остальные.

Потом чуть подумала и добавила:

– Жильцы – вот моя семья.

С этими словами (и с театральным эффектом) она вышла на улицу и оставила меня одного.

На кассете оказался диалог двух мужчин на английском: они говорили о погоде, которая была хорошей, потом о работе. Один мужчина объяснял другому, сколько часов регламент разрешает провести за штурвалом до обязательного отдыха. Микрофон (если это был микрофон) улавливал постоянный гул, а на его фоне слышался шелест бумаг.

– Мне дали эти таблицы, – сказал первый.

– Что ж, ты почитай, – ответил второй. – А я пока займусь самолетом и радиосвязью.

– Хорошо. Но тут только и говорится, что о работе и ничего об отдыхе.

– Это и сбивает с толку.

Я отлично помню, что слушал их беседу несколько минут, озадаченно и рассеянно, – все ждал, что кто-нибудь упомянет Лаверде, – пока не убедился, что говорившие не имели никакого отношения к смерти Рикардо Лаверде, больше того, Рикардо Лаверде в нем даже не фигурировал. Один из мужчин сказал, что они в ста тридцати шести милях от радиомаяка и что им предстоит снизиться на тридцать две тысячи футов, так что пора браться за дело. Вот тогда-то другой и произнес слова, которые все изменили:

– Кали, это «Американ», рейс девять-шесть-пять, прошу разрешения на посадку.

Просто невероятно, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять: через несколько минут этот самолет врежется в гору Эль-Дилувио, и среди погибших будет женщина, которая собиралась провести праздники с Рикардо Лаверде.

– Центр управления воздушным движением «Американских авиалиний» в Кали, это рейс девять-шесть-пять. Слышите меня?

– Диспетчер «Американ», Кали, слышу вас, девять-шесть-пять.

– Отлично, Кали. Будем у вас минут через двадцать пять.

Вот это и слушал Рикардо Лаверде незадолго до своего убийства: запись черного ящика самолета, в котором погибла его жена. Меня будто током ударило, или будто я потерял равновесие и мой мир рухнул. «Где он это взял?» – спрашивал я себя. Разве можно запросить запись черного ящика и получить ее, как, например, документ о кадастровой записи? Говорил ли Лаверде по-английски или, по крайней мере, знал ли этот язык достаточно, чтобы слушать, понимать и сокрушаться, – да, особенно сокрушаться, – по поводу этих переговоров? А может, и не нужно было ничего понимать, ведь о жене Лаверде там речи не шло, и ему хватило одного ужасающего осознания того, какая связь была между беседующими пилотами и одним из их пассажиров?

Два с половиной года спустя эти вопросы оставались без ответа. Затем капитан попросил схему захода на посадку (номер два), потом номер взлетно-посадочной полосы (ноль один), включил посадочные огни, потому что в небе над аэродромом стало тесно, потом они говорили о том, что находятся в сорока семи милях к северу от Рио-Негро, искали координаты на полетной карте… Наконец через громкоговоритель прозвучало…

– Дамы и господа, – сказал капитан. – Мы приступили к снижению.

Они приступили к снижению. Одна из пассажирок – Елена Фритц, которая только что навестила свою больную мать в Майами, или ехала с похорон бабушки, или просто навестила друзей (отметила с ними День благодарения)… Нет, она навестила мать, больную мать. Елена Фритц, наверное, думает о ней, переживает, спрашивает себя, права ли она, оставив ее одну. Она думает и о своем муже Рикардо Лаверде. Думает ли? О муже, который вышел из тюрьмы.

– Я желаю всем вам счастливых праздников и нового тысяча девятьсот девяносто шестого года, здоровья и благополучия, – говорит капитан. – Спасибо, что летите с нами.

Елена Фритц думает о Рикардо Лаверде. О том, что они смогут наверстать упущенное. Тем временем в кабине капитан предлагает второму пилоту арахис. «Нет, спасибо», – отвечает тот. Капитан говорит: «Какой хороший вечер, правда?» И второй пилот: «Да. Красиво в этих краях». Затем они запрашивают у диспетчера разрешение снизиться, им разрешают спуститься до эшелона два-ноль-ноль, и капитан говорит по-испански с жутким акцентом: «С Рождеством вас, сеньорита».

О чем думает Елена Фритц, сидя в своем кресле? Почему-то мне кажется, – я и сам не знаю почему – что она сидит у окна. Тысячу раз я представлял себе этот момент, тысячу раз, как сценограф, выстраивал сцену, наполнял ее своими фантазиями обо всем: от одежды, которая была на Елене, – светло-голубая блузка и туфли без чулок, – до ее мыслей и страхов. На картинке, которая возникла и закрепилась в моем воображении, окошко находится слева от ее; справа спит пассажир (волосатые руки, иногда он похрапывает). Столик в спинке кресла напротив опущен; Елена Фритц хотела закрыть его, когда капитан объявил о посадке, но до сих пор никто не пришел забрать ее пластиковый стаканчик.

Елена Фритц смотрит в иллюминатор и видит чистое небо; она не знает, что их самолет снижается до высоты двадцати тысяч футов; да и какое ей до этого дело. Ее клонит в сон: уже десятый час вечера, а выехала она очень рано, потому что дом ее матери не в самом Майами, а в пригороде. Или даже в каком-то совсем другом месте, скажем, в Форт-Лодердейле или Коралл-Спрингс, одном из тех маленьких городков Флориды, которые больше напоминают огромные дома престарелых и куда приезжают старики со всей страны, чтобы провести свои последние годы подальше от холода, стресса и недовольных взглядов своих детей.

Так что Елене Фритц пришлось встать пораньше; сосед, которому все равно надо было ехать в Майами, отвез ее в аэропорт, и Елена катила с ним час, два или даже три по этим прямым шоссе, известным во всем мире своими убаюкивающими свойствами. Теперь она думает только о том, чтобы добраться до Кали, успеть на стыковочный рейс и прибыть в Боготу такой же уставшей, как и все остальные пассажиры, которые летят этим рейсом, но более счастливой, потому что ее ждет мужчина, который ее любит. Она думает об этом, а еще о том, чтобы принять душ и лечь спать. Внизу, из Кали, говорит голос:

– «Американ», девять-шесть-пять, это Кали, на каком вы расстоянии?

– А? Что вы хотели, сэр?

– Ваша позиция по РМД[25].

– Окей, – говорит капитан, – расстояние до Кали, хм-м… тридцать восемь.

– Где мы? – спрашивает второй пилот. – Кажется, мы…

– Держим курс на Тулуа[26], так?

– Да. А до этого мы куда шли?

– Не знаю. Что это? Что происходит?

«Боинг-757» снизился до высоты тринадцати тысяч футов, сначала повернув вправо, а затем влево, но Елена Фритц этого не замечает. За окном ночь, темная ясная ночь, внизу уже видны очертания гор. В пластиковой шторке иллюминатора Елена видит свое отражение, она спрашивает себя, что она здесь делает, правильно ли это – лететь в Колумбию, действительно ли ее брак еще можно спасти или права ее мать, которая сказала ей тоном предвестницы апокалипсиса: «Вернуться к нему будет худшей твоей ошибкой». Елена Фритц готова согласиться, что она идеалистка, но это, по ее мнению, не приговор и не означает, что вся ее жизнь состоит из одних неправильных решений: идеалисты тоже иногда добиваются успеха.

Свет в салоне гаснет, лицо в окошке исчезает, и Елена Фритц думает, что слова матери ее не волнуют: ни за что на свете она не оставит Рикардо одного в его первый сочельник на свободе.

– Кажется, приборы барахлят, – говорит капитан. – Не знаю почему.

– Тогда беру левее? Взять левее?

– Нет-нет, не стоит. Черт, нет, идем прежним курсом…

– Куда?

– На Тулуа.

– Он правее.

– А мы где? Поверни правее. Нам на Кали. Мы облажались, да?

– Да.

– Как мы могли так облажаться? Правее сейчас, правее.

Елена Фритц, сидя в салоне эконом-класса, не знает: что-то пошло не так. Если бы у нее были некоторые познания в области воздухоплавания ее бы насторожила перемена маршрута, она бы заметила, что пилоты отклонились от установленного курса. Но нет: Елена Фритц не разбирается в воздухоплавании и не знает, что снижение почти на десять тысяч футов в незнакомой зоне над гористой местностью сопряжено с риском. О чем она думает в таком случае?

О чем думает Елена Фритц за минуту до смерти?

В кабине звучит сигнал тревоги: «Опасная близость к земле», – говорит электронный голос. Но Елена Фритц его не слышит: там, где она сидит, не слышны сигналы тревоги и предупреждения об опасной близости горы. Экипаж добавляет мощности, но не отклоняет рули высоты. Самолет немного задирает нос. Но этого недостаточно.

– Черт, – говорит пилот. – Выше, парень, выше.

О чем думает Елена Фритц? О Рикардо Лаверде? О предстоящих праздниках? О своих детях?

– Черт, – повторяет капитан, но Елена Фритц его не слышит. У Елены Фритц и Рикардо Лаверде есть дети? Где они сейчас, если есть, и как изменилась их жизнь, когда исчез их отец? Им сказали, куда он делся, или они выросли, окруженные паутиной семейной лжи, выдуманных мифов и перепутанных дат?

– Выше, – говорит капитан.

– Все в порядке, – отвечает второй пилот.

– Выше, – повторяет капитан. – Тихонько, тихонько.

Автопилот отключен. Штурвал дрожит в руках пилота – признак, что скорости самолета недостаточно, чтобы удержать его в воздухе.

– Еще выше, еще выше, – говорит капитан.

– Хорошо, – отвечает второй пилот.

И снова капитан:

– Выше, выше, выше.

Снова звучит сирена.

Раздается неуверенный вскрик или что-то похожее на вскрик. Звук, который я не могу, никогда не мог разобрать: что-то нечеловеческое или даже сверхчеловеческое, звук угасающих жизней и в то же самое время скрежет разрушающихся материалов. Это звук падающих с высоты вещей, прерывистый и одновременно бесконечный, он раздается в моей голове с того самого дня, как я впервые его услышал, и не подает никаких признаков того, что собирается уйти, он навсегда застрял в моей памяти, висит там, как полотенце на вешалке.

Этот звук – последнее, что доносится из кабины пилотов рейса 965.

Звук, а затем запись обрывается.

* * *

Я долго приходил в себя. Нет ничего более непристойного, чем подсматривать за последними секундами чужих жизней: они должны быть тайными, неприкосновенными, они должны уйти с теми, кто уходит, и все же там, на кухне старого дома в Ла-Канделарии, последние слова погибших пилотов стали частью меня, хотя я не знал и до сих пор не знаю, кто были эти несчастные, как их звали, что они видели, когда смотрелись в зеркало; эти люди, в свою очередь, никогда не знали меня, и все же их последние минуты теперь принадлежали мне и будут принадлежать всегда.

По какому праву?

Ни их жены, ни матери, ни отцы, ни дети не слышали тех слов, которые слышал я, и, возможно, они прожили эти два с половиной года, гадая, что сказали их муж, отец, сын перед тем, как врезаться в склон горы Эль-Дилувио. А я, не имевший никакого права это знать, теперь знал: те, кому принадлежали голоса, ни о чем не подозревали. И вот о чем я подумал: у меня не было права слышать эту смерть, потому что мужчины, погибшие в самолете, мне чужие, и женщина, которая сидела в салоне, никогда не станет одной из моих мертвых.

И все же эти звуки уже стали частью моей слуховой памяти. Когда пленка замолчала, когда звуки трагедии сменились помехами, я понял, что предпочел бы не слышать ее, но моя память будет продолжать слушать ее вечно.

Нет, это были не мои мертвые, и у меня не было права подслушивать их разговор (как нет его, наверное, и воспроизводить в этом рассказе, без сомнений, с некоторыми неточностями), но слова и голоса мертвых уже поглотили меня, как омут проглатывает усталое животное.

У записи было также свойство менять прошлое, поскольку слезы Лаверде больше не были прежними, они не могли остаться такими же, как в Доме поэзии: у них появилась материальность, которой раньше не хватало просто из-за того, что теперь я знал, что именно услышал он, сидя на мягком кожаном диване в тот вечер. То, что мы называем опытом, – это не перечень наших страданий, а сочувствие, которому мы учимся, переживая чужую боль.

Со временем я больше узнал о черных ящиках. Что они не черные, а оранжевые, например. Я знаю, что они установлены в хвостовом оперении самолетов – конструкции, которую мы, профаны, называем хвостом, – потому что там у них больше шансов сохраниться при аварии. И да, я знаю, что черные ящики не разбиваются: они выдерживают давление 2250 килограммов и температуру до 1100 градусов по Цельсию. Когда они падают в море, активируется передатчик; черный ящик передает сигналы в течение тридцати дней. За это время власти должны его найти, выяснить причины аварии, убедиться, что ничего подобного больше не повторится, но, похоже, никто не принимает во внимание, что черный ящик может попасть куда-то еще, в посторонние руки. И все же именно это произошло с черным ящиком рейса 965: в результате каким-то таинственным образом образовалась черная кассета с оранжевой наклейкой, прошедшая через руки двух человек, прежде чем стать частью моих воспоминаний. И вот оказалось, что это устройство, изобретенное как электронная память для самолетов, в конечном итоге стало неотъемлемой частью моей памяти. Оно со мной, и я ничего не могу с этим поделать. Забыть его невозможно.

* * *

Я не сразу ушел из дома в Ла-Канделарии, и не только потому, что еще раз прослушал запись (и даже не один раз, а дважды), но еще и потому, что мне срочно нужно было снова увидеть Консу. Что еще она знала о Рикардо Лаверде? Возможно, она оставила меня одного с самым ценным своим имуществом намеренно, чтобы ее не заставили ничего рассказывать, чтобы внезапно не оказаться во власти моих расспросов. Начинало смеркаться. Я выглянул на улицу: уже горели желтые фонари, и белые стены домов меняли цвет. Было холодно. Я осмотрелся по сторонам. Консу нигде не было видно, так что я вернулся на кухню и нашел небольшой бумажный пакет размером с бутылку агуардьенте[27]. Моя ручка плохо писала на его поверхности, и мне пришлось постараться.

«Уважаемая Консу!

Я ждал вас почти час. Спасибо, что позволили мне послушать запись. Я хотел лично поблагодарить вас, но у меня не было возможности».

Под строчками, которые мне удалось нацарапать, я вывел свое полное имя и фамилию, необычную для Колумбии и до сих пор вызывающую у меня некоторую неловкость, потому что у нас многие не доверяют людям, если их фамилию надо диктовать по буквам.

Потом я расправил пакет и положил на диктофон, засунув уголок в кассетоприемник. Я вышел на улицу со смешанными чувствами. Единственное, в чем я был уверен: мне не хотелось возвращаться домой, хотелось сохранить в себе то, что произошло; тайну, свидетелем которой я стал. Я никогда думал, что окажусь так близко к жизни Рикардо Лаверде, как только что, в его доме, в те минуты, пока длилась запись черного ящика, и мне не хотелось, чтобы это необычное ощущение исчезло; я пошел вниз по 7-й улице в центр Боготы мимо площади Боливара, затем на север, шагал в толпе по вечно переполненному тротуару, разрешал подталкивать меня в спину тем, кто спешил, и спотыкался о тех, кто шел впереди, выискивал менее людные улочки и даже забрел на ярмарку сувениров на 10-й улице, да, кажется, на 10-й, и все это время думал, что не хочу возвращаться домой, что Аура и Летисия – частички другого мира, не того, где жила память о Рикардо Лаверде, и уж тем более не того, где потерпел крушение рейс 965. Нет, я еще не мог появиться дома.

Я думал о том, как отсрочить возвращение домой и еще немного пожить в черном ящике, когда добрался до 22-й улицы; мое тело все решило за меня, и в конечном счете я оказался на сеансе порнофильма, где обнаженная женщина с длинными, очень светлыми волосами, стоя посреди кухни, задрала ногу так высоко, что ее каблук зацепился за решетку вытяжки, и, пока она оставалась в этом шатком равновесии, полностью одетый мужчина занимался с ней любовью, отдавая при этом непонятные приказы. Его артикуляция не совпадала со звучавшими с экрана словами.

* * *

В Чистый четверг 1999 года, через девять месяцев после моей встречи с хозяйкой комнаты Рикардо Лаверде и за восемь месяцев до конца тысячелетия, я пришел домой и обнаружил на автоответчике женский голос и номер телефона. «Это для сеньора Антонио Яммары, – произнес голос, молодой, но печальный, усталый и одновременно чувственный, голос одной из тех женщин, которым пришлось повзрослеть до срока. – Ваше имя назвала сеньора Консуэло Сандоваль, а номер я нашла сама. Простите, что беспокою, но ваш телефон есть в справочнике. Позвоните, пожалуйста. Мне нужно с вами поговорить».

Я сразу же перезвонил.

– Я ждала вашего звонка, – сказала женщина.

– С кем я говорю? – спросил я.

– Простите, что побеспокоила, – ответила женщина. – Меня зовут Майя Фритц, не знаю, говорит ли вам это о чем-нибудь. Это не моя фамилия, моей мамы, а настоящая – Лаверде.

Я молчал, и она добавила то, в чем к тому моменту уже не было нужды:

– Я дочь Рикардо Лаверде. Мне нужно вас кое о чем расспросить.

Наверное, я что-то ответил, хотя возможно, просто повторил имена – ее и ее отца. Майя Фритц, дочь Рикардо Лаверде, продолжала:

– Знаете, я живу далеко и не могу приехать в Боготу, это долго объяснять. Вот почему я прошу о двойном одолжении: я хочу пригласить вас провести день у меня дома. Я хочу попросить, чтобы вы рассказали о моем отце все, что знаете. Да, это большая услуга, но у нас уже тепло, а готовят здесь очень вкусно, обещаю, вы не пожалеете. Так что решайте, сеньор Яммара. Если у вас есть карандаш и бумага, я объясню, как добраться.

III. Взгляд тех, кого нет

На следующее утро в семь часов, позавтракав только кофе, я ехал по 80-й улице к западной оконечности города. Утро выдалось холодным и пасмурным, движение было уже интенсивным, даже агрессивным; тем не менее мне не потребовалось много времени, чтобы добраться до окраины, где городской пейзаж меняется и легкие сразу же чувствуют, что воздух становится чище. С годами здесь все изменилось: широкие, только что покрытые асфальтом дороги красовались сверкающей белой разметкой, зебрами переходов, прерывистыми линиями между полосами. Множество раз в детстве я проделывал похожие путешествия пешком, поднимался в горы, окружающие город, а затем совершал крутой спуск и за три часа преодолевал наши 2600 холодных и дождливых метров до долины реки Магдалены, где некоторые места находятся ниже уровня моря, а кое в каких несчастных районах температура достигает сорока градусов Цельсия.

Так было и с Ла-Дорадой, городком на полпути между Боготой и Медельином, где все обычно останавливаются, чтобы перекусить, встретиться с кем-либо, а иногда даже понежиться на солнце.

Неподалеку от Ла-Дорады, в местечке, которое по описанию отличалось от городка с его пешеходной суетой и напряженным движением, и жила Майя Фритц. Я провел четыре часа в дороге, но вместо того, чтобы размышлять о ней и обстоятельствах, которые нас связали, думал об Ауре или, лучше сказать, о том, что произошло прошлым вечером.

Когда Майя Фритц продиктовала, как до нее добраться, а я набросал плохонькую карту (с обратной стороны листка были пометки к одному из моих ближайших занятий: мы собирались обсудить право Антигоны нарушить закон и похоронить брата), мы с Аурой самым мирным образом занимались вечерними домашними делами: готовили вдвоем ужин, пока Летисия смотрела кино, рассказывали друг другу, как прошел день, смеялись, толкаясь на тесной кухне. Летисии очень нравился фильм про Питера Пэна, а еще «Книга джунглей» и пара выпусков «Маппет-шоу»[28], которые Аура купила, не столько чтобы доставить удовольствие дочке, сколько из собственных ностальгических чувств: когда-то ей очень нравился граф фон Знак, и она испытывала легкое презрение к свинке Мисс Пигги. Хотя нет, в тот вечер по телевизору в нашей комнате шло не «Маппет-шоу», а фильм про Питера Пэна, да, точно; Питер Пэн – «эта история случилась раньше и повторится вновь», – произнес неизвестный мне рассказчик, – когда Аура в красном матерчатом фартуке со старомодным изображением Санта-Клауса сказала, не глядя мне в глаза:

– Я кое-что купила. Напомни потом, чтобы я тебе показала.

– Что же?

– Кое-что, – ответила Аура.

Она что-то помешивала на плите, и нам приходилось повышать голос, потому что вытяжка работала на полную мощность; люстра заливала ее лицо медным светом.

– Какая же ты красивая, – сказал я. – Никак к этому не привыкну.

Она улыбнулась, собиралась что-то ответить, но тут в дверях появилась Летисия, молчаливая и сдержанная, ее каштановые волосы, забранные в хвостик, были еще влажными после недавней ванны. Я поднял ее на руки, спросил, голодна ли она, и тот же медный свет осветил ее лицо: она была похожа на меня, а не на Ауру, это всегда трогало меня и расстраивало одновременно.

Любопытно, что я продолжал думать об этом, пока мы ужинали: Летисия могла оказаться похожей на Ауру, унаследовать ее красоту, а вместо этого получила мои грубые черты лица, мою широкую кость и оттопыренные уши. Может, поэтому я так долго смотрел на нее, когда укладывал спать.

Некоторое время я побыл с ней в полумраке комнаты, нарушаемом только лампой в форме глобуса, от которой падал слабый свет пастельного тона, меняющийся в течение ночи, так что комната Летисии могла оказаться синей, когда она звала меня, если ей снился плохой сон, а иногда розовой или светло-зеленой, когда она просыпалась, а в ее бутылочке не было воды. Как бы то ни было, там, в цветном полумраке, пока Летисия засыпала, я слушал ее мерное дыхание, разглядывал черты ее лица, эту игру генетики, все это таинственное движение белков, в результате которого мой подбородок повторился в ее подбородке, а мой цвет волос – в волосах моей дочери. Я думал обо всем этом, когда дверь приоткрылась, в полосе света возник силуэт Ауры и ее рука, зовущая меня.

– Она заснула?

– Да.

– Точно?

– Да.

Она повела меня за руку в гостиную, мы сели на диван. Обеденный стол был уже убран, с кухни доносился звук посудомоечной машины, которая клекотала, как старый умирающий голубь. (Обычно после ужина мы редко оставались в гостиной: предпочитали валяться в кровати и смотреть какой-нибудь старый американский комедийный сериал, что-то легкое, радостное, умиротворяющее. Аура привыкла обходиться без вечерних новостей, она могла пошутить насчет объявленного мной бойкота на новости, но хорошо понимала, насколько серьезно я к этому отношусь.

Я не смотрел новости, вот и все. Мне потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к ним снова, снова разрешить им вторгнуться в мою жизнь.)

– Посмотри-ка, – сказала Аура. Она пошарила за диваном и протянула небольшой газетный сверток.

– Это мне?

– Нет, это не подарок, – сказала она. – Точнее, это для нас обоих. Черт, я не знаю, как это делается.

Стыд был не из тех чувств, которые слишком уж часто беспокоили Ауру, и все же именно стыд угадывался в ее жестах. Потом ее голос (нервно) объяснял мне, где она купила вибратор, сколько он стоил, как она заплатила наличными, чтобы нигде не осталось и следа этой покупки, как она ненавидела в тот момент свое религиозное воспитание, из-за которого она, войдя в магазин на 19-й улице, почувствовала, что в наказание за это с ней произойдут какие-то очень плохие вещи и что она только что заслужила постоянное место в аду.

Это было устройство фиолетового цвета, грубоватое на ощупь, с гораздо большим количеством кнопок и возможностей, чем я мог предположить, но совсем не такое, каким его рисовало мое слишком буквальное воображение. Я смотрел на него (оно лежало у меня на ладони), а Аура смотрела, как я смотрел на него. В голову мне невольно пришло слово «утешитель», которое иногда используется для обозначения такого прибора: Аура нуждалась в «утешении», как неудовлетворенная женщина.

– Что это? – спросил я. Вопрос был образцово глупым.

– Ну, то, что ты видишь, – ответила Аура. – Это для нас.

– Нет, – сказал я, – это не для нас.

Я встал, уронил вибратор на стеклянный столик, и прибор слегка подпрыгнул (он же был сделан из эластичного материала). В других обстоятельствах звук показался бы мне забавным, но не тогда и не там. Аура взяла меня за руку.

– В этом нет ничего такого, Антонио, это для нас.

– Это не для нас.

– С тобой случилась беда, ничего страшного, я люблю тебя, – сказала Аура. – Все хорошо, мы вместе.

Вибратор, он же фиолетовый утешитель, едва виднелся на столе среди пепельниц, подставок для стаканов и книг, купленных Аурой: «Колумбия с высоты птичьего полета», большой книги о Хосе Селестино Мутисе[29] и недавнего альбома аргентинского фотографа о Париже (альбом Аура не покупала, ей подарили). Меня обжег острый стыд, какой бывает в детстве.

– Тебе нужно, чтобы тебя утешили? – спросил я Ауру тоном, который удивил даже меня самого.

– О чем ты?

– Это – утешитель. Ты нуждаешься в утешении?

– Остановись, Антонио. Мы вместе. С тобой случилась беда, но мы вместе.

– Беда случилась со мной, а не с нами, не говори глупости, – сказал я. – Пуля попала в меня. – Я немного успокоился. – Извини. Доктор сказал…

– Но прошло уже три года.

– …чтобы я не волновался: организм свое возьмет.

– Три года, Антонио. Я же совсем о другом. Я люблю тебя, и мы вместе.

Я не ответил.

– Мы можем найти способ, – сказала Аура.

Я не ответил.

– Таких пар много, – добавила она. – Мы не единственные.

Но я так ничего и не сказал. Должно быть, в этот момент перегорела лампочка, потому что в гостиной внезапно стало немного темнее, и едва угадывались контуры дивана, двух стульев и единственной картины Сатурнино Рамиреса[30]: несколько бильярдистов играют в пул, почему-то – я этого никогда не понимал – в черных очках. Я чувствовал себя усталым и нуждался в обезболивающем. Аура села на диван, закрыла лицо ладонями, но не было похоже, что она плакала.

– Я думала, тебе понравится, – сказала она. – Что я делаю что-то хорошее.

Я отвернулся и оставил ее одну, прервав, вероятно, на полуслове, и заперся в ванной. Нашел таблетки в узком синем шкафчике, белый пластиковый пузырек с красной крышкой, которую почти всю как-то раз сжевала Летисия, перепугав нас (оказалось, она не добралась до таблеток, прикрытых ватой, но ребенок двух-трех лет все время в опасности, ему угрожает весь мир). Я проглотил три таблетки, запив водой из-под крана, дозу большую, чем рекомендуют, но мой вес и размеры позволяют такие излишества, когда боль сильная. Затем я долго принимал душ, он всегда приносит мне облегчение; когда же вернулся в нашу комнату, Аура спала или притворялась спящей, и я постарался не разбудить ее или поддержать эту ее удачную выдумку. Разделся, лег к ней спиной и больше ничего не помню: сразу же провалился в сон.

Когда я уехал на следующее утро, было очень рано, особенно для Страстной пятницы. Дневной свет еще не добрался до нашей комнаты. Мне хотелось верить, что именно из-за этого, а еще из-за общей сонливости, витавшей в мире, я никого не разбудил, чтобы не прощаться. Вибратор все еще лежал на столе в гостиной, красочный и пластиковый, как игрушка, которую забыла Летисия.

* * *

В Альто-дель-Триго на дорогу внезапно лег густой туман, похожий на заблудившееся облако, и почти нулевая видимость заставила так сильно сбросить скорость, что меня обгоняли даже селянки на велосипедах. Туман оседал на стекле, как роса, и мне пришлось включить дворники, хотя дождя не было, и фигуры – машина, которая ехала впереди, пара солдат, патрулирующих шоссе с автоматами наперевес, ослик с поклажей – мало-помалу всплывали снаружи, как в густом молочном супе. Я подумал о низколетящих самолетах: «выше, выше, выше». Подумал о тумане и нашумевшей аварии в Эль-Табласо[31] в далеких сороковых годах, но так и не вспомнил, случилась ли она из-за плохой видимости на этих предательских высотах. «Выше, выше, выше», – говорил я себе. Затем, когда начался спуск к Гуадуасу, туман исчез так же внезапно, как лег, вдруг показалось небо, накатила жара и все изменила: вокруг буйствовали растения, отовсюду доносились запахи, а на обочинах замелькали фруктовые лавочки.

Я вспотел. Открыл окно, чтобы купить у уличного торговца банку пива, которая медленно грелась в ящике со льдом, и мои темные очки сразу запотели от жары. Но больше всего раздражал пот. Я мог думать только о порах своего тела.

Только после полудня я добрался до места. После почти полуторачасовой пробки в Гуариносито (грузовик со сломанной осью фатален для дороги с двумя полосами и без обочин) вдалеке выросли скалы; я въехал в район животноводческих асьенд и увидел маленькую сельскую школу, которой там и полагалось быть по описанию, проехал указанное мне расстояние мимо большой белой трубы вдоль дороги и повернул направо к реке Магдалене. Миновал металлическую конструкцию, на которой когда-то висел рекламный баннер и которая теперь издали напоминала что-то вроде большого брошенного корсета, (несколько ястребов наблюдали за окрестностями с ее перекладин); проехал мимо водопоя, где две коровы пили, плотно прижавшись, мешая друг другу и толкаясь под навесом с тонкой алюминиевой крышей, которая прикрывала их от солнца.

Еще метров через триста на грунтовой дороге резвилась детвора без рубашек, они кричали, смеялись друг над другом и поднимали облака пыли. Один из них взмахнул маленькой коричневой рукой с оттопыренным большим пальцем. Я прижался к обочине, остановился; теперь я снова ощутил на лице и теле дыхание полуденной жары, влажность и запахи. Мальчик заговорил первым:

– Подбросите меня, сеньор?

– Я еду в Лас-Акасиас, – ответил я. – Если знаете, где это, могу подвезти.

– Нет, это мне не подходит, сеньор, – сказал мальчик, ни на секунду не переставая улыбаться. – Вам нужно повернуть вон туда, видите? Эта собака оттуда. Не бойтесь, она не кусается.

Это была старая черная немецкая овчарка с белым пятном на хвосте. Она заметила меня, насторожила уши и осмотрела безо всякого интереса; потом сделала пару кругов под манговым деревом, прижав нос к земле, а хвост – к ребрам, как щетку для пыли; наконец улеглась под деревом и принялась лизать лапу. Мне стало ее жалко: ее шкура была придумана не для этого климата.

Я проехал еще немного под деревьями, густые кроны которых не пропускали света, и оказался перед воротами с прочными столбами и деревянной перекладиной с вывеской, которую, казалось, только что покрыли мастикой для мебели; на ней было выжжено скучное и невыразительное название асьенды. Мне пришлось выйти из машины, чтобы открыть ворота, их щеколда, казалось, заржавела еще в допотопные времена; я проехал еще довольно долго по дороге, пролегавшей прямо по полю, деля его пополам гребнем жесткой травы; наконец за столбом, на котором отдыхал маленький ястреб, я увидел одноэтажный дом белого цвета.

Я позвонил, но никто не вышел. Через открытую дверь виднелся обеденный стол со стеклянной столешницей и комната со светлыми креслами, над ними кружил вентилятор, его лопасти, казалось, жили своей жизнью, выполняя особое поручение по борьбе с жарой. На террасе висели три ярких гамака, под одним кто-то оставил надкушенную гуаяву, теперь ее доедали муравьи.

Я собирался было крикнуть, есть ли кто дома, когда услышал свист, затем еще, и через несколько секунд увидел за бугенвиллеями, окружавшими дом, за гуаявами, которые росли за ними, человека, махавшего руками, словно прося о помощи.

Было что-то пугающее в этой слишком белой фигуре со слишком большой головой и слишком толстыми ногами; но я не сумел толком ее разглядеть, пока подходил, потому что только и думал о том, как бы не упасть и не сломать ногу о камни и колдобины, не оцарапать лицо низко свисающими ветвями деревьев. Позади дома светился прямоугольник бассейна, о котором, казалось, не особо заботились: синяя ванна с выгоревшей краской, круглый столик со сложенным зонтиком, сачок для очистки воды, прислоненный к дереву, как будто им никогда не пользовались.

Вот о чем я думал, подходя к белому монстру, но к тому времени его голова превратилась в сетчатую маску, а рука – в перчатку с толстыми пальцами. Женщина сняла маску, быстро пригладила волосы (светло-каштановые, нарочито неуклюже остриженные, уложенные с неподдельной небрежностью), поприветствовала меня, не улыбнувшись, и объяснила, что ей пришлось прервать осмотр ульев, чтобы уделить мне внимание. А теперь ей нужно вернуться к работе.

– Нет, это глупость какая-то: вам будет скучно ждать меня дома, – сказала она, четко произнося все звуки, один за другим, как будто от этого зависела ее жизнь. – Вы когда-нибудь видели пчелиные ульи вблизи?

Сразу стало понятно, что она примерно моего возраста, хотя трудно сказать, что это за секретная связь поколений ощущалась между нами, да и существует ли она на самом деле: этот набор жестов и слов, определенный тон голоса, манера здороваться и двигаться, благодарить или закидывать ногу на ногу, когда мы садимся, как это делают все в нашем поколении.

У нее были самые зеленые глаза, какие я когда-либо видел, кожа как у девочки и выражение глаз зрелой опытной женщины: ее лицо напоминало вечеринку, с которой уже все ушли. На ней не было украшений, за исключением двух бриллиантовых капель-сережек (мне показалось, что это были бриллианты), едва заметных на маленьких мочках ушей.

Майя Фритц в костюме пчеловода, скрывавшем ее фигуру, подвела меня к сараю, который когда-то был, вероятно, хлевом: пахнущее навозом помещение с двумя масками и белым комбинезоном, висевшими на стене.

– Наденьте, – приказала она. – Мои пчелы не любят ярких цветов.

Синий цвет моей рубашки не казался мне таким уж ярким, но возражать я не стал.

– Не знал, что пчелы различают цвета, – заметил я, но она уже надевала мне на голову белую шляпу и объясняла, как завязывается нейлоновая маска. Просунув лямки под моими руками, чтобы завязать их на спине, она обняла меня, как пассажир мотоциклиста; мне понравилась близость ее тела (даже показалось, что я почувствовал давление ее груди), понравилась уверенность, с которой действовали ее руки, твердо и бесцеремонно касаясь моего тела. Она достала откуда-то еще пару белых шнурков, привстала на колено, перевязала мои штанины и сказала, бесстыдно глядя в глаза:

– Чтобы они не укусили вас в самое чувствительное место.

Затем она вручила мне какую-то штуковину желтого цвета, что-то вроде мехов с металлической бутылкой, а себе в карман положила красную кисточку и предмет, напоминающий стамеску. Я поинтересовался, как давно у нее это хобби.

– Никакое не хобби, – ответила она. – Я живу этим, мой дорогой. У меня лучший мед в наших краях, если вас не смущает, что я так говорю.

– Что ж, поздравляю. И давно вы собираете лучший мед в регионе?

Она рассказала мне это по дороге к ульям. И многое другое. Я узнал, например, как она поселилась в асьенде, это было единственное, что ей досталось в наследство.

– Родители купили эту землю, когда я родилась, – сказала она. И это было единственное, добавил я, что они оставили?

– Еще были кое-какие деньги, – сказала Майя, – но я их потратила на адвокатов.

– Адвокаты дороги, – заметил я.

– Нет, – возразила Майя, – они как собаки: нападают, когда чувствуют запах страха. Я была очень неопытна, когда все началось. И окажись кто-то из них менее честным, могла бы все потерять.

Как только она достигла совершеннолетия и получила возможность самой распоряжаться своей жизнью, она собралась покинуть Боготу и сделала это, когда ей еще не было и двадцати, бросив учебу и повздорив из-за этого с матерью. К тому времени, когда судебное решение о наследстве наконец вступило в силу, Майя жила здесь уже лет десять.

– Ни разу не пожалела, что уехала из Боготы, – сказала она. – Я не могла там больше, ненавижу этот город. И ни разу не возвращалась, даже не знаю, как там сейчас, может, вы расскажете. Живете в Боготе?

– Да.

– И никогда не уезжали?

– Никогда. Даже в худшие годы.

– Я тоже. Все повидала.

– С кем вы жили?

– Конечно, с мамой, – ответила Майя. – Странная жизнь, если подумать, только мы вдвоем. Затем каждая из нас выбрала свой путь, знаете, как это бывает.

В 1992 году она поставила в Лас-Акасиас первые ульи – неожиданное решение для человека, который, по ее собственному признанию, тогда знал о пчеловодстве не больше меня. Те ульи просуществовали всего несколько месяцев: Майя не смогла разрушать соты и убивать пчел каждый раз, когда она собирала мед и воск, ей втайне казалось, что выжившие пчелы разнесут весть об этом по всем окрестностям, и однажды, когда она вздремнет в гамаке у бассейна, на нее обрушится облако жалящих мстителей.

Она обменяла четыре простых улья на три других со съемными сотами, и ей больше не приходилось убивать пчел.

– Но с тех пор прошло уже семь лет, – заметил я. – Неужели вы ни разу так и не были в Боготе за все это время?

– Несколько раз. Встречалась с адвокатами. Искала эту даму, Консуэло Сандоваль. Но ни разу не ночевала в Боготе, даже до вечера не оставалась. Не могу там находиться больше нескольких часов.

– И предпочитаете, чтобы гости приезжали к вам.

– Никто не приезжает. Но да, так оно и есть. Поэтому и попросила приехать вас.

– Понимаю, – сказал я. Майя повернулась ко мне.

– Да, я думаю, вы меня понимаете, – сказала она. – Особенность нашего поколения, видимо. Тех, кто вырос в восьмидесятые, верно? У нас особые отношения с Боготой, и мне не кажется, что это нормально.

Последние звуки этой фразы утонули в пронзительном жужжании. Мы находились в нескольких шагах от пасеки. Местность там шла немного под уклон, сквозь маску мне было плохо видно, куда я иду, но все же мне открылось лучшее зрелище в мире: человек, который хорошо делает свою работу.

Майя Фритц подвела меня за руку к ульям и знаками попросила бутылку, которую я нес. Она подняла ее до уровня лица, проверила, работает ли окуриватель, и белый дым взлетел и растворился в воздухе, как призрак. Майя вставила горловину в отверстие в первом улье и снова сжала желтые бока окуривателя, один, два, три раза, наполнила улей дымом, а затем сняла крышку, чтобы обработать его изнутри. Я отступил на шаг и инстинктивно закрыл лицо рукой; но вместо революционно настроенных пчел, в истерике вылетающих жалить все, что попадется им на пути, увидел нечто совершенно противоположное: они сидели друг на друге и были спокойны и неподвижны. Затем жужжание стихло: казалось, было видно, как замирают пчелиные крылья и перестают вибрировать их черные и желтые пояски, как если бы у пчел сели батарейки.

– Чем это вы их? – спросил я. – Что в этой бутылке?

– Древесная стружка и коровий навоз, – ответила Майя.

– Дым усыпляет их? Что они чувствуют?

Она не ответила. Обеими руками подняла первую рамку сот, резко встряхнула ее, и одурманенные, спящие или сбитые с толку пчелы попадали в улей.

– Дайте мне кисточку, – попросила Майя Фритц и осторожно смела ею тех упрямиц, которые прилипли к меду. Некоторые пчелы, любопытствуя или опьянев, забирались на ее пальцы, ползли по мягким ворсинкам кисточки, и Майя смахивала их легким движением. «Нет, милая, – говорила она, – иди домой». Или: «Ну-ка слезай, сегодня играть не будем».

Та же процедура – извлечение рамок, освобождение пчел, ласковые диалоги – повторилась в других ульях, при этом Майя Фритц смотрела во все глаза и, конечно же, мысленно отмечала все, что видела и что мне, профану, было недоступно. Она переворачивала деревянные рамки, осматривала их со всех сторон, пару раз снова применила окуриватель, как будто опасалась, что какая-нибудь недисциплинированная пчела проснется раньше времени, а я воспользовался этим, снял перчатку и сунул руку в холодный пахучий дым, чтобы узнать о нем побольше: его запах оказался скорее древесным, чем навозным, и сохранился на коже почти до вечера. С этим запахом теперь навсегда связан в памяти наш долгий разговор с Майей Фритц.

Когда ульи были проверены, а окуриватель, кисточки и стамеска вернулись на свои места в сарае, Майя пригласила меня домой отведать молочного поросенка, которого, как оказалось, ее прислуга готовила для нас все утро. Первое, что я почувствовал в доме, – мгновенное облегчение: тело свыклось с полуденным зноем, но только ощутив прохладу и свежий воздух, наконец осознало, как настрадалось в комбинезоне, перчатках и маске. Моя спина взмокла от пота, рубашка прилипла к груди, а все тело взывало о помощи.

Два вентилятора на потолке, один в гостиной, другой в столовой, яростно вращались.

Прежде чем мы сели обедать, Майя Фритц принесла в столовую плетеный короб размером с небольшой чемодан, с жесткой крышкой и усиленным дном, с ручками по бокам, тоже плетеными, чтобы его было удобно поднимать и переносить. Майя поставила его во главе стола, как почетного гостя, и села напротив. Раскладывая нам салат из деревянной миски, она спросила, что мне известно о Рикардо Лаверде и насколько близко мы с ним были знакомы.

– Не так уж, – сказал я. – Мы общались всего несколько месяцев.

– Вам неприятно вспоминать? Я имею в виду, из-за несчастья.

– Уже нет, – ответил я. – Но, как я сказал, я мало что знаю. Что он очень любил вашу маму. Знаю о рейсе из Майами. Зато ничего не знал о вас.

– Ничего? Он никогда не говорил обо мне?

– Никогда. Только о маме – Елене, так ведь?

– Элейн. Ее звали Элейн, колумбийцы изменили на Елену, она не возражала. Или привыкла к этому.

– Но Елена и Элейн – не одно и то же.

– Если б вы только знали, – ответила она, – сколько раз ей приходилось это объяснять.

– Элейн Фритц, – повторил я. – Казалось бы, она должна быть мне чужой, а нет. Странно. Ну, вы же знаете о черном ящике.

– Вы о кассете?

– Да. Если бы я знал, что окажусь здесь, Майя, я попытался бы получить кассету. Не думаю, что это было бы сложно.

– Не беспокойтесь, – сказала Майя. – Она у меня.

– Неужели?

– Конечно, а что удивительного? В этом самолете погибла моя мать. Вы меня опередили, Антонио. Я имею в виду, что нашла кассету и дом Рикардо позже вас. Вы были с ним до конца, вам было проще, а мне пришлось поискать, и я нашла, так что…

– Консу отдала вам кассету.

– Да, она отдала ее мне. Когда я впервые слушала запись, я была потрясена. Только через несколько дней нашла в себе силы и смелость сделать это снова, другая бы убрала кассету подальше, чтобы никогда больше ее не слышать. А я ставила снова и снова. Раз двадцать или тридцать, наверное. Сначала мне казалось, что я делаю это, надеясь там что-то найти. Только потом поняла, что как раз наоборот: потому что знаю, что ничего не найду. Папа слышал запись только один раз, верно?

– Насколько я знаю.

– Не представляю, что он чувствовал. – Майя помолчала. – Он обожал ее, обожал маму. Конечно, это бывает в счастливых парах, но он особенно. Может, потому что они расстались.

– Не понимаю.

– Ну, он исчез, а она осталась такой же, как прежде. В его памяти.

Она сняла очки, приложила пальцы к переносице: так всегда делают те, кто хочет сдержать слезы. Интересно, подумалось мне, как в нашем генетическом коде зашифрованы эти жесты, одинаковые почти в любой части мира, во всех культурах и расах, ну или почти во всех. А может, это и не так, но вездесущий кинематограф убедил нас в этом. Да, такое тоже возможно.

– Извините, – сказала Майя Фритц. – Никак не привыкну.

На бледном кончике ее носа появилось красное пятнышко, как при внезапной простуде.

– Майя, – спросил я, – могу я задать вопрос?

– Какой?

– Что там?

Мне не пришлось объяснять, что я имел в виду. Я не смотрел на плетеную коробку, никак не указывал на нее (как лошади, например: поджимая губы и покачивая головой). Майя Фритц посмотрела через стол и заговорила, устремив взгляд в пустоту.

– Как раз поэтому я и попросила вас приехать, – сказала она. – Не знаю, смогу ли я объяснить.

Она сделала паузу, взяла бокал с пивом, но пить не стала.

– Расскажите мне об отце. – Снова повисла пауза. – Простите, это я уже говорила. – Еще одна пауза. – Дело в том, что я не успела… Я была маленькой, когда он… Расскажите мне о его последних днях, вы ведь прожили их с ним, и сделайте это как можно подробнее.

Она поднялась и подошла к плетеному коробу, который, видимо, был тяжелым, потому что Майя несла его за ручки, прижав к себе, как прачки в прошлые века носили тазы для стирки.

– Послушайте, Антонио, дело вот в чем, – сказала она. – Тут полно вещей моего отца. Фотографии, письма, адресованные ему, и письма, которые писал он. Все это пришлось разыскивать, не то чтобы я нашла это на улице, нет, ничего подобного. У сеньоры Сандоваль было много всего, например. Вот этот снимок, смотрите.

Конечно, я сразу узнал его, узнал бы, даже если бы кто-то вырезал, удалил фигуру Рикардо Лаверде. Голуби на площади Боливара, тележка продавца кукурузы, Капитолий на заднем плане, серое небо моего серого города.

– Он сделал эту фотографию для вашей матери, – сказал я. – Для Элейн Фритц.

– Я знаю, – сказала Майя. – Вы уже видели ее?

– Он показал мне ее, сразу как сделал.

– А что-нибудь еще – какое-нибудь письмо или документ?

Я вспомнил ту ночь, когда отказался зайти к Лаверде домой.

– Нет, ничего, – ответил я. – А еще что там?

– Разное, – сказала Майя, – не такие уж важные вещи, мало о чем говорящие. Но меня успокаивает, что они у меня есть. Вот доказательство, смотрите. – Она протянула мне бланк с печатью. Это был счет: вверху слева стоял логотип отеля в кружке неопределенного цвета (время сделало свое дело) и слова «Отель Эскориал», «Манисалес». Справа от логотипа располагался чудесный текст:

«Счета выставляются по пятницам каждого месяца, оплата вносится незамедлительно. Питание всегда включено. С того, кто занимает номер, взимается плата как минимум за один день».

Затем шла дата – 29 сентября 1970 года, время прибытия гостьи – 15:30, номер комнаты – 225; на следующей строке от руки написана дата отъезда (30 сентября, только одна ночь) и слово «отменено». Гостью звали Елена де Лаверде – видимо, она назвала свою фамилию по мужу, чтобы застраховаться от потенциальных домогательств, – и во время своего недолгого пребывания она позвонила, поужинала и позавтракала, но не пользовалась кабельным телевидением, прачечной и автомобилем. Действительно не такой уж важный документ и в то же время как окошко в другой мир, подумал я. И таких окошек в коробе было полно.

– Это доказательство чего?

– Простите?

– Вы сказали, что эта бумага – доказательство.

– Да.

– Вот я и спрашиваю: чего именно?

Майя не ответила. Она продолжала перебирать документы и говорила, не глядя на меня.

– Я нашла все это недавно, – сказала она. – Спрашивала имена и адреса, обращалась в США, объясняла, кто я, писала, звонила. И однажды пришла посылка с мамиными письмами, которые она писала, когда впервые приехала в Колумбию в 69-м году.

Я работала прямо как историк. Многим это покажется странным. Да и я не знаю, действительно не сумею все объяснить толком. Мне еще нет и тридцати, а я живу здесь вдали от всех, как старая дева, и этот поиск для меня очень важен. Воссоздать жизнь отца, узнать, кем он был. Вот что я пытаюсь сделать. Конечно, я бы не стала всем этим заниматься, если бы не осталась одна, без никого, и так внезапно.

Все началось с мамы. Это какой-то абсурд… Я узнала, что самолет разбился, лежа вот в этом гамаке. Я же знала, что она летела тем рейсом. А через три недели узнала, что случилось с отцом.

– Откуда?

– Из газет. В «Эль-Эспасио» была статья с фотографиями, – ответила она.

– С фотографиями?

– Ну, лужа крови. Портреты двух-трех свидетелей. Снимок дома. Сеньора Сандоваль, которая рассказала мне о вас. Фото его комнаты, на которое было больно смотреть. Я всегда презирала желтую прессу, эту их страсть к обнаженке, тошнотворные снимки, плохо написанные тексты и примитивные кроссворды. И тут именно они сообщают мне главную новость моей жизни. Скажите, что это не ирония. Ну вот, я пошла кое-что купить в Ла-Дораду, а там висит газета – рядом с пляжными мячами и комплектами масок и ласт для туристов. Только потом до меня дошло. Однажды в субботу (я завтракала здесь, на террасе, а делаю это только по выходным), да, это была суббота, я вдруг поняла, что осталась совсем одна.

Прошло несколько месяцев, и я сама не понимала, почему так страдаю, ведь мы уже давно жили порознь, каждый сам по себе. У нас не было общих воспоминаний или чего-то подобного. И вот я одна, я осталась одна, нет больше никого между мной и смертью. Это и значит остаться сиротой: когда перед тобой больше никого нет, ты следующий в очереди.

Ничего не изменилось в моей жизни, Антонио, я ведь жила без них много лет, но теперь их больше нигде не было. Дело не в том, что их не было рядом со мной: их вообще больше не было. Но они как будто смотрели на меня, да, это трудно объяснить, но Элейн и Рикардо смотрели на меня. Тяжелый взгляд у тех, кого больше нет. Ну а что было дальше, сами можете догадаться.

– Мне всегда это казалось очень странным, – сказал я.

– Что именно?

– Что жена пилота погибла в авиакатастрофе.

– Ну, не так уж и странно, когда ты кое-что знаешь.

– Что, например?

– У вас есть время? – спросила Майя. – Хотите почитать кое-что, что не имеет прямого отношения к моему отцу и в то же самое время имеет к нему самое непосредственное отношение?

Она достала из коробки номер журнала «Кромос», старомодно оформленного, – я таким его никогда не видел: название белыми буквами в красной рамке – с цветным снимком женщины в купальнике; ее руки аккуратно лежат на скипетре, корона едва не падает с начесанных и уложенных волос: королева красоты. Журнал был за ноябрь 1968 года, а женщину я сразу узнал – Маргарита Мария Рейес Завадски, мисс Колумбия того года. На обложке было несколько заголовков, желтые буквы на синем фоне Карибского моря, но я не успел их прочитать, потому что Майя Фритц уже открыла журнал на странице, отмеченной желтым стикером.

– Читайте осторожно, – сказала она. – Бумага не выдерживает нашей влажности, не знаю уж, как она сохранилась за столько лет. Ну вот.

«Трагедия Санта-Аны», – заголовок был набран жирным шрифтом. И далее несколько строк: «Через тридцать лет после авиакатастрофы в Колумбии „Кромос“ публикует эксклюзивную исповедь выжившего». Рядом со статьей красовалась реклама «Клуба Клана»[32], и это показалось забавным, потому что мои родители не раз упоминали об этом телешоу легендарного канала «Телевисьон Лимитада», где мультяшная девочка играла на гитаре. «Любое обращение к колумбийской молодежи, – хвасталась реклама, – будет неполным, если там нет „Клуба Клана“».

Я хотел было спросить, о чем статья, когда вдруг увидел фамилию Лаверде, пестревшую на страницах, как следы собаки с грязными лапами.

– Кто такой этот Хулио?

– Мой дед, – ответила Майя. – Ну, тогда еще не мой дедушка и ничей, ему всего-то было пятнадцать лет.

– Тысяча девятьсот тридцать восьмой год, – сказал я.

– Да.

– Но тут же нет ни слова о Рикардо.

– Нет. Он тогда еще не родился.

– И что?

– Если вы действительно хотите знать, кем был Рикардо Лаверде, как раз отсюда и надо начинать.

– Кто это написал?

– Неважно. Не знаю. Не имеет значения.

– Как это не имеет значения?

– Ну, пусть будет – редакция, – нетерпеливо сказала Майя. – Это написал обычный журналист, репортер из отдела новостей, наверное. Человек без имени, который однажды пришел к моей бабушке и деду и стал задавать им вопросы. А потом продал статью и пошел писать другие. Какая разница, Антонио, кто это написал?

– Но я не понимаю, – сказал я.

– Не понимаете чего?

Майя вздохнула: немного карикатурно, как получается у плохих актеров, хотя у нее это вышло искренне, таким же было и ее нетерпение.

– Это рассказ о том дне, – сказала она, – когда мой прадед, капитан Лаверде, повел своего сына Хулио, моего будущего деда, на авиашоу смотреть самолеты. Хулио пятнадцать лет. Потом он вырастет, женится, родит ребенка и назовет его Рикардо. И Рикардо тоже вырастет, и у него появлюсь я. Не знаю, что тут непонятного. Это первый подарок отца моей матери задолго до того, как они поженились. Я читаю это сейчас, и мне все понятно.

– Что именно понятно?

– Зачем он ей это подарил. Для него было важно показать: смотрите, о моей семье пишут в прессе, все такое. Она была заблудшей американкой, которая встречалась с колумбийцем, ничего не зная ни о Колумбии, ни о колумбийцах. Когда вы впервые в городе, первое, что нужно сделать, – найти путеводитель, верно? Это статья шестьдесят восьмого года о событиях тридцатилетней давности. Вот отец и подарил маме такой путеводитель. Что-то вроде этого. Путеводитель Рикардо Лаверде. По его чувствам, с проложенными маршрутами и все такое.

Она помолчала и добавила:

– В общем, смотрите сами. Принести вам еще пива?

Я ответил: да, пиво, большое спасибо. И стал читать: «Богота праздновала, – так начинался текст. – В то воскресенье 1938 года отмечалось четыреста лет со дня основания города, и флаги развевались повсюду. Собственно говоря, годовщина была не именно в тот день, а чуть позже, но весь город уже украсили флагами, потому что тогдашние жители Боготы любили все делать загодя».

Много лет спустя, рассказывая о том роковом дне, Хулио Лаверде вспоминал прежде всего о флагах. Они шли с отцом пешком от их дома до Марсова поля в районе Санта-Ана, который тогда еще был не районом, а пустырем, расположенным довольно далеко от города. Но с капитаном Лаверде нельзя было рассчитывать на автобус или попутку; он считал прогулки делом благородным и почетным, а передвижение на колесах – уделом нуворишей и плебеев. По словам Хулио, капитан Лаверде всю дорогу рассуждал о флагах, повторяя, что настоящему боготинцу надлежит знать значение символики флага, рассказывал сыну городские легенды.

– Вас что, в школе этому не учат? – возмущался он. – Какой позор. Куда катится наш город?

Он заставил сына повторять, что красный цвет на флаге – символ свободы, милосердия и благополучия, а желтый – справедливости, добродетели и великодушия. И Хулио безропотно повторял:

– Справедливость, добродетель, великодушие. Свобода, процветание, милосердие.

Капитан Лаверде был героем войны с Перу[33]. Он летал вместе с Гомесом Ниньо, Хербертом Боем и прочими легендарными летчиками и проявил выдающееся мужество во время операции в Тарапаке и при захвате Гуэпи. Гомес, Бой и Лаверде – эти три имени называли прежде всего, когда речь заходила о вкладе колумбийских ВВС в победу. Три мушкетера в воздухе: один за всех и все за одного. Хотя мушкетеры время от времени менялись. Иногда это были Бой, Лаверде и Андрес Диас; иногда Лаверде, Гиль и фон Эрцен. Это зависело от того, кто рассказывал историю. Но капитан Лаверде фигурировал в ней всегда.

Итак, в то воскресное утро на Марсовом поле должен был состояться смотр военной авиации в честь юбилея Боготы. Это было грандиозное мероприятие в духе римских императоров. Капитан Лаверде должен был встретиться там с друзьями-ветеранами, которых не видел после заключения мира, потому что те жили не в Боготе, но у него были и другие причины посетить смотр. С одной стороны, его пригласил на президентскую трибуну лично президент Лопес Пумарехо. Ну, или почти лично: генерал Альфредо Де Леон, очень близкий к президенту, передал ему, что президент будет рад, если тот почтит его своим присутствием.

– Представьте, – говорил он, – такой человек, как вы, защищавший наши знамена от врага-агрессора, такой человек, как вы, которому мы обязаны свободой родины и целостностью ее границ!

Так что одной из причин было приглашение президента. Но была и еще одна причина, менее почетная, но более веская. Среди пилотов, которым предстояло лететь, был капитан Абадия.

Сесару Абадии еще не исполнилось и тридцати, но капитан Лаверде уже предсказал, что этот улыбчивый худощавый провинциал, у которого, несмотря на юный возраст, уже было около 1500 часов налета, станет лучшим пилотом легких самолетов в истории Колумбии. Лаверде видел, как он летал во время войны с Перу, когда капитан Абадия был еще не капитаном, а лейтенантом, юношей из Тунхи, и давал уроки храбрости и превосходства самым опытным немецким асам. Лаверде восхищался им с чувством, в котором перемешались симпатия и опыт: симпатия от осознания того, что его любимец в свою очередь восхищается им, и опыт, который подсказывал – у каждого из них есть то, чего не хватает другому.

Но Лаверде хотел не только сам насладиться выдающимися воздушными подвигами капитана Абадии, он мечтал, чтобы их увидел его сын. Вот зачем он взял Хулио на Марсово поле. Вот для чего заставил пройти пешком украшенную флагами Боготу. Вот для чего объяснял, что они увидят три типа самолетов: «Юнкерсы», «Фальконы» из наблюдательной группы и штурмовики «Хоук».

Капитан Абадия должен был пилотировать «Хоук-812», одну из самых маневренных и быстрых машин, когда-либо изобретенных человеком для суровых и жестоких задач войны.

– «Хоук» в переводе с английского означает «ястреб», – сказал капитан юному Хулио, взъерошив его короткие волосы. – Ты ведь знаешь, кто такой ястреб?

Хулио сказал, что да, он хорошо это знал, большое спасибо за объяснение. Но говорил без энтузиазма. Он смотрел на тротуар или, возможно, на ботинки прохожих, пятидесяти тысяч человек, которых они уже встретили и частью которых стали. Их одежды соприкасались, деревянные трости и закрытые зонтики стукались и цеплялись друг за друга, мелькали пончо, за которыми тянулся запах грубой шерсти, военная форма, украшенная погонами, звенящая медалями, полицейские, которые неспешно двигались в толпе или наблюдали за ней, сидя верхом на высоких тощих лошадях, которые оставляли отметины из вонючих экскрементов в самых непредсказуемых местах… Хулио никогда еще не видел так много людей вместе. Никогда еще в Боготе не встречалось столько людей в одном месте и с одной и той же целью.

Возможно, из-за шума, который производили люди, их восторженных приветствий и громких разговоров, а может, из-за смешанных запахов их дыхания и одежды, Хулио внезапно почувствовал себя как на карусели, которая вращалась слишком быстро. Ощутил горечь во рту.

– У меня кружится голова, – сказал он капитану Лаверде.

Но Лаверде не обратил на это внимания. Вернее, он услышал, но, вместо того чтобы встревожиться, собрался представить сына мужчине, который к ним приближался. Он был высоким, с усами а-ля Рудольф Валентино[34] и в военной форме.

– Генерал Де Леон, позвольте вам представить моего сына, – сказал капитан. А затем обратился к Хулио:

– Генерал – генеральный префект службы безопасности.

– Генеральный генерал, – усмехнулся генерал. – Надеюсь, они поменяют название должности. Послушайте, капитан Лаверде, президент приказал отвести вас к себе, а в этой толчее легко заблудиться.

Таков был Лаверде: капитан, которого разыскивали генералы по поручению президента.

Вот так и получилось, что капитан и его сын шли к президентской трибуне в паре шагов позади генерала Де Леона, стараясь не отставать, не потерять его из виду и одновременно не упустить небывалого зрелища праздника. Накануне вечером прошел дождь, тут и там блестели лужи, а где их не было, лежала грязь, в которой застревали женские каблуки. Это случилось и с девушкой в розовом шарфе: она потеряла кремовую туфлю, Хулио наклонился, чтобы помочь ей, и она, улыбаясь, застыла на одной ноге, как фламинго. Хулио узнал ее. Он был уверен, что видел ее на страницах светской хроники: она была иностранкой, вроде бы, дочерью бизнесмена или промышленника. Да, так и есть, дочь какого-то европейского бизнесмена. Но кем он был? Импортером швейных машин, пивоваром? Он попытался вспомнить его имя, но не успел, потому что капитан Лаверде уже тащил его за руку вверх по скрипучим деревянным ступеням, ведущим к президентской трибуне, и Хулио, оглянувшись через плечо, увидел, как розовый шарф и кремовые туфельки поднимались по другой лестнице на дипломатическую трибуну.

Это были две одинаковые конструкции, разделенные полосой земли шириной в целый проспект, похожие на двухэтажные каюты на толстых сваях, они стояли бок о бок и были обращены к пустырю, над которым ожидался воздушный парад. Трибуны были похожи, за исключением одной детали: посреди президентской возвышался восемнадцатиметровый шест, а на нем развевался колумбийский флаг.

Годы спустя, вспоминая о событиях того дня, Хулио говорил, что этот флаг, установленный именно в этом месте, сразу же вызвал у него подозрения. Но легко говорить такие вещи задним числом.

Повсюду царила атмосфера большого праздника. Порывы ветра доносили запах жарящейся еды, многие держали в руках стаканчики от напитков, которые успевали допить прежде, чем поднимались наверх. Каждая ступенька двух лестниц была запружена людьми, они не помещались на трибунах и заполнили пространство между ними. У Хулио кружилась голова, он снова сказал об этом, но капитан Лаверде вновь не услышал: он пробирался между гостями, приветствовал знакомых, обходя в то же время вниманием чужаков, думал о том, чтобы не обидеть кого-то или, наоборот, не поздороваться с кем-то, кто был этого недостоин.

Пробираясь сквозь толпу, держась друг за друга, капитан с сыном добрались до перил. Оттуда Хулио увидел двух лысеющих мужчин, которые разговаривали вполголоса, стоя в нескольких метрах от мачты флага. Он сразу их узнал: это были действующий президент Лопес в светлом костюме, при темном галстуке и в очках с круглой оправой, и избранный президент Сантос, одетый в темное, но в светлом жилете и тоже в округлых очках. Президент уходящий и президент приходящий: судьба страны решалась на двух квадратных метрах деревянного сооружения. Небольшая группа приближенных – семьи Лосано, Турбай, Пастрана – отделяла президентскую ложу от задней части трибуны, скажем так, от верхнего уровня, где находились Лаверде.

Издалека, через головы избранных, капитан поприветствовал президента Лопеса, тот ответил сдержанной улыбкой, и они знаками условились встретиться позже, потому что все как раз начиналось. Сантос обернулся посмотреть, с кем это обменивается жестами Лопес; он узнал Лаверде, слегка кивнул ему, в этот момент в небе показались трехмоторные «Юнкерсы», и все взгляды обратились к ним.

Хулио смотрел во все глаза. Он никогда не видел таких сложных маневров на таком близком расстоянии. «Юнкерсы» были тяжелыми, их раскрашенные фюзеляжи делали их похожими на огромных доисторических рыб, двигались они величественно. Каждый раз, когда они пролетали, воздух волнами накатывал на трибуны, взъерошивая прически женщин, которые были без шляп. Затянутое облаками небо Боготы, эта грязная простыня, которая, кажется, накрыла город с момента его основания, было идеальным экраном для такого фильма. Три «Юнкерса», а теперь еще и шесть «Фальконов» пролетали туда-сюда на фоне облаков, как по сцене огромного воздушного театра. Их построение в небе было идеально симметричным. Хулио на мгновение забыл о горечи во рту, голова перестала кружиться, он смотрел на холмы на востоке, на их туманные силуэты, вытянувшиеся вдали, длинные и темные, как спящая ящерица. На холмах шел дождь, и он подумал: дождь скоро доберется и до них. «Фальконы» пролетели снова, воздух снова дрогнул. Рев двигателей не мог заглушить восхищенные крики трибун. На полупрозрачном диске вращающихся винтов вспыхивали короткие сполохи света, когда самолет делал разворот. Наконец появились штурмовики. Они возникли из ниоткуда, выстроились в клин улетающих ласточек, и трудно было поверить, что это не живые существа, что ими кто-то управлял. «Это Абадия», – сказала какая-то женщина. Хулио обернулся, чтобы посмотреть, кто это был, но те же слова звучали и с другой стороны трибуны: имя звездного пилота разносилось в толпе, как дурной слух. Президент Лопес поднял руку и указал на небо.

– А вот теперь, – сказал капитан Лаверде, – мы увидим кое-что настоящее.

Рядом с Хулио стояла пара лет пятидесяти, мужчина в галстуке-бабочке в горошек и его жена, мышиное лицо которой не скрывало того факта, что когда-то она была красивой. Хулио слышал, как мужчина сказал, что собирается подогнать машину поближе. А жена ответила: «Глупости, оставайся здесь, пойдем позже, ты пропустишь самое интересное». В этот момент эскадрилья низко пролетела перед трибуной и повернула на юг. Раздались аплодисменты, Хулио тоже хлопал. Капитан Лаверде забыл о нем: его взгляд был прикован к происходящему, к опасным рисункам, которые самолеты чертили в небе, и Хулио понял, что отец тоже никогда не видел ничего подобного.

– Я и не знал, что самолет на такое способен, – скажет Лаверде много позже, когда этот эпизод будут снова обсуждать на собраниях и семейных обедах. – Казалось, что Абадия отменил закон земного притяжения.

Возвращаясь с юга, «Хоук» капитана Абадии отделился от строя, или, скорее, другие штурмовики оторвались от него, рассыпались, как букет. Хулио даже не заметил, как Абадия остался один, не понял, куда подевались другие самолеты, они внезапно исчезли, как будто растаяли в облаке. Одинокий штурмовик прошел перед трибуной и сделал вираж, вызвавший крики и аплодисменты. Его провожали сотни глаз, все видели, как он маневрирует и разворачивается, на этот раз летя все ниже и быстрее, вычерчивает новый пируэт на фоне гор, а затем снова теряется в небе, появляется словно из ниоткуда и направляется к трибунам.

– Что он делает? – спросил кто-то рядом.

«Хоук» шел прямиком на зрителей.

– Что делает этот сумасшедший? – спросил кто-то другой.

На этот раз голос раздался снизу, говорил один из спутников президента Лопеса. Не зная почему, Хулио посмотрел на президента и увидел, что тот стискивает обеими руками деревянные перила, как если бы он находился не на суше, на устойчивой деревянной трибуне, а на корабле в открытом море. Он снова почувствовал едкий привкус во рту, ему опять стало дурно, внезапно заболела голова. Вот тогда-то капитан Лаверде и сказал тихим голосом, ни к кому не обращаясь, разве что к самому себе, со смесью восхищения и зависти, как бывает, когда видишь, как кто-то другой решает неразрешимую загадку:

– Черт, он хочет пролететь над флагом.

То, что произошло потом, Хулио видел словно вне времени, как галлюцинацию, вызванную головной болью. Штурмовик капитана Абадии приближался к президентской трибуне со скоростью четыреста километров в час, но казалось, что он неподвижно парил на месте; в нескольких метрах от трибуны он сделал перекат в воздухе, затем еще один – завил локон, как это называл капитан Лаверде, – и все это в мертвой тишине. Хулио запомнил, что у него было время осмотреться, увидеть лица, парализованные страхом и изумлением, рты, разинутые в беззвучном крике. Но криков не было: все молчали. Хулио сразу понял, что отец прав: капитан Абадия собирался закончить свои два «локона» так близко к развевающемуся флагу, что он мог бы схватить ткань рукой, и посвятить этот невероятный пируэт, как тореадор посвящает быка, президенту Лопесу. Все это он понял и даже успел спросить себя, поняли ли и другие. Затем он почувствовал упавшую тень самолета, что было невозможно, ведь солнца не было, ощутил дыхание сопла, запах чего-то горелого, а потом увидел, как самолет Абадии как-то странно подпрыгнул в воздухе, сложился, словно резиновый, устремился вниз, разнося деревянную крышу дипломатической трибуны, увлекая за собой лестницу трибуны президентской, и разбился вдребезги, рухнув на землю.

Мир взорвался. Раздался шум: крики, стук каблуков по деревянным настилам, шаги убегавших. Там, где упал самолет, поднялось черное облако плотного пепла, повисло в воздухе, не рассеиваясь. От места удара полыхнуло жаром, в котором в одно мгновенье погибли те, кто находился поблизости, а у остальных возникло впечатление, будто они горят заживо. Те, кому повезло выжить, думали, что умирают от удушья, потому что взрыв поглотил весь кислород. «Это было как в духовке», – скажет потом один из очевидцев. Когда лестница оторвалась от платформы, настил рухнул, оба Лаверде упали на землю, именно тогда, рассказывал Хулио, он и почувствовал боль.

– Папа, – позвал он и увидел, как капитан Лаверде поднялся и попытался освободить женщину, которую придавило балкой лестницы, но было ясно, что этой женщине уже не помочь. – Папа, со мной что-то случилось.

Хулио услышал, как кто-то кричал: «Эльвия, Эльвия!» Это был тот мужчина в галстуке-бабочке в горошек, который собирался пойти за машиной, он бродил теперь среди лежащих тел, иногда наступая на них, иногда спотыкаясь. Слышался запах гари, Хулио узнал его: это был запах горелого мяса. Капитан Лаверде обернулся, и Хулио увидел на его лице отсвет случившейся беды. Капитан Лаверде взял сына за руку, и они пошли прочь от места катастрофы, чтобы как можно скорее добраться до больницы. Хулио плакал уже не столько от боли, сколько от страха. Проходя мимо дипломатической трибуны, он увидел два мертвых тела, в одном из которых узнал «кремовые туфельки». И потерял сознание.

Через несколько часов он очнулся от боли в больнице Сан-Хосе в окружении встревоженных лиц.

Никто так и не узнал, как это произошло, сломался ли самолет в воздухе или во что-то врезался. Что же касается Хулио, то моторное масло попало ему в лицо, вызвав сильный ожог, но, к счастью, не убило, как многих других.

В аварии погибли пятьдесят пять человек, и первым из них был капитан Абадия. Говорили, что в результате маневра образовалась воздушная яма; что самолет после двойного кульбита попал в нее; что все это привело к потере высоты и управления и неизбежному падению. В больницах раненые восприняли эту новость равнодушно, но они услышали, что государство возьмет на себя похороны погибших, что нуждающиеся получат помощь и что президент тем же вечером посетил всех пострадавших. По крайней мере, молодого Хулио Лаверде. Но он тогда еще не очнулся и посетителя не видел. Ему во всех подробностях потом обо всем рассказали родители.

На следующий день мать осталась с ним, а отец ушел на прощание с Абадией, капитаном Хорхе Пардо и двумя солдатами кавалерии, расквартированной в Санта-Ане, всех их похоронили на Центральном кладбище после церемонии, на которой присутствовали представители правительства и высокопоставленные чины сухопутных и военно-воздушных сил. Хулио лежал на подушке здоровой стороной лица, ему кололи морфин. Он видел мир как из аквариума. Прикасался к повязке, ему до смерти хотелось почесаться, но было нельзя. В моменты сильной боли он ненавидел капитана Лаверде, но потом читал «Отче наш», молился и просил прощения за плохие мысли. Он также молился, чтобы рана не загноилась, потому что ему сказали, что есть такая опасность. Иногда он видел молодую иностранку и говорил с ней. Его лицо при этих встречах было обожжено. Иногда ее тоже, а иногда нет, но на ней всегда был розовый шарф и кремовые туфли. В этих галлюцинациях девушка разговаривала с ним. Интересовалась, как у него дела. Было ли ему больно. А иногда спрашивала:

– Тебе нравятся самолеты?

* * *

Наступала ночь. Майя Фритц зажгла ароматическую свечу, которая отпугивает москитов. «В это время они все тут», – сказала она. Она протянула репеллент и объяснила, что надо намазаться, особенно щиколотки, и когда я попытался прочесть надпись на этикетке, стало понятно, что темнеет стремительно. Стало также ясно, что вернуться в Боготу уже не получится, Майя Фритц тоже это знала, как будто мы оба трудились до сих пор над документами, подразумевая, что я проведу здесь ночь, как почетный гость. Два незнакомца под одной крышей, но в конце концов мы были не такими уж незнакомцами: нас объединяла память о человеке, которого давно не было на свете.

Я смотрел на небо цвета моря, как на картинах Магритта, и прежде, чем наступила темнота, увидел летучих мышей, их черные силуэты на фоне ночи. Майя встала, поставила деревянный стул между двумя гамаками, а на него – зажженную свечу, небольшую пластиковую емкость с колотым льдом, бутылку рома и кока-колу. Она снова устроилась в гамаке (ловким движением расправляя его, чтобы юркнуть туда).

У меня болела нога.

Через несколько минут сверчки и цикады устроили настоящий музыкальный скандал, вскоре он стих, только несколько отдельных исполнителей звучали тут и там, время от времени прерываемые кваканьем заблудившейся лягушки. Летучие мыши хлопали крыльями в трех метрах от наших голов, вылетая из своих укрытий в деревянной крыше и возвращаясь обратно, ветерок мягко раскачивал фонарь, который отбрасывал желтый свет; воздух был теплым, а ром оказался очень кстати.

– Похоже, кое-кто сегодня в Боготе не будет спать, – заметила Майя Фритц. – Если хотите позвонить, в моей комнате есть телефон.

Я подумал о Летисии, о ее сонном личике. Подумал об Ауре. Подумал о вибраторе цвета спелой ежевики.

– Нет, – ответил я, – мне не нужно никому звонить.

– Одной проблемой меньше, – сказала она.

– Но мне не во что переодеться.

– Что ж, – сказала она, – это можно исправить.

Я посмотрел на нее: руки, грудь, квадратный подбородок, изящные уши с маленькими мочками, на которых зажигалась искры каждый раз, когда Майя двигала головой. Она сделала глоток, поставила стакан себе на живот, и я сделал так же.

– Послушайте, Антонио, дело вот в чем, – сказала она тогда. – Мне нужно, чтобы вы рассказали о моем отце, каким он был в конце своей жизни, в день смерти. Никто не видел того, что видели вы. Если это головоломка, то у вас есть разгадка, которой больше ни у кого нет, не знаю, понятно ли я выражаюсь. Вы поможете мне?

Я ответил не сразу.

– Вы поможете мне? – настаивала Майя, но я не отвечал.

Она приподнялась на локте, а любой, кто хоть раз лежал в гамаке, знает, как трудно там опираться на локоть, потому что ты теряешь равновесие и быстро устаешь. Я лежал в гамаке, полностью утопая в ткани, которая пахла сыростью и потом, воспоминаниями о мужчинах и женщинах, которые отдыхали здесь после купания в бассейне или работы на асьенде. Я не видел Майю Фритц.

– А если я расскажу вам то, что вы хотите знать, – спросил я, – вы сделаете то же самое?

Внезапно я вспомнил свою девственно-чистую записную книжку, свой дневник, одинокий вопросительный знак на странице и слова: «Я хочу знать».

Майя не ответила, но в полумраке я видел, как она устроилась в гамаке в той же позе, что и я, и больше мне ничего не было нужно. Я начал говорить, я рассказал Майе все, что знал о Рикардо Лаверде, о чем помнил и что боялся забыть, все, что рассказал мне Лаверде, и все, что я узнал после его смерти. Мы говорили до раннего утра, каждый в своем гамаке, разглядывая крышу, под которой копошились летучие мыши; наполняя словами тишину теплой ночи, но не глядя друг на друга, как священник и грешник на таинстве исповеди.

VI. Все мы беглецы

Уже рассветало, когда я, измученный и полупьяный, почти охрипший от разговоров, позволил Майе Фритц отвести меня в гостевую комнату, ну или в помещение, которое она в ту пору так называла. Там не было кровати, стояли две простые, довольно хрупкие на вид раскладушки (моя скрипнула, когда я плюхнулся, как убитый, на матрас, даже не расправив тонкую белую простыню). Над головой яростно вращался вентилятор; видимо, спьяну я выбрал раскладушку, которая стояла не прямо под его лопастями, а чуть в стороне, на тот случай, если вентилятор сорвется посреди ночи и свалится прямо на меня. Но сначала – в тумане сонливости и рома – мне были даны инструкции. Не оставлять окна открытыми без москитной сетки. Не оставлять нигде банки из-под кока-колы (дом кишит муравьями). Не бросать туалетную бумагу в унитаз.

– Это очень важно, а городские всегда забывают, – сказала она так или примерно так. – Мы ходим в туалет автоматически, никто там ни о чем не думает. А я даже не стану перечислять проблемы, которые возникают потом с септиком.

Обсуждение естественных функций моего организма с совершенно чужим человеком меня ничуть не задело. В Майе Фритц была какая-то особая естественность, какую я никогда не встречал раньше, и она, конечно же, очень отличалась от пуритан-боготинцев, всю жизнь делающих вид, что в туалет они не ходят. Кажется, я кивнул в ответ, но не уверен, сказал ли я ей что-нибудь. Нога болела сильнее обычного, болело и бедро. Я списывал это на влажность и усталость после стольких часов езды по непредсказуемой и опасной дороге.

Я проснулся разбитым. Меня разбудила полуденная жара: я вспотел, простыня промокла, как в больнице Сан-Хосе во время моих ночных кошмаров; я посмотрел на потолок и увидел, что вентилятор перестал вращаться. Резкий дневной свет проникал сквозь деревянные жалюзи и рисовал лужицы света на белой плитке пола. У закрытой двери на плетеном кресле висел странный набор: две клетчатые рубашки с короткими рукавами и зеленое полотенце.

В доме стояла полная тишина. Вдалеке слышались голоса работавших людей, стук их инструментов: я не знал, кто они, что делали в такое время и в такую жару, но именно в тот момент, когда я стал размышлять об этом, шум прекратился, и они, наверное, пошли отдыхать.

Я поднял жалюзи, открыл окно и выглянул, почти приклеившись носом к москитной сетке, но никого не увидел: светился прямоугольник бассейна, была виден каменистый склон, сейба, похожая на те, что росли вдоль дороги, специально посаженные, чтобы в их тени могли укрыться любые несчастные обитатели этого мира, где солнце не знало жалости. Под сейбой лежала немецкая овчарка, которую я встретил, когда приехал. За деревом виднелась равнина, а где-то еще дальше текла река Магдалена, ее журчание я легко мог вообразить, потому что слышал его в детстве, хотя и в других местах, далеко от Лас-Акасиас.

Майи Фритц нигде не было видно, так что я принял холодный душ (пришлось убить большого паука, который довольно долго сопротивлялся в углу) и надел рубашку побольше размером. Это была мужская рубашка; я начал фантазировать, что она принадлежала Рикардо Лаверде, и представил его в ней; в моем воображении он почему-то был похож на меня.

Как только я вышел в коридор, ко мне подошла молодая женщина в красных шортах-бермудах с синими карманами и в майке с бабочкой на подсолнухе. Она несла поднос с высоким стаканом апельсинового сока. Вентиляторы в гостиной тоже не работали.

– Сеньорита Майя кое-что оставила вам на террасе, – сказала она. – Сказала, что вы встретитесь за обедом.

Она улыбнулась, подождала, пока я возьму стакан с подноса.

– Нельзя ли включить вентиляторы?

– Света нет, – ответила женщина. – Хотите красного вина?

– Сначала телефон. Мне нужно позвонить в Боготу, если можно.

– Телефон там, – кивнула она. – Если сеньорита вам разрешила.

Это был старый аппарат, вроде тех, которыми пользовались в моем детстве в конце семидесятых: что-то типа пузатой птицы с длинной шеей, диском и красной кнопкой под ним. Чтобы прекратить разговор, ее надо было нажать.

Я набрал свой домашний номер и обрадовался, снова испытав это детское нетерпение, когда ждешь, пока диск вернется на свое место и можно будет набрать следующую цифру.

Аура взяла трубку раньше, чем раздался второй гудок.

– Где ты? – спросила она. – У тебя все хорошо?

– Конечно. Почему что-то должно быть не так?

Ее голос изменился, стал холодным, густым и тяжелым.

– Ты где? – повторила она.

– В Ла-Дораде. В гостях.

– У той, что оставила сообщение?

– Что?

– Сообщение на автоответчике?

Меня не удивила ее догадливость (мне не раз были продемонстрированы ее образцы с самого начала наших отношений). Я объяснил ситуацию, не вдаваясь в подробности: дочь Рикардо Лаверде, найденные документы, ее воспоминания, которые дают мне возможность многое понять. «Я хочу знать», – опять вспомнил я свою запись, но не произнес вслух. Пока я говорил, раздалось нечто, похожее на всхлипы, а затем Аура вдруг расплакалась.

– Ты сукин сын, – сказала она.

Она сказала это не так, как делают обычно, скороговоркой, более доходчиво и привычно, но произнесла четко, разделяя слова, не растеряв ни одного звука.

– Я глаз не сомкнула, Антонио. Я не бросилась искать тебя по больницам только потому, что мне не с кем оставить девочку. Не понимаю, я ничего не понимаю, – твердила Аура, всхлипывая, и ее манера плакать показалась мне жестокой, я никогда раньше не слышал, чтобы она так рыдала. Без сомнения, это сказалось напряжение, накопившееся за ночь.

– Кто эта женщина? – спросила она.

– Никто, – ответил я. – Во всяком случае, это не то, что ты думаешь.

– Ты не знаешь, о чем я думаю. Кто она?

– Дочь Рикардо Лаверде, – ответил я. – Того человека, которого…

Она фыркнула:

– Я знаю, кто это. Не оскорбляй меня, пожалуйста.

– Она хочет, чтобы я рассказал ей все, что я о нем знаю, а я хочу, чтобы она рассказала мне. Вот и все.

– Она хорошенькая? Я имею в виду, тебе понравилось?

– Аура, остановись.

– Но я просто не понимаю, – снова сказала Аура. – Не понимаю, почему ты не позвонил вчера, разве это было так трудно? Или вчера у тебя не было телефона? Ты разве не там ночевал?

– Да, – ответил я.

– Да – что? У тебя не было телефона, или ты ночевал не там?

– Ночевал. Но я не мог воспользоваться телефоном.

– И что теперь?

– Теперь ничего, – сказал я.

– И что же ты делал? Что вы делали?

– Мы разговаривали. Всю ночь. Я проснулся поздно, поэтому и звоню только сейчас.

– Ах, вот в чем дело.

– Да.

– Понятно, – сказала Аура и добавила: – Ты сукин сын, Антонио.

– Но она многое знает, – ответил я, – и может мне рассказать.

– Безответственный сукин сын, – сказала Аура. – Ты не можешь так поступать с нами. Я всю ночь не спала, я до смерти испугалась, я предполагала худшее. Какой же ты сукин сын. Я всю пятницу торчала дома с Летисией, ждала хоть какого-нибудь известия, не выходила, чтобы не пропустить твой звонок. Я всю ночь не сомкнула глаз, я до смерти испугалась. Ты не думал об этом? Тебе все равно? А что, если бы все было наоборот, а? Представляешь, я уезжаю с девочкой на целый день, а ты не знаешь, где я. И это ты, который живет, обделавшись от страха, контролирует каждый мой шаг, как будто я собираюсь наставить тебе рога. Ты же требуешь, чтобы я звонила тебе, как только я куда-нибудь доеду, чтобы убедиться, что у меня все в порядке. Ты хочешь, чтобы я звонила тебе каждый раз, когда я куда-нибудь ухожу, чтобы знать, во сколько я ушла. Зачем ты это делаешь, Антонио? Что происходит, чего ты хочешь добиться?

– Не знаю, – сказал я тогда. – Я не знаю, чего я хочу.

В последовавшие секунды молчания я слышал звуки, которые производила Летисия, едва различимые (как от колокольчика, которые иногда повязывают кошкам); родители безотчетно учатся слышать их: вот Летисия идет или бежит по ковру, вот она разговаривает со своими игрушками или игрушки разговаривают друг с другом, вот она берет что-то (украшения или пепельницу, которые ей запрещено трогать, или метлу, которую она любит выносить из кухни, чтобы подмести ковер: все эти едва заметные движения воздуха, которые производит ее маленькое тело). Я скучал по ней; я понял, что впервые провел ночь без нее, так далеко от нее; я почувствовал, как было уже много раз, тревогу из-за ее беспомощности, я интуитивно понимал, что все опасности (они таились в каждой комнате, на каждой улице) угрожают ей с большей вероятностью, когда меня нет рядом.

– С девочкой все в порядке?

Аура ответила не сразу:

– Все в порядке. Она хорошо позавтракала.

– Дай мне ее.

– Что?

– Позови ее к телефону. Скажи ей, что я хочу с ней поговорить.

– Антонио, прошло уже больше трех лет. Почему бы не забыть обо всем этом? Зачем жить, все время думая о покушении? Я не знаю, чего ты хочешь, правда, не знаю, какая в этом польза.

– Я хочу поговорить с Летисией. Дай ей трубку. Позови и дай трубку.

Аура фыркнула с досады или отчаяния, а может, даже с раздражением от собственной беспомощности: такие чувства нелегко различить по телефону, нужно видеть лицо человека, чтобы правильно их понять.

В моей квартире на десятом этаже, в моем городе, расположенном на высоте 2600 метров над уровнем моря, две мои женщины ходили и разговаривали, а я слушал их, я любил их, да, я любил их обеих и не хотел причинять им боль. Вот о чем я думал, когда к телефону подошла Летисия.

– Але? – сказала она. Это слово дети учат сами, обходясь без чьей-либо помощи.

– Привет, дорогая.

– Папа, – узнала она.

Затем я услышал далекий голос Ауры:

– Да, послушай, что он тебе говорит.

– Але? – повторила Летисия.

– Привет, – сказал я. – Угадай, кто я?

– Папа, – ответила она, упирая на второе «п».

– Нет, это злой волк.

– Злой волк?

– Питер Пэн.

– Питер Пэн?

– Так кто я, Летисия?

Она задумалась на мгновение.

– Папа, – сказала она.

– Правильно.

Она засмеялась: короткое хихиканье, трепет колибри.

– Ты заботишься о маме? Ты должна о ней заботиться.

– Ага, – сказала Летисия. – Вот она.

– Нет, подожди, – пытался сказать я, но было уже поздно, она передала трубку и оставила меня и мой голос в руках Ауры, и мое чувство к ней повисло в теплом воздухе. «Ну, иди поиграй», – сказала ей Аура своим нежнейшим голосом, почти шепотом, будто спела колыбельную. Затем она заговорила со мной, и контраст был резким: в ее голосе звучала грусть, разочарование и скрытый упрек.

– Алло, – сказала Аура.

– Алло. Спасибо.

– За что?

– Что позвала Летисию.

– Ей страшно в коридоре, – сказала Аура. – Она говорит, там кто-то прячется. Вчера побоялась идти из кухни в свою комнату, мне пришлось проводить ее.

– Со временем страхи пройдут.

– Она хотела спать с включенным светом.

– В этом возрасте детям часто снятся страшные сны. Нам же говорил педиатр, помнишь?

– Я не хочу, чтобы это продолжалось, Антонио, – сказала Аура. – Так больше нельзя.

И прежде, чем я успел ответить, добавила:

– От этого всем плохо. Девочке в первую очередь.

Так вот в чем дело.

– Теперь понятно. По-твоему, это я виноват, – ответил я.

– Никто не говорил о вине.

– Это из-за меня Летисии страшно в коридоре.

– Я этого не говорила.

– Да перестань, это чушь! Страх не передается по наследству.

– По наследству – нет, – ответила Аура. – Но им можно заразиться. Ты понимаешь, о чем я.

Мои ладони вспотели, особенно та, в которой была трубка, появился абсурдный страх: мне показалось, что сейчас трубка выскользнет из моей вспотевшей руки, упадет и связь прервется. Случайность: такое бывает. Аура говорила о нашем прошлом, о планах, которые мы строили, пока пуля, на которой не было моего имени, случайно угодила в меня, а я внимательно слушал ее, клянусь, что слушал, но все это не сохранилось в памяти. Как говорится, не оставило и следа.

Мысленно я попытался представить, какой была Аура перед смертью Рикардо Лаверде, пытался увидеть себя, но все было напрасно.

– Я должен повесить трубку, – сказал я, – это чужой телефон.

Аура (это я хорошо помню) говорила, что любит меня, что мы вместе все исправим, все для этого сделаем.

– Я должен повесить трубку, – повторил я.

– Когда ты приедешь?

– Не знаю. Еще кое о чем надо расспросить.

Трубка молчала.

– Антонио, ты вернешься? – спросила Аура.

– Ну что за вопрос, конечно же, вернусь, что ты выдумываешь?

– Я ничего не выдумываю. Скажи, когда.

– Пока не знаю. Как только смогу.

– Когда, Антонио?

– Как только смогу. И не плачь, для этого нет причин. И девочка может расстроиться.

– Девочка, девочка… Пошел ты, Антонио! Увидимся, когда сможешь.

Я повесил трубку и вышел на террасу. Там, под гамаком, как домашний питомец, стоял плетеный короб; вот они, жизни Елены Фритц и Рикардо Лаверде, разбросанные по документам и письмам. Воздух был неподвижен. Я устроился в гамаке, в котором Майя Фритц лежала накануне вечером, положил голову на белую вышитую подушку, вынул первую папку, положил ее себе на живот, а из папки достал письмо, написанное на зеленоватой, почти прозрачной бумаге.

«Дорогие дедушка и бабушка, – говорилось там. Затем шла первая строка, одиноко повисшая перед абзацем, как самоубийца над пропастью. –

Никто не предупреждал меня, что Богота будет такой».

Я тут же забыл о влажной жаре, апельсиновом соке и неудобстве гамака (я даже не представлял, как ломит от него шею). Там, в гамаке, я забыл о самом себе. Потом пытался вспомнить, когда в последний раз я испытывал подобное чувство безоглядного бегства из реального мира, полную потерю сознания, и пришел к выводу, что ничего подобного не происходило со мной с детства.

Но это придет на ум много позже, в те часы, когда мы будем разговаривать с Майей, заполняя пробелы в письмах, когда она расскажет мне все, о чем там говорилось только намеками; все, что письма не объясняли, а, наоборот, скрывали или замалчивали.

Это будет позже, как я уже сказал, и наш разговор мог состояться только после того, как я просмотрю все документы. Тогда же, в гамаке, пока я читал их, у меня возникло другое чувство, необъяснимое и странное: дискомфорт от осознания того, что вся эта история, в которой мое имя не упоминалось ни разу, была и обо мне тоже в каждой своей строчке. Я вдруг понял это и ощутил страшное одиночество, для которого не было видимой причины, а от него, следовательно, не было и спасения. Одиночество ребенка.

* * *

История, какой мне удалось ее реконструировать и какой она осталась в памяти, началась в августе 1969 года, через восемь лет после того, как президент Джон Фицджеральд Кеннеди подписал документ о создании Корпуса мира: Элейн Фритц, пройдя за пять недель обучение в Университете штата Флорида и получив волонтерский номер 139372, приземлилась в Боготе, готовая воплотить сразу несколько клише: получить полезный опыт, оставить свой след, внести свой вклад и так далее.

Поездка началась не слишком удачно, потому что порывы ветра, сотрясавшие самолет «Авианка DC3», заставили ее потушить сигарету и сделать то, чего она не делала лет с пятнадцати: перекреститься. (Очень быстро, почти ничего не отразилось на ее лице, на котором не было и следа косметики; просто небрежное движение рук перед грудью, украшенной двумя нитями деревянных бус. Никто ничего не заметил.) Перед отъездом бабушка рассказала ей о пассажирском самолете, который разбился в прошлом году по пути в Боготу из Майами, и Элейн пыталась вспомнить, все ли пассажиры погибли в аварии, пока ее самолет спускался к зеленовато-серым горам, выходил из-под ударов ветра, преодолевал низкую облачность, а сильный ливень рисовал дорожки на стеклах иллюминаторов.

Она вцепилась в колени – на брюках остались потные вмятины – и закрыла глаза, и тут самолет коснулся земли с громким хрустом сминаемой жестяной банки.

Ей казалось чудом, что она выжила при приземлении, и она решила написать первое письмо бабушке и дедушке сразу же, как только доберется до стола. Я приехала, все хорошо, люди здесь очень приветливые. Предстоит много работы. Все будет отлично.

Мать Элейн умерла при родах, и она выросла под присмотром бабушки и дедушки. Ее отец во время разведывательной операции неподалеку от Лысой горы наступил на противопехотную мину и вернулся из Кореи с ампутированной до бедра правой ногой, совершенно потерянным.

Не прошло и года с его возвращения, как он ушел за сигаретами и исчез навсегда. Никаких известий о нем больше не было. Когда это случилось, Элейн была совсем крошкой, поэтому она никогда не замечала его отсутствия, а бабушка и дедушка заботились о ее образовании и счастье так же тщательно, как делали это, когда росли их собственные дети, но с гораздо большим опытом. Так что взрослыми в жизни Элейн были только эти два старика, и она выросла с куда более широкими представлениями об ответственности, чем другие дети. На семейных торжествах ее дедушка иногда произносил слова, которые наполняли Элейн одновременно гордостью и печалью: «Вот какой должна была вырасти моя дочь».

Когда Элейн решила прервать учебу на факультете журналистики и вступить в Корпус мира, то дедушка, который соблюдал девятимесячный траур по убитому Кеннеди, поддержал ее первым.

– С одним условием, – сказал он. – Ты не останешься там, как многие другие. Помогать – это хорошо, но ты больше нужна нашей стране.

Она согласилась.

Посольство, рассказывала Элейн Фритц в письме, выделило ей комнату в двухэтажном доме неподалеку от ипподрома, в получасе езды к северу от Боготы. Дом располагался в квартале, где улицы были плохо заасфальтированы, и все превращалось в грязь, когда шел дождь. Мир, где ей предстояло провести следующие двенадцать недель, представлял собой серую стройплощадку: большинство домов стояли без крыш, потому что крыши – самая дорогостоящая часть зданий, и их всегда оставляли на потом; по улицам непрестанно передвигались большие шумные оранжевые бетоновозы, похожие на огромных пчел из страшного сна, самосвалы, которые сгружали повсюду горы песка и щебня, а рабочие с бисквитами в одной руке и бутылками содовой в другой непристойно свистели вслед, когда она выходила на улицу.

Элейн Фритц – обладательница самых зеленых глаз, которые когда-либо видели эти места; длинных гладких каштановых волос, доходивших ей до талии; сосков, проступавших сквозь ее цветастую блузку от утренней прохлады, – шла, опустив голову и разглядывая отражения серого неба в лужах. Она поднимала глаза, только добравшись до пустыря, который отделял их квартал от Северного шоссе, в основном, чтобы убедиться, что пасшиеся там две коровы находились на безопасном от нее расстоянии.

Теперь ей надо было сесть в желтый автобус с непредсказуемым расписанием и остановками в самых неожиданных местах, затем пробиться локтями сквозь чечевичную кашу пассажиров. «Задача очень простая, – написала она об этом. – Только потом нужно суметь вовремя выйти».

Спустя полчаса Элейн должна была оказаться у алюминиевого турникета (она научилась открывать его бедром, не используя рук) у заднего выхода и выбраться из автобуса, постаравшись при этом не захватить с собой двух-трех пассажиров, которые висели одной ногой на подножке. Все это, конечно, требовало навыка, и в первую неделю было обычным делом проехать один-два километра дальше нужной остановки и появиться в здании ЦИАУК мокрой после прогулки по незнакомым улицам под настойчиво моросящим дождем, через несколько минут после звонка на уроки, которые начинались в восемь утра.

Центр исследований американского университета Коломбо (ЦИАУК): длинное претенциозное название для нескольких переполненных комнат, куда торопилась Элейн Фритц. Ее однокурсниками на этом этапе обучения были такие же двадцатилетние американцы, как она, уставшие, как и она, от своей страны, от плохих новостей из Вьетнама, Кубы, Доминиканской республики, им надоело начинать дни в банальных разговорах с родителями и друзьями и ложиться спать, зная, что они только что стали свидетелями уникальных и печальных событий, которые сразу же будут вписаны во всемирную историю позора: вот выстрелом из короткоствольной винтовки убит тот-то, от взорвавшейся под автомобилем бомбы погиб другой, от взрыва другой бомбы в почтовом отделении умер третий, вот очереди полицейских автоматов прервали жизнь четвертого. В то же самое время продолжали привозить гробы американцев после каждой вьетнамской операции с безобидными и причудливыми названиями.

Появлялись все новые свидетельства о расправах американской армии над жителями вьетнамских деревень, одни новости о варварстве вытеснялись другими, известие об очередном изнасиловании можно было легко заменить другим изнасилованием, о котором все уже успели забыть. Да, так и было: в их стране люди просыпались, уже не зная, чего ожидать, какую новую злую шутку сыграет с ними история, какой очередной плевок они получат в лицо.

Как все это случилось с Соединенными Штатами Америки? Элейн задавала себе этот вопрос на разные лады тысячу раз на дню, он витал в воздухе классных комнат над светлыми двадцатилетними головами и на переменах тоже, на обедах в кафе, по дороге в кварталы, где работали ученики-добровольцы. Соединенные Штаты Америки: кто вас испортил, кто виноват, что разрушена «американская мечта»? Элейн думала об этом: вот от чего мы все убежали!

С утра шли занятия по испанскому языку. Четыре долгих часа, после которых болели голова и плечи, будто она работала носильщиком, Элейн разгадывала тайны нового языка с преподавательницей в сапогах наездницы и водолазке, делавшей ее похожей на черепаху; это была сухая, изможденная женщина, которая приводила на занятия своего трехлетнего ребенка, потому что ей не с кем было его оставить.

На каждую ошибку с использованием сослагательного наклонения, на каждый неправильно употребленный род существительного сеньора Амалия отвечала длинной тирадой. «Как вы собираетесь работать с местной беднотой, если вы их не понимаете? – вопрошала она, опираясь сжатыми кулаками на деревянный стол. – А если они не поймут вас, как вы сможете завоевать доверие их лидеров? Через три-четыре месяца кто-то из вас окажется на побережье или на кофейных плантациях. Вы думаете, люди из общественных организаций будут ждать, пока вы ищете слова в словаре? Крестьяне будут сидеть и ждать, пока вы вспоминаете, как сказать, что молоко пить полезнее, чем агуапанелу[35]?»

После обеда, на занятиях по английскому, обозначенных в программе как «Американистика и международные отношения», Элейн и ее товарищи слушали лекции ветеранов Корпуса мира, которые по тем или иным причинам остались в Колумбии, и от них узнавали гораздо более полезные фразы, и совсем не про молоко и агуапанелу, а другие, общим ингредиентом которых было слово «нет»: нет, я не из «Альянса ради прогресса»[36], нет, я не агент ЦРУ и, прежде всего, нет, к сожалению, у меня нет долларов.

В конце сентября Элейн написала длинное письмо: поздравила бабушку с днем рождения, поблагодарила их обоих за вырезки из журнала «Тайм» и спросила деда, видел ли он уже фильм Ньюмана и Редфорда, молва о котором уже достигла Боготы (хотя сам фильм появился в прокате позже). Затем с неожиданной серьезностью поинтересовалась, что им известно о преступлениях в Беверли-Хиллз. «Здесь у всех свое мнение, ни один обед не обходится без разговоров об этом. Фотографии ужасные. Шэрон Тейт[37] была беременна, я не знаю, кто на такое способен. Страшно жить в этом мире. Дедушка, ты видел и более ужасные вещи. Пожалуйста, скажи мне, что мир всегда был таким». А потом перешла к другой теме. «Думаю, я уже рассказала вам о наших кварталах, – писала она. – Что каждый класс разделен на группы, и за ними закреплены определенные кварталы города, что остальные три члена ее группы – ребята из Калифорнии, умеющие „разрушать стены недоверия“ и договариваться с лидерами местных советов (подробные объяснения), легко достающие марихуану хорошего качества по хорошей цене (подробностей не было) в центре города. Раз в неделю она ходила с ними в горы в окрестностях Боготы, они добирались туда по грязным улицам, где легко можно было споткнуться о дохлую крысу, шагая между домами из картона и гнилых досок, мимо отхожих ям, открытых для глаз (и носов). У нас много работы, – писала Элейн. – Но я не хочу больше говорить о работе, оставлю это для другого письма. Хочу сказать вам, что мне повезло».

Произошло вот что. Однажды вечером, после долгого заседания с местным советом – они говорили о грязной воде и решили, что необходимо немедленно построить акведук, но денег на это не было – группа Элейн решила выпить по кружке пива в маленьком заведении без окон. После пары раундов – бутылки коричневого стекла копились на узком столе – Дейл Картрайт, понизив голос, спросил Элейн, умеет ли она хранить секреты. «Знаешь Антонию Друбински?» – спросил он ее. Элейн, как и все остальные, знала, кто такая Антония Друбински: не только потому, что та была одним из самых опытных волонтеров и ее уже дважды арестовывали в общественных местах за беспорядки – читай: протесты против войны во Вьетнаме, а под общественным местом подразумевалась улица перед посольством Соединенных Штатов – но потому, что Антония Друбински пропала без вести несколько дней назад.

– Уже известно, где она, – сказал Дейл Картрайт. – Но они не хотят, чтобы это появилось в новостях.

– Кто не хочет?

– Посольство. И наши.

– Но почему? Где она?

Дейл Картрайт огляделся и опустил голову.

– Она ушла в горы, – прошептал он. – Кажется, она собирается примкнуть к революционерам. Но это не важно. Важно, что ее комната освободилась.

– Ее комната? – переспросила Элейн. – Та самая?

– Которой завидует весь класс. Я подумал, может, ты захочешь там поселиться? Знаешь, жить в десяти минутах езды, принимать горячий душ…

Элейн задумалась.

– Я приехала сюда не за уютом, – наконец произнесла она.

– Горячий душ, – повторил Дейл. – Не нужно биться, как квотербек[38], чтобы выйти из автобуса.

– Но дело в том, что семья, у которой я снимаю жилье… – начала было Элейн.

– А что семья?

– Я плачу им семьсот пятьдесят песо за аренду, – сказала Элейн. – Это треть того, что они зарабатывают.

– И что с того?

– Я бы не хотела лишать их этой суммы.

– Кем ты себя воображаешь, Элейн Фритц? – театрально вздохнул Дейл. – Думаешь, ты такая уникальная и неповторимая? Какая глупость. Элейн, солнышко, сегодня в Боготу приехали еще пятнадцать добровольцев. В субботу еще один рейс из Нью-Йорка. По всей стране живут сотни, может быть, тысячи таких же гринго[39], как мы с тобой, и многие из них собираются приехать работать в Боготу. Поверь, эта комната будет занята раньше, чем ты успеешь собрать чемодан.

Элейн отпила пива.

Некоторое время спустя, когда все уже произошло, она вспомнила это пиво, мрачноватую пивнушку и как отражался угасающий день на алюминиевом покрытии стойки. С этого все и началось, думала она. Но тогда, услышав недвусмысленное предложение Дейла Картрайта, она быстро все посчитала в уме. Улыбнулась.

– А откуда ты знаешь, что я бьюсь в автобусе, как квотербек? – спросила она.

– Корпусу мира все известно, моя дорогая, – ответил он.

Итак, три дня спустя Элейн Фритц в последний раз отправилась в путь из дома рядом с ипподромом, теперь с чемоданами. Ей бы хотелось, что уж там скрывать, чтобы семья, у которой она снимала комнату, погрустила немного, хотелось сердечных объятий, возможно, даже подарка на прощание, вроде того, что оставила им она, – маленькую музыкальную шкатулку, которая наигрывала ноты, когда ее открывали.

Ничего этого не было: у нее попросили ключ и проводили до двери, скорее из недоверия, чем из вежливости. Отец ушел в спешке, так что была только хозяйка, заполнившая своей фигурой весь дверной проем, она смотрела, как девушка спустилась по лестнице и вышла на улицу, даже не предложив ей помочь вынести чемоданы.

Появился маленький мальчик (их единственный ребенок – в рубашке навыпуск и с деревянным грузовичком красно-синего цвета в руках), он спросил что-то неразборчиво. Последнее, что услышала Элейн перед тем, как свернуть за угол, был ответ хозяйки:

– Она уходит, сынок, в дом к богатым, – сказала женщина. – Неблагодарные гринго.

В дом к богатым. Это было неправдой, потому что богатые не сдавали комнаты добровольцам Корпуса мира, но у Элейн не нашлось аргументов, чтобы вступить в дискуссию о финансовом положении семьи, в дом которой она направлялась. Ее новый дом, следует признать, был роскошью, о какой еще несколько недель назад Элейн не могла и мечтать: приятное здание на проспекте Каракас с узким фасадом, небольшим садиком в глубине участка и плодовым деревом на лужайке перед домом, которое росло прямо у стены, облицованной плиткой. Фасад был белым, деревянные рамы окон выкрашены в зеленый цвет, а чтобы войти, нужно было открыть кованые ворота, которые отделяли палисадник от тротуара и издавали жуткий визг каждый раз, когда кто-нибудь их открывал. Парадная дверь вела в тусклый, но уютный коридор. Слева от коридора открывались стеклянные двери в гостиную, далее находилась столовая, а затем коридор огибал небольшое патио, где в горшках росла герань; справа от входа шла лестница на второй этаж.

Элейн все поняла, взглянув на деревянные ступени: их покрывала видавшая виды тонкая ковровая дорожка (на некоторых ступенях проступали серые нити); шурупы медных порожков, которые удерживали ее, кое-где повыскакивали из гнезд, они оторвались от деревянных досок, и иногда, когда ты быстро поднимался наверх, чувствовалось, как пошатываются ступени, слышалось позвякивание металла.

Лестница была напоминанием и свидетельством лучших для этого дома, но ушедших времен.

– Хорошая семья, но у них все в прошлом, – сказал представитель посольства, когда Элейн пришла оформлять документы для переезда.

Все в прошлом. Элейн думала об этих словах, пыталась понять их буквально, но потерпела неудачу. Только увидев дорожку на лестнице, она интуитивно поняла их смысл, не выстраивая в связные предложения, не ставя научный диагноз.

Со временем Элейн не раз еще встретит что-то подобное: семьи со славной историей, которые однажды обнаруживают, что прошлое не приносит денег.

Это была семья Лаверде. Мать оказалась женщиной с выщипанными бровями и грустными глазами, ее густые рыжие волосы выглядели экзотикой в этой стране, а может, были результатом умелого использования краски, но были всегда идеально уложены и пахли свежим лаком.

Донья Глория была домохозяйкой без фартука: Элейн никогда не видела ее с тряпкой в руках, и все же на комоде, на прикроватных тумбочках, на фарфоровых пепельницах не было и следа желтой пыли, которой она дышала, выходя на улицу: все в доме было вылизано с одержимостью человека, для которого главное – внешний вид.

Лицо дона Хулио, главы семейства, пересекал шрам, но не прямой и тонкий, как порез от бритвы, а широкий и асимметричный (Элейн по ошибке приняла его за след какой-то кожной болезни). Шрам спускался со щеки и пересекал линию бороды как пятно, которое стекло по его челюсти до самой шеи, и было трудно заставить себя не смотреть на него.

Дон Хулио работал в страховой компании, и одна из первых бесед с гостьей в столовой под голубоватым светом разлапистой люстры была посвящена страхованию, его преимуществам и статистике.

– Как понять, какую страховку выбрать? – спросил он. – Страховщики обязаны в этом разбираться, ведь несправедливо, когда здоровый тридцатилетний человек платит столько же, сколько старик с двумя инфарктами. Тут-то и наступает мой черед, сеньорита Фритц: заглянуть в будущее. Я тот, кто предсказывает, когда умрет этот, а когда тот, и какова вероятность, что эта машина попадет в аварию. Я работаю с будущим, сеньорита Фритц, я знаю, что будет дальше. Это вопрос арифметики: будущее в цифрах. Они рассказывают нам обо всем. Цифры говорят мне, например, что я умру, не дожив до пятидесяти. А вы, сеньорита Фритц, знаете, когда умрете? Я могу вам сказать. Если вы дадите мне время, карандаш и бумагу, я скажу вам – с некоторой погрешностью – когда и как вы, скорее всего, умрете. Наше общество одержимо прошлым. Но вас, гринго, не интересует прошлое, вы смотрите вперед, вас занимает только будущее. Вы поняли это лучше нас, лучше европейцев: мы все должны смотреть в будущее. Что ж, вот этим я занимаюсь, сеньорита Фритц: я зарабатываю на жизнь тем, что смотрю в будущее, я содержу семью, предсказывая людям, что с ними произойдет. Сегодня этим моим талантом пользуются только страховые компании, но завтра им заинтересуются и другие, уж будьте уверены. В Соединенных Штатах это понимают лучше, чем где бы то ни было. Вот почему вы впереди, сеньорита Фритц, а мы так отстаем. Скажите мне, если думаете, что я ошибаюсь.

Элейн ничего не ответила.

С другой стороны стола на нее насмешливо посматривал младший сын Лаверде, длинные густые ресницы придавали его черным глазам чуть женственный вид. Он нахально разглядывал ее с самого начала, и это по какой-то причине ей льстило. Никто и никогда так не смотрел на нее в Колумбии: спустя несколько месяцев после приезда Элейн все еще не переспала ни с кем, кто бы не был американцем.

– Рикардо не верит в будущее, – сказал дон Хулио.

– Конечно, верю, – возразил сын. – Но, надеюсь, там у меня не будет необходимости брать в долг.

– Не начинайте, – попросила донья Глория с улыбкой. – Что подумает наша гостья.

Рикардо Лаверде: слишком много «р» для упрямого акцента Элейн.

– Ну-ка, Елена, произнесите мое имя, – попросил Рикардо, когда показывал ей ванную, тумбочку у кровати, выкрашенную в пастельные тона, комод с тремя ящиками и кровать с балдахином, которая принадлежала его старшей сестре, пока та не вышла замуж (рядом стояло студийное фото девушки: волосы расчесаны на прямой пробор, потерянный взгляд в никуда, вычурная подпись фотографа).

Комната для постояльцев, через которую прошли легионы таких же гринго, как она.

– Произнесите мое имя трижды, и я принесу вам еще одно одеяло, – с вызовом сказал Рикардо Лаверде. Элейн нехотя поддалась игре.

– Рикардо, – неловко произнесла она, – Лаверде.

– Плохо, очень плохо, – сказал Рикардо. – Но это неважно, Елена, у вас очень красивый ротик.

– Меня зовут не Елена, – заметила Элейн.

– Я вас не понимаю, Елена, – ответил он. – Вам нужно практиковаться, если хотите, я помогу.

Рикардо был на пару лет моложе, но вел себя так, будто в его распоряжении был весь жизненный опыт мира. Сначала они встречались только вечерами, когда Элейн возвращалась домой и они перебрасывались парой фраз в маленькой гостиной на втором этаже, где почти весь потолок занимала клетка канарейки Пако: как поживаете, чему вы сегодня научились, произнесите мое имя трижды и без запинки.

«Люди в Боготе большие мастера говорить, не сказав ничего, – писала Элейн бабушке и дедушке. – Я тону в этих разговорах ни о чем».

Но однажды днем они встретились на 7-й улице, им показалось удивительным такое совпадение: они оба все утро выкрикивали лозунги перед посольством США, называя Никсона преступником и скандируя: «Прекратить, прекратить, прекратить!»

Элейн узнает потом, что их встреча была неслучайной: Рикардо Лаверде поджидал ее у выхода из ЦИАУК и преследовал, шпионил за ней издалека, прячась за спинами людей, за транспарантами («Келли – убийца», «Горжусь тем, что я откосил», «Что мы там делаем?»[40]), скандируя речовки в паре шагов от Элейн, все время репетируя на различные лады и с разной интонацией слова, которые он в конце концов ей сказал:

– Какое совпадение! Могу я пригласить вас пропустить по глоточку, а вы заодно расскажете, на что там на меня жалуются родители?

За пределами дома, вдали от аккуратно расставленного фарфора, взгляда военного с портрета и раздражающего свиста канарейки, их отношения с младшим Лаверде изменились или, можно сказать, начались заново. С кружкой горячего шоколада в руках Элейн рассказывала ему о себе и слушала Рикардо. Оказалось, он окончил иезуитский колледж, начал изучать экономику – уступил настоятельным просьбам отца, – но несколько месяцев назад бросил, чтобы заняться тем, что его действительно интересовало: стать пилотом.

– Папе, конечно, это не нравится, – скажет ей Рикардо позже, когда между ними наступит время откровенности. – Он всегда противился. Но зато дед на моей стороне. И у папы не остается аргументов. Герою войны не возразишь. Хотя это маленькая война по сравнению с теми, которые случались в мире раньше, можно сказать, войнушка. Но тем не менее война есть война, и в каждой из них свои герои, верно? Дед говорит, что талант актера не зависит от размера театра. Конечно, мне очень помогла его поддержка. Дед всегда хотел, чтобы я стал летчиком.

Когда я захотел научиться летать, только он не сказал мне, что я сумасшедший, мальчишка и что у меня вообще не все дома. Он поддержал меня, финансово тоже, он даже поссорился с отцом, а герою военной авиации не скажешь «нет». Отец пытался, я отлично помню, но куда там. Это случилось пару лет назад, но как будто было вчера. Мы сидели здесь же, дед на твоем месте, под птичьей клеткой, а отец – где я. Дед дотронулся до папиного шрама на лице и сказал ему, чтобы он не мстил мне за свои собственные страхи.

Только после его смерти до меня дошло, насколько жесткой была ситуация: старый слабый человек, хотя он таким и не выглядел, похлопал по щеке молодого сильного мужчину, который тоже таким не казался.

Дело было не только в этом, конечно. Пощечину получил не только человек, но и шрам… Конечно, кто-то скажет: а как дотронешься до папиного лица, не коснувшись его шрама? Это так, конечно; но дед был правшой. А пощечина правши придется на вашу левую щеку, но он специально похлопал отца по его левой, поврежденной щеке.

Разговор о происхождении шрама на щеке произойдет намного позже, когда они уже станут любовниками и взаимное влечение дополнится расспросами о пережитом. Секс у них случился как-то сам собой, словно они оба вдруг обнаружили шкаф, который всегда был в комнате, но оставался до поры незамеченным. Каждый вечер после ужина они подолгу разговаривали, потом прощались и поднимались на второй этаж; Элейн шла в ванную, закрывала защелку и через несколько минут выходила в белой ночной рубашке, собрав волосы в длинный хвост.

Как-то в дождливую пятницу – капли дождя барабанили по крыше и заглушали звуки – Элейн, как всегда, вышла из ванной и в темном коридоре, залитом тусклым отраженным светом уличных фонарей, увидела силуэт Рикардо Лаверде, опирающегося на перила. Его лица почти не было видно, но Элейн прочла желание в его позе и голосе.

– Идете спать? – спросил ее Рикардо.

– Пока еще нет, – ответила она. – Заходите и расскажите мне о самолетах.

Было холодно, деревянная кровать скрипела от любого движения, к тому же это была детская кровать, слишком узкая и короткая для таких забав, так что Элейн в конце концов сняла покрывало и расстелила его на ковре, рядом со своими плюшевыми тапочками.

Там, на шерстяном покрывале, ежась от холода, они быстро перешли к делу. Элейн подумала, что ее грудь в руках Рикардо Лаверде кажется меньше, но не сказала ему об этом. Она снова надела ночную рубашку, вышла в ванную и там подумала, что у Рикардо будет время вернуться в свою комнату. Еще она подумала, что ей понравилась близость с ним, что она сделает это снова, как только подвернется случай, хотя произошедшее было запрещено уставом Корпуса мира.

Она умылась, посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась, выключила свет, медленно вернулась в комнату, стараясь не споткнуться в темноте, а когда оказалась в своей кровати, обнаружила, что Рикардо не ушел, а застелил постель и ждал ее, лежа на боку и подложив руку под голову, как герой-любовник из паршивого голливудского фильма.

– Я хочу спать одна, – сказала Элейн.

– А я вообще не хочу спать, давай поговорим, – предложил он.

– Ладно. А о чем?

– О чем хочешь, Елена Фритц. Ты выбираешь тему, а я поддерживаю.

Они говорили обо всем, кроме того, что произошло между ними. Они лежали обнаженными, рука Рикардо гладила ее живот, ласкала ее прямые волосы, и они обсуждали свои мечты и планы, убежденные, как бывают убеждены только недавние любовники: сказать то, что ты хочешь, все равно что сказать, кто ты. Элейн говорила о своем предназначении в этом мире, о молодости как оружии прогресса, об обязанности противостоять злу. Она спрашивала Рикардо: тебе нравится быть колумбийцем? Хотел бы ты жить в другой стране? Ты тоже ненавидишь Соединенные Штаты? И только через две недели Элейн осмелилась задать вопрос, который интриговал ее с первого дня:

– Что с лицом твоего отца?

– Какая воспитанная сеньорита, – заметил Рикардо. – Никто еще не тянул так долго с этим вопросом.

Они тогда как раз поднимались по канатной дороге на Монсеррат. Рикардо ждал ее на выходе из ЦИАУК и сказал, что пора им заняться туризмом, нельзя приехать в Колумбию только чтобы работать, и «перестань вести себя как образцово-показательная протестантка, ради бога». Элейн прижималась к Рикардо (головой к его груди, обнимая за локти) каждый раз, когда налетал порыв ветра, и кабина тряслась на кабеле, а туристы кричали от страха. Весь вечер, заглядывая в пропасть или сидя на скамьях церкви, кружа в монастырских садах или разглядывая Боготу с высоты трех тысяч метров над уровнем моря, Элейн слушала рассказ о воздушном смотре в далеком 1938 году, о пилотах, их акробатических трюках в воздухе, аварии и о полусотне погибших. А когда она проснулась на следующее утро, на столе рядом с завтраком ее ждал пакет. Элейн разорвала оберточную бумагу и обнаружила журнал на испанском с кожаной закладкой между страницами. Она подумала, что закладка была подарком, но, когда открыла журнал, увидела знакомую фамилию и записку Рикардо: «Чтобы ты поняла».

Элейн попыталась понять. Она задавала вопросы Рикардо, он отвечал. Обгоревшее лицо его отца, объяснял Рикардо, эта его темная и грубая кожа, как карта пустыни Вилья-де-Лейва, была частью ландшафта, который окружал его всю жизнь; но даже в детстве, когда все обо всем спрашивают и сразу же забывают услышанное, Лаверде не интересовался, почему лицо отца так отличалось от других лиц.

Хотя также возможно, говорил Лаверде, что его семья даже не дала ему возможности полюбопытствовать, потому что история об аварии в Санта-Ане рассказывалась всегда, никуда никогда не девалась, повторяясь в самых разных обстоятельствах, и менялась благодаря разным рассказчикам, так что Лаверде запомнил все версии – и те, что рассказывали на предрождественских вечерах, и которые по пятницам в чайной, и другие, звучавшие по воскресеньям на футбольном стадионе, вечером в постели перед сном или утром по дороге в школу.

Об аварии говорили во всех оттенках и с разными намерениями, чтобы показать, что самолеты опасны и непредсказуемы, как злая собака (версия отца), или что самолеты подобны греческим богам, которые каждого ставят на свое место и не терпят высокомерия (версия деда). Много лет спустя и сам Рикардо Лаверде тоже рассказывал историю об аварии, приукрашивал ее или привирал, пока не понял, что в этом нет особой необходимости.

Например, рассказать в школе, почему обожжено лицо твоего отца, – лучший способ обратить на себя внимание одноклассников. «Я говорил им о подвигах деда, – сказал Лаверде. – Но потом заметил: никому не нужны героические истории, всем нравятся байки о чужих несчастьях». Он запомнил лица одноклассников, когда он рассказывал им об аварии в Санта-Ане, показывал фото отца и его обгоревшего лица, чтобы они не подумали, будто он лжет.

– Сегодня я уверен, – сказал Лаверде, – что только из-за Санта-Аны я хочу стать пилотом, и меня ничего больше не интересует. Если я когда-нибудь разобьюсь на самолете, это тоже случится из-за Санта-Аны.

Лаверде винил Санта-Ану во всем. И в том, что начал захаживать к деду, записался в аэроклуб, стал летать с ветераном-героем и чувствовал себя при этом так здорово, как никогда и нигде раньше. Он разгуливал по взлетному полю между канадскими самолетами «Сейбр», и ему разрешали посидеть в кабине (имя Лаверде открывало все двери), лучшие преподаватели аэроклуба (снова спасибо имени) проводили с ним больше времени, чем он оплатил: все это из-за истории о Санта-Ане. Если бы не она, ему бы никогда не узнать, что это значит – быть принцем и получить власть по наследству.

– Я воспользовался этим, Елена, клянусь, – говорил он. – Я хорошо учился, я был прилежным учеником.

Дед всегда говорил, что из него выйдет толк. Его учителями были ветераны войны с Перу и те, кто летал в Корее и заслужил награды у американцев, по крайней мере, так они говорили. И все считали, что у этого парня редкий талант, золотые руки, а самое главное – его уважают самолеты. А самолеты не ошибаются никогда.

– И так до сегодняшнего дня, – сказал Лаверде. – Отца это бесит, но у меня уже сотня часов налета, я уже хозяин собственной жизни. Он целыми днями угадывает будущее, но это будущее других людей, Елена. О моем будущем отец ничего не знает, его формулы и статистика не рассказывают ему об этом. Я потратил много времени, но только недавно понял, как моя жизнь связана со шрамом на лице отца, как авария в Санта-Ане связана с тем, кто стоит сейчас перед тобой – внуком героя, которого ждут великие дела. Мне не нужна жизнь посредственности, Елена Фритц. Я ничего не боюсь, я верну в авиацию имя Лаверде. Я буду лучше капитана Абадии, и моя семья будет мной гордиться. Я уйду из этого дома, где все переживают каждый раз, когда кто-то приглашает нас на обед, потому что нам придется ответить тем же. Я не хочу каждое утро считать гроши, как моя мама. Мне не нужно будет сдавать комнату гринго, чтобы накормить семью, прости, если обидел, я не хотел. Ничего не поделаешь, Елена Фритц, я внук героя и рожден для другого. Да, для великих дел, только так. Нравится это кому-то или нет.

Они спускались по канатной дороге, как и поднялись. Смеркалось; небо над Боготой превратилось в огромное фиолетовое одеяло. Внизу, на каменных ступенях длинной лестницы, виднелись паломники, которые поднимались или спускались с горы пешком, похожие на разноцветные канцелярские кнопки.

– Какой странный город, – сказала Элейн Фритц. – Стоит на секунду закрыть глаза, а открываешь – уже темно.

Налетел порыв ветра, кабинка затряслась, но в этот раз туристы не закричали. Было холодно. Ветер что-то прошептал, споткнувшись о кабинку. Элейн обняла Рикардо Лаверде, который стоял, прижавшись к поручням у окна; внезапно стало темно. На фоне неба черным на черном вырисовывались силуэты голов пассажиров. Она чувствовала дыхание Рикардо – от него пахло табаком и чистой водой – и там, проплывая над восточными холмами, глядя, как зажигаются в ночи огни города, Элейн мечтала, чтобы эта кабинка никогда никуда не доехала. Она впервые подумала, что, возможно, смогла бы жить в этой стране. По большому счету, думала она, здесь все еще только начинается, страна только ищет свое место в мире, и ей захотелось стать частью этих поисков.

* * *

Заместитель директора Корпуса мира в Колумбии был худощавым человечком отрешенного вида в массивных очках, как у Киссинджера, и при вязанном галстуке. Он принял Элейн в рубашке, в которой не было бы ничего особенного, если бы не короткие рукава, более подходящие невыносимой жаре Барранкильи, чем дождливому столичному климату. На его черных волосах было так много бриллиантина, что свет от неоновой лампы создавал иллюзию преждевременной седины на висках, какая нередко случается у людей с очевидным военным прошлым. Невозможно было понять, американец он или местный, родившийся в семье американцев; не было вообще никаких подсказок – ни плакатов на стенах, ни музыки, ни книг на полках, которые позволяли бы строить догадки о его жизни и корнях. Он прекрасно говорил по-английски, но его длинная фамилия на массивной бронзовой табличке на столе была латиноамериканской или, по крайней мере, испанской. Элейн не знала, есть ли между ними разница.

Собеседование было обычным делом для добровольцев Корпуса мира: все они побывали в этом темном кабинете на неудобном стуле, на котором Элейн сейчас поправляла свою длинную юбку цвета морской волны. Рано или поздно все, кто проходил обучение в ЦИАУК, оказывались перед худощавым человечком отрешенного вида – мистером Валенсуэлой – и должны были прослушать его небольшую речь о том, что обучение заканчивается, и добровольцы скоро отправятся к месту работы, и что между благородством и ответственностью есть разница. Они слышали слова «постоянное местопребывание», а потом звучал один и тот же вопрос: «Есть ли у вас предпочтения?» И все называли недавно услышанные и мало что говорившие им названия – Боливар, Вальедупар, Магдалена, Гуахира, зачастую произнося их с ошибками. Затем они уезжали куда-нибудь поближе к конечному пункту назначения, делали что-то вроде промежуточной остановки, где проводили три недели с более опытным волонтером. Это называлось полевой подготовкой. Все это и решалось на получасовом собеседовании.

– Ну и куда собираетесь? – спросил Валенсуэла. – Картахена и Санта-Марта отпадают: там уже все занято. Туда все хотят из-за Карибского моря.

– Я не хочу работать в городе, – ответила Элейн Фритц. – Мне кажется, я большему научусь в сельской местности. Крестьяне – вот кто хранит душу народа. И я там буду полезнее.

– Там, где попрохладнее или наоборот? – уточнил Валенсуэла.

– Где я буду нужнее.

– Помощь везде нужна, сеньорита. Эта страна еще, можно сказать, полусырая. Подумайте о том, что вы знаете лучше, в чем вы хороши. Вы же не собираетесь выращивать картошку, если не видели мотыгу даже на фотографиях.

Валенсуэла открыл коричневую папку, которая лежала у него под рукой, перевернул страницу, приподнял голову.

– Университет Джорджа Вашингтона, факультет журналистики, так?

Элейн кивнула.

– Но я видела мотыгу, – сказала она. – И я быстро учусь.

Валенсуэла сделал нетерпеливый жест:

– У вас три недели, чтобы выбрать. Иначе станете обузой или выставите себя на посмешище.

– Я не собираюсь быть никому обузой, – ответила Элейн.

Валенсуэла пошуршал бумагами, достал новую папку.

– Через три дня у меня встреча с лидерами общин. Я разузнаю, кому что нужно и где можно пройти полевую подготовку. Но точно есть одно место рядом с Ла-Дорадой, знаете, где это? Долина реки Магдалены, сеньорита Фритц. Это далеко, но не конец света. Там не так жарко, как в самой Ла-Дораде, потому что это выше в горах. Туда можно добраться поездом из Боготы, а вы уже знаете, что на автобусе здесь ездить небезопасно. Словом, это хорошее место, и туда мало кто просится.

Там пригодится умение ездить верхом. Крепкий желудок. Придется много работать с местными лидерами над развитием коммун, сами понимаете: грамотность, питание, все такое. Подумайте, у вас три недели. Если решите, что это вам не подходит, сможете отказаться.

Элейн подумала о Рикардо Лаверде. Возможность быть от него всего в нескольких часах езды на поезде привлекала. Она вспомнила название места: Ла-Дорада. Перевела в уме: «золотая».

– Ла-Дорада, – сказала Элейн Фритц, – меня устраивает.

– Хорошо, – кивнул Валенсуэла. Он открыл металлический ящик и вынул лист бумаги. Пока не забыл. Это вам необходимо заполнить и вернуть в секретариат.

Это был опросник, точнее, его копия, напечатанная под копирку. Место заголовка занимал вопрос, набранный заглавными буквами: «Каковы были особенности вашего размещения в Боготе?» Под вопросом было несколько граф, разделенных большими пробелами, которые добровольцам предлагалось заполнить максимально подробно.

Элейн заполняла вопросник в мотеле, лежа на животе на кровати, пахнувшей сексом, подложив под страницы телефонный справочник и чуть прикрывшись простыней, чтобы защититься от руки Рикардо, его смелых блужданий и непристойных набегов.

В разделе «Дискомфорт и физиологические неудобства» она написала: «Мужчины в семье хозяев никогда не поднимают сиденье унитаза, когда мочатся». Рикардо сказал, что она привередливая и избалованная.

В разделе «Ограничения свободы жильцов» она написала: «Входную дверь запирают после девяти вечера, и мне приходится будить хозяйку». Рикардо сказал ей на это, что она возвращается слишком поздно.

В «Проблемах общения» она написала: «Я не понимаю, почему к тебе относятся как к ребенку». Рикардо заметил, что ей еще многому предстоит научиться.

В «Поведении членов семьи» она написала: «Сын хозяев любит покусывать мои соски, когда приходит». Рикардо промолчал.

Вся семья пришла провожать ее на вокзал Ла-Сабана. Это было большое помпезное здание с рифлеными колоннами и каменным кондором на фасаде, распахнувшим крылья, как будто он собирался взлететь и унести в когтях весь фронтон. Донья Глория подарила Элейн букет белых роз, но теперь, когда девушка шла через холл с чемоданом в руке и сумочкой на шее, цветы ей только мешали. Элейн задевала букетом прохожих, оставляя на каменном полу следы из лепестков, а шипы роз впивались в руку каждый раз, когда она пыталась перехватить букет, защитить его от враждебной окружающей среды.

Старший Лаверде, в свою очередь, вручил подарок у выхода на платформы, в толпе пассажиров, навязчивых чистильщиков обуви и нищих, просивших подаяние. Он сказал, что книга вышла пару лет назад, но еще встречается в продаже, что она написана каким-то плохо воспитанным журналистом, но все говорят, неплохая.

Элейн разорвала оберточную бумагу, увидела рисунок – девять синих рамок с обрезанными углами, а в них колокола, солнце, какие-то допотопные колпаки, цветы, луна с женским лицом, череп и скрещенные кости, танцующий бес и все такое. Ей все это показалось абсурдным и странным, а название «Сто лет одиночества» – вычурным и претенциозным.

Дон Хулио ткнул длинным ногтем в букву «е» в слове «одиночество», которая была написана задом наперед. «Я заметил это, когда уже купил книгу, – извинился он. – Если хотите, попробуем ее поменять». Элейн сказала, что это не имеет значения, что из-за глупой опечатки она не хочет остаться без книги в дороге. А через несколько дней в письме к бабушке и дедушке написала: «Пришлите мне что-нибудь почитать, пожалуйста, потому что вечерами здесь скучно. Единственное, что у меня есть, это книга, которую мне подарил на прощание хозяин квартиры в Боготе, я пыталась ее читать, клянусь, но по-испански это очень сложно, и у всех героев одинаковые имена. Это самое занудное, что мне попадалось в последнее время, и даже на обложке есть опечатка. Удивительно, книга переиздавалась четырнадцать раз, а ее не исправили. Представляю, что было бы, если бы это случилось с последней книгой Грэма Грина. Нельзя же так». Далее в письме говорилось:

«Что ж, расскажу вам немного о том, где я оказалась и где проведу следующие две недели. В Колумбии три горных хребта: Восточные Кордильеры, Центральные и (как вы уже догадались) Западные. Богота находится на высоте 2600 метров над уровнем моря. Мой поезд спустился в долину до реки Магдалена, она самая большая в стране. Река протекает по красивой долине, там один из самых замечательных пейзажей, которые я видела в жизни, настоящий рай. Путешествие сюда было просто прекрасным. Я никогда не видела столько птиц и столько цветов. Как я завидовала дяде Филиппу! И его знаниям, и его биноклю. Как бы ему здесь понравилось! Передайте ему мои наилучшие пожелания».

Она рассказала им и о реке. В былые времена по ней ходили пассажирские пароходы из Миссисипи и даже Лондона, вот какой она была важной, писала Элейн. «Здесь есть корабли, которые попали сюда прямо из книги о Гекльберри Финне, я не преувеличиваю. Мой поезд прибыл в городок под названием Ла-Дорада, где я теперь буду находиться постоянно. Но все добровольцы Корпуса мира сначала должны пройти трехнедельную подготовку в каком-нибудь другом месте, под руководством более опытного добровольца.

Теоретически это место должно быть поблизости от пункта назначения, но это не всегда так. Опять же теоретически наставник должен быть более опытным, но это тоже не всегда. Мне повезло. Меня назначили в населенный пункт, который находится в нескольких километрах от реки, на склоне горы. Он называется Капаррапи: мне кажется, так специально придумали, чтобы я выглядела смешной, когда это произношу. Здесь жарко и влажно, но жить можно. Доброволец, который со мной занимается, ужасно симпатичный парень и знает уйму всего, в том числе и о том, о чем у меня нет ни малейшего представления. Его зовут Майк Барбьери, его исключили из Чикагского университета. Он один из тех, с кем очень легко: через две секунды ты уже чувствуешь, что знаешь его всю жизнь. Бывают такие люди – с харизмой. Им легче жить в других странах, я это поняла. Такие люди как будто ненасытно жадны до жизни и могут выжить где хочешь. Хотела бы я быть похожей на них».

Барбьери работал в колумбийском Корпусе мира уже два года, но до того провел еще два у крестьян в Мексике, и еще несколько месяцев прожил в бедных кварталах Манагуа. Он был высоким, жилистым, светловолосым, загорелым, нередко расхаживал без рубашки (всегда с деревянным распятием на груди), в шортах-бермудах и кожаных сандалиях. Он встретил Элейн с пивом в руке и тарелкой с маленькими арепами из кукурузной муки, каких она никогда не пробовала. Элейн раньше не встречала никого столь же разговорчивого и в то же время искреннего, и через несколько минут уже знала, что скоро ему исполнится двадцать семь, что его любимая группа – «Кьюбз», что он ненавидит агуардьенте, а кроме нее здесь ничего не найдешь, и ужасно боится – «ну нет, понарошку, я тебя умоляю» – скорпионов. Он посоветовал Элейн купить открытые туфли и каждый день тщательно проверять их, прежде чем надеть.

– Здесь много скорпионов? – спросила Элейн.

– Могут быть, Элейн, – ответил Барбьери с интонацией гадалки. – Могут быть.

В квартире было две комнаты и гостиная почти без мебели, она находилась на втором этаже дома, выкрашенного в небесно-голубой цвет. Этажом ниже располагался магазинчик с двумя алюминиевыми столиками и прилавком – бидоны с молоком, бисквиты, сигареты «Пьельроха» – а за ним мир волшебным образом вдруг становился домашним, там жила супружеская пара управляющих. Их фамилия была Вильамиль; обоим было не меньше шестидесяти. «Мои хозяева, – сказал Барбьери, представляя их Элейн. Заметив, что его собеседники не разобрали имя девушки, на хорошем испанском добавил: – Она гринго, как и я, ее зовут Елена».

Так они к ней и обращались, когда спрашивали, не нужна ли ей вода, или просили выйти поприветствовать пьяненьких завсегдатаев. Элейн стоически переносила это, скучала по дому Лаверде, и ее немного смущала эта ностальгия избалованного ребенка. Встреч с Вильамилями она по возможности избегала. Бетонная лестница, которая шла по внешней стене здания, позволяла ей прошмыгнуть в комнату незаметно.

Барбьери, общительный до невозможности, никогда этой лестницей не пользовался: не было дня, чтобы он не заходил в магазинчик, чтобы поведать о том, как прошел его день, о своих достижениях и неудачах, послушать истории хозяев и даже их клиентов, рассказать старым крестьянам о положении чернокожих в Соединенных Штатах или пояснить, о чем шла речь в песне группы «Mamas & Papas».

Элейн наблюдала, как он это делает, восхищалась им и расстраивалась. Ей потребовалось довольно много времени, чтобы понять, почему: этот общительный и любопытный парень, который нахально глазел на нее и разговаривал так, словно мир был ему чем-то обязан, напоминал ей Рикардо Лаверде.

Двадцать жарких дней, пока продолжалось ее полевое обучение, Элейн работала бок о бок с Майком Барбьери, а еще с лидером местной общины, невысоким молчаливым мужчиной, усы которого прикрывали заячью губу. У него было простое имя: Карлос, просто Карлос, и было что-то таинственное, даже пугающее в этой простоте, в отсутствии фамилии, в том, как он появлялся из ниоткуда, подобно призраку, чтобы забрать их утром, а потом так же незаметно исчезал после того, как привозил вечером домой.

По взаимной договоренности Элейн и Барбьери обедали в доме Карлоса в промежутках между напряженной работой с крестьянами из окрестных деревень, общением с местными политиками и переговорами с землевладельцами, всегда безуспешными.

Элейн обнаружила, что вся работа в поле – сплошные разговоры: обучать крестьян выращивать цыплят так, чтобы мясо у них было нежным (для этого их нужно оставлять в загоне, а не выпускать на волю), убеждать политиков построить школу своими силами (на помощь правительства никто не рассчитывал), а чтобы не выглядеть в глазах местных богачей крестоносцами антикоммунизма, приходилось сначала садиться с ними за стол и пить, пить до тех пор, пока слова не начинали путаться.

«Так что я езжу верхом на полудохлых лошадях или разговариваю с полупьяными, – писала Элейн своим бабушке и дедушке. – Но я думаю, что при этом незаметно для себя учусь. Майк объяснил мне, что по-колумбийски это называется «попасть в десятку». Понять, как тут все работает, научиться решать вопросы, все такое. Этим я и занята. Да, вот еще что: следующее письмо отправьте мне в Боготу. Я буду там целый месяц: последние штрихи обучения. Потом уеду в Ла-Дораду. Там все уже будет всерьез».

В последние выходные стажировки приехал Рикардо Лаверде. Он сделал это неожиданно, не предупредив и ни о чем не спрашивая, просто сел на поезд до Ла-Дорады, оттуда добрался до Капаррапи на автобусе, а там спросил, как найди гринго, о которых, разумеется, знала вся округа. Элейн не удивилась, что Лаверде и Майк Барбьери быстро поладили: Барбьери отпустил Элейн после обеда, чтобы она показала здешние места своему парню из Боготы (он так и сказал: «твоему парню из Боготы»), и они договорились вместе поужинать. Через несколько часов у костра в поле с кувшином гуарапо[41] Рикардо и Барбьери обнаружили, как много у них общего: оказалось, отец Барбьери был почтовым пилотом, а Рикардо не любил агуардьенте, они обнимались и говорили о самолетах, у Рикардо горели глаза, когда он рассказывал о летных курсах и своих учителях, затем пришла очередь Элейн похвалить Рикардо и повторить чужие комплименты его таланту пилота, потом Рикардо и Майк в ее присутствии говорили о том, какая она хорошая девушка, какая красавица, да, сказал Майк, у нее такие красивые глаза, особенно глаза, согласился Рикардо, и они хохотали и секретничали, как будто знали друг друга с детства, а не только что познакомились, пели «Потому что она отличный парень» и хором сетовали, что Элейн придется уехать в другое место, да пошла она, эта Ла-Дорада, да пошло оно все, они выпивали за Элейн и за Корпус мира, потому что мы все отличные ребята, и нечего тут спорить. На следующий день, несмотря на головную боль, Майк Барбьери проводил их до автобуса.

Все трое добрались до города верхом, как переселенцы в старину (хотя на таких тощих кляч переселенцы не сели бы ни за что на свете), и в глазах Рикардо, который учтиво помогал ей нести багаж, Элейн увидела то, чего раньше не видела: восхищение. Восхищение ею, той легкостью, с которой она освоилась на новом месте, тем, как ее полюбили люди всего за три недели, с какой естественностью и в то же время неоспоримым авторитетом она объяснялась с местными жителями. Элейн увидела восхищение в его глазах и почувствовала, что любит его, что она неожиданно испытывает новое и более сильное чувство к этому мужчине, который, казалось, тоже любил ее, и она вдруг подумала, что наступил тот счастливый момент, когда Колумбии, похоже, уже нечем ее удивить. Правда, всегда может случиться что-нибудь непредвиденное, колумбийцам всегда удается оставаться непредсказуемыми (в поведении, в манерах: никогда не знаешь, о чем они думают на самом деле). Но Элейн контролировала ситуацию.

– Спроси меня, я «попала в десяточку»? – попросила она Рикардо, когда они сели в автобус.

– Ты попала, Елена Фритц? – спросил он. Она ответила:

– Даже не сомневайся.

Элейн не знала, как сильно она ошибалась.

V. Для чего жить?

Элейн запомнит последние три недели с Рикардо Лаверде в Боготе, как запоминают дни детства – в тумане неясных, окрашенных эмоциями картинок, как беспорядочную цепочку важных событий. Она вернулась к рутинным занятиям в ЦИАУК – их оставалось мало, предстояло кое-что уточнить из усвоенного и уладить бюрократические формальности, и рутину эту нарушал только хаос встреч с Рикардо, который мог поджидать ее за эвкалиптом, когда она возвращалась домой, или засунуть в тетрадь записку с приглашением на свидание в захудалом кафе на углу Семнадцатой и Восьмой.

Элейн всегда приходила на эти свидания, и в относительном уединении кафе в центре города они бросали друг на друга полные желания взгляды, а потом шли в кино, садились на места в последнем ряду и обнимались, укрывшись длинным черным пальто, когда-то принадлежавшем деду-летчику, герою войны с Перу. Дома же, на территории дона Хулио и сеньоры Глории, разыгрывался спектакль, где он был сыном хозяев, а она – скромной ученицей, снимавшей у них комнату; разумеется, при этом продолжались его ночные визиты к ней, которые заканчивались безмолвными оргазмами.

Так они и вели двойную жизнь тайных любовников, ни у кого не вызывая никаких подозрений, жизнь, в которой Рикардо Лаверде был Дастином Хоффманом в «Выпускнике», а сеньорита Фритц исполняла роль миссис Робинсон и в то же время ее дочери, которую, кстати, тоже звали Элейн: не слишком ли много совпадений?

В те недолгие дни Элейн и Рикардо, не упуская случая, ходили протестовать против войны во Вьетнаме, но при этом вместе посещали вечеринки, организованные американской диаспорой в Боготе, – мероприятия, придуманные, казалось, только для того, чтобы добровольцы могли поговорить на родном языке, спросить друг у друга о музыкальных новинках или спеть хором под гитару у камина песню Фрэнка Заппы, где были слова: «What’s there to live for? Who needs the Peace Corps?»[42]

Три недели закончились в восемь тридцать утра 1 ноября, когда очередные выпускники приняли присягу Корпуса мира и, произнеся туманные обещания и заявив о столь же неопределенных намерениях, получили официальные назначения в качестве добровольцев.

Утро было холодным и дождливым, Рикардо надел куртку, которая, намокнув под дождем, сильно пахла кожей. «Пришли все, – писала Элейн бабушке и дедушке. – Среди выпускников были Дейл Картрайт и дочь Уоллеса (старший, если помните). В числе гостей присутствовала жена посла и высокий джентльмен в галстуке – если я правильно поняла, какой-то важный демократ из Бостона». Элейн также упомянула заместителя директора Колумбийского корпуса мира (в очках а-ля Киссинджер и вязаном галстуке), руководство ЦИАУК и даже скучающего чиновника мэрии, но нигде в письме не говорилось о Рикардо Лаверде. Что казалось особенно забавным с высоты прошедших лет, ведь тем же вечером под предлогом желания поздравить и одновременно попрощаться от имени всей семьи Лаверде, Рикардо пригласил ее поужинать в ресторане «Гато Негро» и при свете дешевых свечей, которые, казалось, вот-вот упадут на тарелки с едой, воспользовавшись тишиной, которая наступила, когда струнное трио закончило исполнять песню «Старая деревушка», встал на колени посреди коридора, по которому сновали официанты в бабочках, и многословнее, чем было необходимо, предложил выйти за него замуж.

Элейн на мгновение вспомнила своих бабушку и дедушку, пожалела, что они так далеко и что при их возрасте и здоровье нельзя было и думать о поездке в Колумбию, и ощутила из-за этого щемящее чувство, которое всех нас посещает в счастливые моменты, а когда мимолетная печаль рассеялась, она наклонилась и крепко поцеловала Рикардо.

Она почувствовала при этом запах мокрой кожи от куртки, а у губ Рикардо был привкус соуса.

– Это означает «да»? – спросил он после поцелуя, все еще стоя на коленях и мешая официантам. Элейн заплакала в ответ, но плакала, улыбаясь.

– Конечно, – сказала она. – Что за глупый вопрос.

Так что Элейн пришлось отложить свой отъезд в Ла-Дораду на пятнадцать дней, и за это безжалостно короткое время она организовала с помощью своей будущей свекрови (ее удалось убедить, что нет, Элейн не беременна) скромное и почти тайное венчание в церкви Святого Франциска. Элейн нравилась эта церковь с тех самых пор, как она приехала в Боготу, нравились ее толстые влажные каменные стены, нравилось входить туда, а потом быстро выходить на улицу, преодолевая резкую границу света и темноты, тишины и гама.

За день до свадьбы Элейн прогулялась по центру города (как сказал бы Рикардо, сходила на разведку); когда же она переступила порог церкви, то подумала о тишине и шуме, темноте и свете и стала рассматривать алтарь. Он показался ей знакомым, но не просто знакомым, как человеку, который видел его раньше, а родным и близким, как если бы она читала его описание в каком-то романе.

Она смотрела на робкое пламя свечей, на тусклые желтые лампы, висевшие на колоннах, как факелы. Свет витражей падал на двух нищих, которые спали, скрестив ноги и сложив руки на животе, как изваяния на мраморной гробнице какого-нибудь папы.

Справа на коленях, упираясь в пол руками, стоял Христос в натуральную величину, как будто куда-то полз; свет свечей отражался на шипах его тернового венца, на каплях его слез или пота, которые были изумрудно-зеленого цвета.

Элейн подошла к алтарю и слева, в глубине, увидела клетку. В ней, как животное в зоопарке, находился еще один Христос с более длинными волосами, более желтой кожей и более темной кровью.

– Это лучшее в Боготе, – сказал ей однажды Рикардо. – Клянусь, с ним не сравнится ни один монастырь.

Элейн наклонилась к табличке с надписью: «Повелитель агонии». Она сделала еще два шага к кафедре, увидела медную шкатулку и новую надпись: «Положите подношение сюда, и изображение осветится». Залезла в карман, достала монету и, держа ее двумя пальцами, как облатку, поднесла к свету: это была монета достоинством в одно песо, потемневшая, словно побывала в огне. Она вставила монету в прорезь. Христос ожил под краткой вспышкой прожекторов. Вот тогда Элейн и почувствовала или, точнее, поняла, что будет счастлива всю свою жизнь.

Затем была свадьба, Элейн запомнила ее, как во сне, словно все это происходило с кем-то другим. Лаверде организовали торжество у себя дома: донья Глория объяснила, что за такой короткий срок невозможно было арендовать зал в каком-нибудь клубе или другом более приличном месте, но Рикардо, который молча кивал, слушая ее многословное объяснение, дождался, пока мать уйдет, и честно сказал:

– У них задница с деньгами. Лаверде в долгах.

Его признание шокировало Элейн меньше, чем можно было ожидать: за последние несколько месяцев тому было множество свидетельств. Но она удивилась, что Рикардо говорил о своих родителях, как будто их банкротство его никак не касалось.

– А как же мы? – спросила она.

– А что мы?

– Что мы будем делать, на мою зарплату не разгуляешься.

Рикардо посмотрел ей в глаза, положил руку ей на лоб, как будто измерял температуру.

– На первое время хватит, – сказал он, – а потом посмотрим. На твоем месте я бы не беспокоился.

Элейн подумала, что она особо и не беспокоилась. Спросила себя: интересно, почему? А его спросила:

– Почему бы ты не стал волноваться на моем месте?

– Потому что у такого пилота, как я, всегда будет работа, Елена Фритц. Это так, и по-другому не бывает.

Потом, когда гости ушли, Рикардо отвел ее в комнату, где они впервые когда-то оказались наедине, усадил на кровать (отодвинув немногие свадебные подарки, которые им преподнесли), и Элейн подумала, что сейчас он заведет разговор о том, что у них нет денег и они не могут никуда поехать на медовый месяц. Но нет. Он завязал ей глаза старым толстым шарфом, пахнущим нафталином, и сказал:

– С этого момента ты ничего не видишь.

Так, вслепую, Элейн позволила отвести себя вниз по лестнице, услышала, как с ними попрощались родители (ей показалось, что донья Глория плакала), вышла на холод ночи и села в машину, в которой за рулем был кто-то чужой, она решила, что это такси, и по дороге неизвестно куда спросила, что все это значит, но Рикардо попросил ее помолчать и не портить сюрприз.

Но вот такси остановилось, Рикардо открыл окно и назвал себя, ему почтительно ответили, и с металлическим звуком распахнулись большие ворота.

Выходя из такси секунды спустя, она почувствовала неровную почву под ногами, порыв холодного ветра взъерошил ее волосы.

– Здесь лестница, – предупредил Рикардо. – Не торопись, а то упадешь.

Он пригнул ей голову, как делают, чтобы человек не стукнулся о низкий потолок, так же поступают и полицейские, чтобы задержанные не ударились головой, когда их сажают в патрульную машину. Элейн не сопротивлялась, ее рука коснулась чего-то, что оказалось креслом, почувствовала, как что-то твердое уперлось ей в колено, и, когда она села, сразу же догадалась, где она и что сейчас произойдет. Она не ошиблась: Рикардо начал переговоры с диспетчерской, самолет выкатился на рулежную дорожку, но Элейн было позволено снять повязку только потом, после взлета, и девушка вдруг увидела перед собой горизонт – мир, который она никогда раньше не видела, залитый светом, которого она тоже никогда не видела раньше, и тот же свет озарял лицо Рикардо, он что-то переключал, смотрел на панель приборов (там вращались стрелки, мигали огоньки), в которых она ничего не понимала.

Они летели на авиабазу Паланкеро в Пуэрто-Сальгаре, в нескольких километрах от Ла-Дорады: это был свадебный подарок Рикардо – недолгий полет на взятом напрокат самолете «Сессна Скайларк», тоже своего рода наследство, доставшееся ему от деда, чтобы произвести впечатление на невесту.

Элейн решила, что это лучший подарок, который только можно вообразить, и что еще ни один волонтер Корпуса мира не добирался на самолете к месту своего назначения. Самолет трясся от порывов ветра. Они сели. «Это моя новая жизнь, – подумала Элейн. – Я только что приземлилась в новой жизни».

Так оно и было. Они отметили медовый месяц прибытием на место ее работы, первыми задачами нового волонтера: попытками провести канализацию туда, где ее не было, первыми встречами с местными лидерами. Элейн и Рикардо позволили себе роскошь – это был подарок ее одноклассников по ЦИАУК – провести пару ночей в гостиничке для туристов в Ла-Дораде в компании семей из Боготы и скотоводов из Антиокии, и этого времени им хватило, чтобы подыскать себе одноэтажный дом по разумной цене.

Дом – явный шаг вперед с тех пор, как они поженились, особенно по сравнению с ее комнатушкой в Капаррапи, – был розовым, как лосось, у него даже был внутренний дворик площадью девять квадратных метров, о котором давно никто не заботился, так что Элейн немедленно начала его обустраивать. Она обнаружила, что теперь, в новой жизни, она по-новому ощущает себя по утрам, просыпается с первыми лучами солнца и наслаждается прохладой, прежде чем ее начинает пожирать жестокая дневная жара.

«Я принимаю холодный душ ранним утром, – писала она дедушке и бабушке, – и это я, которая жаловалась на холодную воду в Боготе. То, чем здесь пользуются для купания, называется тотума[43]. Посылаю вам фото».

В первые же дни она раздобыла себе то, без чего никак было не обойтись: лошадь, чтобы добираться в соседние деревушки. Конягу звали Тапауэко, но имя оказалось таким трудным для Элейн, что она в конечном счете переименовала его в Трумэна; у него было три скорости: медленный шаг, рысь и полевой галоп. «За пятьдесят песо в месяц, – писала Элейн, – один крестьянин заботится о нем, кормит и приводит ко мне каждый день в восемь утра. У меня волдыри на попе, болит каждый мускул, но я езжу все лучше и лучше. Трумэн разбирается в этом больше, чем я, и помогает мне учиться. Мы хорошо понимаем друг друга, а это главное. С лошадью ты учишься лучше планировать время. Ни от кого не зависишь, и это дешевле. В „Великолепную семерку“[44] меня пока не возьмут, но я не теряю надежды».

Она также завязывала знакомства с помощью добровольца, своего предшественника, невысокого парнишки из Огайо (он не глянулся Элейн с самого начала: носил окладистую бороду и был совершенно безынициативным). Список нужных людей состоял из тридцати имен: там был священник, главы самых влиятельных семей, алькальд, землевладельцы из Боготы и Медельина – что-то вроде невидимой власти: им принадлежали земли, но сами они никогда здесь не бывали, они получали доходы, но не платили налогов; по ночам в супружеской постели Элейн сетовала на это, а еще на то, что в Колумбии все считали себя политиками, но ни один политик не хотел сделать хоть что-нибудь для всех остальных.

Рикардо вел себя так, будто всегда здесь и жил, открыто посмеивался над ней, называл ее наивной гринго, а поиздевавшись над ее претензиями – ах, добрая самаритянка в третьем мире – скорчив невыносимо снисходительную мину, напевал с чудовищным акцентом: «What’s there to live for? Who needs the Peace Corps?» И чем больше возмущалась Элейн, которую уже не забавлял сарказм этой песенки, тем с большим энтузиазмом он пел: «I’m completely stoned, I’m hippy and I’m trippy, I’m a gypsy on my own»[45].

– Пошел ты, – отвечала она ему по-английски, и он прекрасно понимал куда.

За пару дней до Рождества после долгой и безрезультатной встречи с местным доктором Элейн вернулась домой, умирая от желания принять душ и смыть с себя пыль и пот, и обнаружила, что у них гости. Смеркалось, тусклым светом зажигались окна соседних домов. Она привязала Трумэна к столбу и, пройдя через садик, зашла на кухню. Пока она искала колу в холодильнике, услышала голоса. Говорили в гостиной, а не в спальне, и поскольку это были мужские голоса, она решила, что кто-то из знакомых неожиданно зашел поглазеть на американку. Это уже случалось и раньше: колумбийцы, жаловалась Элейн, считали, что работа Корпуса мира заключается в том, чтобы делать за них то, что им самим делать лень или трудно.

– Это колониальный менталитет, – жаловалась она Рикардо, когда они говорили об этом. – Они за столько лет настолько привыкли, что кто-то другой все за них сделает, что от этого быстро не избавишься.

Внезапно сама мысль о том, что надо бы пойти поздороваться с гостями, обменяться банальностями, расспросить о семье и детях, предложить им стаканчик рома или пива (никогда не знаешь, когда тот или другой человек может пригодиться, в Колумбии многое делается не тяжким трудом, а только по дружбе – настоящей или притворной), вызвала у нее бесконечную усталость. Но затем она услышала, что один из собеседников говорит с акцентом, тембр его голоса показался знакомым, она направилась к говорившим и, пока еще невидимая ими, узнала сначала Майка Барбьери, а затем сразу же и Карлоса, человека с заячьей губой, который так помог им в Капаррапи. Мужчины услышали шаги или почувствовали ее присутствие, и все трое одновременно обернулись.

– Наконец-то, – сказал Рикардо. – Проходи, не стой там. Это к тебе.

Долгое время спустя, вспоминая тот день, Элейн не переставала удивляться собственной уверенности: она почему-то знала, без каких-либо на то оснований, что Рикардо солгал. Нет, они пришли не к ней: Элейн тогда уже знала это. Она почувствовала дрожь и неловкость, когда Карлос пожимал ей руку, не глядя в глаза, и какую-то тревогу, когда по-испански поздоровалась с Майком Барбьери, спросила, как у него дела и почему его не было на последнем собрании волонтеров.

Рикардо сидел в плетеном кресле-качалке, которое они недорого купили на ярмарке; гости – на деревянных табуретках. В центре, на стеклянной столешнице, лежали какие-то бумаги, Рикардо сгреб их движением руки, но Элейн успела разглядеть неясный рисунок, что-то вроде эктоплазмы в форме американского континента, как если бы его нарисовал ребенок.

– Привет, чем занимаетесь? – спросила Элейн.

– Майк приедет к нам на Рождество, – сказал Рикардо.

– Если ты не против, – добавил Майк.

– Нет, конечно, нет, – ответила Элейн. – Ты будешь один?

– Да, один, – сказал Майк. – И вы вдвоем. Мне больше никто не нужен.

Карлос встал, указал рукой на свою табуретку, словно уступая ее Элейн, и, бормоча что-то, что могло быть словами прощания (а могло и не быть), направился к двери, растопырив поднятую ладонь с толстыми пальцами.

Его спина была мокрой от пота.

Элейн оглядела его с головы до ног: продевая ремень через шлевки хорошо выглаженных штанов, он пропустил одну; обратила внимание на громкий скрип его сандалий с сероватыми кожаными задниками. Майк Барбьери остался еще ненадолго – выпить пару стаканчиков рома с кока-колой и рассказать, что к нему приезжал волонтер из Сакраменто отметить День благодарения и научил звонить в Соединенные Штаты по любительской радиосвязи. Это волшебство, чистое волшебство! Вам нужно найти двух радиолюбителей здесь и в Штатах, которые готовы установить соединение, и вы можете говорить с семьей, не заплатив ни доллара, но не волнуйтесь: все законно, никакого мошенничества, ну, может, совсем чуть-чуть, но какое это имеет значение; он уже поговорил со своей младшей сестрой, с другом, у которого одалживал деньги, и даже с девушкой из университета, которая однажды вышвырнула его из своей жизни, а теперь, со временем и на расстоянии, простила ему самые худшие грехи. И все это совершенно бесплатно, разве не удивительно?

* * *

Майк Барбьери провел с ними канун Рождества, а потом и само Рождество, а также следующую неделю, а еще канун Нового года и сам Новый год и попрощался только 2 января, как со своей семьей, со слезами на глазах, страстными объятиями и благодарностями за гостеприимство, компанию, любовь и ром с кока-колой.

Эти дни Элейн показались бесконечно долгими, она была не в восторге от новогодних праздников без традиционного чулка с подарками, висящего на камине, и никак не могла понять, почему этот заблудившийся гринго поселился у них. Но Рикардо, похоже, отлично проводил время.

– Он мой потерянный брат, – говорил он, обнимая Майка.

Вечерами, пропустив пару стаканчиков, Майк Барбьери доставал травку, набивал косяк, Рикардо включал вентилятор, и они втроем говорили о политике, о Никсоне и Рохасе Пинилье[46], Мисаэле Пастране[47] и Эдварде Кеннеди, машина которого свалилась в воду с моста, и Мэри Джо Копечне, бедной девушке, которая в тот момент была с ним и утонула.

В конце концов Элейн, измученная, уходила спать. Для нее, как и для местных крестьян, последняя неделя в году совсем не предполагала отдыха, и она уходила из дома как можно раньше, чтобы успеть на все встречи. Когда же возвращалась вечером с болью в икрах после нескольких часов, проведенных верхом на Трумэне, запыленная и разочарованная отсутствием прогресса, у Рикардо и Майка уже почти был готов ужин. А потом все одно и то же: окна настежь, ром, марихуана, Никсон и Рохас Пинилья, Море спокойствия[48] и как теперь изменится мир, смерть Хо Ши Мина и как теперь изменится война.

В первый рабочий понедельник 1970 года – сухой, тяжелый, жаркий, такой солнечный, что небо казалось белым, а не голубым, – Элейн отправилась верхом на Трумэне в Гуариносито, где строили школу, и собиралась обсудить программу обучения грамоте, которую координировали волонтеры; когда она повернула за угол, ей показалось, что вдалеке она видела Карлоса и Майка Барбьери. Вечером, когда она вернулась, Рикардо сообщил, что нашел работу и уедет на пару дней. Речь шла о том, чтобы привезти партию телевизоров из Сан-Андреса, нет ничего проще, но ему придется переночевать в пункте назначения. Так он и сказал: «в пункте назначения». Элейн была рада, что у него появилась работа: в конце концов, может, не так уж и сложно ему будет заработать на жизнь полетами.

«У нас все хорошо, – писала Элейн в начале февраля. – Конечно, управлять самолетом в тысячу раз легче, чем добиться поддержки деревенских политиков. Тем более женщине. Я поняла одну вещь: раз здешние жители привыкли подчиняться, буду вести себя как начальник. К сожалению, это работает. Так я заставила женщин из Виктории (деревушка неподалеку) потребовать от доктора начать разъяснительную кампанию о том, как питание влияет на здоровье зубов.

Да, здесь или то, или другое, многие питаются только агуапанелой, и это разрушает их зубы. По крайней мере, этого я добилась. Пока немного, но это только начало.

Рикардо счастлив. Как ребенок в магазине игрушек. У него бывают заказы, не часто, но нам хватает. У него пока еще недостаточно налета для коммерческих рейсов, но так даже лучше, потому что он берет дешевле, и это всех устраивает (в Колумбии все лучше, что дешевле). Конечно, мы меньше видимся. Он уезжает очень рано, летает из Боготы, и работа занимает весь день. Иногда ему даже приходится ночевать в своем старом доме, у родителей, по дороге туда или обратно, порой и то и другое. А я здесь одна. Иногда это сводит с ума, но я не имею права жаловаться».

Между днями, занятыми работой, у Рикардо случались недели безделья, и к вечеру, когда Элейн возвращалась домой после неудачных попыток изменить мир, он, чтобы не умереть от скуки, доставал ящик с инструментами и что-нибудь мастерил, так что в доме шел бесконечный ремонт. В марте он соорудил душ во дворе, который уже стал небольшим садиком; деревянная кабинка примыкала к стене дома, и Элейн могла принимать душ под ночным небом. В мае построил шкаф для своих инструментов и закрыл его на тяжелый замок размером с колоду карт, чтобы лишить надежды любого вора. В июне он ничего не строил, потому что отсутствовал больше обычного: обсудив это с Элейн, он решил вернуться в аэроклуб, чтобы получить лицензию коммерческого пилота, что позволило бы ему перевозить грузы и, самое главное, пассажиров. «Это для нас будет серьезный шаг», – сказал он.

Чтобы получить лицензию, ему надо было налетать еще почти сотню часов, не считая десяти часов обучения парному управлению самолетом, поэтому он всю неделю проводил в Боготе (ночевал дома, общался с родителями, рассказывал им о своей новой семейной жизни, все восхищались и радовались) и возвращался в Ла-Дораду в пятницу вечером на поезде или автобусе, а однажды даже приехал на такси.

– Это, наверное, безумно дорого, – заметила Элейн.

– Не важно, – ответил он. – Я хотел тебя увидеть. Хотел увидеть свою жену.

Однажды он приехал после полуночи и не автобусом, поездом и даже не на такси, а на белом джипе, который ворвался в тишину улицы громким рокотом двигателя и мощным светом фар.

– Я думала, ты уже не придешь, – сказала Элейн. – Уже поздно, я начала волноваться. – Она кивнула на белый джип: – А это чей?

– Тебе нравится?

– Большой, – отметила Элейн. – Белый. Громкий.

– Он твой, – сказал Рикардо. – Счастливого Рождества.

– Но сейчас же июнь.

– Нет, уже декабрь. Это не заметно, потому что погода всегда одинаковая. Пора бы знать, ты уже почти колумбийка.

– Но откуда? – спросила Элейн. – Разве мы можем себе это позволить, ведь…

– Слишком много вопросов. Это та же лошадь, Елена Фритц, только едет быстрее, и ты не промокнешь в дождь. Пойдем покатаемся.

Это оказался «Ниссан Патруль» 1968 года, и официально он был не белого, а – внимание – цвета слоновой кости. Но это заинтересовало Элейн меньше, чем его задние двери и такой просторный салон, что на пол можно было положить матрас. В джипе были раскладывающиеся сиденья с бежевой обивкой, на которых спокойно мог поместиться ребенок. Переднее сиденье напоминало большой диван, туда и уселась Элейн, рассматривая торчащий из пола длинный тонкий рычаг переключения передач, его черную ручку с тремя помеченными скоростями, панель приборов; подумала: да, она действительно не белая, а цвета слоновой кости, изучила черный руль, который теперь крутил Рикардо, и ухватилась за ручку над бардачком.

Ниссан миновал улицы Ла-Дорады и выехал на шоссе. Рикардо свернул в сторону Медельина.

– Дела у меня идут хорошо, – сказал он тогда.

Джип оставил позади огни городка и растаял в черной ночи. В свете его фар возникали и исчезали раскидистые деревья на обочинах, испуганная собака со светящимися глазами, грязная лужа, которая разлетелась под колесами. Ночь была влажной, Рикардо открыл окна, и в машину ворвался поток теплого воздуха.

– Дела идут хорошо, – повторил он.

Элейн видела во мраке его профиль и напряженное лицо: Рикардо пытался одновременно смотреть на нее и на дорогу, полную сюрпризов (могли встретиться пьяные велосипедисты, звери или ямы, похожие на кратеры небольших вулканов).

– Дела у меня идут хорошо, – сказал он в третий раз. И как раз когда Элейн подумала: «Он пытается мне что-то сказать», когда вдруг испугалась этой догадки, будто свалившейся на нее из ночной тьмы, когда уже собиралась сменить тему из-за головокружительного страха, – Рикардо произнес тоном, который не оставлял места для сомнений:

– Я хочу ребенка.

– Ты сумасшедший, – сказала Элейн.

– Почему?

Элейн всплеснула руками:

– Потому что на ребенка нужны деньги. Потому что я волонтер Корпуса мира, и зарплаты нам едва хватает на жизнь. Потому что сначала мне нужно закончить с волонтерством.

Волонтерство: ей с трудом далось это слово, как поездка по очень извилистой дороге, и показалось, что она неправильно его произнесла.

– Мне нравится, – сказала она, – мне нравится то, что я делаю.

– Ты сможешь вернуться, – ответил Рикардо. – Потом.

– А где мы будем жить? В нашем доме нет места для ребенка.

– Ну так найдем другой.

– Не на эту зарплату, – возразила Элейн, и в ее голосе звучало раздражение. Она говорила с Рикардо как с упрямым ребенком. – Я не знаю, в каком мире ты живешь, дорогой, но это не импровизация.

Она обхватила голову руками. Достала из сумки резинку и собрала свои прямые длинные волосы в хвост, потому что затылку стало жарко.

– Родить – это не импровизация, не каприз. Так не делается.

Рикардо не ответил. В салоне повисла напряженная тишина: слышен был только ниссан – рев двигателя, шуршание шин по неровной дороге. Рядом с дорогой открылся огромный луг.

Элейн показалось, что она увидела пару коров, лежавших под сейбой, их белые шкуры портили черный плащ пастбища. Вдали из низко стелющегося тумана торчали силуэты скал. Ниссан двигался по неровной дороге, за пределами освещенного его фарами пространства мир был серо-голубым, затем дорога проходила сквозь коричнево-зеленый тоннель из деревьев, их ветви смыкались над головой, как гигантский купол. Элейн навсегда запомнит эту картину: тропическая растительность полностью окружала их и скрывала небо; как раз там Рикардо и рассказал ей, глядя на дорогу, а не на нее, скорее даже избегая встречаться с ней взглядом, о своих делах с Майком Барбьери и планах, которые эти дела позволяли строить.

– Я не импровизирую, Елена Фритц, – сказал он. – Обо всем этом я долго размышлял. Все продумано до мелочей. Другое дело, что ты до сих пор ни о чем не знала, ну, потому что еще не пришло время. А теперь пришло. Я тебе все объясню. А потом ты скажешь, можем мы думать о ребенке или нет. Договори-лись?

– Да, – согласилась Элейн. – Договорились.

– Хорошо. Тогда слушай, что происходит с марихуаной.

И он рассказал. О том, что в прошлом году закрылась граница с Мексикой (Никсон пытался защитить Соединенные Штаты от потока марихуаны); о торговцах, чей бизнес столкнулся с трудностями, о сотнях посредников, клиенты которых не ждали, а стали искать варианты и нашли их, например, на Ямайке, где все с этим делом было удобно и просто, но еще удобнее и проще все оказалось в Сьерра-Неваде, департаменте Ла-Гуахира, долине Магдалены. Он рассказал о людях, которые в последние несколько месяцев приезжали из Сан-Франциско, Майами, Бостона в поисках подходящих партнеров для бизнеса с гарантированной прибыльностью, и им повезло: они встретили Майка Барбьери.

Элейн вспомнила о шефе волонтеров, прихожанине епископальной церкви из Саут-Бенда, штат Индиана, который бойкотировал программы полового воспитания в сельской местности: что бы он подумал, если бы узнал о марихуане? Рикардо продолжал. По его словам, Майк Барбьери был не просто партнером, а настоящим подвижником. Он многому научил крестьян. Вместе с другими добровольцами, которые разбирались в сельском хозяйстве, он показал, где лучше сажать, чтобы горы защищали кусты, какие удобрения использовать, как отличать женские растения от мужских. И теперь у него целая сеть поставщиков на десяти или пятнадцати гектарах орошаемых земель отсюда до Медельина, способных производить около четырехсот килограммов с каждого урожая.

Это без сомнений изменило жизнь крестьян, теперь они зарабатывают больше, чем когда-либо, тратя на это меньше усилий, и все благодаря траве.

– Они пакуют ее в полиэтиленовые пакеты, их грузят в самолет, двухмоторную «Сессну». Я получаю самолет, беру один груз и возвращаюсь с деньгами. Майк платит около двадцати пяти долларов за килограмм. Итого десять тысяч, но это только при высочайшем качестве.

При самом плохом раскладе из каждого полета мы возвращаемся с шестьюдесятью, семьюдесятью тысячами, а иногда и больше.

Сколько раз можно слетать? Давай посчитаем. Понимаешь, я им нужен. Я оказался в нужное время в нужном месте, и это удача. Но дело уже не в ней. Я стал незаменимым, а все только начинается. Я знаю, где можно приземлиться и где взлететь. Я знаю, как загружать самолеты, сколько они могут взять на борт, как распределять груз, как разместить топливные баки, чтобы совершать более длительные полеты. И ты не представляешь, Елена Фритц, ты даже не можешь представить, что это такое – лететь ночью между горными хребтами, а внизу река, как струя расплавленного серебра. Река Магдалена в лунные ночи – самое красивое, что можно увидеть. И ты не знаешь, как это – смотреть на нее сверху, лететь над ней, а потом над морем, над бесконечным пространством моря, когда еще не рассвело, смотреть на восход солнца и горизонт, который загорается, как костер, так ярко, что ты слепнешь.

Я слетал пока всего только пару раз, но уже знаю маршрут, знаю направления ветров, я изучил самолет, как этот джип. И все это понимают. Они знают, что я могу взлететь откуда угодно и приземлиться где хочу, на двухметровой береговой линии или в каменистой пустыне Калифорнии. Я могу провести его, минуя радары: какими бы маленькими ни были окна между ними, я проскочу. На «Сессне» или на «Бичкрафте», мне все равно. Если есть окошко между радарами, я его найду и проведу самолет. Я очень хороший пилот, Елена Фритц, очень хороший. И буду еще лучше с каждым полетом. Самому страшно думать об этом.

Однажды в конце сентября, когда всю неделю шли ранние ливни, речки вышли из берегов и затопили несколько деревушек, Элейн оказалась на собрании добровольцев в штаб-квартире Корпуса мира в Манисалесе, где развернулись довольно бурные дебаты о создании кооперативов для ремесленников, и вдруг что-то почувствовала в животе.

Она даже не успела добраться до двери: на глазах у всех согнулась пополам, схватившись одной рукой за спинку стула, а другой придерживая волосы, и извергла желтоватую студенистую массу на красный кафельный пол. Коллеги пытались отвести ее к врачу, но она успешно сопротивлялась («Все в порядке, это женские дела, оставьте меня в покое»), а через несколько часов вошла в номер 225 отеля «Эскориал» и позвонила Рикардо, чтобы он приехал и забрал ее, потому что была не в силах сама сесть на автобус.

В ожидании Рикардо Элейн вышла прогуляться вокруг кафедрального собора, села на скамейку на площади Боливара, разглядывала детей в школьной форме, стариков в пончо, торговцев всякой всячиной, которые проходили мимо. Мальчик с ящичком под мышкой подошел к ней, предложил почистить туфли, и она молча кивнула, чтобы не выдать себя акцентом.

Она разглядывала площадь и спрашивала себя: кто из этих людей догадается, глядя на нее, что она американка, что живет в Колумбии чуть больше года, что вышла замуж за колумбийца, что беременна. Ее лаковые туфли сияли так ярко, что в них отражалось небо Манисалеса; она вернулась в номер, написала письмо на бумаге с логотипом отеля и прилегла, думая об именах. Ей ничего не пришло в голову, и она сама не заметила, как заснула. Никогда еще она не чувствовала себя такой усталой, как в тот день.

Когда она проснулась, Рикардо спал, обнаженный, рядом. Она не слышала, как он вошел. Было три часа ночи: что за охранники работали в этих отелях? По какому праву они впустили незнакомца, не предупредив ее? Как Рикардо сумел доказать, что эта женщина – его жена и он имеет право лечь к ней в кровать? Элейн стояла, уставившись в точку на стене, чтобы не кружилась голова. Она выглянула в окно, увидела угол опустевшей площади, приложила руку к животу и тихо заплакала. Она решила, что первое, что она сделает, вернувшись в Ла-Дораду, – подыщет, куда пристроить Трумэна, потому что ей нельзя будет ездить верхом несколько следующих месяцев, а может, и целый год. Да, это будет первым делом, а вторым – надо найти другой дом, куда поместятся все.

Она спросила себя, следует ли ей поставить в известность руководителя добровольцев, может, даже позвонить ему в Боготу. Решила, что пока в этом нет необходимости, что будет работать, пока сможет, а тогда уж посмотрит по обстоятельствам. Она посмотрела на Рикардо, спящего с открытым ртом. Подошла к кровати и двумя пальцами подняла простыню. Она увидела его сонный член, вьющиеся волосы (у нее были более прямые). Она приложила руку вниз живота, словно защищаясь. «What’s there to live for? – вдруг вспомнила она и пропела про себя: – Who needs the Peace Corps?» А потом снова заснула.

* * *

Элейн работала до тех пор, пока было возможно. В первые месяцы ее живот вырос больше, чем она ожидала, но, за исключением сильной усталости, из-за которой она спала дольше обычного, беременность не изменила ее распорядок дня. Но многое другое изменилось, конечно. Элейн чувствовала жару и влажность, как никогда раньше; по сути, она начала ощущать свое тело, которое больше не было безмолвным и незаметным и с каждым днем настойчиво и отчаянно требовало внимания, как пьяница или трудный подросток.

Элейн возненавидела свои икры, которые все больше болели от ее тяжести, возненавидела напряжение, возникавшее в бедрах каждый раз, когда она поднималась на несколько ступенек, возненавидела свои ареолы вокруг сосков, которые всегда были маленькими и нравились ей, а теперь увеличились и потемнели. Смущенная, виноватая, она стала пропускать назначенные встречи, ссылаясь на то, что не очень хорошо себя чувствует, и зачастила в отель, чтобы хотя бы ненадолго обмануть гравитацию в бассейне, поплавать в свое удовольствие в прохладной воде, снова ощутить свое тело таким же легким, каким оно было всегда.

Рикардо посвятил себя ей: за все время ее беременности он совершил всего один полет, но груз, видимо, был очень большим, потому что он вернулся с теннисной сумкой – темно-синяя искусственная кожа, золотистая молния, белая пантера в прыжке – набитой пачками долларов, такими чистыми и новыми, что они казались ненастоящими, как если бы были напечатаны для какой-нибудь настольной игры. Ими была заполнена не только сумка, но и карман для ракетки, который в этой модели был отдельно пришит снаружи. Рикардо держал деньги под замком в шкафу, который сам и соорудил, и пару раз в месяц ездил в Боготу, чтобы поменять доллары на песо.

Он окружил Элейн вниманием и заботой. Повсюду возил ее на ниссане, сопровождал на медицинские осмотры, наблюдал, как она поднимается на весы, как дрожит их стрелка, записывал каждый новый результат в небольшой блокнот, как будто отметка врача была неточной или менее надежной. Он провожал ее и на работу: если строили школу, он с готовностью брал мастерок и делал кирпичную кладку, катил тачку с гравием или ремонтировал прохудившееся строительное сито, через которое просеивали песок. Если ей нужно было встретиться с местными лидерами, он садился поодаль и слушал, как его жена говорила на испанском, который становился все лучше, иногда подсказывал перевод слова, если Элейн не знала его.

Однажды Элейн понадобилось навестить лидера общины в Дорадале, человека с густыми усами и распахнутой до пупа рубашкой, который, несмотря на все свое красноречие хитрющего крестьянина, никак не мог получить добро на вакцинацию детей от полиомиелита. Все дело было в бюрократических проволочках, проблема решалась очень медленно, а дети не могли ждать.

Они уезжали с чувством проигравших. Элейн с трудом забралась в джип, опираясь на ручку дверцы, держась за спинку сиденья, и только устроилась, как Рикардо сказал:

– Подожди, я сейчас вернусь.

– Куда ты?

– Я сейчас, подожди секунду.

Она видела, как он вернулся и что-то сказал мужчине в расстегнутой рубашке, а потом оба исчезли за дверью.

Через четыре дня, когда Элейн узнала новость о том, что кампания по вакцинации была одобрена в рекордно короткие сроки, в ее воображении мелькнула картинка: Рикардо лезет в карман, вытаскивает «стимул» для государственных чиновников и обещает дать еще больше. Она могла бы подтвердить свои подозрения, потребовать от Рикардо признательных показаний, но решила не делать этого. В конце концов, цель была достигнута. Дети, надо думать о детях. Дети важнее всего.

На тридцатой неделе беременности размер ее живота стал препятствием для работы. Элейн получила специальное разрешение на отпуск от шефа добровольцев, а затем и официальный документ, выданный руководством Корпуса мира в Боготе. Ради этого ей пришлось отправить им по почте медицинское заключение, плохо и криво написанное молодым доктором, который отрабатывал год в сельской местности в Ла-Дораде по распределению и непременно хотел, не зная акушерства и без каких-либо на то медицинских оснований, провести осмотр гениталий. Элейн, которая к тому моменту консультации была уже полуобнаженной, пыталась возражать и даже разозлилась, но первое, о чем она подумала, так это о том, что ничего не может рассказать Рикардо – его реакция могла оказаться непредсказуемой. Потом, когда они ехали домой на ниссане, она разглядывала профиль своего мужа, его волосатые руки с длинными пальцами и вдруг почувствовала желание. Правая рука Рикардо лежала на рычаге переключения скоростей; Элейн взяла его за запястье и раздвинула ноги, и его рука поняла, рука Рикардо все поняла.

Они молча и быстро вошли в дом, как воры; задернули шторы, заперли заднюю дверь, Рикардо разделся, оставляя одежду на полу и не заботясь о том, что до нее быстро доберутся муравьи. Элейн тем временем легла на простыню боком, лицом к светлому квадрату окна, закрытому белой занавеской. Дневной свет был таким ярким, что отбрасывал тени даже при закрытых шторах; Элейн посмотрела на свой живот размером с половину луны, гладкую, теплую кожу, фиолетовую вену, пересекающую ее сверху вниз, как будто нарисованную фломастером, увидела нечеткую тень своей налившейся груди на простыне. Никогда ее грудь не отбрасывала никакой тени, успела подумать она, как грудь исчезла в руках Рикардо.

Элейн почувствовала, как ее потемневшие соски набухли от прикосновения его пальцев, почувствовала губы Рикардо на своем плече, как он вошел в нее сзади. Так, прижавшись друг к другу, как кусочки детского конструктора из пластмассы, они занимались любовью в последний раз перед родами.

Майя Лаверде родилась в клинике «Палермо» в Боготе в июле 1971 года, примерно в то же самое время, когда президент Никсон впервые использовал слова «война с наркотиками» в своей публичной речи. Элейн и Рикардо переехали в дом Лаверде за три недели до этого, несмотря на ее протесты:

– Если клиника в Ла-Дораде подходит для самых бедных матерей, – сказала она, – я не понимаю, почему она не подходит мне.

– Ах, Елена Фритц, – ответил Рикардо, – почему бы тебе не сделать нам одолжение и не оставить свои попытки изменить мир.

Он оказался прав: девочка родилась с проблемой в кишечнике, потребовалась срочная операция, и все согласились, что в сельской клинике не было ни хирургов, ни инструментов, необходимых, чтобы сохранить малышке жизнь.

Несколько дней Майя оставалась под наблюдением в специальном отделении, стены которого когда-то давно были прозрачными, а теперь исцарапанными и мутными, как стекло стакана, которым пользуются слишком часто; когда наступало время кормить грудью, Элейн садилась на стул рядом с кроваткой, медсестра вынимала ребенка и клала ей на руки.

Медсестра была зрелой женщиной с широкими бедрами, которая, казалось, специально не торопилась, когда доставала Майю. Девочка так сладко улыбалась ей, что Элейн впервые почувствовала ревность и изумилась, что способна на нечто подобное – первобытная реакция на присутствие другой матери.

Вскоре после их выписки Рикардо пришлось слетать еще раз. Переезжать в Ла-Дораду им было еще рано, а мысль о том, что Элейн и их маленькая дочь останутся одни, наполняла его ужасом, поэтому Рикардо предложил Элейн побыть эти дни в Боготе, в доме его родителей, на попечении доньи Глории и темнокожей женщины с длинной черной косой, которая парила, как привидение, по дому, убирая и приводя в порядок все на своем пути.

– Если они будут расспрашивать обо мне, скажи, что я вожу цветы, – напутствовал ее Рикардо. – Гвоздики, розы, даже орхидеи. Да, орхидеи, это правильно, орхидеи идут на экспорт, это всем известно. А вы, гринго, жизнь отдадите за орхидеи.

Элейн улыбнулась. Они лежали на той же узкой кровати, на которой впервые занимались любовью. Была поздняя ночь, час или два; их разбудила Майя, она плакала от голода, тоненько кричала и успокоилась, только сомкнув крошечный рот вокруг материнского соска. Наевшись, она заснула между ними, заставив их подвинуться и освободить для нее место: они лежали по краям кровати, почти свесившись и удерживая ненадежное равновесие, лицом к лицу, едва различая друг друга в темноте.

Спать им не хотелось. Девочка спала: Элейн чувствовала ее запах – сладкой пудры, мыла, шерсти. Она подняла руку и дотронулась до лица Рикардо, как слепая, а затем произнесла шепотом:

– Я хочу полететь с тобой.

– Как-нибудь полетишь, – ответил Рикардо.

– Я хочу посмотреть, что ты делаешь. Убедиться, что это не опасно. Ведь ты бы мне сказал, если бы это было опасно?

– Конечно.

– Можно вопрос?

– Давай.

– Что, если тебя поймают?

– Меня не поймают.

– А если поймают?

Голос Рикардо изменился, в нем звучали неискренние нотки:

– Людям нужен товар. Другие люди его выращивают. Майк дает его мне, я перевожу, кто-то его встречает, вот и все. Мы даем людям то, что они хотят.

Он помолчал и через секунду добавил:

– Кроме того, рано или поздно траву легализуют.

– Но мне трудно все это представить, – сказала Элейн. – Когда тебя нет, я все время думаю о тебе, пытаюсь представить, что ты делаешь, где, и не могу. И мне это не нравится.

Майя вздохнула так коротко и тихо, что они даже не сразу поняли, что это было.

– Она спит, – сказала Элейн.

Рикардо наклонился – большое лицо, твердый подбородок, толстые губы – к крошечной головке девочки; бесшумно поцеловал ее дважды. «Моя девочка, – сказал он. – Наша девочка». А затем, без всякого перехода, он начал рассказывать об этих полетах, об асьенде на берегу Магдалены, где можно было бы выращивать скот и построить взлетную полосу для «Сессны 310 Скайнайт», с недавних пор ставшей любимицей Рикардо. Он говорил:

– Мой любимый аппарат. Эту модель больше не выпускают, Елена Фритц. Мы и оглянуться не успеем, как она станет реликвией.

Он рассказал ей об одиночестве в воздухе, о том, как сильно отличается груженый самолет от пустого:

– Становится холоднее, шума больше, и чувствуется одиночество. Даже если с тобой есть еще кто-нибудь. Да, даже когда в самолете есть кто-то еще.

Карибы необъятны, говорил он, и там страшно заблудиться, да и вообще страшно даже подумать о том, чтобы заблудиться над такой большой штукой, как море, становится страшно даже ему, хотя он-то никогда не собьется с пути. Он рассказал, что ему приходится облетать стороной Кубу, «чтобы меня не сбили, думая, что я гринго». О том, что после этого, как ни удивительно, он понимает, что все у него получилось, что он у цели, и перед самой посадкой в Нассау чувствует себя, как будто возвращается домой.

– В Нассау? – удивилась Элейн. – На Багамах?

Другого Нассау нет, ответил Рикардо; там, в аэропорту, его ждет пикап «шевроле» оливкового цвета и здоровенный гринго, точь-в-точь Джо Фрейзер[49], который отвозит его в отель, единственное достоинство которого – здесь никто не задает вопросов. И диспетчеры делают вид, что ничего не видели, – их зрение и память удобно меняются нужным образом за несколько тысяч долларов.

Груз он всегда доставлял по пятницам. Оставался там на две ночи, чтобы не вызывать подозрений, и на это время превращался в еще одного миллионера, который может себе позволить провести на Багамах выходные с друзьями или любовницей, – правда, Рикардо проводил их взаперти в отеле без излишеств, запивая ромом рис с рыбой, – а потом возвращался в аэропорт, снова восхищаясь слепотой диспетчеров, просил разрешения на вылет в Майами, как любой другой миллионер, который возвращался домой с возлюбленной, и через несколько минут уже был в воздухе, но летел не в направлении Майами, а разворачивался над пляжами Бьюфорта и шел над сеткой рек, похожих на вены с рисунка в учебнике анатомии.

Всего и нужно-то было – обменять груз на доллары и вернуться на юг, к карибскому побережью Колумбии, к Барранкилье, к серым водам устья Магдалены, а потом вдоль этой коричневой змеи, ползущей по зеленым зарослям вглубь страны, по направлению к городку в широкой долине между двумя горными хребтами, похожему на игральную кость, которую уронили, городку с невыносимым климатом, где горячий воздух обжигает носоглотку, а насекомые способны прокусить накомарник. Вот куда торопился Рикардо, зажав свое сердце в руке, потому что там его ждали два человека, которых он любил больше всего на свете.

– Но тех двоих там нет, – сказала Элейн. – Они здесь, в Боготе.

– Ненадолго.

– А еще им очень холодно, и они в чужом доме.

– Ненадолго, – повторил Рикардо.

Он вернулся за ними через четыре дня. Припарковал ниссан перед воротами в кирпичной стене, поспешно вышел, как будто мешал движению, распахнул дверь машины перед Элейн. Майя была у нее на руках, закутанная в белую шаль и с закрытым лицом, чтобы уберечь от ветра.

– Женщины едут сзади, – сказал он.

Элейн забралась с ногами на заднее сиденье, держа девочку на руках, видела Рикардо сзади (короткие волоски на его шее под аккуратной линией стрижки почему-то напоминали ей треугольные ножки стола), и они поехали в Ла-Дораду.

Они остановились всего один раз на полпути, в придорожном ресторане, где на бетонной террасе с гладким полом стояли три пустых столика. Элейн зашла в туалет, увидела в полу овальную дыру и два металлических следа, которые указывали, куда ставить ноги; она писала, сидя на корточках, поддерживая обеими руками юбку и слыша запах собственной мочи; и тут вдруг поняла, что впервые с момента родов вокруг нее не было других женщин. Она осталась одна в мужском мире, они с Майей остались одни; эта мысль никогда раньше не приходила ей в голову, хотя она уже два года провела в Колумбии.

Когда они спустились в долину Магдалены и в машину ворвалась жара, Рикардо открыл окна, говорить стало невозможно, и они молча ехали прямо к Ла-Дораде. По обеим сторонам дороги мелькали равнины и холмы, похожие на лежащих бегемотов, пасущиеся коровы, в воздухе кружили ястребы, выглядывающие и вынюхивающие что-то, чего Элейн не видела и не чувствовала. Капля пота, затем еще одна стекла по ее боку и потерялась где-то в районе талии, еще не вернувшейся к прежним размерам; Майя тоже вспотела, Элейн сняла с нее шаль и погладила пальцем ее пухлое тельце, складочки полупрозрачной кожи, заглянула в ее серые глаза, которые не смотрели на нее, а точнее, рассеяно и тревожно смотрели на все сразу.

Когда она снова подняла взгляд, то увидела пейзаж, который не узнавала. Неужели они въехали в деревню, а она не заметила? Или Рикардо нужно было сначала куда-то заехать? Она спросила: «Где мы, что случилось?» Но он не ответил или не расслышал из-за шума.

Они свернули с главной дороги и теперь пересекали луг по проселку, накатанному между деревьями, кроны которых не пропускали света, то и дело приходилось огибать ограды из колючей проволоки, – некоторые деревянные колья так наклонились, что почти касались земли и служили насестом для птиц с ярким оперением.

– Куда мы едем? – спросила Элейн. – Девочке жарко, я хочу ее искупать.

Ниссан остановился, в салоне сразу же почувствовалась тропическая жара.

– Рикардо? – позвала она.

Он вышел, не глядя на нее, обошел джип, открыл ей дверь.

– Выходите, – попросил он.

– Зачем? Где мы, Рикардо? Мне нужно домой, я хочу пить, девочка тоже.

– Выйдите на секунду.

– Мне нужно в туалет.

– Это ненадолго, – сказал он. – Выйди, пожалуйста.

Она подчинилась. Рикардо протянул руку, но понял, что обе руки у нее заняты. Тогда он положил ладонь ей на спину (Элейн почувствовала, что рубашка уже пропиталась потом) и повел туда, где дорога кончалась, а забор превратился в деревянную раму, квадрат из тонких жердей, который служил воротами. С большим трудом Рикардо открыл их.

– Входи, – сказал он.

– Куда? – спросила она. – В этот загон?

– Это не загон, это дом. Наш дом. Просто мы его еще не построили.

– Не понимаю.

– Шесть гектаров с выходом к реке. Половину я уже заплатил, а другую половину – через полгода. Мы начнем строить, когда скажешь.

– Скажу что?

– Каким ты хочешь видеть наш дом.

Элейн огляделась, попыталась заглянуть как можно дальше и обнаружила, что горизонт закрывала только серая тень горной гряды. Земля, ее земля, шла чуть под уклон, а там, за деревьями, начинала спускаться к открытой долине, к берегу Магдалены.

– Этого не может быть, – сказала она. Элейн чувствовала дыхание жары на своем покрасневшем лице. Посмотрела на небо, на котором не было ни облачка. Закрыла глаза, глубоко вздохнула; почувствовала – или ей показалось, что почувствовала – порыв ветра. Она подошла к Рикардо и поцеловала его. Торопливо, потому что Майя заплакала.

* * *

В новом доме стены были белыми, как полуденное небо, а терраса была выложена гладкой и светлой плиткой, такой чистой, что на ней была видна дорожка муравьев вдоль стены.

Строительство дома заняло больше времени, чем ожидалось, отчасти потому, что Рикардо хотел во всем участвовать, но еще и потому, что все службы в округе работали еле-еле, и даже щедрые взятки, которые Рикардо раздавал налево и направо, не сильно ускорили подключение электричества и воды (провести канализацию было невозможно, но зато оказалось, что так близко к реке легко сделать хороший септик).

Рикардо построил конюшню для двух лошадей на случай, если Элейн в будущем снова займется верховой ездой; сделал бассейн и установил карусель для Майи, хотя пока она еще и ходить-то не умела, распорядился посадить кустарник и сейбы там, где не было тени, и невозмутимо наблюдал, как рабочие красили белой краской стволы пальм, несмотря на протесты Элейн.

Еще он построил в двенадцати метрах от дома сарай, ну или то, что он называл сараем, хотя его бетонные стены были такими же прочными, как и у самого дома, и там, в этой темнице без окон, в трех шкафах, закрытых на замки, хранил непромокаемые мешки с купюрами по пятьдесят и сто долларов, туго перетянутые резиновыми лентами.

В 1973 году, незадолго до создания в США Управления по борьбе с наркотиками, Рикардо написал на доске название асьенды: «Вилла Елена».

Когда же Элейн заметила, что вывеска ей нравится, но куда ее такую огромную приспособить, Рикардо построил въездные ворота из кирпича – две колонны, покрытые побеленной штукатуркой, а над ними перекладину, облицованную глиняной плиткой, и прикрепил к ней вывеску на двух цепях, выглядевших так, будто их подняли с затонувшего корабля. Затем заказал высокую деревянную дверь зеленого цвета и хорошенько смазал засов.

Это стало бесполезным дополнением ко всему прочему, поскольку на территорию легко было войти через просветы в ограждении из колючей проволоки, но такой вход позволил Рикардо отправиться в очередную поездку с чувством – ложным и даже немного нелепым, – что его семья находится под защитой.

– Под защитой от чего? – спросила Элейн. – Что может случиться, если нас все здесь любят?

Рикардо посмотрел на нее с ненавистным ей снисходительным выражением и ответил:

– Так будет не всегда.

Элейн поняла, что он хотел сказать ей что-то другое, он и имел в виду что-то другое.

Намного позже, рассказывая обо всем этом дочери или просто вспоминая, Элейн признается себе, что следующие три самых обычных монотонных года, последовавших за строительством «Виллы Елена», стали самыми счастливыми в ее жизни в Колумбии. Освоить землю, которую купил Рикардо, привыкнуть к мысли, что это их собственность, оказалось непросто: Элейн гуляла среди пальм, сидела в соломенной хижине и пила холодный сок, думая о том, как непостижимо далеко от истоков проходит ее жизнь. Затем она шла к реке – даже если было очень жарко, неважно, – и разглядывала издалека соседние асьенды, крестьян в шлепанцах, сделанных из старых покрышек; они пасли скот, покрикивая голосами, которые ни за что не спутаешь, как отпечатки пальцев.

Семейная пара, которая теперь работала у них, раньше пасла чужой скот. Теперь они чистили их бассейн и присматривали за всем хозяйством (починили дверные петли, ликвидировали гнездо насекомых в детской), а по выходным готовили для них рыбный суп или овощную похлебку. Прогуливаясь по лугам, стараясь шагать пошумнее, потому что она слышала, что именно так отпугивают змей, Элейн радовалась, что успела поработать на благо этих крестьян, пусть и не так долго, как планировала, а затем, подобно тени летящего слишком низко ястреба, у нее мелькала мысль, что она сама теперь стала той, с кем, будучи добровольцем Корпуса мира, неустанно боролась.

Корпус мира. Элейн связалась с офисом в Боготе, когда решила, что может оставлять Майю в надежных руках и вернуться к работе; заместитель директора Валенсуэла выслушал по телефону ее объяснения, поздравил ее с замужеством и попросил позвонить ему через несколько дней, чтобы он мог переговорить с Соединенными Штатами и уладить формальности.

Когда Элейн позвонила снова, секретарь Валенсуэлы сказала, что заместитель директора уехал в срочную командировку и что он перезвонит ей, когда вернется, но дни шли, а звонка так и не было.

Элейн не отступилась и в один прекрасный день сама вышла на местных лидеров – те встретили ее, как будто все только вчера расстались, – и в считаные часы она приступила к работе над двумя новыми проектами: строительство рыболовного кооператива и нескольких общественных туалетов.

В те часы, которые она проводила с лидерами крестьянских общин, – или с рыбаками, или попивая пиво на террасах Ла-Дорады, потому что именно так там велись дела, – она оставляла Майю с маленьким сыном поварихи или брала с собой поиграть с другими детьми, о чем не рассказывала Рикардо, тот был жестко против смешения людей разных социальных классов.

Она говорила с Майей по-английски, чтобы не лишать дочь ее собственного языка, и та играючи и совершенно естественно переходила с испанского на английский. Она росла живой и непосредственной: у нее были длинные тонкие брови и нахальное обаяние, которое обезоруживало любого, а еще свой собственный мир: она то исчезала в кустарнике и возвращалась с ящерицей в стеклянной банке или появлялась вдруг полностью обнаженная, потому что оставила свою одежду из солидарности для утепления гнезда, обнаружив там чье-то яйцо.

Как раз в те дни Рикардо, вернувшись после одной из своих поездок на Багамы, привез ей в подарок броненосца в клетке, полной его свежих экскрементов. Он так и не объяснил, откуда тот взялся, но потратил несколько дней, рассказывая Майе то же самое, что, вероятно, рассказали и ему: броненосец живет в норках, которые роет своими когтями, броненосец сворачивается, когда боится, броненосец может провести под водой более пяти минут.

Майя смотрела на зверушку так же зачарованно – полуоткрытой рот, поднятые брови, – как она слушала отца. Через пару дней, когда она вставала ни свет ни заря, чтобы покормить питомца, часами лежала рядом с ним, свернувшись калачиком и несмело держа руку на его грубом панцире, Элейн спросила:

– Ну и как зовут твоего броненосца?

– Никак не зовут, – ответила Майя.

– Как это? Он же твой. Ты должна дать ему имя.

Майя подняла голову, посмотрела на Элейн, дважды моргнула.

– Майк, – сказала она. – Его зовут броненосец Майк.

Так Элейн узнала, что Барбьери приезжал к ним в гости пару недель назад, когда она вместе с главой местного управления работала над проектами, у которых не было будущего. Рикардо ничего не сказал ей: почему? Она спросила его при первом же случае, но он просто ответил:

– Забыл упомянуть.

Элейн не отступала:

– Зачем он приезжал?

– В гости, Елена Фритц, – сказал Рикардо. – И может приехать снова, так что не удивляйся. Он же наш друг.

– Он не наш друг.

– Во всяком случае, мой, – ответил Рикардо и повторил это еще раз.

Как и объявил Рикардо, Майк Барбьери вскоре приехал снова. Но время для визита он выбрал крайне неудачное. В апреле 1976 года сезон дождей стал настоящим бедствием: от наводнений пострадали большие города, оказались затоплены сотни домов, под их обломками погибли люди, оползни перекрывали движение на горных дорогах, множество деревень оказались отрезанными от мира; в одном из районов имел место жестокий парадокс: целая деревня, где не было водопровода, осталась без питьевой воды, а на нее обрушивались потоки библейских масштабов. Река Ла-Миэль вышла из берегов, Элейн и Рикардо помогали рыть канавы, чтобы отвести воду от затопленных домов.

С экранов телевизоров те, кто отвечает за прогноз погоды, рассказывали о пассатах, о сбоях в тихоокеанских течениях, ураганах с идиотскими названиями, которые формировались в Карибском бассейне, о том, как все это влияло на ливни, обрушившиеся на «Виллу Елена», – они нарушили распорядок дня, всю их привычную жизнь, потому что влажность была такой, что выстиранная одежда не высыхала, стоки забивались опавшими листьями и утонувшими насекомыми, а террасу затопило раза четыре, так что Элейн и Рикардо приходилось вставать посреди ночи и полуголыми, если не считать тряпок и метел, защищаться от воды, которая начинала подтапливать столовую.

В конце месяца Рикардо пришлось отправиться в очередной рейс, и Элейн в одиночку сражалась с наводнением. После этого она возвращалась в кровать, чтобы еще немного поспать, но у нее ничего не получалось, и она включала телевизор и смотрела, загипнотизированная, на экран, на котором тоже шел дождь, телевизионный и черно-белый, и его размеренный шум оказывал на нее неожиданно успокаивающее действие.

Рикардо не вернулся, когда обещал. Это случилось не впервые – задержки на два-три дня были в пределах допустимого, бизнес Рикардо предполагал непредвиденные обстоятельства – и пока не было причин беспокоиться. Поужинав рисом с рыбой и несколькими кусочками жареного банана, Элейн уложила Майю в постель, прочитала ей несколько страниц из «Маленького принца» (с нарисованным барашком, от которого Майя умирала от смеха) и, когда девочка перевернулась на бочок и заснула, Элейн по инерции продолжала читать. Ей нравились иллюстрации Сент-Экзюпери, потому что они напоминали ей о Рикардо, как и те страницы, когда Маленький принц спрашивает пилота, что это за штука, а пилот говорит ему: «Это не штука. Это самолет. Мой самолет. Он летает»[50]. Она как раз читала, как встревожился Маленький принц, когда спросил пилота, не упал ли тот тоже с неба, когда услышала шум мотора и мужской голос. Но оказалось, что это не Рикардо, а Майк Барбьери, который приехал на мотоцикле мокрый с головы до пят, его волосы прилипли ко лбу, рубашка к груди, а ноги, спина и руки до локтей были покрыты толстым слоем грязи.

– Ты знаешь, который час? – спросила Элейн.

Майк Барбьери стоял на террасе, потирая руки, с него стекала вода. Зеленый армейский рюкзак лежал рядом на полу, как мертвая собака, и Майк смотрел на Элейн пустыми глазами, как те крестьяне, подумала Элейн, которые смотрят, но не видят.

Через пару долгих секунд он, казалось, очнулся, как от сна.

– Я приехал из Медельина, – сказал он. – Не предполагал, что попаду в такой ливень. Думал, руки от холода отвалятся. Не понимаю, как может быть так холодно в таких жарких местах, просто конец света какой-то.

– Вот как, из Медельина. Приехал повидаться с Рикардо?

Майк Барбьери собирался что-то сказать (она отлично видела, что собирался), но промолчал. Его взгляд облетел ее, как бумажный самолетик; Элейн обернулась и увидела Майю, маленькое привидение в кружевной ночной рубашке. В одной руке девочка держала мягкую игрушку – кролика с очень длинными ушами и в балетной пачке, которая когда-то была белой, – а другой убирала с лица каштановые пряди.

– Привет, красавица, – сказал Майк, и Элейн удивилась такой нежности.

– Привет, милая, – обратилась она к дочке. – Мы тебя разбудили? Ты не можешь заснуть?

– Я хочу пить, – сказала Майя. – Почему здесь дядя Майк?

– Он приехал к папе. Возвращайся в комнату, я принесу тебе воды.

– Папа уже вернулся?

– Нет. Но Майк приехал повидать всех нас.

– И меня тоже?

– Да, и тебя тоже. Но пора спать, попрощайся, увидитесь завтра.

– До свидания, дядя Майк.

– Пока, красотка, – ответил Майк.

– Спи спокойно, – сказала Элейн.

– Как она выросла, – заметил Майк. – Сколько ей уже?

– Пять. Ей скоро исполнится пять.

– Какой ужас. Как быстро летит время.

Банальность, произнесенная Майком, задела Элейн больше, чем оно того стоило, она почти разозлилась, восприняла его слова как оскорбление, но раздражение сразу же превратилось в удивление: из-за ее собственной чрезмерной реакции, странности самого появления Майка Барбьери в такой час и того, что ее дочь назвала его дядей. Она попросила Майка подождать на террасе, потому что пол в доме был слишком скользким и он, мокрый, легко мог поскользнуться: она принесла ему полотенце из ванной и пошла за стаканом воды на кухню.

Дядя Майк, думала она, что он здесь делает, какого черта он здесь делает, и вдруг в голове снова возникла эта песня: «What’s there to live for? Who needs the Peace Corps». Войдя в комнату Майи, Элейн вдохнула ее запах, непохожий ни на один другой, и почувствовала необъяснимое желание остаться с ней, но решила, что вернется позже, когда Майк уйдет. Тогда она возьмет ее к себе в кровать, и они будут вместе ждать Рикардо.

Майя снова заснула. Элейн присела у изголовья кровати, посмотрела на нее, склонилась над ней.

– Вот твоя вода, – сказала она. – Хочешь глоточек?

Девочка не ответила. Элейн поставила стакан на тумбочку рядом с веревочной каруселью, где лошадь со сломанной головой медленно, но без устали пыталась догнать клоуна. А затем вернулась на террасу.

Майк энергично тер полотенцем лодыжки и икры.

– Я его испачкаю, – сказал он, увидев Элейн. – Полотенце, говорю я…

– Оно для этого и предназначено, – перебила Элейн. – Итак, ты приехал к Рикардо.

– Да, – сказал он, глядя на нее теми же пустыми глазами. Элейн смотрела на грязные капли, которые текли по его бороде и шее, как из сломанного водопроводного крана.

– Я хотел повидаться с Рикардо. Похоже, его нет?

– Должен был приехать сегодня. Но иногда он задерживается.

– Да, иногда это бывает.

– Иногда да. Он же не летит точно по маршруту. Он знал, что ты приедешь?

Майк ответил не сразу. Он рассматривал себя, грязное полотенце. Снаружи, в темноте бесконечной ночи не видны были даже горы, и снова загрохотал ливень.

– Думаю, что да, – сказал Майк. – Если я ничего не напутал.

Он не смотрел ей в глаза, когда говорил: продолжал растираться полотенцем с таким отсутствующим выражением лица, какое бывает у облизывающейся кошки. Элейн показалось, что он будет делать это вечно, если она ничего не предпримет.

– Проходи, садись и выпей чего-нибудь, – пригласила она. – Рома?

– Только безо льда, – ответил Майк. – Может, согреюсь, такая холодрыга.

– Дать тебе рубашку Рикардо?

– Неплохая идея, Елена Фритц. Он же так тебе говорит, да? Елена Фритц. Рубашка – да, хорошая идея.

Так, сидя в чужой рубашке (короткие рукава, синие клетки на белом фоне, нагрудный карман с оторванной пуговицей), Майк Барбьери выпил не один, а четыре стакана рома.

Элейн наблюдала за ним. Ей было с ним комфортно: да, именно так, комфортно. Может, из-за того, что они общались на родном для обоих английском, а может, причиной был общий культурный код: им не приходилось многое друг другу объяснять, что всегда было необходимо, когда она разговаривала с колумбийцами. Находиться рядом с ним было чем-то несомненно привычным: она словно возвращалась домой. Элейн тоже немного выпила и больше не чувствовала себя одинокой, причем компания Майка Барбьери в ее представлении распространялась и на ее дочь тоже.

Они говорили о Штатах, о политике, как и много лет назад, еще до того, как появились Майя и «Вилла Елена», рассказывали друг другу о своих семьях, обсуждали новости, и это было удобно и приятно, как надеть хорошую шерстяную куртку зимним холодным днем. Хотя не сразу и поймешь, что за удовольствие обсуждать двухдолларовую купюру, которую только что выпустили дома, празднование двухсотлетия независимости или Сару Джейн Мур[51], странную женщину, пытавшуюся убить президента.

Дождь перестал, подул прохладный ветерок, наполненный запахами листвы. Элейн чувствовала себя легко и спокойно, и когда Майк Барбьери спросил, нет ли у них гитары, она тотчас же принесла ее; он в считаные секунды настроил инструмент и запел песни Боба Дилана, Саймона и Гарфанкела.

Должно быть, на часах было уже два или три ночи, Майк продолжал что-то напевать, когда снаружи, в тишине, вдруг раздался какой-то шум и залаяли собаки. Элейн открыла глаза, Майк перестал играть, они оба замолчали, прислушиваясь. Позднее, вспоминая об этом, Элейн удивлялась, что это не насторожило ее, как должно было бы.

– Не волнуйся, у нас здесь спокойно, – сказала Элейн, но Майк уже был на ногах, нашел свой армейский зеленый рюкзак, достал оттуда серебристый пистолет, который показался Элейн просто огромным, – вышел на улицу, поднял руку и дважды выстрелил в небо: раз, два.

Элейн бросилась было спасать сон Майи или хотя бы успокоить ее страхи, но когда она в два прыжка добралась до комнаты девочки, то обнаружила, что та спит как ни в чем не бывало, не обращая внимания на шум и суету, и это было невероятно. К тому времени, когда Элейн вернулась в гостиную, что-то в атмосфере уже изменилось. Майк путанно оправдывался:

– И раньше-то была ерунда, а теперь и вовсе.

У Элейн пропало желание слушать его песни, она чувствовала себя уставшей после долгого дня. Она попрощалась и сказала Майку, что он может переночевать в комнате для гостей, постель там заправлена, а завтра они вместе позавтракают.

– Кто знает, может, уже с Рикардо.

– Да, – согласился Майк Барбьери. – Если повезет.

Когда она проснулась, Майка Барбьери уже не было. Все, что от него осталось, это записка в три строчки на салфетке: «Спасибо, с любовью, Майк». Позже, вспоминая ту странную ночь, Элейн чувствовала две вещи: во-первых, глубокую ненависть к Майку Барбьери, самую сильную, на какую была способна; во-вторых, невольное восхищение той легкостью, с которой он проехал всю ночь и нагло ее обманул, проведя в их доме несколько часов, ни на мгновение не выдав себя, восхищалась несомненной искренностью его прощальных слов. «Если повезет», – бесконечно крутилось в ее голове, «если повезет», – вот что сказал ей Майк Барбьери, и ни один мускул не дрогнул при этом на его лице – поступок, достойный игрока в покер или любителя русской рулетки, потому что Майк Барбьери прекрасно знал, что Рикардо не вернется на «Виллу Елена» в ту ночь, он знал это с самого начала, когда его мотоцикл остановился у дома Элейн Фритц. На самом деле он и приехал для этого: предупредить Элейн. Сказать, что Рикардо не вернется. Он хорошо это знал.

Он хорошо это знал, потому что несколько дней назад приезжал к Рикардо рассказать о новом бизнесе, который они никак не могли прозевать. Приезжал убедить: поставки марихуаны – чепуха, деньги на карманные расходы по сравнению с тем, что они могли заработать на кокаиновой пасте. Ее привозили из Боливии и Перу, а потом в секретных местах волшебным образом превращали в белый светящийся порошок, за который весь Голливуд, нет, вся Калифорния, нет, все Соединенные Штаты, от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, от Чикаго до Майами, готовы платить сколько угодно. Он хорошо это знал, потому что наладил прямые контакты с некоторыми ветеранами Корпуса мира, которые провели по три года в отдаленных районах и уже стали экспертами во всем, что касалось растворителей, ацетона и соляной кислоты, знали места, где с помощью всей этой химии листья коки превращались в брикеты, способные залить темную комнату фосфоресцирующим свечением.

Вместе с Рикардо они сложили столбики цифр на листке бумаги и подсчитали, что «Сессна» любой модели, если вынуть оттуда все пассажирские сиденья, могла взять на борт двенадцать тюков с такими брикетами, всего около трехсот килограммов, и если считать по цене сто долларов за грамм, то один только рейс принесет тридцать миллионов долларов, из которых пилот, который подвергается наибольшему риску и незаменим для операции, может оставить себе два. Майк хорошо это знал, потому что слышал, с каким энтузиазмом говорил Рикардо, что сделает один рейс, только один, а затем навсегда уйдет из грузопассажирских перевозок и вообще забудет о любых полетах, которые совершаются не ради удовольствия, уйдет отовсюду, кроме своей семьи, уйдет, став миллионером еще до своего тридцатилетия.

Он это хорошо знал, потому что вместе с Рикардо ездил на его ниссане на асьенду необъятных размеров в Дорадале, неподалеку от Медельина, и там познакомил приятеля с «колумбийской стороной» их бизнеса, двумя усачами с волнистыми черными волосами. Эти ребята говорили мягкими голосами и создавали впечатление людей, живущих в полном ладу с совестью; они приветствовали, принимали и угощали Рикардо так, как никто и никогда раньше.

Он хорошо знал, ведь он был рядом с Рикардо, когда хозяева показывали им асьенду, прекрасных лошадей с плавной поступью и роскошные конюшни, площадь для тренировки быков и стойла, бассейн, похожий на граненый изумруд, пастбища, границы которых скрывались за горизонтом.

Он хорошо знал, ведь он сам помог ему загрузить «Сессну-310R», своими руками перенес сумки из черного «ленд-ровера» в самолет, не сдержался и крепко обнял Рикардо на прощание, как настоящий друг, чувствуя при этом, что он никогда еще так не любил никого из колумбийцев.

Он хорошо знал, ведь он видел, как взлетела «Сессна», проводил взглядом ее белый силуэт на сероватом фоне облаков, готовых разразиться дождем, видел, как она становилась все меньше и меньше, пока не исчезла вдалеке, а затем сел в «ленд-ровер», чтобы его подбросили до главной дороги, где сел на первый автобус в сторону Ла-Дорады.

Он хорошо знал, ведь за двенадцать часов до того, как он приехал на «Виллу Елена», ему сообщили новость по телефону и в категоричном, угрожающем тоне потребовали объяснений. И он, конечно, не мог их дать, потому что никто не мог объяснить, почему агенты Управления по борьбе с наркотиками уже ждали Рикардо в месте его приземления, а два дилера – один из Майами-Бич, другой из университетского района Массачусетса – не подозревали об этом, поджидая Рикардо в крытом «форде-пикапе», чтобы принять груз.

Говорили, Рикардо первым заметил, что что-то пошло не так. Что он пытался вернуться в самолет, но, видимо, понял, что это бесполезно, поскольку он не успеет поднять «Сессну» в воздух и спастись. Поэтому он побежал к лесу невдалеке, преследуемый двумя офицерами и тремя немецкими овчарками, которые в конце концов нагнали его в тридцати метрах от кромки леса.

Он проиграл уже тогда, когда побежал, всем было ясно, что проиграл, и поэтому никто не мог объяснить то, что случилось дальше. Возможно, он сделал это из страха, невольно среагировал на остроту момента, на угрожающие крики агентов, на оружие в их руках, или, возможно, от отчаяния, гнева или бессилия. Конечно же, Рикардо понимал, что один выстрел ничем ему не поможет, но именно это он и сделал – выстрелил, достав «Таурус» 22-го калибра, который носил с собой с января. Он сделал один-единственный выстрел, почти не целясь и явно не намереваясь причинить кому-либо вред, но ему не повезло: пуля попала в правую руку одного из офицеров, и этой руки в гипсе потом, во время суда по делу о незаконном обороте наркотиков, оказалось достаточно, чтобы ужесточить приговор, даже при том, что это было первое правонарушение подсудимого.

Рикардо бросил «Таурус» на краю леса, что-то крикнул, но те, кто его слышал, не поняли что. Когда собаки и второй агент настигли его, Рикардо лежал в луже со сломанной лодыжкой, его руки были черными от грязи, вся одежда в сосновой смоле, а на его лице словно застыла маска печали.

VI. Выше, выше, выше

Взрослая жизнь приносит с собой обманчивую иллюзию контроля и даже, возможно, полагается на нее. Я имею в виду, что именно этот мираж контроля над собственной жизнью и позволяет нам чувствовать себя взрослыми, ведь мы ассоциируем взрослость с независимостью, нашим суверенным правом определять, что будет дальше. Разочарование приходит рано или поздно, но приходит всегда, оно никогда не пропускает эти свидания. Когда же разочарование наступает, мы встречаем его без особого удивления, потому что ни один из проживших достаточно долго не может удивляться тому, что его биография сложилась скорее под влиянием давних событий и чьих-то желаний, с небольшим или совсем без всякого участия его собственной воли.

Те сложные процессы, которые в конечном счете влияют на нашу жизнь, – иногда чтобы дать ей необходимый толчок, а порой для того, чтобы вдребезги разбить наши самые блестящие планы, – обычно скрыты от глаз, как подводные течения, как невидимые сдвиги тектонических плит. Когда же наконец случается землетрясение, мы используем слова, которые выучили, чтобы успокоить себя: случай, совпадение, судьба.

Прямо сейчас складывается череда обстоятельств, досадных ошибок или, наоборот, удачных решений, последствия которых ждут нас буквально за углом; но даже если я это знаю, даже если у меня есть уверенность в том, что некие события непременно произойдут и повлияют на меня, я никак не могу их предвидеть. Все, что я могу, – справиться с их последствиями: устранить повреждения, максимально использовать преимущества. Все это мы хорошо знаем; но как же настораживает, когда кто-то другой указывает нам на цепочку событий, которые делают нас такими, какие мы есть, когда не мы сами, а кто-то посторонний открывает нам глаза на то, что сами мы весьма незначительно или вообще никак не влияем на нашу жизнь.

Вот это и случилось со мной на второй день в Лас-Акасиас, имении, ранее известном как «Вилла Елена» – название, которое в один прекрасный день перестало ему подходить, и его пришлось срочно заменить. Именно это произошло со мной в тот субботний вечер, когда мы с Майей перебирали документы из плетеного короба, каждое письмо в нем и каждую фотографию, каждую телеграмму и каждый счет.

Наш разговор открыл мне все то, в чем не признавались документы, или, точнее, привел все в порядок и заполнил некоторые пробелы, хотя и не все, подробностями, которые Майя узнала от своей матери в те годы, когда они жили вместе. Включая, разумеется, истории, которые ее мать выдумала.

– Выдумала? – удивился я.

– А как же, – ответила Майя. – Начиная с папы. Она его придумала с начала до конца, вернее, он был ее творением. Все это – как роман, понимаете? Роман из плоти и крови, который написала мама. Она сделала это для меня, конечно.

– Вы имеете в виду, что не знали всей правды? – уточнил я. – Что Элейн вам не все рассказала?

– Ей казалось, наверное, что так лучше. Может, она и была права, Антонио. У меня нет детей, я даже не представляю, как это и на что я была бы способна ради них. Не могу себе представить. У вас есть дети, Антонио?

Наступило воскресное утро. Это был тот день, который христиане называют Пасхой и празднуют воскресение Иисуса из Назарета, распятого двумя днями ранее (примерно тогда же, когда начался наш первый разговор с дочерью Рикардо Лаверде), который отныне стал являться живым: своей матери, апостолам и некоторым женщинам, избранным за их заслуги.

Мы рано позавтракали: много кофе, много свежего апельсинового сока, много папайи, ананаса и хурмы, а еще кукурузная лепешка с горячей начинкой из всякой всячины, которую я так старательно запихивал в рот, что обжег его, и волдыри теперь оживали каждый раз, когда к ним прикасался язык.

Еще не наступила жара, мир был влажным и красочным, пах листьями и травой, и в то пасхальное утро, беседуя за столом на террасе в окружении раскидистых папоротников, рядом с деревом, в коре которого росли бромелии, я чувствовал себя превосходно. «У вас есть дети, Антонио?» Я подумал, что Аура, наверное, отвела Летисию в соседнюю церковь и показала свечу, символизирующую свет Христа. Она пользуется моим отсутствием: несмотря на несколько попыток, мне так и не удалось восстановить веру, которая была у меня в детстве, не говоря уже о тщательности, с которой моя семья следовала ритуалам, начиная с пепла на лбу в первый день Великого поста до Вознесения (его я представлял в виде картинки с ангелами из энциклопедии, которая мне никогда больше не попадалась на глаза). Мне не хотелось, чтобы моя дочь выросла в этой чуждой мне традиции. «Где ты, Аура? – подумал я. – Где они сейчас?»

Я поднял голову: небо было ослепительно ясным – до боли в глазах. Майя смотрела на меня, ожидая ответа.

– Нет, – сказал я, – у меня нет детей. Я тоже не могу себе представить, как это – иметь детей.

Я не знаю, зачем я солгал. Может, из-за того, что уже упустил момент, чтобы рассказать о семье, которая ждала меня в Боготе; так бывает при новом знакомстве: вы понемногу открываете друг другу информацию о себе, чтобы создать иллюзию близости. Кому-то достаточно просто представится, произнести собственное имя и услышать в ответ имя собеседника, пожать руки или чмокнуть друг друга в щеку, кивнуть в конце концов, а другому нужно с первых минут рассказать о себе нечто несущественное, малозначительное, общее, что тем не менее дает собеседнику почувствовать: вы знакомы, вы больше не чужие друг другу. Третий называет свою национальность или профессию, рассказывает о том, как зарабатывает на жизнь, ведь это многое говорит о нем, во многом определяет его; четвертый говорит о семье.

С момента прибытия в Лас-Акасиас прошло два дня, и мне показалось, что я уже упустил момент рассказать Майе о жене и дочери, и теперь это только вызовет ненужные подозрения, потребует длинных объяснений или идиотских оправданий, или просто покажется странным и не приведет ни к чему хорошему: Майя потеряет доверие ко мне, которое она испытывала до сих пор, а я потеряю уже завоеванные позиции. Она замолчит, и прошлое Рикардо Лаверде так и останется для меня прошлым, скроется в памяти других людей. Я не мог себе этого позволить. А может, была и другая причина.

Держать Ауру и Летисию подальше от асьенды Майи Фритц, ее рассказов и документов, а следовательно, от правды о Рикардо Лаверде, означало уберечь их от заражения, которому подвергся я сам; его истинные причины и интенсивность начинали открываться мне только сейчас, как с неба свалились. Моя зараженная жизнь была только моей, моя семья все еще находилась на безопасном расстоянии от чумы, которая поразила нашу страну, от ее недавней беспокойной истории, от всего того, что охотилось на меня, как и на многих других представителей нашего поколения (других поколений тоже, да, но прежде всего – нашего, родившегося вместе с рейсами самолетов, набитых тюками с марихуаной, вместе с войной против наркотиков и всем, что с ней было связано).

Этот мир, оживший в рассказах Майи Фритц, должен был остаться здесь, думал я, в Ла-Дораде, в долине Магдалены, в четырех часах езды от Боготы, вдали от дома, где меня ждали жена и дочь, возможно, беспокоясь за меня, да, возможно, с озабоченными лицами, но ждали чистыми, не зараженными нашей колумбийской историей, и я был бы плохим отцом и мужем, если бы позволил им войти в нее, в жизнь асьенды в Лас-Акасиас и Майи Фритц, соприкоснуться с Рикардо Лаверде.

Ауре странным образом повезло отсутствовать в самые трудные годы, она выросла в Санто-Доминго, Мексике и Сантьяго-де-Чили. Разве я не обязан был позаботиться о том, чтобы сохранить для нее это счастье остаться неким исключением, этот нечаянный подарок ее родителей? Я хотел уберечь ее, ее и мою девочку, я защищал их. Я решил, что поступаю правильно, и сделал это с искренней убежденностью, почти с религиозным рвением.

– Нет детей? – сказала Майя. – Все говорят, что это одна из тех вещей, о которых не расскажешь, нужно пережить самому. Так или иначе. Дело в том, что она делала это для меня: она придумала папу – с начала и до конца.

– Что, например?

– Ну, – ответила Майя, – например, его смерть.

Так, глядя на залитую ярким светом долину Магдалены, я узнал, как Элейн Фритц объяснила девочке, что случилось с ее отцом.

За предшествовавший его исчезновению год отец и дочь не раз говорили о смерти: однажды Майя увидела, как резали корову голштинской породы, и сразу стала задавать вопросы. Рикардо решил дело тремя словами: «Ее годы истекли». Он объяснил, что годы уходят у всех: у животных, людей, у всех. И у броненосцев, спросила Майя. Да, сказал Рикардо, у броненосцев тоже. И у дедушки Хулио, поинтересовалась девочка. Да, и у дедушки, ответил Рикардо. Итак, однажды в конце 1976 года, когда расспросы дочери об отсутствии отца стали невыносимыми, Элейн Фритц усадила Майю на колени и сказала:

– Папины годы истекли.

– Не знаю, почему она сделала это именно тогда. Может, устала чего-то ждать, – объяснила Майя. – Возможно, были какие-то новости из Соединенных Штатов, от адвокатов или от папы. Писем того времени нет, мама все сожгла. Поэтому говорю вам первое, что приходит в голову: она о чем-то узнала. И решила, что что-то в ее жизни должно измениться. Или что ее жизнь с моим отцом закончилась и начинается какая-то другая.

Она сказала, что Рикардо потерялся в небе. Что иногда это случается с пилотами: странно, но так бывает. Небо очень большое, и море тоже очень большое, а самолет маленький, а тот, которым управлял папа, был самым маленькими из всех, в мире полно таких маленьких белых самолетов. Они поднимаются в небо, некоторое время летят над сушей, а затем над морем и оказываются далеко-далеко, совершенно одни, и некому подсказать им, как вернуться домой. Иногда в них что-то ломается, и они сбиваются с пути. Пилоты не знают, куда лететь. Начало и конец дороги перепутываются, они не знают, где право, где лево, начинают летать по кругу, пока не кончится топливо, и самолеты падают в воду, как девочки в бассейн. Вот и папин самолет упал без шума и грохота, и никто не видел, как он утонул, потому что в тех местах нет жизни, а там, на дне моря, годы у летчиков истекают.

– Почему они не выплывают? – спросила Майя.

– Потому что море очень глубокое.

– И папа сейчас там?

– Да, на дне моря. Самолет разбился, папа заснул, и его годы истекли.

Майя Фритц никогда не ставила под сомнение эту версию событий. В последнее Рождество, которое они провели на «Вилле Елена», Элейн в последний раз срезала желтоватый куст и украсила его хрупкими цветными шарами, приводившими девочку в восторг, оленями, санями и карамельными тросточками, под весом которых гнулись ветки.

В январе 1977 года произошло несколько событий: Элейн получила письмо от бабушки и дедушки, где говорилось, что впервые в истории Майами шел снег; президент Джимми Картер простил вьетнамских уклонистов; Майк Барбьери – а Элейн всегда втайне считала его одним из таких уклонистов – был убит выстрелом в шею, его обнаженное тело обнаружили на берегу реки Ла-Миэль, он лежал лицом вниз на берегу, его залитая кровью борода была мокрой, течение реки играло его длинными волосами.

Крестьяне, которые его нашли, сначала сообщили об этом Элейн, а только потом уже властям: она ведь тоже была гринго. Ей пришлось присутствовать на судебном разбирательстве, прийти в муниципальный суд с открытыми окнами и включенными на полную мощь вентиляторами, которые то и дело сдували бумаги со столов, чтобы сказать: да, она знала его, и нет, она не знала, кто мог его убить. На следующий день она упаковала в ниссан все, что туда поместилось: одежду, свою и дочки, сумки, набитые деньгами, броненосца, которого звали так же, как убитого гринго, и отправилась в Боготу.

– Двенадцать лет, Антонио, – сказала Майя Фритц. – Мы прожили вдвоем с мамой двенадцать лет, практически в бегах. У меня отняли не только папу, но бабушку с дедушкой. Больше мы их не видели. Они приходили всего пару раз, и это заканчивалось ссорой, и я не понимала почему. Приходили другие люди. Мы жили в крохотном домике в районе Ла-Персеверансия. Гостей у нас было много, всегда было полно американцев – из Корпуса мира, из посольства. Говорила ли мама с ними о наркотиках? Не знаю, возможно, и говорила. Или о добровольцах, которые научили крестьян готовить пасту из коки, как учили раньше выращивать марихуану. Хотя этот бизнес тогда еще не был таким, каким стал позже. Но если и говорила, я не прислушивалась: ребенку такое не интересно.

– И никто из гостей не спрашивал про Рикардо, не говорил о нем?

– Никогда. Удивительно, правда? Мама создала мир, в котором не было места Рикардо Лаверде, а для этого нужен талант. Маленькую ложь, и ту трудно удержать в секрете, а она построила целое здание вот такого размера, настоящую пирамиду. Я представляю, как она дает указания гостям: в нашем доме не говорят о мертвых. О каких мертвых? О тех, которые умерли.

Примерно в те дни она убила броненосца. Майя не помнила, чтобы отсутствие отца ее сильно расстроило: у нее не было ни тяжелых переживаний, ни агрессивности, ни желания мести, но однажды (ей исполнилось, наверное, лет восемь) она схватила броненосца и отнесла его в патио.

– Это был один из тех внутренних двориков в старых домах, знаете, такой неудобный и крошечный, с одним окошком, с веревками для сушки белья и каменной чашей. Иногда там стирали одежду. С одной стороны была ребристая поверхность, об которую терли одежду, а с другой – углубление, для ребенка оно было настоящим колодцем! Я уселась на кухонную скамейку, положила Майка в воду, прижала его обеими руками, чтобы он не двигался. Мне ведь сказали, что броненосцы могут проводить много времени под водой. Я и хотела посмотреть, как долго.

Броненосец начал вырываться, но я его держала, навалившись всем телом. Они сильные, конечно, но все же не настолько, я ведь была довольно крупной для своих лет. Мне хотелось узнать, как долго он продержится под водой, вот и все.

Я хорошо помню его грубый панцирь, как руки устали его прижимать, даже болели потом, это все равно что пытаться удержать колючее бревно на сильном течении. Он дергался так сильно, а потом затих.

Его нашла наша горничная, слышали бы вы, какой она подняла крик. Меня наказали, мама отвесила мне пощечину, даже поцарапала мне губу своим кольцом. Она спросила, зачем я это сделала, а я ответила: чтобы узнать, сколько минут он выдержит под водой. Почему же тогда у тебя не было часов, спросила она, а я не знала, что ответить. И этот вопрос никуда не делся, Антонио, он время от времени возвращается, причем всегда в плохие моменты, когда у меня что-то не ладится. И я никогда не могла толком на него ответить.

Она задумалась на мгновение и спросила:

– И что вообще броненосец делал у нас в Боготе? Весь дом провонял его дерьмом.

– И у вас никогда не было никаких подозрений?

– Насчет чего?

– Что Рикардо мог быть жив. Что он в тюрьме.

– Нет, никогда. Потом я узнала, что я не одна такая, и мой случай не так уж оригинален.

В те годы в Соединенных Штатах задержали множество людей, вы же знаете. Они прилетали не обязательно с грузом и на своем самолете, как мой папа, а как обычные пассажиры регулярных рейсов. Родным, которые оставались в Колумбии, нужно же было что-то объяснить детям, верно? Вот они и «убивали» отца. Парень попадал в американскую тюрьму, а для окружающих он внезапно умирал, и никто даже не знал, что он сидит. Легче было что-нибудь выдумать, чем справиться со стыдом, с унижением оттого, что кто-то в вашей семье – «мул»[52]. Были сотни подобных случаев. Сотни фиктивных сирот, и я лишь одна из них. В Колумбии хорошо хотя бы то, что ты никогда не останешься один на один со своей судьбой. Черт, как же жарко, это просто невероятно. Вам не жарко, Антонио, вы ведь из более прохладных мест?

– Немного, да. Но пока терпимо.

– Здесь чувствуешь, как открывается каждая пора. Я люблю раннее утро, а потом становится невыносимо. И чем дальше, тем хуже.

– Вам пора бы уже привыкнуть.

– Да, это правда. Может, я просто хочу, чтобы меня пожалели.

– Как вы сюда попали? – спросил я. – Я имею в виду, как вернулись?

– А, это долгая история.

Майе исполнилось одиннадцать, когда одноклассница рассказала ей об асьенде «Неаполь». Это была территория площадью более семи тысяч акров, которую Пабло Эскобар купил в конце семидесятых, чтобы построить там свой личный рай, который в то же время был его империей: Шанду[53] в тропиках, со зверинцем вместо скульптур и вооруженными головорезами вместо знака «Вход воспрещен».

Земли асьенды простирались сразу на две провинции; река пересекала территорию из конца в конец. Конечно, не об этом рассказала Майе одноклассница, потому что в 1982 году имя Пабло Эскобара еще не было известно каждому ребенку, они мало что знали об этом гигантском поместье, о коллекции старинных автомобилей, для которых вскоре построят специальные гаражи, о нескольких взлетно-посадочных полосах для самолетов, подобных тем, что пилотировал Рикардо Лаверде, и они уж тем более не смотрели фильм «Гражданин Кейн»[54]. Нет, дети об этом не знали. Зато они слышали о зоопарке: за несколько месяцев он стал национальной легендой, и как раз о нем-то в 1982 году подружка и рассказала Майе. О жирафах, слонах, носорогах, огромных птицах всех цветов, о кенгуру, пинающем футбольный мяч.

Майя слушала ее, открыв рот. Попасть туда стало для нее таким заветным желанием, что ей хватило благоразумия дождаться Рождества и попросить, чтобы ее отвезли в асьенду «Неаполь» вместо подарка. Мать отреагировала резко:

– Даже не мечтай.

– Но все в нашем классе там уже были, – сказала Майя.

– А ты не будешь, – ответила Элейн Фритц. – И даже не вздумай поднимать эту тему снова.

– И тогда я поехала туда втайне от нее, – сказала мне Майя. – А что было делать? Меня пригласила подружка, и я согласилась. Мама была уверена, что я собираюсь провести выходные в Вилья-де-Лейве.

– Не может быть, – сказал я. – Вы тоже тайно ездили в асьенду «Неаполь»? Сколькие же из нас сделали это? Мне тоже не разрешили, и я тоже соврал и поехал тайком с другом и его родителями в запретное место – асьенду «Неаполь».

– Когда это было?

Я мысленно прикинул, вспомнил что-то, и у меня по спине пробежали мурашки от удовольствия.

– Мне было двенадцать. Я на год старше вас. Мы были там в одно время, Майя.

– В декабре восемьдесят второго?

– Да.

– Мы были там в одно время, – повторила она. – Невероятно, правда?

– Но я не уверен, что…

– Мы были там в один и тот же день, Антонио, – сказала Майя. – Я в этом совершенно убеждена.

– Но ведь это мог быть и любой другой день.

– Не рассказывайте мне сказки. Это же было до Рождества, правда?

– Да, но…

– В каникулы, так?

– Это уж точно.

– Стало быть, на выходных, иначе взрослые не смогли бы поехать и взять нас. А сколько выходных было до Рождества? Допустим, три. Какой был день, суббота или воскресенье? Наверняка суббота, потому что из Боготы всегда ездили в зоопарк по субботам, взрослые не любят возвращаться в офис на следующий день после таких долгих поездок.

– Но, в любом случае, суббот было три, – сказал я. – Почему вы думаете, что мы выбрали одну и ту же?

– Я знаю это.

– Но откуда?

– Оттуда. И больше не доставайте меня. Мне рассказывать дальше или нет? – Майя не дождалась моего ответа. – Итак, мы съездили в зоопарк, а когда вернулись, то первое, что я сделала – стала расспрашивать маму, где именно находился наш дом в Ла-Дораде.

Мне показалось, я что-то узнала по дороге туда, может, знакомый пейзаж, или гору, или поворот, или съезд с шоссе к «Вилле Елена», ты как раз проезжаешь мимо, когда едешь в асьенду «Неаполь». Должно быть, я что-то узнала и стала донимать маму. Между прочим, впервые с тех пор, как мы уехали, и она очень удивилась. Я расспрашивала ее и потом, я всегда говорила, что хочу вернуться. Дом в Ла-Дораде стал для меня чем-то вроде земли обетованной, понимаете? И постепенно я готовилась к возвращению. А началось все с зоопарка. А теперь вы мне говорите, что, может быть, мы встречались там, в зоопарке, не зная, что вы – это вы, а я – это я, и что однажды мы встретимся.

Что-то изменилось в тот момент в ее взгляде, ее зеленые глаза стали чуть больше, дуги ее тонких бровей поднялись, как будто их нарисовали заново, а ее губы, ее алые губы дрогнули. Я бы не смог это доказать, да и комментировать было бы безрассудно и глупо, но в тот момент я подумал: так делают девочки. Так ты похожа на маленькую девочку.

– Вы не были там с тех пор? – спросила она. – Я – нет, ни разу. Мне говорили, там все потихоньку разваливается. Но мы ведь все равно можем поехать, посмотреть, что осталось, увидеть то, что мы помним. Как вам идея?

Вскоре мы уже ехали по дороге в Медельин, в самую жару, точно так же, как это сделали Рикардо Лаверде и Элейн Фритц двадцать девять лет назад, причем на том же самом ниссане цвета слоновой кости. В стране, где на улицах часто встречаются модели шестидесятых годов – «рено» и «фиаты», грузовики «шевроле», которые могут оказаться и лет на пятнадцать старше, – не было ни удивительным, ни чудесным, что джип выжил, точно такие же сотнями бегали по дорогам. Но это ведь был не просто такой же джип, как другие, а первый большой подарок, который Рикардо Лаверде купил своей жене на деньги, заработанные на полетах, на деньги от марихуаны. Двадцать девять лет назад они вдвоем ехали по долине Магдалены, как мы сейчас, они целовались на этом сиденье и говорили, что хотят ребенка. А теперь мы сидели на их местах и, возможно, чувствовали ту же влажную жару и такое же облегчение, когда прибавляли скорость и воздух наполнял машину, пусть даже нам приходилось повышать голос, чтобы услышать друг друга. Но это было лучше, чем умереть от жары.

– Надо же, джип еще жив, – сказал я преувеличенно громко, как актер в очень большом театральном зале.

– Представьте себе, – ответила Майя. Она подняла руку и показала на небо. – Смотрите, военные самолеты.

До меня долетел шум самолетов, но, когда я выглянул, чтобы рассмотреть их, обнаружил только стайку ястребов, кружащих на фоне неба.

– Я стараюсь не думать о папе, когда вижу самолеты, – сказала Майя, – но ничего не выходит.

Над нами пролетело еще одно звено, и на этот раз я мельком увидел их: серые тени пересекали небо, двигатели сотрясали воздух.

– Он хотел быть среди них, – сказала Майя. – Внук героя.

На дороге внезапно возникли солдатики в форме, вооруженные винтовками, которые они прижимали к груди, как спящих питомцев. Перед мостом через Магдалену мы сильно сбавили скорость и ехали так близко от них, что боковые зеркала джипа почти касались стволов их винтовок. Солдаты казались детьми, вспотевшими и напуганными, хотя их миссия – охрана военной базы – явно представлялась им такой же значительной, как их шлемы, униформа и высокие кожаные ботинки, слишком жаркие для наших жестоких тропиков.

Когда мы проезжали ограду базы под куполом из зеленой ткани, обвитую сложным лабиринтом из колючей проволоки, я увидел табличку, на которой белыми буквами на зеленом фоне было написано: «Фотографировать запрещено», и еще одну надпись черным по белому: «Права человека – ответственность каждого». По другую сторону забора виднелась асфальтированная дорога, по которой ехали военные грузовики; далее, на высоком пьедестале, как музейная реликвия, стоял канадский истребитель «Сабр». В моей памяти образ этого самолета, который так нравился Рикардо Лаверде, теперь связан с вопросом, который тогда задала мне Майя:

– Где вы были, когда убили Лару Бонилью?

Люди моего поколения часто так поступают: мы спрашиваем друг друга, что мы делали во время тех или иных событий восьмидесятых годов, которые, помимо нашей воли, определяли или меняли нашу жизнь. Я всегда считал, что так мы пытаемся сгладить последствия того десятилетия, унять ощущение незащищенности, с которым выросли, пытаемся убедить себя, что мы не одиноки. Эти разговоры обычно и начинаются с убийства Лары Бонильи, министра юстиции.

Он был первым и самым влиятельным среди юристов, кто открыто объявил войну наркокартелям; именно с его убийства все это и началось: киллеры-подростки на мотоциклах догоняют машину, в которой находится жертва, и расстреливают в нее рожок компактного «узи», даже не сбросив скорости.

– Я был дома, делал домашнее задание по химии, – ответил я. – А вы?

– А я болела, – сказала Майя. – Аппендицит, представляете, мне только что сделали операцию.

– Разве у детей бывает аппендицит?

– Представьте себе, бывает. Помню суматоху в клинике, медсестры снуют туда-сюда, как будто я попала в фильм о войне. Все знали, кто убил Лару Бонилью, но никто до последнего не верил, что они на это пойдут.

– Да, это было что-то новое, – сказал я. – Помню, папа сидел в столовой, уперев локти в стол, обхватив голову руками. Он так и не притронулся к еде. И ничего не сказал.

– В тот день мы как будто оказались в другой стране, правда? По крайней мере, я так это помню. Мама испугалась, я видела страх в ее глазах. Конечно, она знала много такого, чего не знала я… А когда убили Галана?

– Вечером в пятницу, в середине года. Я тогда был… с одной знакомой.

– Как мило, – сказала Майя, криво улыбнувшись. – Вы развлекались, пока разваливалась страна. Она была вашей невестой?

– Нет. То есть должна была стать. По крайней мере, мне так казалось.

– Ух ты, безответная любовь, – засмеялась Майя.

– Во всяком случае, ночи мы проводили вместе, пусть даже вынужденно.

– Любовники комендантского часа, – заметила она. – Хорошее название, нет?

Она нравилась мне такой – веселой, нравились едва заметные морщинки, которые складывались у ее глаз, когда она улыбалась. Впереди нас оказался грузовик с большими молочными бидонами, похожими на неразорвавшиеся бомбы, на которых сидели три подростка без рубашек. Увидев нас, они почему-то рассмеялись. Помахали Майе, послали ей воздушные поцелуи; она прибавила скорость, обогнала их и ответила тем же. Она сделала это насмешливо и игриво, но было что-то в ее кокетливой улыбке (и жесте кинозвезды), что наполнило этот момент неожиданной чувственностью, по крайней мере, мне так показалось.

С моей стороны дороги в болоте, которое виднелось в просветах между кустарником, мелькнули два водяных буйвола; их мокрые шкуры блестели на солнце, а гривы прилипли к шеям.

– А в день, когда взорвали самолет «Авианки»? – спросил я.

– Вот тогда все и пошло к чертям, – ответила Майя.

После убийства кандидата в президенты Галана его политические знамена, в том числе борьбу с незаконным оборотом наркотиков, унаследовал юный провинциальный политик Сесар Гавириа. Чтобы убрать его со сцены, Пабло Эскобар приказал заложить бомбу в его самолет, и тот даже не успел набрать высоту.

Бомба взорвалась вскоре после взлета, и обломки развалившегося самолета – а с ними тела трех пассажиров, которые, по-видимому, погибли не от самого взрыва, а при падении на землю, – рухнули на Соачу, в то же самое место, где во время демонстрации был расстрелян на деревянной платформе кандидат в президенты Галан. И я не думаю, что это было простым совпадением.

– Тогда мы поняли, – сказала Майя, – что эта война шла и против всех нас тоже. Убедились в этом. Вне всяких сомнений. Конечно, потом были и другие взрывы. Не знаю, как вам, но нам они казались несчастными случаями. Ну, я тоже не уверена, что «несчастный случай» – правильное слово. Это ведь когда кому-то не везет… А самолет Гавирии – это совсем другое. По крайней мере, мне и многим другим так казалось. Как будто поменялись правила игры. В том году я поступила в колледж. Собиралась стать агрономом, наверное, я уже твердо решила вернуться и восстановить дом в Ла-Дораде. Но мне понадобился еще целый год, чтобы осознать.

– Что осознать?

– Что я боюсь. Что когда у меня ноет в желудке, кружится голова, я становлюсь раздражительной – все это только от страха, а не из-за женских недомоганий. Мама, конечно, тоже боялась, может, даже больше, чем я. Ведь потом были другие покушения, другие взрывы. Ну, как тогда у штаб-квартиры Службы безопасности, когда погибло сто человек. Или в торговом центре, там пятнадцать. Или в другом сколько-то… Особенное время, да? Не знаешь, когда придет твоя очередь. Волновались, когда кто-то не приходил вовремя. Всегда знали, где ближайший таксофон, чтобы сообщить: с тобой все в порядке. Если его не было, стучались в первую попавшуюся дверь, и тебе давали позвонить. Живешь и ждешь: то ли у тебя убьют кого-то из близких, то ли тебе придется успокаивать их, что тебя нет среди убитых. Мы ведь все сидели по домам, помните? Избегали людных мест. Дома друзей, дальних знакомых – любой дом был лучше общественного места. Не знаю, понимаете ли вы меня. В конце концов, мы ведь жили вдвоем с мамой, а у вас, наверное, все было иначе.

– Все так и было, – сказал я.

– Тогда вы меня понимаете, – кивнула Майя.

Вокруг нас лежала зеленая саванна, на заднем плане виднелись серые горы, как на картинах Арисы[55]. Я положил руку на спинку сиденья, которое в этой модели широкое и не прерывается, так что ты чувствуешь себя как на свидании.

С порывом ветра и прыжком ниссана на очередной кочке волосы Майи коснулись моей руки, мне понравилось это прикосновение, и я искал его с тех пор.

Мы миновали прямой отрезок шоссе, который проходит по животноводческим асьендам с бесконечными поилками под навесами и армиями коров, лежащих под кронами акаций. Переехали мост через реку Негрито с ее темными водами и грязными берегами с хлопьями пены и годами накопившимся мусором из деревень, в которых отходы сбрасываются в ту же воду, где стирают одежду.

Когда мы проехали пункт оплаты за проезд и оказались перед еще одним мостом через Магдалену, Майя рассказала, что случилось с ее матерью в конце 1989 года.

Я смотрел на реку за желтыми перилами моста, на песчаные островки, которые вскоре, когда наступит сезон дождей, скроются под коричневой водой, а Майя рассказывала о том дне, когда она вернулась из университета и нашла Элейн Фритц в ванной, почти в пьяной отключке, цепляющуюся за унитаз, как будто тот собирался вот-вот сбежать. «Моя девочка, – говорила она, – моя девочка пришла. Моя девочка уже выросла. Моя девочка уже большая».

Майя с трудом дотащила ее до кровати и осталась рядом, время от времени касаясь ее лба; в два часа ночи приготовила ей травяной чай, поставила бутылку с водой на тумбочку у кровати и принесла две таблетки болеутоляющего для борьбы с похмельем; а потом услышала, как мать сказала, что не может больше, что она пыталась, но нет больше сил это терпеть, что Майя стала взрослой и может сама распоряжаться своей жизнью так же, как когда-то распорядилась она сама. А через шесть дней она села в самолет и вернулась в Джексонвиль, Флорида, США, в тот же дом, из которого уехала двадцать лет назад с мечтой стать волонтером Корпуса мира в Колумбии. Получить жизненный опыт, оставить свой след, внести свой вклад и все такое.

– Но страна изменилась, – рассказывала Майя. – Через двадцать лет она не узнала свой город. Мне всегда нравилось письмо, которое она написала в конце шестьдесят девятого, одно из первых. Где мама пишет, что Богота – скучный город. И она не знает, сможет ли долго жить там, где ничего не происходит.

– Джексонвиль, где это? – спросил я.

– Севернее Майами, гораздо севернее. Я там не была, видела только на карте. Никогда не была в Штатах.

– Почему вы не уехали с ней?

– Не знаю, мне было восемнадцать лет, – ответила Майя. – В этом возрасте жизнь только начинается, ты ее только-только открыл. Не хотела расставаться с друзьями, начала кое с кем встречаться… Забавно, но, как только мама уехала, я поняла, что Богота не для меня. Одно к одному, как говорят в кино. И вот она я, Антонио. Двадцать восемь лет, не замужем, но не прочь, все еще неплохо сложена и живу одна со своими пчелами. Вот она я. Умираю от жары и везу незнакомца, который хочет посмотреть зоопарк мертвого гангстера.

– Незнакомца?

Майя пожала плечами и произнесла что-то невнятное:

– Ну, пусть не так, но все равно.

Когда мы добрались до асьенды «Неаполь», небо затянулось облаками, в воздухе висела душная жара. Вот-вот должен был пойти дождь. Название имения было написано облупившимися буквами на огромных белых воротах, – через них спокойно мог проехать какой-нибудь трактор-гигант, – а на их перекладине изящно покачивался самолет, такого же бело-голубого цвета, как и портал: это был «Пайпер», который Эскобар использовал в первые годы своей карьеры и которому, как он сам говорил, был обязан своим богатством. Проехать под этим самолетом и увидеть его номерной знак на крыльях было все равно что совершить путешествие во времени. И все же время никуда не девалось. Даже так: оно тут постаралось изрядно. С 1993 года, когда Эскобара убили в перестрелке на крыше его дома в Медельине, имение пришло в головокружительный упадок, и это бросилось нам в глаза, когда ниссан ехал по асфальтированной дорожке между полями лимонных деревьев. На этих лугах уже никто не пас скот, и это объясняло, почему трава на них выросла такой высокой. Деревянные колья ограды тонули в сорняках. Вот на что я смотрел, на деревянные колья, когда увидел динозавров.

Они мне понравились больше всего в тот первый, давнишний, визит. Эскобар приказал построить их для детей: тираннозавра и бронтозавра в натуральную величину, добродушного мамонта (седого и бородатого, как усталый дедушка) и даже птеродактиля, который парил над прудом с доисторической змеей в когтях. Теперь от них отваливались целые куски, и было что-то немного грустное и даже, возможно, непристойное в этих обнажившихся конструкциях из бетона и стали. Пруд превратился в большую безжизненную лужу, по крайней мере, таким он казался с дороги.

Мы вышли из ниссана на заброшенной грязной набережной перед проволочным забором, который когда-то, наверное, находился под напряжением, и пошли пешком по тем же дорожкам, по которым проехали на машине много лет назад, когда были детьми, почти подростками, еще не понимавшими, чем занимается хозяин всего этого и почему родители запрещают нам такое невинное развлечение.

– Тогда здесь нельзя было ходить, помните? Все смотрели из машины.

– Да, сюда не пускали, – согласился я.

– Удивительно.

– Что именно?

– Теперь все здесь кажется меньше.

Она была права. Мы сказали солдату-охраннику, что хотим увидеть животных, поинтересовались, где они, и на виду у всех Майя дала ему купюру в десять тысяч песо, чтобы поощрить его старания. Сопровождаемые или охраняемые безусым молодым человеком в фуражке и камуфляжной форме – он лениво шел впереди, положив левую руку на винтовку, – мы дошли до клеток, в которых спали животные.

Влажный воздух наполнился отвратительным запахом грязи, экскрементов и тухлой пищи. Мы увидели гепарда, лежащего в глубине клетки. Увидели, как один шимпанзе почесал голову, а другой бегал по кругу, ни за кем не гоняясь. Увидели пустую клетку, открытую дверь и алюминиевую миску, прислоненную к решетке.

Но мы не увидели ни кенгуру, пинающего футбольный мяч, ни знаменитого попугая, который мог перечислить весь состав сборной Колумбии поименно, ни эму, ни львов, ни слонов, купленных Эскобаром у бродячего цирка. Не было ни пони, ни носорогов, ни потрясающего розового дельфина – после первого приезда Майя целую неделю мечтала увидеть его снова. Где они были – животные, которых мы видели в детстве? Даже не знаю, почему нас так удивило наше разочарование: всем было хорошо известно, что асьенда «Неаполь» пришла в упадок, и за годы, прошедшие после смерти Эскобара, колумбийская пресса подробно, как в замедленном фильме, не раз рассказывала о взлете и падении мафиозной империи.

Возможно, нас удивило даже не столько само наше разочарование, сколько неожиданное чувство непонятной солидарности, объединившее нас: мы когда-то оказались здесь примерно в одно время, и это место для нас обоих стало символом одного и того же. Вот почему, когда Майя спросила, можно ли попасть в дом Эскобара, мне показалось, что она сняла этот вопрос с моего языка, и тут пришла моя очередь вынуть из кармана мятую и грязную купюру, чтобы задобрить солдатика.

– О нет. Туда вам нельзя, – сказал он.

– Почему нет? – спросила Майя.

– Потому что, – ответил он. – Но вы можете обойти дом и заглянуть в окна.

Так мы и сделали. Обошли здание по периметру, рассматривали его разрушающиеся стены, его грязные разбитые окна, растрескавшиеся деревянные балки, отвалившуюся плитку ванных комнат. Бильярдные столы, которые почему-то никто не унес за шесть прошедших лет: их зеленое сукно светилось, как драгоценный камень, в этих потемневших и грязных комнатах. Увидели бассейн без воды, полный сухих листьев, кусков коры и веток, принесенных ветром. Гараж, где ржавела коллекция антикварных автомобилей, их облупившуюся краску, разбитые фары, продавленные сиденья, из которых в беспорядке торчали пружины; мы вспомнили, что, по легенде, один из них, «понтиак», когда-то принадлежал Аль Капоне, а другой, тоже по легенде, Бонни и Клайду. Мы увидели автомобиль, который был совсем не роскошным, а простым и дешевым, но его ценность не вызывала сомнений: знаменитый «Рено-4», на котором молодой Пабло Эскобар участвовал в местных гонках как начинающий пилот задолго до того, как кокаин стал источником его богатства.

Это любительское ралли называлось «Кубок Рено-4», и в репортаже о нем имя Эскобара впервые появилось в колумбийской прессе задолго до новостей о самолетах с кокаином, бомбах и споров о его экстрадиции. Он был начинающим гонщиком, молодой провинциал из страны третьего мира, который обратил на себя внимание чем-то совсем далеким от зарождающейся торговли наркотиками. И вот перед нами стояла его машина, сломанная, заброшенная, постаревшая, с облупившейся краской и проржавевшей обшивкой – мертвое животное, шкуру которого съели черви.

Но, пожалуй, самым странным было то, что мы разглядывали все это молча. Мы часто переглядывались, но не сказали друг другу ни слова, если не считать иногда срывавшихся с языка междометий и ругательств; наверное, потому что все, что мы видели, вызывало у нас разные воспоминания и разные страхи, и нам казалось бестактным и даже, возможно, опрометчивым вторгаться в прошлое друг друга.

Потому что это оно и было перед нами, наше общее прошлое, невидимое, как ржавчина, которая разъ-едала изнутри дверцы машин, колеса, крылья, панели приборов и рули.

Былая жизнь имения нас занимала не слишком: все, что здесь когда-то творилось, – погубленные жизни, шумные вечеринки и преступления, которые здесь замышлялись, – все это отошло на второй план. Мы, не сговариваясь, решили, что увиденного с нас хватит, и двинулись к ниссану. Майя взяла меня под руку, как это делали женщины в прежние времена, и в анахронизме ее жеста была неожиданная, хотя и ничего не обещавшая интимность.

Пошел дождь.

Сначала он несмело моросил, хотя и большими каплями, но в считаные секунды небо стало темным, как пузо осла, и ливень намочил нашу одежду прежде, чем мы успели где-нибудь укрыться.

– Вот черт, погуляли, – сказала Майя.

Пока мы добрались до джипа, оба сильно вымокли; в конце мы уже бежали (задрав плечи и прикрывая головы ладонью), и наши штаны промокли спереди, оставаясь почти сухими сзади, и казались сделанными из двух разных видов ткани. Окна в джипе сразу запотели от нашего дыхания, и Майе пришлось вынуть упаковку салфеток из бардачка, чтобы очистить переднее стекло и тронуться, ни во что не врезавшись.

Она включила вентиляцию, открыв черную решетку посередине приборной панели, и мы осторожно двинулись в путь. Но не успели проехать и сотню метров, как Майя остановилась, открыла окно так быстро, как только могла, и я со своего штурманского места увидел то же, что и она: шагах в тридцати от нас, на полпути между прудом и ниссаном, стоял бегемот и серьезно рассматривал нас.

– Какой красивый, – произнесла Майя.

– Скажете тоже, – заметил я. – Самое уродливое животное на свете.

Майя не обратила внимания.

– Не думаю, что она взрослая, – продолжала она. – Она очень маленькая, детеныш. Может, она потерялась?

– Откуда вы знаете, что это самка?

Майя вышла из машины, несмотря на продолжающийся ливень и то, что от бегемота ее отделяла только хлипкая деревянная изгородь. Кожа животного была темно-серой и радужно переливалась в тусклом вечернем свете, во всяком случае, так мне казалось. Капли попадали на него и отскакивали, как от стекла. Бегемот, самец или самка, детеныш или взрослый, стоял как вкопанный: он смотрел на Майю, она смотрела на него, опираясь на деревянную изгородь.

Не знаю, сколько это продолжалось: минуту или две, но в тех обстоятельствах показалось, что долго. Вода стекала по волосам Майи, вся ее одежда потемнела и была насквозь мокрой. Затем бегемот начал тяжело разворачиваться, как огромный корабль, я увидел его в профиль и удивился, что он такой длинный. Я увидел его мощную задницу, гладкую и блестящую, по которой стекали струи воды. Он удалялся в заросли высокой травы, его ноги скрылись в ней, и казалось, что он не уходит, а становится меньше. Когда он добрался до берега пруда и вошел в воду, Майя вернулась в машину.

– Интересно, как долго протянут все эти звери, – сказала она. – Никто их не кормит, никто о них не заботится. Они, наверное, очень дорогие.

Она разговаривала не со мной, это было очевидно: она думала вслух. И я не мог не вспомнить другие слова, похожие по смыслу и даже по форме, которые я слышал очень давно, когда мой мир был совершенно иным и я чувствовал себя хозяином своей жизни.

– Рикардо однажды сказал то же самое. Мы познакомились, когда смотрели репортаж об этом зоопарке, и он с такой же жалостью говорил о животных.

– Неудивительно, – сказала Майя. – Он любил животных.

– Он говорил, что они ни в чем не виноваты.

– И это правда, – сказала Майя. – С ними связаны очень немногие настоящие воспоминания, которые у меня остались. Папа ухаживает за лошадями. Папа гладит собаку. Папа ругает меня, потому что я не накормила броненосца. Единственные настоящие воспоминания. Остальные – выдумка, Антонио, подделка. Это самое печальное, что может случиться с человеком – когда у него ненастоящие воспоминания.

Ее голос прозвучал глухо, но это могло быть связано с изменением температуры. В ее глазах стояли слезы, а может, это капли дождя стекали по ее щекам.

– Майя, – спросил я, – почему его убили? Я знаю, что этого фрагмента не хватает в головоломке, но вы-то как думаете?

Ниссан двигался к воротам, ее рука сжимала черную рукоятку рычага переключения передач, вода стекала по ее лицу и шее. Я повторил:

– За что?

Не глядя на меня, не отводя глаз от запотевшего лобового стекла, Майя произнесла слова, которые я столько раз слышал:

– Должно быть, он что-то сделал.

На этот раз объяснение показалось мне недостаточным.

– Да, но что именно? Разве вы не хотите это узнать?

Майя с сочувствием посмотрела на меня. Я пытался что-то добавить, но она оборвала:

– Послушайте, я не хочу больше разговаривать.

Черные перья дворников скользили по стеклу, смывая воду и прилипшие листья.

– Давайте немного помолчим, я устала от разговоров. Ладно, Антонио? Мы говорили слишком много. Мне надоело. Я хочу немного побыть в тишине.

Мы молча миновали ворота, проехали под бело-голубым «Пайпером», повернули по направлению к Ла-Дораде. Проехали тот отрезок пути, где становилось почти темно, потому что над дорогой смыкались кроны деревьев, растущих по обочинам, они не пропускали солнечного света, и в дождливые дни вести машину тут было особенно трудно. Потом вернулись на открытую местность, снова увидели желтые перила моста через Магдалену, пересекли его. Поверхность реки под ливнем была не гладкой, как шкура бегемота, а шершавой, как кожа огромной спящей ящерицы; у одного из островков мокла под дождем белая лодка с поднятым винтом мотора.

Майе было грустно: ее печаль заполнила салон джипа, как запах нашей мокрой одежды, и я мог бы что-то сказать, но не стал. Ей хотелось помолчать. Так, в тишине, нарушаемой только стуком дождя о металлическую крышу машины, мы двигались на юг, оставляя позади скотоводческие асьенды.

Мы ехали два долгих часа, небо темнело, но не из-за плотных дождевых облаков, а потому что сумерки застали нас на полпути. Когда фары «ниссана» осветили белый фасад дома, было уже темно. Последнее, что мы увидели, это глаза немецкой овчарки, сверкающие в лучах фар.

– Никого нет, – сказал я.

– Конечно, нет, – ответила Майя. – Сегодня воскресенье.

– Спасибо за прогулку.

Майя ничего не ответила. Она вошла и стала снимать мокрую одежду, не включая света, словно хотела, чтобы ничего не было видно. Я последовал за ее тенью и понял, что этого она и хотела.

Мир был черно-синим, сделанным не из предметов, а из их очертаний; одним из них был силуэт Майи. В моей памяти ее рука потянулась к моей, а не наоборот, когда Майя сказала, что устала спать одна. Думаю, она добавила еще что-то очень простое и понятное про то, что ей не хотелось оставаться в одиночестве той ночью.

Я не помню, как подошел к ее кровати и сел рядом с тумбочкой с тремя ящиками. Майя сняла покрывало, ее призрачный силуэт вырисовывался на стене рядом с зеркалом в шкафу, она посмотрела на себя в зеркало, и ее отражение смотрело на меня. В этой скоротечной параллельной реальности я никак не участвовал; я лег и не сопротивлялся, когда ее загорелые руки расстегивали мою одежду с такой же естественностью и ловкостью, как это сделали бы мои.

Она поцеловала меня, я почувствовал одновременно чистое и усталое дыхание, дыхание завершившегося дня, и подумал (нелепая и недоказуемая мысль), что эта женщина давно никого не целовала. Ее покорные губы прильнули к моим, и только тогда я понял, что на ней не было одежды. В темноте ее налившиеся соски казались фиолетовыми, темно-пурпурными, почти красными, такого цвета, какой бывает на морском дне.

– Ты когда-нибудь ныряла в море, Майя? – кажется, спросил я. – На такую глубину, где цвета выглядят по-другому?

Он легла рядом со мной, и у меня промелькнула дурацкая мысль, что ей холодно. Я спросил ее об этом, но она не ответила.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она опять не ответила, и это опять был глупый вопрос, потому что Майя не хотела оставаться одна и уже сказала об этом. Я тоже не хотел быть один: ее присутствие внезапно стало мне необходимо, так же внезапно, как развеялась ее грусть. Я подумал, что мы вдвоем были одиноки в той комнате и в том доме, но словно поделили это одиночество между собой, каждый наедине со своей болью в глубине души, утоляя ее с помощью удивительного искусства наготы. А потом Майя сделала то, что до этого делал только один человек в мире: ее рука скользнула по моему животу, нашла шрам и ласково погладила его, как если бы рисовала темперой на моей коже странный симметричный рисунок.

Я поцеловал ее не столько чтобы поцеловать, а чтобы закрыть ей глаза, моя рука коснулась ее груди, Майя перехватила ее и положила себе между ног, я ощутил гладкую и мягкую кожу ее бедер. Мои пальцы под ее пальцами проникли в нее, ее тело напряглось, а ноги раздвинулись, как крылья. Я устала спать одна, сказала мне женщина, которая смотрела теперь на меня широко раскрытыми глазами из темноты своей комнаты, хмурясь, как человек, который вот-вот поймет что-то важное.

* * *

В ту ночь Майя Фритц спала не одна, я бы этого не позволил. Не знаю, как и когда так произошло, что она стала столько значить для меня, и я пожалел, что у нас не могло быть будущего, что наше общее прошлое не подразумевало общего будущего. Мы прожили похожие, но все же разные жизни, и на другой стороне горного хребта, в четырех часах езды от Лас-Акасиас, на высоте 2600 метров над уровнем моря меня ждали другие люди… Я думал об этом в темноте комнаты, хотя думать в темноте не рекомендуется: все представляется более значительным и серьезным, чем на самом деле, болезни кажутся опаснее, зло ближе, недостаток любви острее, одиночество глубже. Вот почему мы хотим, чтобы по ночам рядом с нами кто-то был, вот почему я бы ни за что на свете не оставил ее одну той ночью.

Я мог бы одеться и тихо выйти, оставив дверь полузакрытой, как вор. Но я этого не сделал: уставшая от долгой дороги и эмоций, она заснула глубоким сном. Воспоминания утомляют – жаль, нас этому не учат, – они изнуряют, истощают энергию тела. Майя спала, повернувшись лицом ко мне, она положила руку под подушку, как будто обнимая ее, и я снова увидел ее такой, какой она была в детстве, у меня не было в этом ни малейшего сомнения, и я любил ее, каким бы нелепым это ни показалось. А потом я тоже заснул.

Когда я проснулся, было еще темно. Я не знал, сколько прошло времени. Меня разбудили не свет или звуки тропического утра, а далекие голоса. Я пошел туда, откуда они доносились, и не удивился, обнаружив Майю в гостиной, сидящей на диване; обхватив голову руками, она слушала запись на небольшом магнитофоне. Мне хватило пары секунд, двух фраз, произнесенных на английском языке незнакомыми мне людьми, чтобы узнать запись, потому что во мне никогда не переставал звучать их разговор о погоде, о работе, о том, сколько часов пилоты могли летать до обязательного отдыха, я помнил все это, как если бы услышал только вчера.

– Ну-ка, что там, – сказал капитан, как давным-давно в доме Консу. – Мы в ста тридцати шести милях от приводного радиомаяка, нам нужно снизиться на тридцать две тысячи футов и сбросить скорость, пора браться за дело.

Второй пилот сказал:

– Кали, это «Американ», рейс девять-шесть-пять, прошу разрешения на посадку.

– Да, «Американ», девять-шесть-пять, это Кали.

– Хорошо, Кали. Будем у вас примерно через двадцать пять минут.

Я подумал, как когда-то давно: не будут. Их не будет там через двадцать пять минут. Они погибнут, и это изменит мою жизнь.

Майя не обернулась, когда я подходил к ней, но теперь подняла лицо, будто ждала меня, я увидел на нем следы слез и ощутил острое желание защитить ее от того, что должно было произойти в конце этой записи. Курс захода на посадку был вторым, назначенная им взлетно-посадочная полоса – ноль-первой, самолет шел с включенными огнями, потому что движение в этом районе было интенсивным, я сел на диван рядом с Майей, обнял ее, прижал к себе, и мы легли на диван, как пожилая пара, страдающая бессонницей, вот кем мы были – супругами со стажем, которые встречаются в ночи, как призраки, когда оба не могут заснуть.

– Я объявлю, – сказал один голос другому и сразу же: – Дамы и господа, говорит капитан. Мы приступили к снижению.

Я почувствовал, как Майя заплакала.

– Там мама, – прошептала она. Мне показалось, она больше ничего не скажет, но она добавила: – Она сейчас погибнет. Я останусь одна. И ничего не могу с этим сделать, Антонио. Почему она полетела этим рейсом? Почему не сразу в Боготу, почему ей так не повезло?

Я обнял ее, что я мог еще сделать, я никак не мог изменить случившееся или остановить течение времени на пленке магнитофона, которое истекало, заканчивалось.

– Я хочу пожелать всем счастливых праздников и нового тысяча девятьсот девяносто шестого года, здоровья и благополучия, – сказал капитан. – Спасибо, что летите с нами.

Когда прозвучала эта ложь – ведь для Элейн Фритц 1996 год никогда не наступит – Майя снова предалась изнуряющим воспоминаниям. Делала ли ты это для меня, Майя Фритц, или решила воспользоваться мной, потому что никто другой не мог помочь тебе вернуться в прошлое, никто больше не был способен вызвать эти воспоминания, послушно и преданно внимать им, как это делал я? Она рассказала о том декабрьском дне, когда вернулась домой после долгих часов работы на пасеке и собиралась принять душ. В ее ульях была вспышка акариаза[56], и она целую неделю пыталась свести к минимуму ущерб, готовя отвар из анемона и мать-и-мачехи; от ее рук сильно пахло отваром, и ей не терпелось вымыться.

– Зазвонил телефон, – рассказала она. – Я поначалу не хотела отвечать, но подумала: вдруг что-то важное? Я услышала мамин голос и успокоилась: ничего особенного. Мама звонила каждое Рождество. Мы перезванивались пять раз в году: на ее день рождения, на мой, в Рождество, на Новый год и в день рождения папы. День рождения человека, которого уже нет, отмечают живые, потому что сам он это сделать уже не может. В тот раз мы говорили долго, рассказывали друг другу всякую ерунду, и вдруг мама помолчала и сказала: «Нам нужно поговорить».

Так, в телефонном разговоре с Джексонвилем, штат Флорида, Майя узнала правду о своем отце.

– Он не погиб, когда мне было пять лет. Он был жив. Сидел в тюрьме, а теперь вышел. Он был жив, Антонио. В Боготе. Нашел маму, никто не знает, как. И хотел, чтобы мы снова были все вместе.

– Какая прекрасная ночь, не так ли? – сказал капитан на записи в черном ящике. Второй пилот ответил:

– Да. Здесь очень красиво.

– Чтобы мы снова были все вместе, Антонио, представляешь? – продолжала Майя. – Как будто он ушел на рынок пару часов назад.

И снова капитан:

– С Рождеством вас, сеньорита.

Не знаю, изучает ли кто-нибудь реакцию людей на подобные известия, как ведет себя человек перед лицом таких жестоких перемен в его жизненных обстоятельствах, когда мир, каким он его знал, перестает существовать. Скорее всего, ему требуется постепенная перестройка, поиск нового места в сложной системе координат, переоценка всех отношений и того, что мы называем прошлым. Возможно, это самое трудное и особенно тяжко переносимое – переоценка прошлого, которое считалось данностью. В случае Майи Фритц было так: она не поверила поначалу, но в считаные секунды уступила перед доказательствами. Последовала сдержанная ярость, отчасти вызванная уязвимостью жизни, в которой один телефонный звонок может в миг поставить все с ног на голову: вы просто берете трубку, и в ваш дом входит новая реальность, о которой вы не просили и которую не ожидали, и уносит вас вперед с силой снежной лавины. Затем сдержанная ярость сменилась яростью откровенной, криками и оскорблениями. А затем последовала ненависть:

– Я не хочу никого видеть, – сказала Майя матери. – Веришь ты мне или нет, но я предупреждаю. Если он появится здесь, я его пристрелю.

Голос Майи звучал резко, совсем не так, как только что, когда она сидела, заплаканная, на диване.

– Где мы? – спросил второй пилот из черного ящика, в его голосе была тревога, предчувствие беды.

– Начинается, – сказала Майя.

Она была права, с этого момента все и началось.

– Где мы? – спросил второй пилот.

– Не знаю, в чем дело? – ответил капитан. «Боинг-757» лег на крыло, как птица, которая заблудилась на высоте тринадцати тысяч футов над Андами, скрытыми ночью, и в нем гибла Элейн Фритц. По голосам летчиков чувствовалось, что они уже обо всем догадались и только пытались казаться невозмутимыми, только делали вид, что все по-прежнему под контролем, хотя контроль уже был потерян, и эта невозмутимость была обманом.

– Беру левее? Взять левее?

– Нет… Незачем. Идем в Тулуа.

– Тогда нам правее.

– Бери правее, идем в Кали. Мы облажались, да?

– Да.

– Как мы могли так облажаться? Правее, быстрее давай вправо.

– Они облажались, – прошептала Майя. – И там была мама.

– Но она не знала, что происходит, – ответил я, – что пилоты сбились с курса, и ей не было страшно.

Майя задумалась.

– Это правда, – сказала она. – По крайней мере, ей не было страшно.

– Интересно, о чем она думала? О чем думала Элейн?

Запись начала издавать тревожные звуки. Электронный голос системы предупреждения отправлял пилотам отчаянные сигналы: «Слишком близко земля, слишком близко земля».

– Я потом думала об этом тысячу раз, – сказала Майя. – Я ведь ясно дала ей понять, что не хочу его видеть, что мой отец умер, когда мне было пять лет, и точка, это не подлежало обсуждению. Чтобы они даже не пытались ничего изменить в моей жизни. Но потом я почувствовала себя совершенно разбитой, больной. У меня поднялась температура, высокая, но я все равно шла заниматься ульями, просто боялась оказаться дома, если приедет отец. О чем она думала? Может, о том, что стоило попытаться все исправить. Что папа очень любил меня, очень любил нас обеих, и стоило попробовать все вернуть. На следующий день она позвонила снова, оправдывала папу, говорила, что раньше все было по-другому, что-то о торговле наркотиками и все такое. Что они не то чтобы невиновны, но что оба были невинными дурачками, если ты понимаешь разницу. В конце концов, это одно и то же. Как будто у нас в Колумбии никто не виноват… Так или иначе, она решила прилететь и все исправить. Сказала, что хочет успеть на ближайший рейс. Что если его застрелит ее собственная дочь, она примет это. Так и сказала: «ее собственная дочь». Что лучше смириться с этим, чем жить, вечно сомневаясь… Вот, вот это место: невероятно, как больно это слушать, хотя прошло столько времени.

– Черт, – сказал пилот на пленке.

– Как больно, – повторила Майя.

– Выше, парень, – сказал пилот. – Выше.

– Самолет падает, – сказала Майя.

– Выше, – сказал капитан в черном ящике.

– Все в порядке, – отозвался второй пилот.

– Они сейчас погибнут, – сказала Майя, – и ничего не поделать.

– Выше, – приказал капитан. – Тихонько, тихонько.

– Я даже не попрощалась, – сказала Майя.

– Еще выше, еще выше, – сказал капитан.

– Хорошо, – ответил второй пилот.

– Но я же не знала – сказала Майя. – Откуда я могла знать, Антонио?

И капитан:

– Выше, выше, выше.

Прохладный рассвет наполнился тихими рыданиями Майи, первым щебетанием птиц, а еще звуком, который был матерью всех звуков, звуком исчезающих жизней, падающих в пустоту, звуком, который производило все, что находилось внутри «Боинга-757», падая на андские скалы, и это каким-то абсурдным образом было еще и звуком жизни Лаверде, неразрывно связанной с жизнью Елены Фритц. А моя жизнь? Разве моя собственная жизнь не устремилась к земле в тот самый момент, разве это не было звуком и моего падения, которое началось там без моего ведома и участия? «Как! Ты упал с неба?» – спрашивает Маленький принц летчика, который рассказывает эту историю, и я подумал, что да, я тоже упал с неба, но этому нет никаких свидетельств, нет никакого черного ящика, где осталась бы запись, нет и записи падения Рикардо Лаверде, жизни людей лишены такой технологической роскоши.

– Майя, откуда он это взял? – спросил я.

Она молча посмотрела на меня (ее полные слез глаза были красными, она выглядела подавленной).

– Как он раздобыл эту запись?

Майя глубоко вздохнула.

– Ему всегда нравились карты.

– Карты?

– Да, – сказала Майя. – Он всегда любил карты.

Рикардо Лаверде всегда нравились карты. Он хорошо учился в колледже (был в тройке лучших в своем классе), но больше всего любил упражнения с картами, когда надо было чертить карандашом с мягким грифелем, пером или шариковой ручкой на кальке или бумаге контуры Колумбии. Ему нравились правильные пропорции амазонской трапеции, плавный тихоокеанский берег, похожий на лук без стрелы, он мог нарисовать по памяти полуостров Ла-Гуахира и с завязанными глазами попасть булавкой на карте в озеро Нудо-де-Альмагера. За все время его учебы единственные замечания за нарушение дисциплины он получал на занятиях по картографии, потому что заканчивал задания за половину отведенного времени, а потом помогал чертить карты товарищам в обмен на монету в пятьдесят сентаво, если речь шла о политико-административном делении Колумбии, или за одно песо, если это была гидрографическая карта или карта климатических зон.

– Зачем ты мне это рассказываешь? При чем тут это?

Когда он вернулся в Колумбию, отсидев в тюрьме девятнадцать лет, естественно, он стал искать работу, связанную с самолетами. Постучался в несколько дверей: аэроклубы, авиационные академии, но для него они были закрыты. Затем его осенило попытать удачу в Географическом институте Агустина Кодацци. Ему устроили экзамен, и через две недели он пилотировал двухмоторный «Коммандер 690A», экипаж которого состоял из двух пилотов, двух географов, двух техников, а на борту было сложное оборудование для аэрофотосъемки.

Этим он и занимался в последние месяцы своей жизни: поднимался в небо на рассвете из аэропорта Эль-Дорадо и летал над Колумбией, а бортовая камера снимала негативы высокого разрешения; после долгой лабораторной обработки и классификации они окажутся в атласах, по которым тысячи детей узнают, какие притоки есть у реки Каука и где берут начало Западные Кордильеры.

– Приятно думать, что наши дети, если они когда-нибудь у нас родятся, будут учиться по фотографиям Рикардо, – сказала Майя. – А потом отец очень по-дружился с фотографом.

Его звали Франсиско Ирагорри, но все назвали его Пачо.

– Худой парень примерно нашего возраста, похожий на маленького Иисуса, краснощекий, остроносый, ни единого волоска на лице.

Майя нашла его, позвонила и пригласила приехать в Лас-Акасиас в начале 1998 года, он-то ей и рассказал, как прошла последняя ночь Рикардо Лаверде.

– Они всегда летали вместе, потом выпивали по кружке пива и прощались. А через пару недель встречались в лаборатории института и вместе обрабатывали фотографии. Вернее, это делал Ирагорри и позволял отцу смотреть и учиться. Анализировать фотографию в трех измерениях. Пользоваться стереоскопической аппаратурой.

Ирагорри сказал, что отец радовался, как ребенок.

За день до убийства Рикардо Лаверде пришел в лабораторию к Ирагорри. Было поздно. Ирагорри понял, что его визит не имеет отношения к работе, и в два счета догадался, что летчик попросит у него деньги в долг: нет ничего проще, чем понять, что кто-то хочет просить вас о финансовом одолжении. Но и за тысячу лет он не угадал бы, зачем ему деньги: Лаверде хотел купить запись черного ящика. Он объяснил, о каком полете шла речь. Объяснил, кто погиб.

– Ему нужны были деньги для взятки чиновникам, которые могли достать кассету, – сказала Майя. – Похоже, если ты знаешь правильных людей, это не так уж и сложно.

Проблема была в сумме: Лаверде требовалось много денег – больше, чем обычно носят в кошельке, больше, чем можно снять в банкомате. Друзья, пилот и фотограф, решили: они допоздна задержатся в Географическом институте, будут разбирать негативы, исправлять неверные координаты, а около одиннадцати тридцати вечера пойдут к ближайшему банкомату, чтобы снять максимально возможную сумму, и сделают это дважды: до и после полуночи.

Так они и сделали: обманули банкомат, жалкое устройство, которое разбирается только в цифрах, а Рикардо Лаверде получил нужную сумму.

– Все это мне рассказал Ирагорри, – сказала Майя. – А потом я узнала, что отец был не один, когда его застрелили.

– Ты узнала обо мне.

– Да. Потом я узнала о тебе.

– Рикардо никогда не рассказывал мне о работе, – сказал я. – Ни о картах, ни об аэрофотосъемке, ни о «Коммандере».

– Никогда?

– Нет. Хотя я спрашивал.

– Понятно, – сказала Майя.

Но было очевидно: она знала что-то еще, что пока ускользало от меня. В окнах гостиной стали появляться деревья, силуэты их веток начали выделяться на темном фоне долгой ночи; внутри, вокруг нас, все вещи возвращались к той жизни, которую они ведут днем.

– О чем ты думаешь? – спросил я Майю.

Она выглядела усталой. Мы оба устали, подумал я, и наверняка у меня под глазами лежали такие же темные круги, как и у Майи.

– Ирагорри сидел вон там, когда приезжал, – сказала она. И указала на стул, который стоял у молчавшего теперь магнитофона. – Он остался на обед. Не просил ни о чем рассказать. Или показать ему документы. И уж тем более он не спал со мной.

Я опустил взгляд и почувствовал, что она поступила так же.

– Правда в том, что ты привык пользоваться людьми, мой друг.

– Извини, – сказал я.

– Даже не знаю, почему ты еще не умер от стыда. – Майя улыбнулась: я видел ее улыбку, освещенную восходящим солнцем. – Я отлично помню, он сидел вон там, нам только что принесли сок луло[57], ведь Ирагорри – трезвенник. Он положил в стакан ложку сахара и медленно размешивал, когда рассказывал о банкомате. Сказал, что он, конечно, одолжил деньги отцу, хотя они не были у него лишними. А потом спросил у него: послушайте, Рикардо, не обижайтесь, но как вы собираетесь вернуть долг? Когда, и все такое. И тогда отец, по версии Ирагорри, сказал: «Не беспокойтесь. Я только что сделал одну работу, и мне хорошо заплатят. Я все вам верну с процентами».

Майя встала, сделала пару шагов к деревянному столику, на котором стоял маленький магнитофон, и начала перематывать пленку. Тишину наполнил механический шорох, монотонный, как струя воды.

– Эта фраза как дыра, в которой все исчезает, – сказала она. – «Я только что сделал одну работу, и мне хорошо заплатят». Всего несколько слов, но сколько в них скрывается.

– Потому что мы ничего не знаем.

– Совершенно верно, – сказала Майя. – Не знаем. Ирагорри сначала не спрашивал из деликатности или побоялся, но в конце концов не выдержал. «Что это была за работа, сеньорита Фритц?» Мне кажется, я вижу его вон там, как он отводит взгляд. Ты видишь этот стеллаж, Антонио?

Майя указала на плетенную этажерку с четырьмя полками.

– Видишь фигурку индейца?

На этажерке, рядом с двумя пузатыми вазами, сидел, скрестив ноги, маленький человечек с огромным фаллосом.

– Ирагорри смотрел на него, отвернувшись, он не осмеливался заглянуть мне в глаза, когда спросил: «Ваш отец ни в чем не замешан?» «В чем, например?» – спросила я. И он, продолжая смотреть на индейца, покраснел, как ребенок, и сказал: «Ну, я не знаю, мало ли, какое это теперь имеет значение?» И знаешь, что, Антонио? Вот что я думаю: какое это теперь имеет значение?

Шорох магнитофона прекратился.

– Дослушаем? – спросила Майя. Ее палец нажал кнопку, мертвые пилоты снова заговорили в далекой ночи, в небе, на высоте тридцати тысяч футов над землей, Майя Фритц села рядом, положила руку мне на бедро, прильнула к плечу, я почувствовал запах ее волос, едва уловимо пахнувших вчерашним дождем, ее телом и сном, но мне нравился этот запах, мне было комфортно с ним.

– Мне пора ехать, – сказал я.

– Уверен?

– Да.

Я встал, посмотрел в большое окно. Снаружи, из-за холмов, выглядывал белый диск солнца.

* * *

Есть только одна прямая дорога от Ла-Дорады до Боготы, только один способ добраться без объездов и задержек. По ней и движется все – люди и грузы, ведь для транспортных компаний жизненно важно преодолеть расстояние в кратчайшие сроки, и авария на этом единственном маршруте – всегда проблема. Дорога идет прямо вдоль реки до самой Онды – порта, куда прибывали путешественники еще в те времена, когда над Андами не летали самолеты. Из Лондона, Нью-Йорка, Гаваны, Колона или Барранкильи вы добирались морем до устья Магдалены, там пересаживались на другой корабль или продолжали путешествие на том же самом. Это были долгие дни плавания вверх по течению реки на допотопных пароходах, которые застревали на мелях между крокодилами и рыбацкими лодками во время засухи, когда вода в реке опускалась так сильно, что дно всплывало, как поплавок. Из Онды каждый уже сам добирался до Боготы, как мог: на муле, по железной дороге или на частном автомобиле, в зависимости от эпохи и личных возможностей, и этот последний отрезок пути тоже мог занять от нескольких часов до нескольких дней, потому что совсем нелегко преодолеть эту сотню километров, поднимаясь от уровня моря до высоты 2600 метров над его уровнем, где лежит город серого неба.

Если не брать в расчет банальные исторические причины, то за всю жизнь никто так и не смог убедительно объяснить мне, почему страна выбрала своей столицей самый отдаленный и труднодоступный город. Жители Боготы не виноваты в том, что они замкнуты, холодны и недружелюбны, потому что таков и наш город, и нас нельзя упрекать в том, что мы с недоверием относимся к незнакомцам: мы не привыкли к ним. Я не могу винить Майю Фритц в том, что она уехала из Боготы, когда у нее появилась такая возможность, и я не раз задавался вопросом, сколько нас, людей моего поколения, сделали то же самое – сбежали если не в жаркое захолустье, как Майя, то в Лиму или Буэнос-Айрес, Нью-Йорк или Мехико, в Майами или Мадрид. Колумбия массово производит беглецов, это правда, но как бы я хотел узнать, у многих ли из них, родившихся, как мы с Майей, в начале семидесятых, было мирное, защищенное или хотя бы не слишком травматичное детство и отрочество, из которого они перешагивали в и без того пугающую взрослую жизнь, тогда как город вокруг погружался в страх и грохот выстрелов и бомб, хотя никто и не объявлял войны или, по крайней мере, обычной войны, если бывают какие-нибудь другие.

Хотел бы я знать, сколько из них покинуло Боготу, чувствуя, что они спасены, и сколько из них, спасаясь бегством из охваченного огнем города, ощутили себя при этом предателями, крысами, которые бегут с пресловутого корабля.

«Я расскажу вам, как однажды увидел горящий в ночи, сумасшедший, красивый и людный город, – говорится в стихотворении Аурелио Артуро[58]. – Я смотрел, не моргая, как он падает и гибнет, как лепесток розы под копытом коня».

Аурелио Артуро написал эти строки в 1929 году: он никак не мог знать, что произойдет с городом его мечты, что Богота приладится к его стихам, войдет в них, заполнит пробелы, как раскаленное железо или чугун заполняют при плавке приготовленную для них форму.

«Он пылал среди сельвы, охваченной огнем, рушились его купола, и стены падали на голоса любимых, как на огромные зеркала… десять тысяч воплей чистого сияния!»

Голоса любимых. О них я думал в тот странный понедельник, когда, проведя выходные в доме Майи Фритц, въехал в Боготу с запада, пересек реку, затем поднялся по 26-й улице, а над моей головой летели самолеты, покидавшие аэропорт Эль-Дорадо. Было чуть больше десяти утра, поездка прошла без происшествий, пробок или аварий, которые бы задержали меня на этой узкой дороге, временами такой узкой, что машинам иногда приходилось вставать в очередь, чтобы проехать повороты. Я думал обо всем, что услышал за выходные, о женщине, рассказавшей мне все это, об увиденном в асьенде «Неаполь», купола и стены которой также пали, а еще, конечно, о стихах Артуро и о своей семье, о голосах моих любимых, Ауры и Летисии, которые заполнили мои последние годы и, по сути дела, меня спасли.

Это пламя, как мои волосы;

Красные пантеры бродят

По юному городу,

И стены снов моих пылали, рушась,

Как город, гибнущий в стенаньях!

Я заехал на стоянку у дома с ощущением, будто вернулся после длительного отсутствия. Из окна мне помахал охранник, которого я никогда раньше не видел; с большим трудом, чем обычно, я втиснулся на свое место между автомобилями. Когда я вышел, мне стало холодно, и я подумал, что в салоне машины еще оставался горячий воздух долины Магдалены, и мое тело отреагировало на этот контраст. Пахло цементом (у цемента запах холода) и свежей краской: шел какой-то ремонт, которого раньше не было, его начали на выходных. Но рабочих тоже не было видно, а на месте одной из уехавших машин стояла разрезанная пополам бочка из-под бензина с остатками свежего цемента.

В детстве мне нравилось ощущение свежего цемента на руках, поэтому я огляделся – убедился, что никто меня не увидит и не примет за сумасшедшего, – подошел к бочке и осторожно окунул пальцы в почти застывшую смесь. Затем вошел в лифт, глядя на свои грязные пальцы, нюхая их и наслаждаясь запахом холода, поднялся на десятый этаж и уже почти нажал грязным пальцем кнопку звонка. Но остановился, и не потому только, чтобы не испачкать дверной звонок или стену, но и потому еще, что что-то (особая тишина на этом высоком этаже, темное дымчатое стекло двери) подсказало мне, что дома нет никого, кто мог бы открыть дверь.

Всегда, всю мою жизнь, мне не так-то легко дается возвращение с уровня моря на высоту Боготы. Конечно, не только мне, многим и даже большинству людей тоже, но еще в детстве я обнаружил, что у меня симптомы проявляются сильнее, чем у других. В первые два дня мне трудно дышать, и самые простые усилия – подняться по лестнице, спустить чемодан – вызывают небольшую тахикардию, которая продолжается, пока легкие снова не привыкнут к разреженному воздуху. Вот это я и почувствовал, когда своими ключами открывал дверь квартиры. Мои глаза машинально отметили, что на обеденном столе не было ни конвертов, ни писем, ни счетов; автоответчик мигал красным, его цифровая панель показывала, что там было четыре сообщения; кухонные двери были приоткрыты (они всегда оставались в таком положении, наверное, нужно смазать петли). Я смотрел на все это, а мое сердце жаловалось, что ему не хватало воздуха. А вот чего я нигде не увидел, так это игрушек. Ни на ковре, ни на стульях, ни в коридоре. Не было ничего – ни пластиковых фруктов, ни корзины для них, ни потрескавшихся чашечек для чая, ни мелков, ни цветной бумаги. Все было в идеальном порядке, и тогда я шагнул к телефону, чтобы прослушать сообщения.

Первое было из деканата университета, они спрашивали, почему я пропустил лекцию в семь утра, и просили перезвонить как можно скорее. Второе было от Ауры.

«Я звоню, чтобы ты не волновался, – говорил любимый голос, – у нас с Летисией все хорошо, Антонио. Мы в порядке. Сегодня воскресенье, восемь часов вечера, а тебя еще нет. Я не знаю, что нам теперь делать. Нам с тобой, я имею в виду, я не понимаю, как теперь быть после того, что с нами случилось. Я пыталась, я честно пыталась, ты знаешь, что это правда. Но я устала, даже я устаю. Я больше так не могу. Прости меня, Антонио, я больше так не могу, кроме того, это нечестно по отношению к девочке». Так она и сказала: нечестно по отношению к девочке. А потом говорила что-то еще, но время для сообщения истекло, и автоответчик отключился.

Следующее тоже было от нее. «Прервалось, – сказала она дрогнувшим голосом, как будто плакала между двумя звонками. – Мне больше нечего добавить. Я надеюсь, что у тебя тоже все хорошо, ты благополучно доехал и простишь меня. Я больше так не могу. Прости».

Последнее сообщение опять было из университета, но не из деканата, а из секретариата. Они просили меня стать научным руководителем диссертации на абсурдную тему о традиции кровной мести как прототипе закона.

Я слушал сообщения, стоя с открытыми глазами, но ни на что не глядя, а теперь еще раз поставил их на воспроизведение, чтобы любимый голос Ауры звучал снова, а сам расхаживал по квартире. Я передвигался медленно, мне не хватало воздуха: как бы глубоко я ни старался вдохнуть, легкие не наполнялись, а непослушные бронхи, саботажницы-альвеолы, отказывались качать воздух. На кухне не было ни единой грязной тарелки, ни стакана, ни одной ложки или вилки, лежавших не на своем месте. Голос Ауры говорил, что она устала, а я прошел по коридору в комнату Летисии, голос Ауры говорил, что это нечестно по отношению к девочке, а я сел на ее кровать и подумал, что было бы честно, если бы Летисия осталась со мной и я бы заботился о ней, как заботился до сих пор.

«Я хочу заботиться о тебе, – думал я, – я хочу заботиться о вас обеих, с нами ничего не случится, пока мы вместе».

Я открыл шкаф: Аура забрала всю одежду девочки, дети в ее возрасте пачкают несколько вещей в день, стирать надо все время. У меня внезапно разболелась голова. Я объяснил это недостатком кислорода. Решил полежать несколько минут, а потом поискать таблетку, потому что Аура всегда упрекала меня, что я тороплюсь принимать лекарство с первыми симптомами, не давая шанса организму защититься самому. «Прости меня», – доносился голос Ауры из гостиной за стеной. Ауры там, конечно, не было, и вообще было неизвестно, где она. Но с ней все хорошо, и с Летисией все хорошо, только это и важно. Надеюсь, она позвонит еще раз. Я лег на детскую кроватку, мое длинное взрослое тело не помещалось на ней, смотрел на свисающую с потолка игрушку-мобиль – первое, что Летисия видела, просыпаясь утром, и последнее, на что она, наверное, смотрела, засыпая вечером. С потолка свисало яйцо цвета аквамарина, из него торчали четыре луча, а на каждом из них, в свою очередь, висела фигурка: сова с большими спиралевидными глазами, божья коровка, стрекоза с тряпичными крыльями, веселая пчела с длинными усиками. Разглядывая чехарду переливающихся цветов и очертаний, я думал о том, что скажу Ауре, если она позвонит снова. Спрошу ее, где она, можно ли заехать за ней или мне ждать ее дома? Или я буду молчать, чтобы она поняла: это была ошибка с ее стороны – уйти. Или попытаюсь убедить ее: вместе нам легче защититься от вселенского зла, мир – слишком рискованное место, чтобы ходить по нему в одиночку, и нужно, чтобы кто-то нас ждал дома, беспокоился, когда мы не приходим вовремя, и мог бы сразу приехать за нами.

От автора

Я начал писать «Звук падающих вещей» в июне 2008 года, в те шесть недель, которые провел в Фонде Санта-Маддалена (Доннини, Италия), и хочу поблагодарить Беатриче Монти Делла Корте за гостеприимство. Роман был закончен в декабре 2010-го в доме Сюзан Лоренти (Ксори, Бельгия), которой я также признателен. Между двумя этими датами многие люди помогли мне сделать роман лучше и ярче. Они и сами знают, о ком я.

Примечания

1

Пер. Н. Галь.

2

Пабло Эскобар – эксцентричный мультимиллиардер, глава Медельинского наркокартеля, одного из основных поставщиков кокаина в США, был убит в перестрелке с колумбийской полицией в 1993 г.

3

Асьенда – поместье, ферма в Латинской Америке.

4

Один из самых популярных калибров для охоты на крупную и среднюю дичь.

5

Сейба – высокое тропическое дерево с раскидистой кроной, распространенное в Латинской Америке.

6

Копытное, которое имеет четное количество пальцев на ногах.

7

«Спасем бегемотов» (англ.).

8

Речь о пьесе У. Шекспира «Венецианский купец».

9

Чезаре Беккариа (1738–1794) – итальянский философ, публицист, юрист. Выражал гуманистические взгляды на систему правосудия и ратовал за отмену смертной казни.

10

Эдгар Боденхеймер (1908–1991) – выдающийся американский юрист немецкого происхождения.

11

Босс, глава мафии (исп.).

12

Арепа – лепешка из перемолотых зерен кукурузы, популярная в Колумбии и соседних странах.

13

Гуанабана – «сметанное яблоко», тропический фрукт.

14

Синестезия – малоизученный феномен восприятия, при котором раздражение одного органа чувств вызывает ощущения, относящиеся к другому органу.

15

Отсылка к повести английского писателя польского происхождения Джозефа Конрада (настоящее имя Теодор Корженевский) «Теневая черта» (1915), описывающей переход от юности к зрелости.

16

Хосе Асунсьон Сильва (1865–1896) – колумбийский поэт-романтик, один из крупнейших поэтов, писавших на испанском языке.

17

Леон де Грейфф (1895–1976) – колумбийский поэт, классик.

18

Аризонский ядозуб – ядовитая ящерица с пестрой окраской, обитающая на юге США.

19

Здесь и ранее стихи Сильвы цитируется в переводе М. Квятковской.

20

Рудольф фон Иеринг (1818–1892) – немецкий правовед, основоположник «юриспруденции интересов».

21

АДБ (DAS – Departamento Administrativo de Seguridad), Административный департамент безопасности – специальная служба Колумбии, аналог американского ФБР.

22

Франсиско Хосе де Кальдас (1768–1816) – колумбийский юрист, инженер, натуралист, математик, географ и изобретатель, расстрелянный испанцами. За обширные познания сограждане прозвали его Мудрецом.

23

Ориентал Джеймс Симпсон (род. 1947) – игрок американского футбола и киноактер. Обвинялся в убийстве жены и ее любовника, линия обвинения строилась в том числе на найденных на месте преступления перчатках, якобы принадлежавших Симпсону.

24

Камарин-дель-Кармен – концертный зал в Боготе, расположенный в здании монастыря XVII века.

25

РМД – всенаправленный дальномерный радиомаяк, навигационная система, с помощью которой определяется расстояние от наземной станции до воздушного судна.

26

Тулуа – город в Колумбии севернее Кали.

27

Агуардьенте (исп. «огненная вода») – традиционное название водки в Латинской Америке.

28

«Маппет-шоу» – англо-американская телевизионная кукольная программа, выходившая в конце 1970-х годов. Граф фон Знак, свинка Пигги – персонажи этого шоу, а также передачи «Улица Сезам».

29

Хосе Селестино Мутис (1732–1808) – испанский натуралист, ботаник, математик, жил и работал в Колумбии.

30

Сатурнино Рамирес (1946–2002) – колумбийский художник, мастер городских пейзажей.

31

15 февраля 1947 года пассажирский самолет «Дуглас DC-4» авиакомпании «Авианка» врезался в гору Эль-Табласо по пути из Барранкильи в Боготу. Пятьдесят три человека, находившихся на борту, погибли.

32

«Клуб Клана» – музыкальная программа аргентинского телевидения 60-х годов, популярная в странах Латинской Америки.

33

Перуано-колумбийская война 1932–1933 гг. из-за территориального спора закончилась победой Колумбии.

34

Рудольф Валентино – американский актер, звезда эпохи немого кино.

35

Агуапанела – популярное в Колумбии и других странах Латинской Америки лакомство из сока сахарного тростника. Употребляется как десерт, а в разведенном виде как напиток.

36

«Альянс ради прогресса» – принятая в США в 1961 году программа экономической помощи странам Латинской Америки. В левых кругах ее сотрудники обвинялись во вмешательстве во внутренние дела, подозревались в связях со спецслужбами.

37

Шерон Тейт (1943–1969) – американская актриса и модель, убитая членами религиозной преступной группировки, которая совершила ряд и других жестоких преступлений.

38

Квотербек – нападающий игрок в американском футболе.

39

Гринго – презрительное прозвище американцев в Латинской Америке.

40

Антивоенные лозунги времен войны во Вьетнаме. Лейтенант Уильям Келли – командир подразделения, расстрелявшего мирных жителей в деревне Сонгми.

41

Гуарапо – сок сахарного тростника и брага из него.

42

«Для чего жить? Кому нужен Корпус мира?» (Англ.)

43

Тотума – название дерева и его крупного ореховидного плода, который используется как емкость для воды в сельской местности.

44

Легендарный голливудский вестерн 1960 года, в котором лихие американские ковбои помогают жителям бедной мексиканской деревушки справиться с местной бандой.

45

«Я совсем под кайфом, я хиппи, у меня триппер, и я сам себе цыган». (Англ.)

46

Густаво Рохас Пинилья (1900–1975) – колумбийский диктатор.

47

Мисаэль Пастрана (1923–1997) – в 70-х годах президент Колумбии.

48

Море спокойствия – место на видимой стороне Луны, где в 1969 году совершил посадку «Аполлон-11» и земляне впервые ступили на лунную поверхность.

49

Джо Фрейзер (1944–2011) – американский боксер-профессионал, признанный одним из самых выдающихся спортсменов в истории бокса.

50

Перевод Н. Галь.

51

В 1975 году Сара Джейн Мур совершила покушение на президента Джеральда Форда.

52

«Мулами» в Латинской Америке в просторечии называют наркокурьеров.

53

Шанду (Ксанаду) – город в Китае, в XIII веке летняя резиденция хана Хубилая. Благодаря описаниям Марко Поло, а также литературе и кинематографу город стал символом роскоши и богатства.

54

«Гражданин Кейн» – американский фильм 1941 года о жизни медиамагната, прототипом которого послужил крупный издатель Уильям Херст. Главный герой фильма жил в огромном замке, тоже названном в честь резиденции Хубилай-хана, окруженный невероятной роскошью.

55

Гонсало Ариса (1912–1995) – колумбийский художник-пейзажист.

56

Акариаз – паразитарные заболевания человека, животных и растений, вызванные клещами.

57

Луло – тропический кустарник с плодами со смешанным вкусом клубники, ананаса и маракуйи.

58

Аурелио Артуро Мартинес (1906–1974) – колумбийский писатель и поэт.

Content

Хуан Габриэль Васкес
Звук падающих вещей

Предисловие

I. И, сливаясь воедино, стали тенью нераздельной

II. Он никогда не будет одним из моих мертвых

III. Взгляд тех, кого нет

VI. Все мы беглецы

V. Для чего жить?

VI. Выше, выше, выше

От автора

Примечания