Хуан Габриэль Васкес

Шум падающих вещей

Juan Gabriel Vasquez

El ruido de las cosas al caer

© Juan Gabriel Vasquez, 2011

© Маша Малинская, перевод на русский язык, 2021

© Livebook Publishing, оформление, 2022

Предисловие

Роман колумбийского писателя Хуана Габриэля Васкеса выходит сразу в двух переводах: Михаила Кожухова и Маши Малинской. Можно смело сказать, что это событие – единственное в своем роде. Чтобы издательство заказало сразу два перевода одного романа и одновременно выпустило их в свет – такого российский книжный рынок еще не видел.

Как же это произошло? Честный ответ: почти случайно, благодаря стечению обстоятельств. Такое решение издательства «Лайвбук» не было результатом продуманной стратегии, скорее – смелым и нестандартным выходом из запутанной ситуации. Но нам, читателям, эта случайность дает уникальный шанс увидеть сразу два прочтения яркой и сложной книги. Более того, если повезет – этот прецедент станет поворотным моментом в нашей культуре перевода и чтения зарубежной литературы.

Несмотря на то, что в последние десятилетия появляется много новых переводов популярных книг, отношение к повторным переводам в нашей стране довольно настороженное. В западных странах десятки переводов значимых книг – скорее норма; никому не придет в голову, что книгу перевели заново потому, что предыдущие пятнадцать переводов никуда не годятся. Однако советская эпоха приучила нас к идее, что нужен только один канонический, идеальный перевод, который навсегда заменит и вытеснит оригинал. Единственная проблема этой прекрасной утопии состоит в том, что идеальный перевод невозможен. И все же мечта эта так соблазнительна, что мы продолжаем любой новый перевод воспринимать как результат конфликта: отрицание старого, ниспровержение основ.

Надо признать, что новые переводы действительно зачастую возникают из разного рода юридических неувязок (издательство не может найти правообладателя), меркантильных соображений (издательство не хочет платить деньги переводчику или его наследникам), маркетинговых планов (напишем «новый перевод» и купят больше экземпляров). Проблема для читателя заключается в том, что если авторские права на произведение не истекли, то издаваться будет только один перевод, а другой быстро станет библиографической редкостью, как произошло с набором первых переводов «Гарри Поттера».

А между тем как хорошо было бы, если бы одновременно лежал в магазинах и коллективный перевод, выпущенный впервые издательством «РОСМЭН», и перевод Маши Спивак – так, чтобы каждый читатель мог выбрать то, что ему по душе. Ведь нас совсем не удивляет, когда два или три театра одновременно ставят «Гамлета», и мы можем восхищаться всеми постановками одновременно. Мы готовы слушать музыкальное произведение в интерпретации разных исполнителей, смотреть разные экранизации одной и той же книги, не пытаясь непременно выбрать только один вариант. Пора научиться подходить с той же меркой и к переводам.

Роман «Шум падающих вещей» (вариант Маши Малинской) или «Звук падающих вещей» (вариант Михаила Кожухова) вышел сразу в двух хороших переводах. Два талантливых человека – прекрасно знающих испанский язык и культуру Латинской Америки – одновременно перевели этот роман с любовью и тщанием, каждый из них передает голос автора так, как его услышал. Будучи людьми разных поколений, они следуют несколько разным представлениям о переводе и комментировании текста. Маша Малинская держится чуть ближе к оригиналу, не боится непривычного, в большей мере дает читателю почувствовать «чужестранность» авторского мира. Михаил Кожухов подробнее разъясняет культурные реалии, дарит читателю чуть большую гладкость, естественность, иллюзию близости. Мы вольны выбрать тот перевод, который нам созвучнее. А можем не выбирать и наслаждаться обеими версиями.

Александра Борисенко,

переводчик, доцент филологического факультета МГУ

Мариане, изобретательнице времени и пространства

И, разрушаясь, стены снов моих пылали,

Как с криком разрушался этот город.

Аурелио Артуро, «Город грез»

Значит, ты тоже явился с неба. А с какой планеты?

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»[1]

I. И, сливаясь воедино, стали тенью нераздельной[2]

Первый бегемот, самец цвета черного жемчуга весом в полторы тонны, упал замертво в середине 2009 года. Двумя годами ранее он сбежал из бывшего зоопарка Пабло Эскобара в долине реки Магдалена. На воле он топтал посевы, опустошал кормушки для скота, наводил ужас на местных рыбаков, а однажды даже напал на быков с одной асьенды.

Снайперы настигли его и убили двумя выстрелами: один в голову, другой в сердце (стреляли пулями триста семьдесят пятого калибра[3], потому что у бегемотов очень толстая кожа). Охотники позировали на фоне огромного мертвого тела, темной морщинистой глыбы, похожей на только что упавший метеорит. Укрывшись от беспощадного солнца в тени сейбы, они разъяснили фотографам и любопытствующим, что из-за огромного веса животное не получится перевезти целиком, и немедленно приступили к расчленению туши. Я находился у себя дома в Боготе, в двухстах пятидесяти километрах к югу, когда впервые увидел эту фотографию, занимавшую полстраницы в одном популярном журнале. Из статьи я узнал, что внутренности закопали прямо на месте, а голову и ноги сдали в биологическую лабораторию в моем городе. А еще там говорилось, что бегемот сбежал не один: его сопровождали подруга и их детеныш – или же те, кого в наименее серьезных журналах из сентиментальных соображений окрестили его подругой и детенышем. Их местонахождение оставалось неизвестным, поиски продолжались. В прессе эта история стремительно приобрела трагический оттенок: невинных животных преследует бездушная система. В те дни, следя за подробностями охоты, я вдруг вспомнил о человеке, которого не вспоминал давным-давно, хотя когда-то ничто не занимало меня сильнее, чем загадка его жизни.

В последующие недели образ Рикардо Лаверде из обыкновенной злой шутки, какие, случается, играет с нами память, превратился в упорного неумолимого призрака. Призрак стоял возле моей постели, пока я спал, а бессонными ночами глядел на меня издалека. Ведущие утренних радиопередач и вечерних новостей, газетные колумнисты, которых читали все, и блогеры, которых не читал никто, – все они задавались вопросом, так ли уж необходимо убивать заблудившихся бегемотов; быть может, их достаточно будет связать, усыпить, отправить обратно в Африку? Я в своей квартире, вдали от этих споров, следил за ними со смесью восторга и отвращения и все чаще думал о Рикардо Лаверде, о тех давних днях, о том, сколь кратким было наше знакомство и как долго тянутся его последствия. В газетах и на экранах представители власти перечисляли болезни, которые распространяют парнопалые (они использовали именно это новое для меня слово, «парнопалые»), а в богатых районах Боготы то и дело мелькали футболки с надписью «Save the hippos»[4]. Я же у себя в квартире долгими дождливыми вечерами или по пути в центр снова и снова воскрешал в памяти день смерти Рикардо Лаверде и упрямо перебирал детали. Меня удивило, с какой легкостью всплывает в голове все сказанное, увиденное или услышанное, а также испытанная и уже преодоленная боль. С какой готовностью мы предаемся разрушительным упражнениям памяти, которые в конечном счете не приносят никакой пользы, а лишь усложняют наше нормальное существование, подобно мешочкам с песком, которые атлеты привязывают к ногам во время тренировок.

Постепенно и не без удивления я пришел к мысли, что смерть этого бегемота послужила завершением одного давнего эпизода в моей жизни, словно я вернулся домой, чтобы запереть дверь, которую, уходя, по рассеянности оставил открытой.

Так началась эта история. Никто не знает, зачем нам нужно вспоминать, какие это приносит нам награды или наказания, как меняется пережитое оттого, что мы о нем вспоминаем, но по-настоящему вспомнить Рикардо Лаверде вдруг стало мне совершенно необходимо. Я где-то читал, что в сорок лет мужчина должен рассказать историю своей жизни, и срок этот неуклонно приближается. Сейчас, когда я пишу эти строки, лишь несколько недель отделяют меня от роковой даты. Историю своей жизни. Нет, я не стану рассказывать историю моей жизни, а лишь опишу несколько очень далеких дней, отчетливо сознавая, что эта история, как говорится в сказках, случалась не раз и будет повторяться вновь и вновь.

И не так важно, что на сей раз рассказать ее выпало мне.

В день своей смерти в начале 1996-го Рикардо Лаверде провел все утро в центре Боготы, прогуливаясь по узким улочкам Ла-Канделарии[5] среди старых, крытых черепицей домов с мраморными табличками, неведомо для кого воскрешавшими некие исторические события. Около часу дня он явился в бильярдную на Четырнадцатой улице, чтобы сыграть пару партий с тамошними завсегдатаями. В начале игры он не выглядел ни встревоженным, ни взволнованным. Играл тем же кием, что и всегда, за тем же столом, что и всегда, – возле дальней стены, под телевизором, работавшим без звука. Рикардо сыграл три партии, но не помню, сколько из них он выиграл, потому что в тот день я играл не с ним, а за соседним столом. Зато хорошо помню, как он рассчитался, распрощался с игроками и направился к двери в углу бильярдной; миновал несколько столов, которые обычно пустовали, потому что неоновый свет странно бликовал на шарах в этой части помещения, а затем вдруг словно споткнулся обо что-то, развернулся и направился обратно к нам. Он дождался, пока я доиграю шесть или семь уже начатых карамболей и даже коротко поаплодировал одному трехбортному удару. А потом, глядя, как я выставляю свои результаты на счетной доске, подошел поближе и спросил, не известно ли мне, где бы взять напрокат какое-нибудь устройство, чтобы послушать запись, которую только что получил. Я множество раз спрашивал себя, как бы все повернулось, если бы Рикардо Лаверде обратился не ко мне, а к кому-то другому. Но это бессмысленный вопрос, как и множество других, касающихся нашего прошлого. У Лаверде были свои причины обратиться именно ко мне. Этого уже не изменить, как не изменить и того, что произошло потом.

Мы познакомились годом раньше, за пару недель до Рождества. Мне вот-вот должно было исполниться двадцать шесть, два года назад я получил диплом адвоката, и, хотя мало знал о реальном мире, в мире юридических теорий для меня не было тайн. После выпуска с отличием (мой диплом был посвящен безумию в «Гамлете» как обстоятельству, освобождающему от уголовной ответственности; я и по сей день спрашиваю себя, как мне удалось сделать так, чтобы эту тему утвердили, не говоря уж о том, чтобы получить высокую оценку) я стал самым юным сотрудником нашей кафедры за всю ее историю, по крайней мере, так сказали старшие коллеги, предлагая мне эту работу. Я был убежден, что преподавать введение в право и основы теории права испуганным детям, только-только покинувшим школьные парты, – единственная возможная перспектива в моей жизни. Стоя за деревянной кафедрой и созерцая ряды безбородых растерянных юнцов и восторженных девушек с широко раскрытыми глазами, я сам получил первые уроки, касающиеся природы власти. От новоиспеченных студентов меня отделяли лишь восемь лет, но между нами простиралась двойная пропасть – власти и знания. Я был наделен и тем и другим – они же, дети, едва начинавшие жить, ни тем ни другим не обладали. Они восхищались мной и немного меня побаивались, и я понял, что к этому страху и восхищению привыкаешь, будто к наркотикам. Я рассказывал студентам о спелеологах, которых завалило в пещере и которые несколько дней спустя, чтобы выжить, принялись поедать друг друга. На них распространяются нормы права? Я рассказывал им о старике Шейлоке[6], о фунте мяса, который он хотел вырезать из тела должника, и о хитрой Порции, которая ловко разрешила спор при помощи казуистики. Мне забавно было видеть, как они вопят и размахивают руками, теряясь в нелепых спорах, пытаясь различить в хитросплетениях вымысла Закон и Справедливость. После этих ученых диспутов я отправлялся в бильярдную на Четырнадцатой улице, где под низкой крышей среди клубов дыма разворачивалась другая жизнь – без научных теорий и законоведения. Там я обычно завершал день за небольшими ставками и кофе с бренди, иногда в компании пары коллег, а иногда и с какой-нибудь студенткой, которая после нескольких стаканов оказывалась у меня в постели. Я жил неподалеку, на десятом этаже всегда было прохладно, оттуда открывался прекрасный вид на город, ощетинившийся кирпичом и бетоном, а постель моя всегда была открыта для интеллектуальных бесед о концепции наказаний Чезаре Беккариа[7] или об особенно трудной главе Боденхеймера[8] или даже просто для улучшения оценки самым очевидным способом. В те времена – теперь мне кажется, что это было с кем-то другим, – жизнь была полна возможностей. Потом я понял, что и возможности эти выпадали кому-то другому: они постепенно исчезали, отступали, словно вода во время отлива, пока не оставили меня там, где я нахожусь сейчас.

В те дни мой город начинал приходить в себя после самых жестоких лет своей истории. Я говорю не о дешевой поножовщине и не о случайных перестрелках, не о разборках между мелкими наркоторговцами, а о жестокости, которая выходит за пределы мелких обид и мелкой мести обычных людей, о жестокости, которую творят те, чьи имена принято писать с большой буквы: Государство, Картель, Армия, Национальный фронт. Мы, боготинцы, были к ней привычны, отчасти потому, что свидетельства о ней с пугающей регулярностью появлялись на страницах газет и на экранах телевизоров. В тот день выпуск новостей прервали ради экстренного сообщения с места последнего теракта. Вначале мы увидели журналиста, который вел репортаж, стоя у входа в клинику Country, потом изрешеченный пулями мерседес – через разбитое окно виднелось заднее сиденье в осколках и пятнах засохшей крови, – а уж потом, когда игроки за каждым столом замерли и затихли, когда кто-то крикнул, чтобы сделали погромче, мы увидели над датами рождения и совсем еще свежей смерти черно-белую фотографию жертвы. Это был Альваро Гомес, сын одного из самых неоднозначных президентов двадцатого века, политик-консерватор, который и сам не раз баллотировался в президенты. Никто не спросил, ни почему его убили, ни кто это сделал, потому что в моем городе такого рода вопросы больше не имели смысла или стали риторическими, их задавали, не надеясь на ответ, это была единственная возможная реакция на очередную пощечину. Тогда я об этом не думал, но такие преступления (пресса называла их «магницидами»[9], и я быстро усвоил значение словечка) упорядочивали и отмеряли ход моей жизни, как неожиданные визиты дальнего родственника.

Мне было четырнадцать лет, когда в 1984 году Пабло Эскобар убил, а вернее, приказал убить самого известного из своих преследователей, министра юстиции Родриго Лару Бонилью (двое убийц настигли его на мотоциклах за поворотом 127-й улицы). Мне было шестнадцать, когда Эскобар убил, а вернее, приказал убить Гильермо Кано, редактора газеты «Эспектадор» (в нескольких метрах от здания редакции убийца всадил ему в грудь восемь пуль). Мне было девятнадцать, и я был уже взрослым, хоть пока еще ни разу не голосовал, когда погиб Луис Карлос Галан, кандидат в президенты страны. Его убийство было не похоже на все остальные, по крайней мере, так нам казалось, потому что мы увидели его по телевизору: улица, выступление Галана, его сторонники выкрикивают лозунги – и вдруг слышатся автоматные очереди, Галан падает на деревянный помост, падает беззвучно или просто звук падения тонет в гомоне толпы и первых криках. Вскоре после этого случилась история с самолетом «Авианки» Боингом-727-21, который Эскобар взорвал прямо в воздухе, где-то между Боготой и Кали, чтобы убить политика, которого, как оказалось, не было на борту.

Так что все мы, кто был в бильярдной, посокрушались о жертвах очередного преступления со смирением, ставшим уже нашей национальной чертой, отпечатком нашего времени, и вернулись к своим партиям. Все, кроме одного, не отводившего взгляда от экрана, где продолжались новости. Теперь там показывали арену для боя быков, заросшую сорняками до самых флагов (или, точнее, до места, где раньше можно было увидеть флаги), гараж, в котором ржавело несколько старых автомобилей, гигантского тираннозавра, чье туловище разваливалось на куски, обнажая затейливый металлический каркас, голый и печальный, как старый манекен. Это была асьенда «Наполес», знаменитое поместье Пабло Эскобара, бывшее когда-то главным штабом его империи и заброшенное после его смерти в 1993 году. В новостях говорили о собственности, изъятой у наркоторговцев, о миллионах долларов, попусту растраченных властями, которые не знают, как использовать эту территорию, обо всем, что можно было бы сделать, но чего не сделали с легендарным наследством Пабло Эскобара. И вот тогда один из игроков с ближайшего к телевизору стола заговорил, словно обращаясь к самому себе, но внезапно и громко, как человек, живущий в одиночестве и забывший, что его могут услышать:

– Интересно, как они поступят с животными. Бедняги там с голоду помирают, а всем хоть бы что.

Кто-то спросил, о каких животных он говорит, но он сказал лишь:

– Они-то в чем виноваты?

Это были первые слова, которые я услышал от Рикардо Лаверде. Больше он ничего не добавил: не объяснил, каких животных имел в виду и почему они помирают с голоду. Но никто не стал его расспрашивать, потому что все мы в силу возраста успели застать расцвет асьенды «Наполес». Зоопарк был легендарным местом, эксцентрической причудой наркобарона, обещавшей посетителям зрелища, невиданные в наших широтах. Я побывал там в двенадцать лет во время школьных каникул. Конечно же, тайком от родителей: сама мысль о том, что их сын ступит на землю знаменитого наркоторговца, показалась бы им возмутительной, не говоря уж о том, что ему может там понравиться. Но я не мог не увидеть того, что было у всех на устах. Я принял приглашение родителей одного из моих друзей, и как-то утром мы встали ни свет ни заря и за шесть часов добрались от Боготы до Пуэрто-Триунфо. Мы въехали сквозь каменные ворота (название асьенды было написано на них крупными синими буквами) и провели целый день среди бенгальских тигров, красных ара из Амазонии, карликовых лошадей и бабочек размером с ладонь. Увидели мы и пару индийских носорогов, которые, как нам объяснил парень в камуфляжном жилете, говоривший с местным антиокийским выговором, только-только прибыли в зоопарк. И, конечно, там были бегемоты, в те славные времена никто из них еще не сбежал с асьенды «Наполес». Так что я прекрасно понимал, что за животных имел в виду тот мужчина, но и подумать не мог, что именно эти слова воскресят его в моей памяти четырнадцать лет спустя. Конечно же, обо всем этом я задумался позже, а в тот миг Рикардо Лаверде для меня ничем не выделялся из множества моих соотечественников, в оцепенении наблюдавших за взлетом и падением одного из самых ярких колумбийцев всех времен; тогда я не обратил на него особого внимания.

А еще я помню из того дня, что Лаверде выглядел не особенно внушительно: он был неправдоподобно худ и от этого казался высоким; лишь увидев его на ногах с кием в руке, можно было понять, что ростом он едва дотягивает до метра семидесяти. Его жидкие волосы мышиного цвета, сухая кожа и длинные, вечно грязные ногти наводили на мысль о болезни или заброшенности – той заброшенности, какая свойственна пустующим землям. Ему только исполнилось сорок восемь, но на вид я дал бы ему гораздо больше. Лаверде говорил с усилием, будто от нехватки воздуха, а руки у него были такие слабые, что синий кончик кия, нацеленный на шар, всегда дрожал, и каждый раз я изумлялся, как это он не промахивается. Все в нем говорило об усталости. Однажды, когда Лаверде уже ушел, один из его партнеров, мужчина того же возраста, который двигался и дышал гораздо лучше, который наверняка еще жив и, возможно, читает сейчас эти строки, без каких-либо вопросов с моей стороны открыл мне секрет Лаверде.

– Это из-за тюрьмы, – сказал он, блеснув золотым зубом. – В тюрьме человек устает.

– Он сидел?

– Только вышел. Двадцать лет сидел, говорят.

– А за что?

– А вот этого не знаю, – сказал мой собеседник, – но небось было за что, а? Такой срок просто так не впаяют.

Конечно, я ему поверил, потому что ничто не указывало на существование иной правды, поскольку не было никаких причин усомниться в этой первой наивной и куцей версии судьбы Рикардо Лаверде. Я подумал, что не знаю ни одного бывшего заключенного – даже это словосочетание «бывший заключенный» было мне внове – и мой интерес к Лаверде, или мое любопытство, только усилились. Долгий срок заключения не мог не впечатлить молодого человека, каким я был в те времена. Я подсчитал, что когда Лаверде посадили, я только-только научился ходить, и ведь трудно остаться равнодушным к такой мысли: ты растешь, получаешь образование, открываешь для себя секс, а затем и смерть (вначале смерть собаки, а потом, скажем, дедушки), с кем-то встречаешься, болезненно переживаешь разрывы, учишься принимать важные решения и в результате испытываешь удовлетворение или раскаяние, учишься причинять другим вред и в результате испытываешь удовлетворение или чувство вины – и все это время кто-то проводит в заключении, лишенный всяких впечатлений или открытий. Непрожитая жизнь, жизнь, ускользающая между пальцев, его собственная, им выстраданная жизнь, которой в то же время распоряжаются другие, те, кто ее не выстрадал.

Как-то незаметно мы с ним стали сближаться. Началось это случайно: я поаплодировал одному из его карамболей (ему отлично удавались удары от борта) и пригласил за свой стол или попросил разрешения присоединиться к нему. Он согласился неохотно – так опытный мастер не любит брать подмастерье – хотя я играл лучше и с моей помощью Лаверде наконец-то перестал проигрывать. Но тогда же я понял, что проигрыши его не трогают: пара-тройка мятых грязных банкнот, которые он после игры выкладывал на изумрудный бархат, были запланированным и заранее одобренным расходом. Бильярд был для него не хобби и не соревнованием, а единственно возможным способом быть частью общества. Стук шаров, звук передвигаемых счетов и трение синего мелка о кожаную наклейку[10] – из этого и состояла его социальная жизнь. За пределами бильярдной, без кия в руке, Лаверде был не способен поддерживать беседу, не говоря уж об отношениях. «Иногда мне кажется, – сказал он мне в тот единственный раз, когда мы беседовали всерьез, – что я никогда в жизни никому не смотрел в глаза». Конечно, это было преувеличение, но я не уверен, что он преувеличивал сознательно. В конце концов, говоря эти слова, он не смотрел мне в глаза. Сейчас, спустя столько лет, я понимаю то, чего не понимал тогда. Я вспоминаю этот разговор, и мне кажется невероятным, что я сразу не разглядел его важности (и в то же время я говорю себе, что мы ничего не понимаем в настоящем, возможно, потому что в действительности настоящего не существует; все – лишь воспоминания, и эта фраза, которую я только что написал, уже стала воспоминанием, как и это слово, которое ты, читатель, только что прочел). Год подходил к концу. Занятия кончились, начались экзамены. Игра в бильярд прочно закрепилась в моем распорядке дня, придавая ему форму и содержание. «А, Яммара, – каждый раз говорил Лаверде, – вы чудом меня застали, я как раз собирался уходить». Что-то в наших встречах постепенно менялось: я понял это, когда однажды вечером Лаверде не распрощался, как обычно, по-солдатски отдав честь с другой стороны стола, а дождался меня, позволил заплатить за все нами выпитое (четыре кофе с бренди и одну кока-колу) и вместе со мной вышел из заведения. Мы дошли до угла площади Росарио в облаке запахов канализации, выхлопных газов и жареных арепас[11], и там, где улица спускается в темную пасть подземной парковки, Лаверде потрепал меня по плечу – хрупкий хлопок хрупкой ладонью, жест скорее нежности, чем прощания – и сказал:

– Что ж, до завтра. У меня тут одно дело.

Я смотрел, как он лавирует между торговцами изумрудами и выруливает в переулок, ведущий к Седьмой улице. Затем он пропал из виду. Город уже начали украшать к Рождеству: цветные лампочки, сахарные трости, английские словечки, силуэты снежинок – и это в Боготе, где снега не видали никогда в жизни, где декабрь – самый солнечный месяц в году. Днем выключенные гирлянды не украшали город, а закрывали небо, уродуя вид. Провода над нашими головами, натянутые с одной стороны улицы до другой, напоминали висячие мосты, а на площади Боливара взбирались на столбы, на стены собора, на ионические колонны Капитолия подобно лианам. Зато голуби с комфортом устраивались на проводах, а у продавцов кукурузы и уличных фотографов отбоя не было от клиентов. Старики в руанах[12] и фетровых шляпах подманивали прохожих, загоняя их словно скот, а потом фотографировали, накинув на голову черный плед, не потому, что этого требовало их ремесло, а потому, что этого от них ожидали. Фотографы эти были родом из тех времен, когда не всякий желающий мог запросто сделать автопортрет и идея купить на улице свою фотографию (которую частенько делали без ведома клиента) еще не казалась такой абсурдной. У каждого жителя Боготы определенного возраста есть такая уличная фотография, большинство из них были сделаны на Седьмой улице, бывшей улице Реаль-дель-Комерсио, королеве боготинских улиц. Мое поколение выросло, разглядывая эти фотографии в семейных альбомах, всех этих мужчин в костюмах с жилетами, всех этих женщин в перчатках и с зонтиками – людей другой эпохи, когда Богота была более холодной и дождливой, более домашней, но не менее суровой. Среди моих бумаг есть фотография, которую купил в пятидесятых мой дед, и еще одна, которую купил мой отец пятнадцать лет спустя. А вот той, что купил Рикардо Лаверде тем вечером, у меня нет, хотя я помню ее столь ясно, что мог бы нарисовать во всех подробностях, если б имел был талант к рисованию. Но у меня его нет. Это один из тех талантов, которых я лишен.

Так вот о каком деле говорил Лаверде. Расставшись со мной, он дошел до площади Боливар, там фотограф сделал его нарочито анахроничный портрет, и на следующий день Лаверде принес его в бильярдную: на бумаге цвета сепии, с подписью фотографа внизу был запечатлен мужчина, казавшийся менее печальным или замкнутым, чем обычно, мужчина, которого можно было бы назвать довольным, если бы сведения, всплывшие в последние месяцы, не опровергали столь опрометчивого вывода. Стол был все еще накрыт черной клеенкой, Лаверде положил на нее портрет, свой собственный портрет, и смотрел на него с восторгом: там он был аккуратно причесан, без единой складки на костюме, на протянутой вперед правой ладони сидели два голубя и клевали крошки. Позади угадывалась парочка любопытных, оба с рюкзаками и в сандалиях, а в глубине, в самой глубине фотографии, возле получившейся непропорционально большой тележки торговца кукурузой, виднелся Дворец юстиции.

– Очень хорошая фотография, – сказал я. – Это вас вчера сняли?

– Да, только вчера, – сказал он и тут же пояснил: – Моя супруга приезжает.

Он не сказал мне: «Это подарок». Не объяснил, почему такой странный подарок должен заинтересовать его супругу. Не упомянул о годах, проведенных в тюрьме, хотя мне было очевидно, что это обстоятельство незримо парит надо всей историей, словно стервятник над умирающим псом. Но Рикардо Лаверде вел себя так, словно никто в бильярдной не подозревал о его прошлом. Я тут же почувствовал, что такое поведение поддерживает нас в состоянии хрупкого равновесия, и решил подыграть ему.

– Приезжает? – спросил я. – Откуда приезжает?

– Она американка, ее семья живет в Штатах. Она приедет, скажем так, в гости. – И тут же: – Как вам фотография? Правда, хорошая?

– Очень хорошая, – сказал я невольно снисходительно. – Вы тут вышли очень элегантным, Рикардо.

– Очень элегантным, – повторил он.

– Так значит, ваша жена – гринга[13].

– Представьте себе.

– И она приедет на Рождество?

– Я надеюсь, – ответил Лаверде. – Надеюсь, приедет.

– Почему надеетесь? Это не точно?

– Ну, для начала мне надо будет ее уговорить. Это долгая история, не просите, чтобы я вам все объяснил.

Лаверде снял со стола черную клеенку, но не одним рывком, как делали другие игроки, а сложил ее в несколько раз, тщательно, почти с нежностью, как складывают флаг на государственных похоронах. Он нагнулся над столом, потом выпрямился, примерился получше – и после всех этих церемоний ударил не по тому шару.

– Вот дерьмо, – сказал он. – Прошу прощения.

Он подошел к счетной доске, спросил, сколько сыграл карамболей, сделал отметку кончиком кия и случайно поцарапал белую стену, оставив на ней продолговатое синее пятно возле других синих пятен, скопившихся на стене за долгое время.

– Прошу прощения, – повторил он.

Мысли его витали где-то в другом месте: движения и взгляд, устремленный на шары, медленно перекатывавшиеся по темному сукну, словно принадлежали кому-то, кто вдруг исчез, превратился в призрак. Я решил было, что Лаверде и его супруга в разводе, но вдруг меня озарило; мне пришла в голову другая версия, более драматичная и потому более увлекательная: его супруга не знала, что Лаверде вышел из тюрьмы. В краткий миг между двумя карамболями я представил себе человека, которого выпустили из столичной тюрьмы – я вообразил себе Окружную тюрьму, последнюю, где побывал, проходя курс криминологии, – и он решил держать это событие в секрете, чтобы сделать кому-то сюрприз. Этакий Уэйкфилд[14] наоборот: хочет увидеть на лице единственного близкого человека то выражение любви и удивления, которое все мы хоть раз в жизни хотели увидеть и которого добивались при помощи хитрых уловок.

– А как зовут вашу супругу? – спросил я.

– Элена, – ответил он.

– Элена де Лаверде, – сказал я, словно взвешивая ее имя, прибавив к нему частицу, которую в Колумбии продолжали использовать почти все люди его поколения.

– Нет, – поправил меня Рикардо Лаверде. – Элена Фриттс. Мы не хотели, чтобы она брала мою фамилию. Современная женщина, знаете ли.

– А это современно?

– Тогда было современно. Не менять фамилию. А поскольку она гринга, люди ей это простили. – И он тут же добавил, с внезапно вернувшейся беспечностью: – Ну что ж, выпьем по одной?

Так мы и провели тот вечер – потягивая белый ром, оставлявший в горле привкус медицинского спирта. К пяти часам нам наскучило играть, так что мы оставили кии на столе, сложили шары в картонную коробку и уселись на деревянные стулья, как зрители, болельщики или просто усталые игроки, каждый со стаканом рома в руке, время от времени слегка взбалтывая его, чтобы перемешать со льдом и оставляя на стекле отпечатки потных пальцев, запачканных мелом. Отсюда мы могли обозревать барную стойку, вход в туалеты, телевизор и даже обсуждать партии за двумя соседними столами. За одним из них четверо игроков, которых мы никогда раньше не видели, в шелковых перчатках и с разборными киями, поставили за одну игру больше денег, чем мы с Лаверде ставили за месяц. Тогда-то, сидя рядом со мной, Рикардо Лаверде и сказал мне, что никогда никому не смотрел в глаза. И тогда же меня впервые озадачило глубокое противоречие: с одной стороны, его дикция и утонченные манеры, с другой – нескладный облик, очевидная бедность и даже само его присутствие в таком месте, где ищут стабильности люди, чья жизнь по какой-то причине стабильности лишена.

– Как странно, Рикардо, – сказал я. – Я же вас так и не спросил, чем вы занимаетесь.

– Не спросили, – ответил Лаверде. – И я вас тоже не спросил. Но я думаю, вы преподаватель, тут все преподаватели: в центре полно университетов. Вы ведь преподаватель, Яммара?

– Да. Преподаю право.

– Это хорошо, – сказал он с кривоватой улыбкой. – В этой стране не хватает юристов.

Мне показалось, что он добавит что-то еще, но он ничего не добавил.

– Но вы мне так и не ответили. Чем вы занимаетесь?

Он молчал. О чем он думал в те секунды, что пронеслось у него в голове… Теперь-то я понимаю: подсчеты, оправдания, умолчания.

– Я пилот, – сказал Лаверде. Такого голоса я у него никогда раньше не слышал. – Точнее, был пилотом. А теперь я пилот на пенсии.

– Пилот чего?

– Того, что пилотируют пилоты.

– Ну да, но чего именно? Пассажирских самолетов? Патрульных вертолетов? Я же об этом ничего…

– Послушайте, Яммара, – произнес он медленно, но твердо. – Я не рассказываю свою жизнь кому придется. Сделайте мне одолжение, не путайте бильярд с дружбой.

Я мог бы обидеться, но не обиделся: в его словах за внезапной и беспричинной агрессией прозвучала мольба. За грубой репликой сразу же последовало раскаяние, он просил примирения, как ребенок, который отчаянно пытается привлечь к себе внимание, и я простил ему грубость, как прощают ребенку. К нам то и дело подходил из-за стойки хозяин заведения дон Хосе, полный лысый мужчина в фартуке как у мясника, он наполнял наши стаканы ромом со льдом, а после тут же удалялся к себе, на алюминиевую скамью возле стойки, и углублялся в кроссворд из «Эспасио». Я думал об Элене де Лаверде, о супруге Лаверде. В такой-то день такого-то года Рикардо исчез из ее жизни и вошел в ворота тюрьмы. Но что же он сделал, чем это заслужил? Неужели жена не приехала к нему ни разу за все эти годы? И как бывший пилот оказался в бильярдной в центре Боготы, почему проматывает здесь деньги? Быть может, тогда в моей голове впервые пронеслась эта мысль, пусть и совсем неоформившаяся, скорее, даже догадка. Потом я не раз к ней возвращался, облекая в самые разные слова, а порой и слова были не нужны: «Этот человек не всегда был этим человеком. Раньше этот человек был кем-то другим».

Когда мы вышли, уже стемнело. Я не вел учет выпитому в бильярдной, но помню, что ром ударил нам в голову и тротуары Ла-Канделарии вдруг сделались более узкими. Идти по ним было непросто: из тысяч офисов, расположенных в центре, высыпали люди, они направлялись домой, или заглядывали в магазины, чтобы купить подарки к Рождеству, или толпились на углу в ожидании автобуса. Выйдя из бильярдной, Рикардо Лаверде тут же налетел на женщину в оранжевом костюме (по крайней мере там, в желтом свете фонарей, он казался оранжевым). «Эй, смотри, куда идешь», – сказала ему женщина, и мне стало ясно, что отпустить его домой одного в таком состоянии было бы безответственно и даже рискованно. Я предложил проводить его, и он согласился или, по крайней мере, не выразил явного протеста. Несколько минут спустя мы уже шагали мимо запертых дверей церкви Ла-Бордадита. Толпа осталась позади, мы словно вошли в другой город в разгар комендантского часа. Сердце Ла-Канделарии – территория вне времени: из всех районов Боготы только здесь на некоторых улицах можно представить себе, какой была жизнь век назад. Во время этой прогулки Лаверде впервые заговорил со мной как с другом. Вначале я решил, что он пытается загладить вину за недавнюю беспричинную грубость (алкоголь нередко пробуждает в людях раскаяние, глубокое чувство вины); но потом мне показалось, что им движет что-то еще, как будто ему срочно потребовалось что-то сделать, но что именно, я понять не мог. Я поддакивал ему, как поддакивают любому пьянице, когда он пускается в свои пьяные откровения.

– Эта женщина – все, что у меня есть, – заявил он.

– Элена? Ваша супруга?

– Это все, что у меня есть. Не просите подробностей, Яммара, нелегко говорить о своих ошибках. Я тоже совершал ошибки, как любой другой. И сам все испортил. Вообще всё. Вы молоды, Яммара, возможно, вы пока что не совершали серьезных промахов. Изменить своей девушке, переспать с девчонкой лучшего друга – я говорю не об этом, Яммара, это все детские игры. Я говорю о настоящих ошибках, которые вам еще не знакомы. И слава богу. Наслаждайтесь, Яммара, наслаждайтесь, пока можете: человек счастлив, пока не совершит одну из этих ошибок, а после стать собою прежним уже невозможно. Впрочем, это я проверю сам в ближайшие дни. Приедет Элена, и я попытаюсь стать собой прежним. Элена была единственной любовью в моей жизни. Мы расстались, мы не хотели этого, но расстались. Жизнь вынудила нас расстаться, так бывает. Я все испортил. Я все испортил, и нам пришлось расстаться. Но это не главное, послушайте меня, Яммара, главное – суметь все исправить. Хоть и прошло время, пусть даже много лет, никогда не поздно починить то, что ты когда-то сломал. Я сделаю это. Элена сейчас приедет, и я все исправлю, не бывает ведь непоправимых ошибок. Это произошло много лет назад, давным-давно. Вы еще не родились, думаю. Скажем, в семидесятом. В каком году вы родились?

– Как раз в семидесятом, – сказал я.

– Точно?

– Точно.

– Не в семьдесят первом?

– Нет, в семидесятом.

– Ну так вот. В том году произошло много всего. В последующие годы, конечно, тоже, но в семидесятом – особенно. Тот год изменил нашу жизнь. Я позволил жизни развести нас, но это не главное, Яммара, послушайте меня, главное – что произойдет сейчас. Элена скоро приедет, и я заглажу свою вину. Это не может быть так уж сложно, правда же? Мы все знаем кого-то, кто взял себя в руки и исправил свои ошибки, правда же? Или нет? Это я и хочу сделать. Исправить ошибки. Это наверняка не так уж сложно.

Вот что говорил мне тогда тогда Рикардо Лаверде. Мы дошли до его улицы, вокруг не было ни души. Было настолько пусто, что мы, сами того не замечая, вышли на середину мостовой. Навстречу нам проехала набитая старыми газетами повозка, влекомая тощим мулом, и мужчине, державшему вожжи (их роль исполняла узловатая веревка из агавы), пришлось свистнуть, чтобы не раздавить нас. Помню запах навоза, хоть и не помню, чтобы мул испражнялся ровно в ту минуту, а еще помню взгляд мальчика, который ехал сзади – он сидел на деревянном полу, свесив ноги. А потом я хотел было попрощаться с Лаверде и застыл с протянутой рукой, как стоял Лаверде на фотографии с площади Боливар. Лаверде повернулся ко мне спиной, достал старинный ключ и сказал:

– Только не говорите, что собираетесь уходить. Давайте выпьем по последнему стаканчику, раз уж мы так хорошо беседуем.

– Я должен идти, Рикардо.

– Человек никому ничего не должен, разве что умереть в конце концов, – язык плохо повиновался ему. – Всего один стакан, обещаю вам. Раз уж вы оказались в этом богом забытом месте.

Мы стояли возле одноэтажного дома в колониальном стиле. За ним явно не ухаживали как за объектом культурного наследия, дом казался печальным и запущенным. Такие дома переходят от одного поколения к другому, пока семья постепенно беднеет, и в итоге последний в роду продает их, чтобы раздать долги, или сдает в аренду под пансион или бордель. Лаверде стоял на пороге, придерживая дверь ногой, застыв в хрупком равновесии, как умеют пьяные. В глубине я разглядел прихожую с кирпичным полом и самое крохотное патио, какое когда-либо видел. В центре, где обычно бывает фонтан, стояла сушилка для белья, а беленые стены прихожей были украшены календарями с изображениями обнаженных женщин. Я раньше бывал в подобных местах, так что мог без труда представить себе другие части дома. Я вообразил комнаты с зелеными деревянными дверями, запирающимися на огромный замок, комнаты, похожие на сараи, и в одном из таких сараев (три на два метра, сдается понедельно) и жил Рикардо Лаверде. Но было уже поздно, и мне нужно было выставить оценки (нет отдыха от этой невыносимой университетской бюрократии), а гулять по такому району после определенного часа означало бы искушать судьбу. Лаверде был пьян, он ударился в откровения, которых я не предвидел, и в тот момент я осознал, что одно дело – спросить его, на чем он летал, и совсем другое – сидеть вместе с ним в крохотной комнатушке и выслушивать плач об утраченной любви. Такого рода близость, особенно с мужчинами, всегда давалась мне с трудом. И я подумал: все, что Лаверде хочет мне рассказать, он сможет рассказать и завтра, на свежем воздухе или в бильярдной, без пьяных уверений в дружбе, без рыданий у меня на плече и неуместных мужских откровений. Сегодня не последняя возможность, решил я, Лаверде же не забудет до завтра историю своей жизни. Так что я без особого удивления услышал собственный ответ:

– Нет, Рикардо, в другой раз.

Он на мгновение замер.

– Что ж, ладно, – сказал он. Если его разочарование и было велико, он этого не показал. Уже спиной ко мне, закрывая за собой дверь, он повторил: – В другой раз.

Если бы только я знал тогда то, что знаю сейчас, если бы мог предвидеть, какой след Рикардо Лаверде оставит в моей жизни, конечно, я бы не ушел. Я часто спрашивал себя, как повернулись бы события, прими я его приглашение, что рассказал бы мне Лаверде, если б я зашел к нему выпить один последний стаканчик, который никогда не бывает последним, и как бы это повлияло на то, что произошло потом.

Но это все бессмысленные вопросы. Нет более пагубной привычки, более опасной прихоти, чем размышлять о дорогах, которые ты не выбрал.

После того вечера мы долго не виделись. Я пару раз заглядывал в бильярдную, но он, видимо, бывал там в другое время, а потом, когда мне вдруг пришло в голову, что можно было бы и зайти к нему в гости, оказалось, что он уехал. Я не знал ни куда, ни с кем. Просто однажды вечером Лаверде раздал в бильярдной все долги за игру и выпивку, объявил, что уезжает в отпуск, и на следующий же день испарился, как недолговечная удача в азартной игре. Я тоже перестал заходить туда, потому что в отсутствие Лаверде бильярд внезапно утратил для меня привлекательность. Университет закрылся на каникулы, обычная жизнь, крутившаяся вокруг кафедры и экзаменов, замерла, помещения опустели (ни голосов в аудиториях, ни суеты в кабинетах). В этот период затишья Аура Родригес, моя бывшая студентка, с которой я более или менее тайно и со всеми предосторожностями встречался уже несколько месяцев, сообщила мне, что беременна.

Аура Родригес. В хаосе ее фамилий встречались Альхуре и Адад, и ливанская кровь давала о себе знать: бездонные глаза, мостик густых бровей, высокий лоб – все это могло свидетельствовать о серьезности или даже дурном нраве в человеке менее открытом и приветливом. Ее щедрые улыбки и внимательный до неприличия взгляд уравновешивали впечатление от ее черт, которые, как бы красивы они ни были (а они были красивы, очень красивы), временами становились суровыми и даже жесткими из-за слегка нахмуренных бровей или особой манеры приоткрывать рот в моменты напряжения или гнева. Аура мне нравилась, в том числе потому, что ее биография не имела ничего общего с моей, начиная с кочевого детства: родители Ауры, оба с карибского побережья, переехали в Боготу, как только она родилась, но так никогда и не обжились в этом городе хитрецов и лицемеров и несколько лет спустя приняли предложение поработать в Санто-Доминго, потом в Мексике, а потом, совсем недолго, в Сантьяго-де-Чили. Так и вышло, что Аура уехала из Боготы еще совсем маленькой, ее юность прошла словно в бродячем цирке, словно в неоконченной симфонии. Семья Ауры вернулась в столицу в 1994 году, несколько недель спустя после гибели Пабло Эскобара. Тяжелые годы уже прошли, и Аура выросла, не ведая о том, что видели и слышали мы, живя здесь. Чуть позже, когда девчушка-перекати-поле пришла поступать в университет, декан факультета во время собеседования задал ей тот же вопрос, что и всем остальным абитуриентам: почему именно право? Аура не сразу нашлась с ответом, но в итоге связала свой выбор не столько с будущим, сколько с недавним прошлым: «Чтобы осесть наконец в одном месте». Юристы могут работать только там, где учились, сказала Аура, и эта стабильность казалась ей непоколебимой. Тогда она об этом умолчала, но ее родители уже начали планировать следующее путешествие, она же решила, что не хочет в нем участвовать.

Так Аура осталась одна в Боготе. Вместе с парой девушек из Барранкильи она заселилась в квартиру с грошовой мебелью, где все, начиная с соседок, казалось временным, преходящим, и принялась изучать право. Она училась у меня в мой первый год, когда я сам еще был новичком; больше мы не встречались до конца года, хоть и ходили по одним и тем же коридорам, посещали одни и те же студенческие кафе в центре и даже как-то раз поздоровались то ли в «Legis», то ли в «Temis», в одном из этих двух книжных, специализирующихся на юриспруденции, с их атмосферой присутственного места и белым кафелем, пахнущим бюрократией и чистящим средством. Как-то в марте мы с Аурой столкнулись в кинотеатре на Двадцать четвертой улице. Нам показалось забавным, что мы оба пришли в одиночестве посмотреть черно-белое кино (это была ретроспектива Бунюэля, тем вечером показывали «Симеона-пустынника», я уснул через пятнадцать минут). Мы обменялись телефонами, договорившись на следующий день выпить кофе, а на следующий день бросили кофе недопитым, потому что посреди беседы, полной банальностей, поняли, что хотим не пересказывать собеседнику свою биографию, а оказаться там, где сможем заняться любовью и провести остаток вечера вдвоем, разглядывая тела друг друга, которые каждый из нас рисовал в воображении с тех самых пор, как мы впервые встретились в целомудренной прохладе аудитории. Я помнил хриплый голос и худые ключицы; меня удивили веснушки между грудей (я представлял себе гладкую кожу, как на лице) и губы, вечно холодные по неизвестной науке причине.

Но затем неожиданности, исследования, открытия и заблуждения уступили место чему-то другому, возможно, еще более удивительному и неожиданному. В последующие дни мы постоянно виделись и обнаружили, что эти тайные встречи ничего не меняют в мире каждого из нас ни к лучшему, ни к худшему, что наши отношения не затрагивают практических сторон нашей жизни, а просто сосуществуют с нами, словно параллельная дорога, словно история из телесериала. Мы поняли, как мало знаем друг о друге, – или, по крайней мере, я это понял. Я постепенно открывал для себя Ауру, эту незнакомую женщину, которая по вечерам ложилась со мной в постель и принималась рассказывать истории из своей или чужой жизни, создавая совершенно новый для меня мир, где в доме у подруги могло пахнуть головной болью, а на вкус головная боль была как мороженое из гуанабаны. «Я как будто сплю с женщиной, страдающей синестезией», – говорил я. Никогда раньше я не видел, чтобы перед тем, как открыть подарок, его подносили к носу, хотя было ясно, что внутри пара туфель или кольцо, простенькое несчастное колечко.

– Чем пахнет кольцо? – спрашивал я Ауру. – Ничем не пахнет на самом деле. Но тебе это объяснить невозможно.

Подозреваю, что мы могли бы продолжать в том же духе всю жизнь, но за пять дней до Рождества Аура явилась ко мне, таща за собой красный чемодан на колесиках со множеством карманов.

– Я на седьмой неделе, – сказала она. – Хочу провести праздники с тобой, а потом решим, как быть дальше.

В одном из карманов оказались электронный будильник и пенал, но не с карандашами, как я решил поначалу, а с принадлежностями для макияжа, в другом – фотография ее родителей, которые к тому моменту обосновались в Буэнос-Айресе. Она достала фотографию, положила ее лицом вниз на одну из двух тумбочек, и только когда я согласился, что это отличная идея – провести каникулы вместе, она ее перевернула. И тогда – этот образ жив в моей памяти – она бросилась на мою заправленную постель, закрыла глаза и заговорила.

– Никто мне не верит, – произнесла она.

Я решил, что она говорит о беременности, и переспросил:

– Кто не верит? Кому ты рассказала?

– Когда я говорю о моих родителях, – сказала она, – мне не верят.

Я улегся рядом с ней, подложил руки под голову и приготовился слушать.

– Мне не верят, например, когда я говорю, что не понимаю, зачем родители меня родили, если им было достаточно друг друга. Им до сих пор достаточно друг друга, им друг друга хватает. У тебя такое было? Ты когда-нибудь чувствовал рядом с родителями, что ты здесь лишний? У меня так часто бывает, точнее, бывало, пока я не стала жить одна. Это так странно: ты вдруг замечаешь, как твои родители переглядываются, и ты уже знаешь этот взгляд, они оба умирают от смеха, а ты не понимаешь, над чем они смеются, и, хуже того, не чувствуешь за собой права спросить. Я давным-давно выучила этот взгляд, Антонио, это не просто взгляд сообщников, это гораздо глубже. В детстве я видела его не раз в Мексике и Чили. Например, за едой, когда за столом сидел кто-то, кто им не нравился, но кого они все равно приглашали, или на улице, когда они с кем-то встречались и этот кто-то нес чушь. За несколько секунд до я говорила себе: «Сейчас будет этот взгляд», – и действительно, несколько секунд спустя они приподнимали брови, встречались глазами, и на лицах у них появлялась та самая улыбка, которой никто больше не видел. Так они смеялись над другими (я никогда не видела, чтобы кто-то еще так смеялся над другими). Как можно улыбнуться так, чтобы твоей улыбки никто не заметил? Они умели, Антонио, клянусь тебе, я не преувеличиваю, я выросла среди этих улыбок. Почему они так меня бесили? Почему они до сих пор так меня бесят?

В ее словах не было грусти, лишь раздражение или, скорее, досада. Досада человека, который по невнимательности или по рассеянности попался на чью-то удочку, да, именно, досада человека, позволившего себя обмануть.

– Я тут кое-что вспомнила, – продолжала она. – Мне было лет четырнадцать или пятнадцать, мы вот-вот должны были уехать из Мексики. Была пятница, учебный день, а я решила прогулять учебу вместе с подружками, которым было неохота идти на географию или математику. Мы шли по парку Сан-Лоренсо, неважно, как он назывался. И тут я увидела мужчину, очень похожего на моего отца, но в другой машине. Он притормозил на углу, и в машину села женщина, очень похожая на мою мать, но в другой одежде и с рыжими волосами. Все происходило на другом конце парка, и им ничего не оставалось, кроме как медленно развернуться и проехать мимо нас. Не знаю, о чем я думала, когда принялась махать им, чтобы притормозили, но сходство было потрясающее. Мы все застыли, я на тротуаре, машина на проезжей части, и вблизи я сразу же поняла, что это они, мама с папой. Я улыбнулась им, спросила, что происходит, а дальше случилось что-то странное: они взглянули на меня и заговорили со мной как с незнакомкой, как будто никогда раньше меня не видели. Как будто я была одной из моих подруг. Потом я догадалась, что это была игра: муж снимает на улице дорогую проститутку. Это была игра, и они не могли допустить, чтобы я ее испортила. Тем вечером все было как обычно: мы поужинали, посмотрели телевизор. Они не сказали ни слова. Я несколько дней думала о том, что это было, все никак не могла понять и чувствовала себя очень странно. Я чувствовала страх, но чего было бояться, разве это не абсурд?

Она втянула воздух сквозь сжатые губы и зубы и прошептала: – А теперь у меня будет ребенок. Не знаю, готова ли я, Антонио. Я не знаю.

– Я думаю, да, – сказал я, тоже шепотом, насколько помню. И помню, что добавил: – Перевози свои вещи, мы с тобой готовы.

Аура заплакала, она пыталась сдержаться, но плач стих, лишь когда она уснула.

Конец 1995 года был обычным для здешних мест: сияющее голубое небо над Андскими высокогорьями, ночные холода, когда температура падает до нуля и сухой воздух обжигает посевы картофеля и цветной капусты, а днем, наоборот, стоит жара, так что скулы и затылок обгорают на солнце. Я полностью посвятил себя Ауре с основательностью – нет, с одержимостью – подростка. Днем мы гуляли, как предписывал врач, потом она отдыхала, а я читал убогие исследовательские работы, а затем мы смотрели кино, которое появлялось у пиратов за несколько дней до официальной премьеры в прокате. По вечерам мы ходили на рождественские новены[15] к моим родственникам или друзьям, танцевали, пили безалкогольное пиво, поджигали петарды и запускали фейерверки, которые с цветным треском рассыпались в желтоватом небе ночного города, в небе, чья темнота никогда не бывает абсолютной. И ни разу, ни разу я не спросил себя, чем занимается в эту секунду Рикардо Лаверде, читает ли он молитвы, поджигает ли петарды, запускает ли фейерверки, один или с кем-то.

Туманным и пасмурным утром после одной из таких вечеринок мы с Аурой пошли на наше первое УЗИ. Аура чуть не отменила запись, и отменила бы, если бы потом не надо было еще двадцать дней ждать сведений о состоянии ребенка, что было бы весьма рискованно. Это было не обычное утро 21 декабря, оно не походило на 21 декабря любого другого года: еще ночью радио и газеты сообщили, что рейс 965 American Airlines из Майами в Кали (место назначения – международный аэропорт имени Альфонсо Бонильи Арагона) врезался в западный склон горы Эль-Дилувио. На борту было сто пятьдесят пять пассажиров, многие из которых летели не в Кали, а просто должны были сделать там пересадку на последний ночной рейс в Боготу. К моменту выхода новостей насчитывалось всего четверо выживших, все с тяжелыми травмами, и этой цифре не суждено было вырасти. Подробности (самолет – Боинг 757; ночь была ясная и звездная; возможно, вмешался человеческий фактор) я узнал из новостей. Я скорбел об этом происшествии, сочувствовал, насколько был способен, людям, которые ждали родственников к себе на праздники, и тем, что, сидя в самолете, вдруг поняли, что не долетят, что проживают свои последние секунды. Но это было мимолетное, эфемерное сочувствие, которое полностью рассеялось, когда мы с Аурой зашли в узкий кабинет и там – Аура лежала на кушетке без рубашки, а я стоял рядом, – глядя на экран, узнали, что у нас будет девочка (Аура с самого начала пребывала в непостижимой уверенности, что это девочка) и что она, на данный момент ростом семь миллиметров, может похвастаться отменным здоровьем. На черном экране появилось нечто вроде сияющей вселенной, хаотичное созвездие в постоянном движении. Там, сказала нам женщина в белом халате, и сидит наша девочка. Этот остров в море, каждый из его семи миллиметров, это и есть она. В электрическом свете экрана я увидел, что Аура улыбается, и боюсь, что не забуду ее улыбки, пока я жив. Она провела пальцем по животу, собрав голубой гель, который использовала медсестра, а потом поднесла к носу, чтобы понюхать и классифицировать по законам своего мира, и наблюдать за ней было непостижимо приятно, как найти на улице монету.

Вряд ли я думал о Рикардо Лаверде там, во время УЗИ, когда мы с Аурой, совершенно остолбенев, слушали, как быстро бьется сердце девочки. Вряд ли я думал о Рикардо Лаверде, когда мы с Аурой принялись выписывать женские имена прямо на белом больничном конверте, в котором нам выдали результаты УЗИ. Вряд ли я думал о Рикардо Лаверде, когда зачитывал эти результаты вслух, когда мы узнали, что плацента крепится к задней стенке матки, а наша дочь имеет форму нормального овала (услышав эти слова, Аура принялась дико хохотать прямо посреди ресторана). Вряд ли я думал о Рикардо Лаверде, даже когда мысленно составлял список всех знакомых мне отцов девочек, чтобы проверить, оказывает ли рождение дочери какое-либо прогнозируемое влияние на людей, и чтобы найти себе советчиков или даже поддержку, словно тогда уже понял, что начинается самое яркое, самое загадочное, самое непредсказуемое приключение из всех, выпавших на мою долю. По правде говоря, я точно не помню, о чем, кроме своего будущего отцовства, думал в тот день или, скорее, в те дни, пока весь мир неспешно и лениво перетекал из одного года в другой. Я ждал дочь, в свои двадцать шесть лет я ждал дочь, и в водовороте юношеских мыслей мне приходил в голову только мой собственный отец, у которого к этому возрасту уже были мы с сестрой, а ведь первая беременность моей матери закончилась потерей ребенка. Я тогда еще не знал о польском романисте, который много лет назад описал «теневую черту»[16], момент, когда молодой человек становится хозяином собственной жизни, но именно это я ощущал, пока у Ауры в животе росла моя дочь. Я чувствовал, что вот-вот стану новым незнакомым существом, чьего лица я пока не вижу, чьей мощи не могу измерить, а еще я чувствовал, что после этой метаморфозы пути назад не будет. А если сказать иначе, безо всей этой таинственности: я чувствовал, что на меня свалилась ответственность за что-то очень важное и одновременно очень хрупкое, и удивительным образом я ощущал себя готовым к этой ответственности. Теперь мне не кажется странным, что тогда я слабо представлял себе жизнь в реальном мире: моя прихотливая память лишила эти дни какого-либо смысла, не связанного с беременностью Ауры.

Тридцать первого декабря по пути на новогоднюю вечеринку Аура перебирала список имен. У нее в руках была желтая страница, разлинованная красным, с двойными зелеными полями, вся исчерканная, с комментариями на полях. Мы привыкли брать ее с собой и доставать в эти мертвые часы – в очереди в банке, в зале ожидания, в знаменитых боготинских пробках – когда другие читают журналы и воображают чужие жизни или лучшие версии своей собственной. Из длинного списка возможных имен проверку выдержали лишь несколько, каждое сопровождалось комментарием, причем в некоторых будущая мать высказывала сомнения.

Мартина (но это имя для теннисистки)

Карлота (но это имя для императрицы)

Мы двигались по шоссе на север, проехали под мостом, миновали Сотую улицу. Впереди произошла авария, так что движение почти полностью прекратилось. Ауру это все, похоже, совершенно не волновало, она была поглощена выбором имени для нашей дочери. Неподалеку завизжала сирена скорой. Я посмотрел в зеркала заднего вида, ища красную мигалку, чтобы уступить дорогу, но ничего не увидел. И тогда Аура сказала:

– А как тебе Летисия? Кажется, так звали одну из моих прабабушек.

Я повторил это имя пару раз, его длинные гласные, его согласные, в которых смешивались твердость и уязвимость.

– Летисия. Да, мне нравится.

В общем, в первый рабочий день нового года я явился в бильярдную на Четырнадцатой улице другим человеком, и когда я увидел Рикардо Лаверде, в душе у меня была лишь симпатия к нему и к его супруге, Элене Фриттс, и я от всей души – даже удивительно, насколько сильно – надеялся, что их встреча на каникулах прошла превосходно. Рикардо уже начал играть, так что я присоединился к игре за другим столом. Лаверде не глядел на меня; он вел себя так, словно мы виделись накануне. Я решил, что в какой-то момент посетители начнут расходиться, а постоянные клиенты неизбежно окажутся вместе за одним столом, как в игре, когда дети бегают вокруг стульев. Мы с Рикардо Лаверде сойдемся, немного поиграем, а потом, если повезет, вернемся к тому разговору. Но все вышло не так. Он закончил игру, вернул кий на место и направился было к двери, но передумал и подошел к моему столу. Лоб у него был весь в поту, лицо заливала усталость, и все же ничто в его приветствии меня не насторожило.

– С Новым годом! – сказал он мне еще издалека. – Как вы провели праздники?

Но ответить не дал, прервал меня, и что-то в его тоне и жестах подсказало мне, что это был риторический вопрос, пустая любезность, обычная среди жителей Боготы, не требующая искреннего или обдуманного ответа. Лаверде достал из кармана черную кассету, на вид довольно древнюю, с единственным опознавательным знаком – оранжевой этикеткой с надписью «BASF». Он показал мне ее едва заметным движением, почти не поднимая руки, словно торговец контрабандой, наркотиками напротив суда или изумрудами на площади.

– Слушайте, Яммара, мне нужно прослушать вот это. Вы не знаете, у кого может быть устройство?

– Может, у дона Хосе есть магнитофон?

– Нет, ничего у него нет, а дело срочное. – Он нетерпеливо потеребил кассету. – И личное.

– Тут в паре кварталов есть одно место, можно попробовать попросить у них.

Я имел в виду Дом поэзии, где раньше жил поэт Хосе Асунсьон Сильва, а теперь там открыли культурный центр и проводили лекции и мастер-классы. Я туда частенько захаживал во время учебы в университете. Один из залов центра был уникальным местом: любители изящной словесности всех мастей стекались туда, усаживались на мягкие кожаные диваны возле довольно-таки современных музыкальных центров и до изнеможения слушали легендарные записи: Борхес читает Борхеса, Маркес читает Маркеса, Леон де Грейфф читает Леона де Грейффа. Сильва и его произведения в те дни были у всех на устах, потому что в только что начавшемся 1996 году должны были отмечать сто лет со дня его самоубийства. «В этом году, – прочел я в колонке одного известного журналиста, – ему воздвигнут памятники по всему городу, и все политики станут повторять его имя, и все будут читать наизусть „Ноктюрн”, и все понесут цветы к Дому поэзии. А Сильве, где бы он ни был, это покажется забавным: ханжеское общество, которое столько раз унижало его, которое при любой возможности тыкало в него пальцем, теперь вдруг воздает ему почести, словно главе государства. Представители правящего класса нашей страны, лгуны и лицемеры, всегда любили присваивать культуру себе. Так будет и с Сильвой: они присвоят память о нем. А те, кто на самом деле читает его, весь год станут спрашивать себя, когда же Сильву наконец оставят в покое». Вполне вероятно, что я решил отвести Лаверде в культурный центр именно потому, что эта колонка всплыла в моем сознании (где-то в темном углу, в самой-самой глубине его, в хранилище ненужных вещей).

Мы прошли два квартала молча, упираясь взглядом то в разбитый бетон тротуара, то в далекие темно-зеленые холмы, ощетинившиеся эвкалиптами и телефонными столбами, как чешуйчатые ящерицы. Мы поднялись по ступенькам крыльца, и Лаверде пропустил меня вперед: он никогда раньше не бывал в подобных местах и держался подозрительно, недоверчиво, словно животное, почуявшее опасность. В диванном зале сидела парочка школьников, они слушали вдвоем одну запись, то и дело переглядывались и непотребно хихикали, а еще там был мужчина в костюме и галстуке, с полинялым кожаным чемоданчиком на коленях, бессовестно храпящий. Я объяснил ситуацию сотруднице культурного центра, привычной и к более экзотическим просьбам. Она бросила на меня взгляд раскосых глаз, похоже, распознала во мне бывшего частого гостя и протянула руку.

– Ну, показывайте, – сказала она без энтузиазма, – что вы там хотите поставить.

Лаверде отдал ей кассету с видом человека, решившего сдаться, и я увидел его пальцы, запачканные синим мелом из бильярдной. С покорностью, которой я в нем никогда раньше не наблюдал, он сел на указанное женщиной кресло, надел наушники, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я тем временем принялся искать, чем бы заняться, пока жду Лаверде, и рука моя как-то сама собой вытащила кассету со стихотворениями Сильвы, как могла бы вытащить любую другую (видимо, подействовала магия годовщины). Я тоже уселся в кресло, взял наушники и надел их, чувствуя, что отдаляюсь от реальной жизни, начинаю существовать в другом измерении. И когда зазвучал «Ноктюрн», когда незнакомый мне голос – баритон, впадающий в излишнюю мелодраматичность – произнес первую строку, которую любой колумбиец хоть раз в жизни читал вслух, – я увидел, что Рикардо Лаверде плачет. «Давней ночью, ночью, полной ароматов»[17], – декламировал баритон под фортепианный аккомпанемент… – а в нескольких шагах от меня Рикардо Лаверде, не слыша слов, которые слышал я, утирал глаза тыльной стороной ладони, а потом и рукавом – «полной шепота и плеска птичьих крыльев». Плечи Рикардо Лаверде вздрагивали; он опустил голову и молитвенно сложил руки. «Наши тени – легким, стройным силуэтом, – декламировал мелодраматичный баритон, – наши тени, обрисованные белым лунным светом». Я не знал, смотреть мне на Лаверде или нет, оставить наедине с его горем или подойти и спросить, в чем дело. Помню, я подумал, что могу по крайней мере снять наушники и таким образом открыть ему путь ко мне, пригласить к беседе. И помню, что решил этого не делать, что предпочел остаться в покое и безопасности своей записи, на которой печальное стихотворение Сильвы навевало легкую тихую грусть. Я подумал, что скорбь Лаверде полна опасностей, я испугался того, что таила в себе эта скорбь, но интуиция подвела меня, и я не понял, что произошло. Я не вспомнил о женщине, которую ждал Лаверде, не вспомнил ее имени и не связал его с самолетом, разбившимся у Эль-Дилувио, я просто остался на своем месте, в своих наушниках, пытаясь не нарушить горя Рикардо Лаверде, я даже прикрыл глаза, чтобы не побеспокоить его нескромным взглядом, чтобы среди других людей он мог побыть один. В моей голове, и только в моей голове, Сильва декламировал: «…И, сливаясь воедино, стали тенью нераздельной». Там, где царили его голос и стихи, обволакиваемые декадентской фортепианной мелодией, я и провел все это время, которое длится и длится в моей памяти. Те, кто привык слушать стихи, знают, как это бывает: время, отмеряемое строками, как метрономом, странным образом растягивается и рассеивается, сбивая нас с толку, словно во сне.

Когда я открыл глаза, Лаверде рядом уже не было.

– Куда он ушел? – спросил я, не сняв наушников. Мой собственный голос донесся до меня издалека, и я поступил нелепо: снял наушники и повторил свой вопрос, словно в первый раз женщина его не расслышала.

– Кто? – спросила она.

– Мой друг, – ответил я. Я впервые так назвал его и вдруг почувствовал себя глупо: нет, Лаверде не был моим другом. – Он вот здесь сидел.

– Не знаю, он ничего не сказал, – ответила она, повернулась и принялась инспектировать музыкальный центр. С недоверием, словно я предъявлял ей какие-то претензии, она добавила: – А кассету я ему вернула, ясно? Можете у него сами спросить.

Я вышел из зала и быстро обошел все помещение. В центре дома, в котором Хосе Асунсьон Сильва провел свои последние дни, располагалось светлое патио, отделенное окнами от обрамлявших его галерей; во времена поэта окна не были застеклены, а теперь стекла защищали посетителей от дождя; мои шаги отдавались эхом в этих молчаливых галереях. Лаверде не было ни в библиотеке, ни на одной из деревянных скамей, ни в конференц-зале. Видимо, он ушел. Я подошел к узкой входной двери, миновал охранника в коричневой форме (в своей кепке набекрень он смахивал на драчуна из кино), комнату, где сто лет назад поэт пустил себе пулю в грудь, и, выйдя на Четырнадцатую улицу, увидел, что солнце уже скрылось за зданиями Седьмой и робко загораются желтые фонари. А еще я увидел в паре кварталов от меня Рикардо Лаверде, его поникшую голову и длинное пальто; он уже подходил к бильярдной. «Стали тенью нераздельной», – подумал я. Каким-то нелепым образом стихотворение вернулось ко мне, и в эту самую секунду я заметил мотоцикл, который до этого просто стоял на тротуаре. Может, он бросился мне в глаза, потому что и водитель, и пассажир вдруг сделали едва заметное движение: пассажир поставил ноги на подножки, рука его исчезла под курткой. Оба, естественно, были в шлемах; у каждого – темный козырек, словно огромный прямоугольный глаз посреди огромной головы.

Я громко окликнул Лаверде, но не потому, что уже почувствовал: с ним что-то произойдет; не потому, что захотел предупредить его. В тот момент я хотел лишь спросить, все ли с ним в порядке, и, быть может, предложить ему помощь. Но Лаверде меня не слышал. Я зашагал быстрее, лавируя между прохожими на узком тротуаре высотой в пару ладоней. Иногда мне приходилось спускаться с тротуара на проезжую часть, в голове у меня вертелось «и, сливаясь воедино, стали тенью нераздельной», будто навязчивый мотив, от которого никак не получается избавиться. На углу Четвертой улицы, по направлению к проспекту Хименеса, машины стояли в плотной вечерней пробке. Я перебежал дорогу перед зеленым автобусом, автобус включил фары, и все вокруг словно ожило: уличная пыль, дым выхлопных труб, начинающийся дождь. Как раз о дожде и о том, что скоро мне нужно будет где-то от него спрятаться, я и думал, когда наконец догнал Лаверде, точнее, подошел так близко, что смог увидеть, как от капель дождя потемнели плечи его пальто.

– Все будет хорошо, – сказал я.

Глупости: я не знал ни что такое «все», ни уж тем более, будет оно хорошо или нет. Рикардо посмотрел на меня, лицо его было искажено от боли.

– Там была Элена, – сказал он.

– Где? – спросил я.

– В самолете, – ответил он.

В следующие несколько секунд я вообразил, что Ауру зовут Эленой, представил себе Элену с лицом Ауры и ее беременным телом, а еще в тот момент я ощутил что-то новое, что еще не могло быть страхом, но уже очень на него походило. Одновременно я увидел, как мотоцикл спрыгивает с тротуара, привстав на дыбы, словно конь, и подъезжает к нам, будто турист, который хочет спросить дорогу, и ровно в тот миг, когда я взял Лаверде под руку, когда моя ладонь ухватилась за рукав его пальто в районе левого локтя, я разглядел безлицые головы, обращенные к нам, пистолет, надвигающийся на нас, как металлический протез, и пару вспышек, услышал хлопки и почувствовал резкое движение в воздухе. Я помню, как поднял руку, чтобы защититься, и тут же внезапно ощутил вес собственного тела, и ноги перестали держать меня. Лаверде упал на землю, я упал рядом с ним, оба тела упали бесшумно, люди вокруг стали кричать, а в ушах у меня началось непрекращающееся жужжание. Какой-то мужчина подошел к телу Лаверде и попытался поднять его, и я помню свое удивление, когда другой попытался помочь мне.

– Я в порядке, – сказал я (или так мне это запомнилось), – со мной все нормально.

Лежа на земле, я видел, как еще кто-то выскочил на дорогу, размахивая руками, будто терпел кораблекрушение, и встал перед белым пикапом, который поворачивал на углу. Я произнес имя Рикардо – один раз, другой; почувствовал жар в животе, в голове молниеносно мелькнула мысль, что я обмочился, но я тут же обнаружил, что это не моча пропитывает мою серую футболку. Несколько мгновений спустя я потерял сознание, но последний образ все еще ярок в моей памяти: какие-то люди несут меня, с усилием затаскивают в машину и кладут возле Лаверде, словно одну тень возле другой, оставив на металле кровавое пятно, которое в этот час, когда света уже совсем мало, кажется черным, как ночное небо.

II. Не будет среди моих мертвых

Язнаю, хоть и не помню этого, что пуля прошла сквозь живот, не задев органов, но сжигая по пути нервы и ткани, и в конце концов угнездилась в моей бедренной кости, на расстоянии одной ладони от позвоночника. Я знаю, что потерял много крови и что, несмотря на теоретическую универсальность моей группы, запасы крови в больнице Сан-Хосе были в те дни очень скудны или же спрос на нее среди злосчастного населения Боготы был чрезмерно высок, так что моим отцу и сестре пришлось стать донорами, чтобы спасти мне жизнь. Я знаю, что мне повезло. Все принялись твердить об этом, стоило мне прийти в себя, но я и сам это знаю, я чувствую. Понимание выпавшей мне удачи, насколько я помню, стало одним из первых признаков возвращения ко мне сознания. При этом я совсем не помню операций, которые мне делали в первые три дня: они полностью исчезли, стерлись под действием наркоза, то накатывавшего, то отступавшего. Я не помню галлюцинаций, но помню, что они были; не помню, как упал с постели, испугавшись одного из своих видений и сделав резкое движение, не помню, как меня привязали к кровати, чтобы такое больше не повторилось, зато отлично помню дикую клаустрофобию, чудовищное осознание собственной уязвимости. Я помню жар и пот, заливавший по ночам все мое тело, так что сиделкам приходилось менять мне простыни, помню боль в горле и в углах пересохших губ, когда я попытался выдернуть трубку, через которую дышал; помню звук своих собственных криков и знаю, хоть и не помню этого, что они пугали других пациентов с моего этажа. То ли сами пациенты, то ли их родные пожаловались, меня перевели в другую палату, и в этой новой палате в краткий миг просветления, я спросил об участи Рикардо Лаверде и узнал (не помню, от кого), что он погиб. Я не помню, чтобы эта новость меня опечалила, а может, я, как обычно, связал свои слезы не с ней, а с физической болью; в любом случае я знаю, что был тогда слишком занят, пытаясь выжить, угадывая тяжесть собственного положения по истерзанным лицам окружающих, чтобы думать о погибшем. Не помню также, чтобы я винил его в произошедшем со мной.

Винить его я стал позже. Я проклинал Рикардо Лаверде, проклинал момент, когда познакомился с ним, и мне ни на секунду не пришло в голову, что Лаверде не был напрямую виновен в моем несчастье. Я радовался его смерти; в качестве встречного иска за мою собственную боль я желал ему мучительной смерти. В прерывистом тумане своего сознания я односложно отвечал на вопросы родителей. Ты познакомился с ним в бильярдной? Да. Ты не знал, чем он занимается, замешан ли в чем-нибудь странном? Нет. Почему его убили? Не знаю. Почему его убили, Антонио? Я не знаю, не знаю. Антонио, почему его убили? Я не знаю, не знаю, не знаю. Вопрос настойчиво повторялся, ответ же мой оставался неизменным, и вскоре стало очевидно, что вопрос не требовал ответа, а был, скорее, выражением скорби, плачем о погибшем. Той же ночью, когда застрелили Рикардо Лаверде, в городе было совершено шестнадцать убийств, в разных районах и разными орудиями. У меня в памяти остались Нефтали Гутьеррес, таксист, забитый до смерти крестовым ключом, и Хайро Алехандро Ниньо, автомеханик, который получил девять ударов мачете на пустыре на западе города. Убийство Лаверде было одним из многих, и было бы чуть ли не самонадеянностью полагать, что нам причитается роскошь объяснений. «Но что же он такого сделал, за что его убили?» – спрашивал меня отец.

– Не знаю, – говорил я. – Ничего он не сделал.

– Что-то наверняка сделал, – говорил он.

– Да теперь-то какая разница? – говорила моя мать.

– Ну да, – вторил ей отец. – Теперь-то какая разница?

Когда я постепенно начал выплывать на поверхность, ненависть к Лаверде уступила место ненависти к собственному телу и к тому, что это тело чувствовало. Ненависть, направленная на меня самого, превратилась в ненависть к другим, и однажды я решил, что не хочу никого видеть, выгнал родных из больницы и запретил им приходить, пока мое состояние не улучшится.

– Но мы же волнуемся за тебя, – сказала моя мать, – хотим о тебе заботиться.

– А вот я не хочу. Не хочу, чтобы обо мне заботились, ни ты, ни кто-то еще. Я хочу, чтобы вы ушли.

– А если тебе что-то понадобится? Вдруг мы могли бы помочь тебе – а нас не будет рядом?

– Мне ничего не нужно. Мне нужно побыть одному. Я хочу побыть один.

Хочу тишины отведать, подумал я тогда; как в стихотворении Леона де Грейффа, еще одного поэта, которого я любил слушать в Доме Сильвы. Поэзия настигает нас в самые неожиданные моменты. Хочу тишины отведать, беседы мне не потребны. Меня оставьте. Да, так я и сказал своим родителям. Меня оставьте.

Пришел врач объяснить мне, как пользоваться устройством у меня в руке: он сказал, если станет невыносимо, нажать один раз на кнопку, и плевок морфина внутривенно немедленно облегчит боль. Но были и ограничения. В первый день я истратил дневной запас морфина за пару часов (жал на кнопку, как ребенок в компьютерной игре), и последовавшие за этим часы запомнились мне как самый настоящий ад. Я рассказываю об этом, потому что так, галлюцинируя то от боли, то от морфина, я постепенно пошел на поправку. Я то и дело засыпал, без какого-либо распорядка дня – так в книжках описывают дни заключенных – а открыв глаза, обнаруживал вокруг незнакомый пейзаж с любопытной особенностью: он никогда не становился знакомым, я всегда видел его будто бы впервые. В какой-то момент, не помню, когда именно, на фоне этого пейзажа возникла Аура. Когда я открывал глаза, она сидела на коричневом диване и глядела на меня с искренним сочувствием. Это было новое ощущение (или, скорее, новым было осознание, что на меня смотрит и за мной ухаживает женщина, которая носит мою дочь), но в тот момент я об этом не думал.

Вечера. Я помню те вечера. Я начал бояться темноты за несколько дней до выписки и перестал лишь год спустя. В половине седьмого, когда на Боготу мгновенно спускалась ночь, мое сердце начинало яростно колотиться, и поначалу требовалась сила убеждения нескольких врачей, чтобы заставить меня поверить, что я не умираю от инфаркта. Долгая боготинская ночь – она всегда длится больше одиннадцати часов, без оглядки на время года и уж тем более на душевное состояние тех, кто от нее страдает, – была для меня почти невыносима даже в больнице, где ночная жизнь знаменовалась негасимым белым светом в коридорах и неоновым полусумраком в белизне палат. А в моей комнате, в моей квартире стояла абсолютная темнота: уличные огни не достигали десятого этажа, и ужас, который накатывал на меня от пробуждения в полной тьме, будто я ослеп, вынуждал меня спать со светом, как в детстве. Аура переносила ночную иллюминацию лучше, чем можно было ожидать; иногда она прибегала к помощи масок, которые раздают в самолете для создания индивидуальной темноты, а иногда капитулировала, включала телевизор и, чтобы отвлечься, смотрела рекламу приспособлений, которые режут все виды фруктов, или крема, который избавляет тело от всех видов жира. Тело самой Ауры, разумеется, менялось: внутри нее росла девочка по имени Летисия, но я был не в состоянии уделять ей внимание, какого она заслуживала. Несколько раз я просыпался от одного и того же кошмара: я снова живу в родительском доме, но уже вместе с Аурой, и вдруг взрывается газовая плита, вся моя семья погибает, а я смотрю на это и не могу ничего поделать. Просыпаясь, я тут же кидался звонить родителям, невзирая на время, чтобы только убедиться: на самом деле ничего не случилось, сон остался всего лишь сном. Аура пыталась меня успокаивать. Она смотрела на меня; я чувствовал ее взгляд. «Все нормально», – говорил я и засыпал лишь под утро, чтобы проспать несколько часов, свернувшись, как напуганный фейерверками пес, и спрашивая себя, почему во сне не было Летисии, что она такого сделала, за что была изгнана из моего сна.

Последовавшие за выпиской месяцы остались в моей памяти как время крупных страхов и мелких неудобств. На улице меня охватывала непоколебимая уверенность в том, что на меня смотрят; из-за внутренних повреждений мне пришлось несколько месяцев ходить на костылях. В левой ноге временами вспыхивала доселе незнакомая боль, похожая на ту, что испытывают при аппендиците. Врачи объясняли, как быстро восстанавливаются нервы, рассказывали, сколько времени отделяет меня от возвращения к самостоятельности, а я слушал их, не понимая, вернее, не понимая, что речь идет обо мне. В другом месте, довольно далеко, моя жена слушала объяснения других врачей, касавшиеся совершенно других тем, ей давали фолиевую кислоту и делали уколы кортизона, чтобы легкие ребенка нормально развивались (в семье Ауры случались преждевременные роды). Ее живот рос, а я не замечал. Аура брала мою ладонь и клала ее возле выпуклого пупка. «Вот, вот она. Чувствуешь?» – «Но что я должен почувствовать?» – «Не знаю, она как бабочка. Как будто крылья бабочки касаются твоей кожи. Не знаю, понимаешь ли ты». Я говорил – да, прекрасно понимаю, но это была неправда.

Я ничего не чувствовал; я был рассеян; страх мешал мне сосредоточиться. Я воображал лица убийц, скрытые под козырьками, шум выстрелов и непрекращающийся свист в уязвленных барабанных перепонках; внезапно выступающую кровь. Даже сейчас, когда я пишу эти слова, ледяной страх сковывает мое тело. Этот страх на причудливом языке психотерапевта, лечившего меня с момента появления первых проблем, назывался посттравматическим стрессовым расстройством. По мнению психотерапевта, он был тесно связан с эпохой бомб, обрушившейся на нас несколько лет назад. «Так что не стоит переживать, если у вас будут сложности в интимной жизни (он так и сказал – „в интимной жизни“)». Я на это ничего не ответил. «Ваше тело сейчас занимается очень серьезным делом, – продолжал он, – ему нужно сосредоточиться на восстановлении и отказаться от всего необязательного. Либидо исчезает первым делом, понимаете? Так что не беспокойтесь, любая дисфункция – это нормально». Я опять ничего не ответил. Дисфункция. Слово показалось мне отвратительным, казалось, звуки ударяются один о другой, уродуя пространство вокруг. Я решил, что не стану обсуждать этого с Аурой. Врач все говорил и говорил, его было не остановить. Страх – главный недуг всех боготинцев моего поколения, говорил он. В моей ситуации, говорил он, нет ничего из ряда вон выходящего; в конце концов это пройдет, как прошло у всех остальных его пациентов. Он не понимал, что меня не интересуют ни рациональное объяснение, ни тем более статистические показатели этих жестоких судорог и внезапной потливости, которая в других обстоятельствах могла бы показаться комичной. Мне нужны были волшебные слова, которые заставят судороги и потливость исчезнуть, мантра, которая позволит мне снова нормально спать.

У меня появились лунатические ночные ритуалы: если какой-то звук или призрак звука будил меня и оставлял на милость больной ноги, я нашаривал костыли, выходил в гостиную, усаживался в кресло с откидной спинкой и глядел, как ночь движется по холмам Боготы, как в безоблачную погоду огни самолетов мигают зеленым и красным, как под утро, когда холодает, на оконном стекле выступает роса. Смятение поглотило не только ночи мои, но и дни. Даже месяцы спустя после гибели Лаверде хлопок дверью, шум выхлопной трубы или звук падения толстой книги под определенным углом на определенную поверхность ввергали меня в тоску и паранойю. В любой момент я мог безутешно разрыдаться без какой-либо причины. Рыдания обрушивались на меня без предупреждения: за столом во время обеда, рядом с родителями или с Аурой, в компании друзей, и к осознанию собственного нездоровья примешивался стыд. Поначалу кто-то всегда кидался обнимать меня, повторяя слова, которыми обычно утешают детей: «Уже всё, Антонио, уже всё». Со временем мои близкие привыкли к этим внезапным рыданиям, и слова утешения иссякли, объятия исчезли, а чувство стыда усилилось: стало очевидно, что я не только вызываю жалость, но и кажусь им нелепым. С посторонними людьми, от которых не приходилось ждать ни лояльности, ни сочувствия, было еще хуже. Во время одного из первых занятий после перерыва какой-то студент задал мне вопрос о взглядах Рудольфа фон Иеринга[18].

– Правосудие, – начал я, – имеет двойную эволюционную природу: в ее основе борьба индивида за уважение к его правам и борьба государства за насаждение среди граждан необходимого порядка.

– Значит, – сказал другой студент, – когда человек реагирует на опасность или нарушение своих прав, мы можем назвать его истинным создателем Права?

Я хотел заговорить о тех временах, когда право было частью религии, о тех далеких временах, когда еще не существовало различия между моралью, гигиеной, общественным и личным, – но не смог. Зарыдал, утирая глаза галстуком. Лекция была сорвана. Выходя, я услышал, как один студент говорит другому: «Бедняга. Ему не выкарабкаться».

Мне ставили этот диагноз не однажды. Однажды поздно вечером Аура вернулась домой с посиделок с подругами, которые в моем городе называют английским словом shower, подразумевая дождь подарков, которыми осыпают будущую мать. Она вошла очень тихо, наверняка стараясь не разбудить меня, но я не спал, а сидел и писал конспект занятия, посвященного этому самому фон Иерингу, ввергшему меня в очередной кризис.

– Почему бы тебе не поспать? – сказала она, скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Я работаю, – сказал я. – Закончу и пойду спать.

Помню, как она сняла легкое пальто (нет, не пальто, скорее, плащ), повесила на спинку плетеного стула, облокотилась на дверной косяк, одной рукой поддерживая огромный живот, другой провела по волосам; это была долгая прелюдия, которую люди устраивают, когда не хотят говорить того, что собираются сказать, и надеются чудом освободиться от этой обязанности.

– О нас говорят.

– Кто?

– В университете. Не знаю, люди, студенты.

– А преподаватели?

– Не знаю. Студенты точно. Пойдем ляжем, я расскажу тебе.

– Не сейчас. Завтра. Сейчас мне надо работать.

– Уже больше двенадцати. Мы оба устали. Ты устал.

– У меня работа. Надо подготовиться к лекции.

– Но ты устал и не спишь, а если не спать, трудно готовиться.

Она посмотрела на меня в желтом свете столовой и спросила:

– Ты не выходил сегодня, да?

Я не ответил.

– Ты не мылся, – продолжала она. – Так и не оделся с утра, просидел тут целый день. Люди говорят, что тот случай изменил тебя, Антонио. Я говорю им, конечно, изменил, не надо быть идиотами, еще бы он тебя не изменил. Но, если хочешь знать, мне не нравится то, что я вижу.

– Не хочу, – пролаял я. – Никто тебя не спрашивал.

Разговор мог бы на этом окончиться, но тут Аура что-то поняла. Я увидел на ее лице выражение человека, внезапно что-то осознавшего, и она задала мне один-единственный вопрос.

– Ты ждал меня?

Я снова промолчал.

– Ты меня ждал? Волновался?

– Я готовился к занятиям, – сказал я, глядя ей в глаза. – Или готовиться тоже нельзя?

– Ты волновался за меня, – сказала она. – И поэтому не спишь. Антонио, в Боготе не идет война. Тут не свистят пули, не думай, что теперь с каждым должно произойти то же, что с тобой.

Ты ничего об этом не знаешь, – хотелось мне сказать. Ты выросла в другом месте. У нас нет общей почвы – и это мне тоже хотелось сказать, – ты не можешь понять, и никто не может объяснить тебе. Я не могу объяснить тебе. Но слова застряли у меня в горле.

– Никто и не думает, что такое должно произойти с каждым, – сказал я вместо этого.

Я удивился, что слова прозвучали так громко; я не хотел повышать голос.

– Никто не боялся, что ты не придешь. Никто не думал, что рядом с тобой вдруг взорвется бомба, как было с Трес-Элефантес или с АДБ[19], с чего бы? Ты же там не работаешь. Или как на Девяносто третьей улице[20], ты же там никогда не закупаешься. И потом, те времена уже прошли, правда же? Так что никто не думает, что и с тобой могло бы такое случиться, это было бы совсем уж безумие, да, Аура? А мы же с тобой не безумцы, правда?

– Не надо так, – сказала Аура. – Не…

– «Я готовлюсь к занятиям, – оборвал ее я. – Дай мне поработать, я что, слишком много прошу? Чем нести тут в два часа ночи всякую херню, иди уже спать, не стой над душой, дай закончить с этим.»

Насколько я помню, она не сразу направилась в мою комнату, а зашла вначале на кухню, и я услышал, как открылся и закрылся холодильник, а потом хлопнула дверца буфета – из тех, что закрываются сами, стоит только к ним притронуться. В этой последовательности домашних звуков, по которым я мог проследить все движения Ауры, вообразить их одно за другим, была неприятная фамильярность, какая-то раздражающая интимность, словно Аура, вместо того, чтобы неделями заботиться обо мне и следить за моим выздоровлением, вдруг, не спросив разрешения, захватила мое пространство. Она вышла из кухни, держа в руке стакан с жидкостью кислотного цвета – одной из тех газировок, что ей нравились, а мне – нет.

– Знаешь, сколько она весит? – спросила Аура.

– Кто?

– Летисия. Мне выдали результаты, она просто огромная. Если через неделю не рожу, надо будет делать кесарево.

– Через неделю, – повторил я.

– Анализы хорошие, – сказала Аура.

– Это хорошо, – сказал я.

– Так ты не хочешь узнать, сколько она весит?

– Кто? – спросил я.

Помню, как она стояла посреди гостиной, на одинаковом расстоянии от кухонной двери и от порожка в коридоре, на нейтральной территории. «Антонио, – сказала она, – нет ничего плохого в том, чтобы волноваться за кого-то. Но у тебя это уже что-то нездоровое. Твои волнения – как будто болезнь, и тут уже я за тебя начинаю волноваться».

Она оставила стакан с газировкой на столе и заперлась в ванной. Мне было слышно, как она открывает кран и набирает ванну. Я представил себе, как она плачет и ее всхлипы смешиваются с шумом воды. Когда я пошел в спальню какое-то время спустя, Аура все еще лежала в ванне: в этом счастливом мире, не ведавшем гравитации, ее живот не был тяжким грузом. Я уснул, не дождавшись ее, а на следующий день ушел, пока она спала. По правде говоря, мне показалось, что на самом деле она не спит, а притворяется, чтобы не пришлось со мной прощаться. Я подумал тогда: моя жена меня ненавидит. И с чувством, очень похожим на страх, решил, что ее ненависть ко мне обоснована.

Я пришел в университет без чего-то семь. Бессонная ночь стояла у меня в глазах, давила на плечи. У меня была привычка ждать студентов снаружи, опершись на каменную ограду бывшего монастырского дворика, и заходить только когда станет очевидно, что большая часть группы уже в сборе. Но в то утро, быть может, из-за усталости в пояснице, а может, потому что когда сидишь, окружающим меньше бросаются в глаза костыли, я решил зайти внутрь и посидеть там. Но не успел даже подойти к своему стулу: мое внимание привлек рисунок на доске. Повернув голову, я увидел пару человечков в непристойных позах. Его член был длиной с его руку; у нее не было лица, лишь меловой круг и длинные волосы. Под рисунком печатными буквами было написано: «Профессор Яммара вводит ее в право».

У меня закружилась голова, но, кажется, никто не заметил.

– Кто это сделал? – спросил я, но мой голос прозвучал не так громко, как я надеялся.

Лица студентов ничего не выражали; с них словно стерли любое содержание, оставив лишь меловые круги, как у женщины на доске. Я направился к лестнице так быстро, как позволяли костыли, начал спускаться, и когда я миновал рисунок ученого Кальдаса[21], самообладание покинуло меня. По легенде, Кальдас, один из борцов за нашу независимость, спускаясь на казнь по этой самой лестнице, нагнулся подобрать уголек, и палачи увидели, как он начертил на беленой стене овал, перечеркнутый одной линией: «О долгий печальный уход»[22]. Под этим неправдоподобным, абсурдным, без сомнения апокрифическим изображением я проковылял с бьющимся сердцем и потными ладонями, вцепившись в костыли. Галстук терзал мне шею. Я вышел из университета и пошел куда глаза глядят, не разбирая ни улиц, ни лиц прохожих, пока не заболели предплечья. На северном углу парка Сантандер за мной увязался мим, который вечно там ошивается. Он принялся подражать моим неловким движениям, передразнивать мою походку и даже запыхался, как я сам. На нем был черный комбинезон, расшитый пуговицами, на лице из грима только белила. Он двигал руками в воздухе так убедительно, что мне самому вдруг почудилось, будто я вижу его воображаемые костыли. В тот момент, глядя, как талантливый актер-неудачник передразнивает меня, вызывая у прохожих улыбки, я впервые подумал, что жизнь моя рассыпается на куски и что Летисия в своем неведении не могла бы выбрать худшего момента, чтобы прийти в этот мир.

Летисия родилась августовским утром. Мы провели ночь в больнице, готовясь к операции, и обстановка в палате – Аура на койке, я рядом, на диванчике для посетителей – была словно издевательское отражение другой палаты, в другое время. Когда за ней пришли медсестры, Аура уже была одурманена лекарствами; последнее, что она мне сказала, было: «А я все-таки думаю, что перчатка принадлежала Симпсону»[23]. Мне хотелось взять ее за руку, подойти без костылей и взять ее за руку, и я сказал ей об этом, но она уже меня не слышала. Я шагал рядом с ней по коридорам, ехал рядом с ней в лифтах, а сестры говорили: «Спокойно, папочка, все будет хорошо», а я спрашивал себя, какое право имеют эти женщины называть меня папочкой и тем более излагать мне свои взгляды на будущее. Потом возле огромных дверей операционной меня усадили в зале ожидания, который оказался, скорее, проходной комнатой с тремя стульями и столиком с журналами. Я оставил костыли в углу, возле фотографии или, скорее, плаката, с которого беззубо улыбался розовощекий младенец, обнимая гигантский подсолнух на фоне голубого неба. Я открыл старый журнал и попытался развлечь себя кроссвордом: «постройка, где молотят хлеб; брат Онана; человек, склонный к медлительности, особенно показной». Но я мог думать лишь о женщине, которая спала там внутри, пока скальпель взрезал ее кожу и плоть, о руках в перчатках, которые проникнут внутрь ее тела, чтобы достать мою девочку. Пусть будут бережными эти руки, думал я, пусть действуют ловко, пусть не тронут того, чего трогать не надо. Пусть они не причинят тебе вреда, Летисия, и не пугайся, бояться тут нечего. Из операционной вышел молодой мужчина и, не снимая маски, сказал: «Обе ваши принцессы прекрасно себя чувствуют». Тут я осознал, что стою (сам не заметил, в какой момент вскочил); ногу пронзила боль, так что пришлось снова сесть. От стыда я закрыл лицо руками: никому не нравится, когда другие видят, как он плачет. «Человек, склонный к медлительности, – подумал я, – особенно показной». Потом, увидев Летисию внутри чего-то, напоминавшего полупрозрачный голубой бассейн, спящую, плотно завернутую в белые пеленки, которые даже издалека выглядели теплыми, я снова подумал об этой нелепой фразе. Я сосредоточился на Летисии. С досадного расстояния я смотрел на ее глаза без ресниц, на самый крошечный рот, который видел в жизни, и жалел, что ее завернули в пеленки так, что не видно ладоней, потому что в ту секунду не было для меня ничего важнее, чем увидеть ладони моей дочери. Я понял, что никогда в жизни никого не полюблю так, как в ту секунду полюбил Летисию, что никто и никогда не станет для меня тем, чем стала эта вновь прибывшая, эта незнакомка.

Я никогда больше не ходил на Четырнадцатую улицу, не говоря уж о бильярдной (я перестал играть: от долгого стояния боль в ноге делалась почти невыносимой). Так я лишился части города или, точнее, часть моего города у меня украли. Я представлял себе город, в котором улицы и тротуары постепенно закрываются от нас, словно комнаты в рассказе Кортасара[24], и в конце концов изгоняют нас вовсе. «Нам было хорошо, но мало-помалу мы отвыкали от мыслей»[25], – говорит в рассказе брат после того, как чье-то таинственное присутствие захватило часть дома. И прибавляет: «Можно жить и без них». Это правда, можно. После того, как у меня украли Четырнадцатую улицу, – после долгих сеансов психотерапии, приступов тошноты и боли в измученном таблетками желудке – я стал недолюбливать город, опасаться его, начал чувствовать исходящую от него угрозу. Мир стал казаться мне замкнутым пространством, а моя жизнь – жизнью затворника. Врач твердил о страхе улицы, швырял в меня словом «агорафобия», словно хрупкой вещью, которую нельзя ронять, и мне было очень сложно объяснить ему, что на самом деле все обстояло ровно наоборот: я страдал от жесточайшей клаустрофобии. Однажды во время ничем более не примечательного сеанса врач посоветовал мне разновидность терапии, которая, как он сказал, давала очень хорошие результаты у многих его пациентов.

– Вы ведете дневник, Антонио?

Я сказал – нет, дневники всегда казались мне нелепостью, суетой или анахронизмом; выдумкой, будто наша жизнь важна. Он ответил:

– Так начните. Я не говорю о настоящем дневнике, заведите просто тетрадку для вопросов.

– Вопросов, – повторил я. – Каких, например?

– Например, какие опасности действительно существуют в Боготе. Какова вероятность того, что это снова с вами случится; если хотите, я поделюсь с вами статистикой. Вопросы, Антонио, вопросы. Почему с вами случилось то, что случилось, и чья это была вина, ваша или нет. Могло бы это приключиться с вами в другой стране. Могло бы это приключиться с вами в другой момент. Имеют ли смысл все эти вопросы. Важно понимать, какие вопросы имеют смысл, а какие нет, Антонио, и один из способов понять – записывать их. А когда вы поймете, какие из них имеют смысл, а какие являются просто глупой попыткой найти объяснение чему-то, что объяснения не имеет, задайте себе другие: как выздороветь, как забыть о том случае, не прибегая к самообману, как снова начать жить, жить в согласии с людьми, которые любят вас. Как избавиться от страха, вернее, как оставить себе лишь нормальную дозу страха, ту, с которой живут все люди. Как жить дальше, Антонио. Многое наверняка уже приходило вам в голову, и все же увидеть вопросы на бумаге – это совсем другое. Дневник. Попробуйте вести его две недели начиная с сегодняшнего дня, а потом поговорим.

Совет показался мне идиотским, как из книг по самопомощи. Я не ожидал такого от профессионала с сединой на висках, с кипами фирменных бланков на столе и с дипломами на разных языках на стене. Разумеется, я не сказал ему об этом, да и не было необходимости, потому что он тут же встал и направился к книжному шкафу (книги-близнецы в одинаковых переплетах, семейные фото, детский рисунок с нечитаемой подписью в рамке).

– Я уже понял, вы не станете этого делать, – сказал он, открывая ящик. – Все, что я говорю, вам кажется чушью. Что ж, возможно, так оно и есть. Но сделайте мне одолжение, возьмите вот это.

Он достал тетрадь на пружинке, похожую на те, в которых я писал в школе, – с нелепой обложкой, имитирующей джинсовую ткань, – вырвал четыре, пять, шесть страниц в начале и посмотрел в конец, чтобы удостовериться, что там нет никаких заметок, а потом вручил тетрадь мне, точнее, положил передо мной на стол. Я взял ее и зачем-то полистал, словно это был какой-нибудь роман. Тетрадь была в клетку; я всегда терпеть не мог тетради в клетку. На первой странице отпечатались слова-призраки с вырванных листов: дата, подчеркнутое слово, буква «и». «Спасибо», – сказал я и вышел. Тем же вечером, невзирая на скепсис, который вызвала у меня поначалу эта идея, я заперся у себя в комнате, открыл тетрадь и написал: «Дорогой дневник». Сарказм не сработал. Я перевернул страницу и попытался начать:

¿[26]

И на этом все. Так, держа в руке ручку, вперившись в одинокий вопросительный знак, я просидел несколько долгих секунд. Аура, всю неделю страдавшая от легкой, но докучливой простуды, спала с открытым ртом. Я взглянул на нее, попытался набросать ее портрет, но не преуспел. Потом составил в уме список наших планов на следующий день, включавший прививку Летисии, закрыл тетрадь, убрал в тумбочку и погасил свет.

Снаружи, в глубине ночи, лаяла собака.

В 1998 году, несколько дней спустя после завершения чемпионата мира по футболу во Франции и незадолго до того, как Летисии исполнилось два года, я ждал такси возле Национального парка. Я не помню, откуда ехал, но помню, что направлялся на север, на один из многочисленных контрольных осмотров, при помощи которых врачи пытались успокоить меня и убедить, что восстановление идет в нормальном темпе и скоро моя нога станет прежней. Такси на север никак не появлялись, а вот в центр, напротив, проехало уже несколько. В центре мне делать нечего, – пришла мне абсурдная мысль, – что я там потерял? А потом подумал: всё. И, почти не колеблясь, в качестве акта личной отваги, непонятного никому, кто не был в моих обстоятельствах, перешел улицу и сел в первое же такси. Через несколько минут, два года спустя после тех событий, я обнаружил себя шагающим к площади Росарио. Я вошел в кафе «Пасахе», нашел свободный стол и оттуда стал смотреть на место нападения, словно ребенок, с восторгом, но и с осторожностью наблюдающий, как на вечернем лугу пасется бык.

Мой столик, коричневый диск на единственной металлической ножке, находился в первом ряду: от окна его отделяло расстояние не больше ладони. Оттуда мне не был виден вход в бильярдную, зато была видна дорога, откуда появились убийцы на мотоциклах. Позвякивание алюминиевой кофеварки мешалось с гулом автомобилей снаружи, с цоканьем каблуков; аромат молотых зерен мешался с запахом туалета каждый раз, когда оттуда кто-то выходил. Люди толпились на печальном квадрате площади, переходили обрамляющие ее проспекты, кружили вокруг памятника основателю города (его темная кираса была вечно запятнана белым голубиным пометом). Напротив университета – чистильщики обуви с деревянными ящиками, группки торговцев изумрудами. Я смотрел на них, и меня поражало, что они не знают, что произошло здесь, совсем рядом с тротуаром, где прямо сейчас звучат их шаги. Быть может, именно тогда, глядя на них, я вспомнил Лаверде и осознал, что думаю о нем без страха и тревоги.

Я заказал кофе, потом еще один. Женщина, которая принесла второй, подошла к моему столу, меланхолично протерла его зловонной тряпкой и сразу же поставила передо мной новую чашку на новом блюдце. «Желаете еще чего-нибудь, сеньор?» – спросила она. Я увидел ее сухие костяшки, словно исчерченные разбитыми дорогами. Над темной жидкостью поднимался пар. «Нет», – сказал я и попытался нашарить в памяти ее имя, но безуспешно. Все университетские годы я ходил в это кафе, а теперь не мог припомнить имя женщины, которая, в свою очередь, всю жизнь здесь работала.

– Можно задать вам вопрос?

– Ну?

– Вы знали Рикардо Лаверде?

– Возможно, – ответила она, вытирая руки о фартук, то ли скучая, то ли в нетерпении. – Он приходил сюда?

– Нет, – сказал я. – Может, и приходил, но я думаю, что нет. Его убили здесь, на другой стороне площади.

– А, – сказала женщина. – Когда?

– Два года назад, – ответил я. – Два с половиной.

– Два с половиной, – повторила она. – Нет, не припомню тут никаких убийств два с половиной года назад. Извините.

Я подумал, что она лжет. Разумеется, у меня не было никаких доказательств, и моего скудного воображения не хватало, чтобы придумать возможные объяснения этой лжи, но мне казалось невероятным, чтобы кто-то забыл о столь недавнем преступлении. Неужели Лаверде умер, а я прошел через агонию, жар и галлюцинации просто так, безо всякой цели, и воспоминаний об этом не осталось ни в мире, ни в прошлом, ни в памяти моего города? По какой-то причине эта мысль возмутила меня. Думаю, именно в тот момент я решился, почувствовал себя способным на что-то, хоть и не помню слов, в которые облек это решение. Я вышел из кафе и забрал вправо, сделал крюк, чтобы не подходить к углу площади, а затем через Ла-Канделарию направился к месту, где жил Лаверде до того, как его застрелили.

Как и все латиноамериканские столицы, Богота – живой, постоянно меняющийся город, нестабильный элемент с семью-восьмью миллионами жителей. Здесь можно закрыть глаза – а открыв, обнаружить вокруг совершенно иной мир (скобяная лавка там, где только вчера торговали фетровыми шляпами, лотерейный киоск там, где до этого располагалась обувная мастерская), словно целый город стал местом съемок одной из этих передач с розыгрышами, в которых жертва заходит в туалет ресторана – а выйдя, вместо ресторана обнаруживает номер в отеле. Но в каждом латиноамериканском городе есть пара мест, живущих вне времени, остающихся неизменными, пока меняется все вокруг. Таков район Ла-Канделария. На углу улицы Рикардо Лаверде я увидел все ту же типографию, с той же вывеской возле двери. Рекламой ей служили все те же приглашения на свадьбу и визитные карточки, что и в декабре 1995-го. Стены, которые в 1995-м были заклеены объявлениями, напечатанными на дешевой бумаге, сейчас, два с половиной года спустя, были заклеены другими объявлениями на той же бумаге того же формата. Желтые прямоугольники возвещали о похоронах и корридах или призывали голосовать за кандидатов в городской совет, менялись лишь имена собственные. Здесь все было по-прежнему. Реальность здесь приспосабливалась к нашим воспоминаниям о ней, чего обычно не происходит.

Дом Лаверде тоже был точно таким, как я его запомнил. Черепица на крыше, разбитая в паре мест, напоминала щербатый стариковский рот. Краска внизу на двери облупилась, дерево выглядело потертым – ровно там, куда, вернувшись домой с горой покупок, бьешь ногой, чтобы придержать дверь. Все остальное осталось неизменным, или так мне казалось, пока отголоски дверного звонка звучали в глубине дома. Никто не отзывался; я сделал пару шагов назад и поднял глаза, ожидая увидеть следы человеческого присутствия. Их не было; только на крыше, возле телевизионной антенны и заплатки мха у ее основания, резвился кот. Я уже смирился было с поражением, как вдруг услышал шаги по ту сторону двери. Открыла какая-то женщина. «Чем могу вам помочь?» – спросила она. Я смог выдавить из себя лишь чудовищную глупость: «Я был другом Рикардо Лаверде».

На ее лице мелькнуло замешательство или недоверие. Она заговорила жестко, но без удивления, словно ждала меня.

– Мне нечего вам сказать. Это случилось уже давно, и я все рассказала журналистам.

– Каким журналистам?

– Это было давно, и я уже все им рассказала.

– Но я не журналист, – сказал я. – Я был его другом…

– Я все рассказала, – повторила она. – Вы уже вытащили всю эту пакость, и не думайте, что я забыла.

В этот момент у нее за спиной нарисовался паренек, на мой взгляд, слишком взрослый, чтобы разгуливать с грязным ртом. «В чем дело, Консу? Он к тебе пристает?» Он подошел поближе к двери, на лицо ему упал свет, и я понял, что это не грязь, а тень от пробивающегося над губой пушка. «Он говорит, что был другом Рикардо», – сказала Консу, понизив голос. Она целиком, сверху донизу, оглядела меня, а я – ее. Она была низенькая и толстая, с волосами, забранными в пучок, не седой, а поделенный на черные и белые пряди, как поле для настольной игры. Черное платье из эластичной ткани облепляло ее формы, так что вязаный пояс оказался поглощен складками живота; казалось, из пупка выползал огромный белый червь. Она вспомнила о чем-то или мне так показалось, и на ее лице – среди морщин, розовых и потных, словно она только что занималась физическим трудом, – отразилась обида. Шестидесятилетняя женщина вдруг превратилась в огромного ребенка, которому не дали конфету. «С вашего позволения, сеньор», – сказала Консу и попыталась закрыть дверь.

– Не надо, – попросил я. – Позвольте я вам объясню…

– Уходите отсюда, приятель, – сказал парень. – Здесь вам нечего ловить.

– Я знал его, – сказал я.

– Я вам не верю, – сказала Консу.

– И был рядом, когда его убили.

Я задрал футболку и показал женщине шрам на животе.

– Одна пуля досталась мне.

Шрамы бывают весьма красноречивы.

Следующие несколько часов я рассказывал Консу о том дне, о моей встрече с Лаверде в бильярдной, о Доме поэзии и о том, что случилось после. Я рассказал ей все, что узнал от Рикардо, подчеркнув: я не понимаю, почему он решил мне открыться. Я рассказал ей о кассете, о горе, охватившем Лаверде, пока он ее слушал, о своих гипотезах относительно содержания записи, о том, что могло оказать такой эффект на взрослого, довольно-таки закаленного мужчину.

– Не могу себе представить, – сказал я. – Я пытался, честное слово, но не могу.

– Не можете?

– Нет.

В этот момент мы уже сидели на кухне, Консу – на белом пластиковом стуле, а я в деревянном кресле со сломанной перекладиной, совсем рядом с газовым баллоном, на расстоянии вытянутой руки. Внутри дом оказался таким, как я представлял: патио, деревянные балки под крышей, зеленые двери комнат под сдачу. Консу слушала меня и кивала, зажав ладони между сдвинутыми коленями, словно боялась, что руки от нее сбегут. Потом она предложила мне кофе. Взяла кусок прозрачного чулка, насыпала туда смолотых зерен, сунула в латунную турку, всю в серых вмятинах. Когда я допил, она предложила мне еще один, повторила процедуру, и воздух вновь наполнился запахом газа и жженой спички. Я спросил Консу, в какой из комнат жил Лаверде, и она указала мне ее, поджав губы и тряхнув головой, как встревоженный жеребец. «Вон в той, – сказала она. – Теперь там живет музыкант, очень хороший человек, уж поверьте, играет на гитаре в Камарин-дель-Кармен[27]». Она помолчала, глядя на свои руки, и сказала: «У Рикардо был кодовый замок, ему не нравилось таскать с собой ключи. Когда его убили, мне пришлось вскрыть его комнату».

По случайности полиция приехала к дому ровно тогда, когда обычно возвращался Рикардо, и Консу, ожидая его, открыла дверь еще до того, как в нее постучали. Явились двое агентов, один седой и шепелявый, другой держался на пару шагов позади и не сказал ни слова. «Было видно, что он поседел молодым. Кто знает, что ему пришлось повидать», – сказала Консу. «Он показал мне удостоверение личности Рикардо и спросил, узнаю ли я лицо, проживавшее здесь. Так прямо и сказал, лицо, такое странное слово про мертвого. А я, по правде, его не узнала», – Консу перекрестилась. «Он сильно изменился. Пришлось прочесть имя, и тогда я сказала, да, этого сеньора зовут Рикардо Лаверде и он проживает тут с такого-то месяца. Я тогда еще подумала: он во что-то вляпался. Сейчас его снова посадят. И мне стало его жаль, потому что Рикардо все честно выполнял с тех пор, как вышел».

– Что – всё?

– Что полагается делать заключенным. Точнее, тем, кто раньше сидел, а потом вышел.

– Так значит, вы знали, – сказал я.

– Конечно, сынок. Все знали.

– А что он сделал, тоже все знали?

– Нет, чего нет, того нет. Я сама никогда не пыталась выяснить. Это бы не пошло на пользу нашим отношениям, сам понимаешь. Я так говорю: меньше знаешь – крепче спишь.

Полицейские прошли вслед за ней к двери в комнату Лаверде. Используя молоток вместо лома, Консу разбила алюминиевый полумесяц, и замок, отлетев, упал в канаву во внутреннем дворе. За дверью им открылась монашеская келья: идеальный прямоугольник матраса, безукоризненная простыня, наволочка без единой складки, без вмятин и неровностей, что оставляет голова спящего каждую ночь. Возле матраса – пара кирпичей, на них необработанная деревянная доска; на доске – стакан мутной воды. На следующий день этот матрас вместе с импровизированной тумбочкой появились на фотографии в желтой газетенке рядом с пятном крови на тротуаре Четырнадцатой улицы.

– С этого дня журналистам в мой дом путь заказан, – сказала Консу. – Ничего у них нет святого.

– Кто его убил?

– Ах, если б я знала. Я ума не приложу, кто его убил, а ведь он был такой хороший человек. Один из лучших, кого я знала, клянусь вам, хоть и понаделал плохих дел.

– Каких?

– А вот этого не знаю, – сказала Консу. – Но что-то он наверняка натворил.

– Что-то он натворил, – повторил я.

– И потом, теперь-то какая разница? Выяснениями его не воскресишь.

– Это правда, – согласился я. – А где он похоронен?

– Зачем вам это?

– Не знаю. Навестить его, принести цветы. А как прошли похороны?

– Они были совсем крошечные, все устраивала я, ясное дело. Близких у Рикардо не было, разве только я, с натяжкой.

– Ну да, ведь жена его только-только умерла.

– А, так вы тоже, я посмотрю, немало знаете.

– Она должна была прилететь к нему на Рождество. Он даже сделал себе какой-то нелепый фотопортрет, чтобы подарить ей.

– Нелепый? Почему нелепый? Мне эта фотография показалась трогательной.

– Она была нелепая.

– С голубями, – сказала Консу.

– Да. С голубями. Наверняка это было связано с ней.

– Что?

– Запись, которую он слушал. Я всегда думал, что она как-то связана с ней, с его женой. Я представлял себе письмо или, не знаю, стихотворение, которое ей нравилось.

Консу впервые улыбнулась.

– Письмо или стихотворение? Вот такое вы себе навоображали?

– Не знаю, что-то в этом роде.

И тут, не знаю почему, я приврал или преувеличил.

– Я уже два с половиной года о ней думаю. Так странно, что мертвая женщина, с которой я даже знаком не был, может занимать в моей жизни такое важное место. Уже два с половиной года думаю об Элене де Лаверде. Или об Элене Фриттс, вроде бы так ее звали. Два с половиной года, – повторил я с удовольствием.

Уж не знаю, что углядела Консу в моем лице, но ее выражение изменилось, она даже сидела теперь иначе.

– Скажите мне одну вещь, – сказала она, – но только правду. Вы любили его?

– Что-что?

– Вы любили его или нет?

– Да, – сказал я. – Я очень его любил.

Конечно, это была неправда. Жизнь не дала нам времени привязаться друг к другу, и мною двигали не чувства и не эмоции, а одна лишь интуиция: бывает, возникает ощущение, что определенные события повлияли на нашу жизнь сильнее, чем это обычно бывает и чем может показаться. Но я хорошо знал, что все эти тонкости в реальном мире ни к чему и ими часто приходится жертвовать, говорить другому то, что он хочет услышать, избегать излишней откровенности. Откровенность неэффективна, она ни к чему не ведет. Я взглянул на Консу и увидел одинокую женщину; такую же одинокую, как я сам.

– Очень, – повторил я.

– Хорошо, – сказала она, вставая. – Погодите, я вам кое-что покажу.

Она вышла из комнаты. Я следил за ее движениями по звуку: шлепанье ног, короткая беседа с одним из жильцов («Что-то вы сегодня поздно, дорогой мой…» – «Ох, донья Консу, не суйтесь в чужие дела») – и решил уж было, что наш разговор окончен, что сейчас явится мальчишка с редкими усиками и выпроводит меня какой-нибудь дерзкой фразой вроде «позвольте проводить вас к двери, сеньор, спасибо, что заглянули», но тут она вернулась. Она рассеянно разглядывала ногти на левой руке, опять превратившись в девочку, которую я увидел в дверях дома. В другой руке (ее пальцы касались его очень нежно, словно больного зверька) она держала непривычно маленький футбольный мяч, который оказался старым магнитофоном в форме футбольного мяча. Пара черных шестиугольников-динамиков, в верхней части – окошко для кассеты, внутри – черная кассета. Черная кассета с оранжевой этикеткой, а на этикетке – одно-единственное слово, BASF.

– Там только на одной стороне, – сказала мне Консу. – Когда дослушаете, оставьте все возле плиты, вон там, где спички. И закройте хорошенько дверь, как будете уходить.

– Погодите минутку, – сказал я. Вопросы теснились у меня во рту. – Так она у вас?

– У меня.

– Как она у вас оказалась? Вы не послушаете ее со мной?

– Это называется «личное имущество». Мне его отдал полицейский вместе со всем, что было у Рикардо в карманах. Нет, слушать я не буду. Я ее знаю наизусть и не хочу больше слушать, эта кассета не имеет никакого отношения к Рикардо. Да и ко мне, на самом деле. Так странно, правда? Одна из самых ценных вещей, которые у меня есть, и никак не связана с моей жизнью.

– Одна из самых ценных вещей, – повторил я.

– Знаете, как у людей спрашивают, что они вынесут из дома, если вдруг пожар. Я бы вынесла эту кассету. Может, потому, что у меня никогда не было своей семьи, и тут нет ни фотоальбомов, ничего такого.

– А тот парень, который меня встретил?

– А что с ним?

– Он не ваша семья?

– Съемщик, – сказала Консу, – такой же, как и другие. Она подумала секунду и добавила: – Мои съемщики и есть моя семья.

С этими словами, сказанными с образцово мелодраматической интонацией, она вышла на улицу и оставила меня одного.

На кассете двое мужчин беседовали на английском. Они говорили о погодных условиях (хороших), а потом о работе. Один разъяснял другому, сколько часов по санитарным нормам можно летать без перерыва и отдыха. Микрофон (если там был микрофон) ловил какое-то непрерывное жужжание, и на этом однообразном фоне периодически шуршала бумага.

– Мне дали вот эту таблицу, – говорил первый.

– Ну, посмотри в ней, – говорил второй, – а я беру на себя самолет и радио.

– Ладно. Но тут речь только про рабочее время, не про перерывы.

– Да уж, непонятно.

Помню, я слушал эту запись несколько минут, напряженно пытаясь установить ее связь с Лаверде, пока не осознал, со смесью недоумения и растерянности, что люди на кассете не имеют никакого отношения к смерти Рикардо Лаверде, и больше того, они ни разу не упомянули Рикардо. Один из мужчин сказал что-то про сто тридцать шесть миль, отделявшие их от VOR[28], и что надо снизиться на тридцать две тысячи футов и сбросить скорость, так что пора уже приступать. И тут второй произнес слова, изменившие все: «Богота, Американ девять шесть пять, разрешите снижение». Я не мог поверить, что мне потребовалось столько времени, чтобы понять: через несколько минут этот самолет врежется в Эль-Дилувио, и среди жертв будет женщина, которая летела на праздники к Рикардо Лаверде.

– Американ Эйрлайнс Оперейшнс в Кали, здесь Американ девять шесть пять. Как слышите?

– Продолжайте связь. Американ девять шесть пять, снижайтесь, это Кали.

– Хорошо, Кали. Будем через двадцать пять минут.

Вот что слушал Рикардо Лаверде незадолго до гибели: черный ящик самолета, в котором разбилась его жена. Это озарение было как пощечина, я будто потерял равновесие, весь мой мир вдруг пошатнулся. Но как же он раздобыл эту запись? Разве можно просто взять и попросить запись из черного ящика разбившегося самолета, и получить ее, как, не знаю, какой-нибудь кадастровый документ? Говорил ли Лаверде по-английски или хотя бы понимал ли его в достаточной степени, чтобы прослушать этот разговор, и понять его, и скорбеть о жене? Да, особенно чтобы скорбеть. Или, может, чтобы скорбеть о ней, ему не было нужды хоть что-то понимать, потому что в этой беседе о его жене не было ни слова? Может, достаточно было осознания, чудовищного осознания, что там, совсем рядом с пилотами, сидит одна из пассажирок этого рейса? Прошло два с половиной года, ответов не было. На кассете капитан запрашивал номер стоянки (два), затем номер полосы (ноль один), включил посадочные огни, потому что в зоне маневрирования было много других самолетов, затем пилоты стали обсуждать точку в сорока семи милях на север от Рио-Негро и сверяться со схемой захода на посадку. И наконец зазвучало объявление для пассажиров: «Дамы и господа, говорит капитан корабля. Мы приступаем к снижению».

Они приступили к снижению. Одна из дам на борту – Элена Фриттс, она возвращается из Майами, куда ездила навестить больную мать, или на похороны бабушки, или просто повидать друзей, провести с ними День благодарения. Нет, все-таки к матери, к больной матери. Возможно, о ней и думает Элена Фриттс, и беспокоится, правильно ли поступила, оставив ее одну. А еще она думает о Рикардо Лаверде, о своем муже. Думает ли она о муже? Она думает о муже, который вышел из тюрьмы. «Хочу пожелать всем счастливых праздников. Пусть новый тысяча девятьсот девяносто шестой год принесет вам здоровье и благополучие, – говорит капитан. – Спасибо, что летаете с нами». Элена Фриттс думает о Рикардо Лаверде. Она думает, что они смогут продолжить жить с того места, на котором тогда остановились. А тем временем в кабине капитан предлагает второму пилоту арахис. «Нет, спасибо», – отвечает тот. «Красивый вечер, да?» – говорит капитан. Второй пилот отвечает: «Да, приятно здесь». Они обращаются в командно-диспетчерский пункт, просят разрешения на снижение, из пункта им говорят, чтобы снижались на эшелон два ноль ноль, а потом капитан произносит с густым акцентом: «Feliz Navidad, señorita»[29].

О чем думает на своем месте Элена Фриттс? Почему-то я представляю себе, что она сидит у окна. Тысячи раз я воображал этот момент, тысячу раз рисовал его себе, как сценограф рисует сцену, наполняя его разными предположениями, от одежды на Элене (легкая светло-голубая блузка, туфли на босу ногу) – до ее взглядов и предрассудков. На картинке, которую я придумал и в которую поверил, слева от Элены – окно, а справа – спящий сосед (волосатые руки, внезапные всхрапы). Столик откинут: Элена Фриттс хотела было убрать его, когда объявили о начале снижения, но пока что стюардесса не забрала у нее пластиковый стаканчик. Элена Фриттс смотрит в окно и видит ясное небо; она не знает, что самолет снижается до высоты двадцать тысяч футов; ей это неважно. Ей хочется спать. Уже больше девяти часов, а ее путешествие началось очень рано: мать живет не в самом Майами, а в пригороде. А может, и вообще в другом месте, скажем, в Форт-Лодердейле или в Корал-Спрингс, в одном из этих маленьких городков во Флориде, что представляют собой, по сути, гигантские дома престарелых, куда стекаются старики со всей страны, чтобы провести последние дни вдали от холода, стресса и обиженных взглядов своих детей. Так что тем утром Элене Фриттс пришлось встать ни свет ни заря. Сосед, которому все равно нужно было в Майами, вызвался отвезти ее в аэропорт, и два-три часа Элена ехала с ним по тамошним прямым шоссе, известным всему миру своими анестезирующими свойствами. Сейчас она думает только о том, чтобы успеть в Кали на пересадку и прилететь в Боготу такой же усталой, как все пассажиры, которые летят с этой пересадкой, но более довольной, потому что там ждет мужчина, который любит ее. Она думает об этом, а еще о том, как примет душ и ляжет спать. Голос снизу, из Кали, спрашивает:

– Борт Американ девять шесть пять, удаление от Кали?

– Прошу прощения?

– Удаление DME[30].

– Удаление от Кали, э-э, тридцать восемь.

– Где мы? – спрашивает второй пилот. – Мы сейчас направляемся…

– Вначале в Тулуа, так?

– Да. Куда мы идем?

– Не знаю. Что это? Что тут такое?

Боинг 757 снизился до тринадцати тысяч футов, но Элена Лаверде этого не замечает. Вечер темный, но ясный, внизу вырисовываются очертания гор. Элена смотрит на свое отражение в окне и спрашивает себя, что она здесь делает, не ошибка ли это – прилететь в Колумбию, можно ли починить ее брак или мать была права, когда сказала таким тоном, будто предрекала апокалипсис: «Если ты вернешься к нему, это будет последнее проявление твоего идеализма». Элена Фриттс готова признать собственный идеализм, но ведь это не значит, что она обречена всю жизнь принимать неправильные решения: идеалисты тоже иногда делают верный выбор. Выключается свет, лицо в окне исчезает, и Элена Фриттс думает, что ей все равно, что там сказала мать: ни за что на свете она не оставила бы Рикардо одного в его первый сочельник на свободе.

– Не знаю, мне плохо видно, – говорит капитан. – Не знаю, в чем дело.

– Поворачиваем налево? Поворачивать?

– Нет… Нет, не надо. Идем прямо.

– Докуда?

– До Тулуа.

– Это направо.

– Куда мы идем? Давай направо. Нам в Кали. Тут мы просрали поворот, да?

– Да.

– Как это нам так удалось? Направо, направо сейчас же.

Элена Фриттс сидит в эконом-классе и не подозревает, что что-то идет не так. Если бы она разбиралась в летном деле, ее могла бы насторожить внезапная смена курса, она могла бы догадаться, что пилоты отклонились от маршрута. Но нет: Элена Фриттс не разбирается в летном деле и не подозревает, что снижение на высоту менее десяти тысяч футов в незнакомой гористой местности может быть очень опасным. О чем же тогда она думает?

О чем думает Элена Фриттс в момент своей гибели?

В кабине пилота раздается сигнал тревоги. «Terrain, terrain»[31], – повторяет механический голос. Но Элена Фриттс не слышит его: с ее места не слышно сигналов тревоги и не видно опасной близости гор. Экипаж прибавляет мощности, но не отпускает тормоза. Самолет ненадолго приподнимает нос. Этого недостаточно.

– Вот дерьмо, – говорит пилот. – Давай, давай, на себя.

О чем думает Элена Фриттс? О Рикардо Лаверде? О наступающих праздниках? О детях? «Вот дерьмо», – говорит капитан в кабине, но Элена Фриттс не слышит его. Есть ли дети у Элены Фриттс и Рикардо Лаверде? Где эти дети, если они существуют, и как изменилась их жизнь после того, что случилось с их отцом? Знают ли они причину его отсутствия или росли, опутанные сетью семейных обманов, продуманных мифов и поддельной хронологии?

– На себя, – говорит капитан.

– Все нормально, – говорит второй пилот.

– На себя, – говорит капитан. – Потихоньку, потихоньку.

Автопилот отключился. Рычаг начинает трястись в руках у пилота, это значит, скорости самолета не хватает, чтобы удерживать его в воздухе.

– На себя, давай, – говорит капитан.

– Окей, – говорит второй пилот.

– На себя, на себя, на себя.

Снова звучит сирена.

«Pull up»[32], – говорит механический голос.

Раздается, обрывается и раздается снова крик – или что-то похожее на крик. Звук, который я не смог определить ни тогда, ни потом: нечеловеческий или, скорее, сверхчеловеческий – звук замирающей жизни и распадающейся материи. Шум вещей, падающих с высоты, шум, который не затихает никогда, который с того вечера все звучит у меня в голове и не хочет уходить, который будет вечно висеть в моей памяти, словно полотенце на крючке.

Этот шум – последнее, что слышали пассажиры рейса 965.

После него запись прерывается.

Я долго не мог прийти в себя. Нет ничего более непристойного, чем шпионить за чьими-то последними секундами: они должны оставаться нерушимой тайной, умирать вместе с умирающим; и все же здесь, на кухне старого дома в Ла-Канделарии, последние слова пилотов стали частью моего жизненного опыта, хоть я и не знал тогда и не знаю до сих пор, кто были эти несчастные, как их звали, что они видели в зеркале. Эти люди, в свою очередь, не знали ничего обо мне, и все же их последние секунды теперь принадлежат мне и со мной останутся. По какому праву? Ни их жены, ни родители, ни дети не услышали слов, которые услышал тогда я; возможно, они прожили те два с половиной года, постоянно спрашивая себя, что говорил их муж, отец или сын перед тем, как врезаться в Эль-Дилувио. Я, хоть и не имел никакого права, теперь знал это; они, кому эти голоса принадлежали по закону, не знали. И я подумал: на самом деле у меня не было права слушать эту смерть, потому что эти погибшие мужчины мне чужие, а женщина в салоне никогда не будет среди моих мертвых.

И все же эти звуки теперь принадлежали моей памяти. Как только запись растворилась в тишине, как только шум трагедии уступил место покою, я сразу понял, что предпочел бы никогда не слышать этих звуков и что теперь я обречен слушать их вечно. Это были не мои мертвецы, у меня не было права слушать их последние слова (как сейчас у меня, возможно, нет права воспроизводить их в своем рассказе – без сомнения, с некоторыми неточностями), но слова и голоса этих мертвецов заглатывали меня, как водоворот заглатывает усталое животное. А еще эта запись своей властью изменила прошлое: плач Лаверде больше не был прежним, тем плачем, что я услышал в Доме поэзии. Теперь он обрел плотность, которой раньше был лишен, потому что я услышал то, что слушал в тот день Лаверде, сидя на потертом кожаном диване. То, что мы называем опытом, – это не перечень наших страданий, а сочувствие, которое мы научились испытывать при виде страданий чужих.

Позже я разузнал больше о черных ящиках. К примеру, выяснил, что они на самом деле не черные, а оранжевые, и располагаются в хвостовой части самолета, которую мы, профаны, называем хвостом, потому что там у них больше шансов пережить аварию. И что черные ящики могут ее пережить: они выдерживают вес 2250 килограммов и температуру до 1100 градусов Цельсия. Когда черный ящик падает в море, активируется передатчик, и черный ящик испускает сигналы на протяжении тридцати дней (столько времени есть у властей, чтобы найти его, выяснить причины авиакатастрофы и постараться сделать так, чтобы подобное не повторилось. Вряд ли кто-то мог бы предположить, что у черного ящика может обнаружиться другой адресат, что он окажется в руках, не предусмотренных его жизненным планом. И все же именно так вышло с черным ящиком рейса 965: пережив авиакатастрофу, он загадочным образом превратился в черную кассету с оранжевой этикеткой и сменил двух хозяев, прежде чем стать частью моих воспоминаний. Таким образом, получается, что этот механизм, призванный быть электронной памятью самолета, в конце концов стал неотъемлемой частью моей памяти. Он уже там, и с этим ничего не поделаешь. Забыть о нем невозможно.

Я пробыл в доме в Ла-Канделарии еще какое-то время. Я задержался там не только чтобы еще раз послушать кассету (я прослушал ее трижды), а потому что мне было совершенно необходимо вновь увидеть Консу. Что еще она знала о Рикардо Лаверде? Может, она не стремилась пускаться в откровенности, не хотела сдаваться мне на милость и отвечать на все мои расспросы, потому и оставила меня одного у себя дома наедине с самой ценной из своих вещей. Вечерело. Я выглянул на улицу. Уже зажигались желтоватые фонари, белые стены домов постепенно меняли цвет. Было холодно. Я посмотрел по сторонам. Консу нигде не было видно, так что я вернулся на кухню и в самом большом пакете обнаружил маленький бумажный пакет, в который как раз поместилась бы небольшая бутылка агуардьенте[33]. Ручка на нем писала плохо, но мне все же удалось нацарапать:

«Дорогая Консу!

Я прождал вас почти час. Спасибо, что дали мне послушать эту запись. Я хотел поблагодарить вас лично, но не удалось.»

Накорябав эти слова, внизу я поставил подпись – свое полное имя и фамилию, такую необычную для Колумбии. Она всегда ввергает меня в смущение: в моей стране многие не доверяют людям, которым приходится произносить свою фамилию по буквам. Потом я разгладил пакет рукой и положил его на магнитофон, зажав один из уголков кассетной декой. Я вышел в город в смятенных чувствах, уверенный лишь в одном: я не хотел возвращаться домой, хотел сберечь только для себя то, что со мной произошло, эту тайну, при раскрытии которой я присутствовал. Я подумал, что никогда больше мне не подойти так близко к жизни Рикардо Лаверде, как тогда, в те минуты, что длилась запись. Мне не хотелось, чтобы это странное возбуждение улеглось, так что я спустился к Седьмой улице и направился к центру Боготы, на север мимо площади Боливара, лавируя между прохожими на людном тротуаре, снося толчки от тех, кто спешил сильнее меня, сталкиваясь с теми, кто шел мне навстречу, ища тихие переулки. Я даже заглянул на сувенирный рынок на Десятой улице, да, вроде на Десятой, и все это время думал, что не хочу домой, что Аура и Летисия принадлежат иному миру, не имеющему ничего общего с тем, в котором обитала память о Рикардо Лаверде, и уж тем более с тем, в котором разбился рейс 965. Нет, я не мог пойти домой. Об этом я думал, приближаясь к Двадцать второй улице: как бы оттянуть возвращение домой, как бы пожить подольше в черном ящике, с черным ящиком, и тогда мое тело приняло решение за меня. Я вошел в порнокинотеатр, где женщина с очень светлыми длинными волосами, стоя голой на фоне встроенной кухни, закинула ногу на плиту так, что каблук зацепился за решетку конфорок, и удерживала хрупкое равновесие, пока одетый мужчина входил в нее, одновременно давая указания, которые невозможно было разобрать, потому что движения его губ совершенно не совпадали со словами, которые он произносил.

В Великий четверг 1999 года, девять месяцев спустя после встречи с домовладелицей Рикардо Лаверде и за восемь месяцев до начала нового тысячелетия, я вернулся домой и обнаружил на автоответчике женский голос и номер телефона. «Это сообщение для сеньора Антонио Яммары», – говорил голос, юный, но полный меланхолии, усталый и чувственный, голос женщины, которой рано пришлось повзрослеть. «Ваше имя мне сказала сеньора Консуэло Сандоваль, а ваш номер я нашла сама. Надеюсь, вы не рассердитесь, вы есть в справочнике. Перезвоните мне, пожалуйста, мне нужно с вами поговорить». Я перезвонил сразу же.

– Я ждала вашего звонка, – сказала женщина.

– С кем я говорю?

– Простите, если побеспокоила вас, – сказала она. – Меня зовут Майя Фриттс, не знаю, говорит ли вам о чем-то моя фамилия. На самом деле она не моя, а моей матери, а моя настоящая фамилия – Лаверде.

Я молчал, и она добавила, хоть в этом уже и не было необходимости:

– Я дочь Рикардо Лаверде. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Кажется, я что-то сказал в ответ, а может, просто повторил имена, ее и ее отца. Майя Фриттс, дочь Рикардо Лаверде, продолжала:

– Но, видите ли, я живу далеко и не смогу приехать в Боготу, это долгая история. Поэтому я хочу попросить вас о двойном одолжении: приезжайте на день ко мне. Я хочу, чтобы вы приехали поговорить о моем отце и рассказали мне все, что знаете. Да, это большое одолжение, но здесь тепло и вкусно кормят, обещаю, вы не пожалеете. Что скажете, сеньор Яммара? Если у вас есть под рукой бумага и карандаш, давайте я объясню вам, как доехать.

III. Взгляд отсутствующих

На следующий день в семь часов утра, позавтракав одним лишь черным кофе, я уже ехал по Восьмидесятой улице к западному выезду из города. Утро было холодное и ненастное, а движение – плотное и даже агрессивное. И все же я довольно быстро добрался до границы города, где меняется пейзаж, а легкие чуют внезапное отсутствие загрязнений. Выезд из города с годами изменился: широкие свежезаасфальтированные трассы сияли ослепительно белыми полосами зебры и прерывистой линии разметки на проезжей части. Не знаю, сколько раз еще ребенком я проделывал подобный путь, сколько раз поднимался на горы, окружающие Боготу, чтобы потом за каких-нибудь три часа стремительно спуститься с наших холодных и дождливых двух тысяч шестисот метров в долину реки Магдалена, частично расположенную ниже уровня моря, где в некоторых злополучных регионах температуры могут достигать сорока градусов. Одним из таких мест был город Ла-Дорада, расположенный на полпути из Боготы в Медельин и часто используемый путешественниками как место отдыха, встречи, а иногда и как своего рода курорт. В окрестностях Ла-Дорады, в месте, которое по описанию показалось мне чуждым этому городу, его суете и пробкам, и жила Майя Фриттс. Но вместо того, чтобы думать о ней и о случае, который нас свел, я все четыре часа думал об Ауре, а точнее о том, что произошло между нами с Аурой накануне вечером.

После того, как я под диктовку Майи Фриттс записал адрес и с грехом пополам накорябал на обороте листа карту (на другой стороне были мои заметки для одной из ближайших лекций; мы должны были выяснить, имела ли Антигона[34] право нарушить закон, чтобы похоронить брата), мы с Аурой самым мирным образом принялись за наши обычные вечерние дела: пока Летисия смотрела мультфильм, мы вдвоем готовили ужин, рассказывали друг другу, как прошел день, смеялись, касались друг друга, сталкиваясь в нашей тесной кухне. Больше всего Летисии нравился «Питер Пэн», а еще «Книга джунглей». Аура купила ей пару кассет «Маппет-шоу»[35], не чтобы ее порадовать, а, скорее, потакая своей собственной ностальгии, стремясь вспомнить свою привязанность к Графу фон Знаку и беспричинное презрение к Мисс Пигги. Но нет, в тот вечер в нашей квартире звучало не «Маппет-шоу», а какой-то из тех двух мультфильмов. «Питер Пэн», да, точно, это был «Питер Пэн». «Эта история случалась раньше и будет случаться вновь и вновь»[36], – неизвестный рассказчик как раз произнес первую фразу, когда Аура, не по сезону облачившаяся в красный фартук с изображением Санта-Клауса, сказала, не глядя мне в глаза:

– Я тут кое-что купила. Напомни мне потом тебе показать.

– Что?

– Кое-что, – сказала Аура.

Она помешивала что-то на плите, вытяжка работала на полную мощность, вынуждая нас почти кричать, лампочка над плитой заливала ее лицо медью. «Какая ты красивая, – сказал я. – Все никак не привыкну». Она улыбнулась, хотела что-то мне сказать, но тут в дверях появилась Летисия, тихая, благонравная, с хвостиком, ее каштановые волосы еще не высохли после ванной. Я взял ее на руки, спросил, хочет ли она есть, и тот же медный свет заиграл на ее лице. Ее черты были моими, не Ауры, и это всегда трогало меня и в то же время огорчало. Пока мы ели, эта мысль не отпускала меня: что Летисия могла бы быть похожа на Ауру, могла бы унаследовать ее красоту, а вместо этого унаследовала мои грубые линии, слишком широкую кость и слишком крупные уши. Может, поэтому я так пристально ее разглядывал, укладывая спать. Я посидел с ней немного в темноте ее комнаты, нарушаемой лишь ночником в форме воздушного шара. Ночник испускал слабый приглушенный свет и менял цвет в течение ночи, так что комната Летисии светилась нежно-голубым, когда она звала меня, потому что ей приснился кошмар, и розоватым или бледно-зеленым, когда она звала меня, потому что в ее бутылочке закончилась вода. Так вот: там, в цветных сумерках, пока Летисия засыпала и замедлялся шепот ее дыхания, я разглядывал ее черты и размышлял об играх генетики у нее на лице, обо всех этих белках и их загадочном движении, имеющем целью отпечатать на ее подбородке – мой, явить мой цвет волос – в волосах моей девочки. Обо всем этом я думал, когда дверь приоткрылась, появилась полоса света, на ее фоне проступил силуэт Ауры, и рука поманила меня.

– Уснула?

– Да.

– Точно?

– Да.

Она взяла меня за руку и повела в гостиную, мы сели на диван. Она уже убрала со стола, из кухни доносился шум посудомоечной машины, напоминающий предсмертный клекот старой голубки. (Обычно мы не сидели в гостиной после ужина: нам больше нравилось залечь в кровать и посмотреть какой-нибудь старый американский ситком, что-нибудь легкое, веселое и утешительное. Аура привыкла обходиться без вечерних выпусков новостей и, хоть и любила пошутить над моим бойкотом, прекрасно понимала, насколько серьезно я его воспринимаю. Я не смотрел новости, да, вот так вот. Еще много времени должно было пройти, чтобы я снова смог выносить их, чтобы я снова смог впустить новости моей страны в мою жизнь.) «Смотри», – сказала Аура. Она протянула руки к другому краю дивана и взяла оттуда небольшой сверток в газетной бумаге.

– Это мне? – спросил я.

– Нет, это не подарок, – ответила она. – Точнее, он для нас обоих. Вот черт, я не знаю, правда не знаю, как это делается.

Стыд нечасто беспокоил Ауру, и все же именно стыд проступал сейчас в каждом ее движении. Затем ее голос (очень взволнованный) стал объяснять мне, где она купила вибратор, сколько он стоил, каким образом она заплатила за покупку, чтобы не оставить следов, как ненавидела в тот момент все годы религиозного воспитания, из-за которых в магазине на Девятнадцатой улице почувствовала, что в наказание с ней случатся ужасные вещи и что этой покупкой она застолбила себе место в аду. Аппарат был фиолетового цвета, шершавый наощупь, с невообразимым количеством кнопок и функций, но не той формы, какую приписал бы ему я со своим чересчур буквальным мышлением. Я смотрел на аппарат, дремавший у меня в ладони, а Аура смотрела, как я на него смотрю. Я не мог отогнать от себя слово «утешитель», которым иногда называют эту вещь: Ауре как женщине требовалось утешение, Аура – безутешная женщина.

– Что это? – спросил я. Глупейший вопрос.

– Ну а что это может быть? – сказала Аура, – Это для нас с тобой.

– Нет, – сказал я. – Это не для нас.

Я встал, выпустил его из рук, он упал на стеклянный столик и слегка подпрыгнул (в конце концов, он был сделан из эластичного материала). При других обстоятельствах этот звук мог бы меня позабавить, но не тогда и не там. Аура взяла меня под руку.

– Антонио, в этом нет ничего такого. Он для нас с тобой.

– Нет, не для нас.

– С тобой случилось несчастье, ничего в этом нет, я люблю тебя, – говорила Аура. – Ничего, это все ничего, мы же с тобой вместе.

Фиолетовый вибратор, или утешитель, затерялся на столе среди пепельниц, подставок под стаканы и книг, выбранных исключительно Аурой: «Колумбия с высоты птичьего полета», объемная монография, посвященная Хосе Селестино Мутису[37], и недавно опубликованный альбом аргентинского фотографа с видами Парижа (его Аура не выбирала, ей его подарили). Я почувствовал стыд, детский и абсурдный.

– Так тебе нужно утешение? – спросил я.

Тон мой удивил даже меня самого.

– Что?

– Это же утешитель. Тебе нужно утешение?

– Не надо, Антонио. Мы же вместе. С тобой произошло несчастье, но мы вместе.

– Это только со мной оно произошло, не будь идиоткой, – сказал я. – Это в меня стреляли.

Я немного успокоился.

– Прости, – сказал я. – Мне врач сказал…

– Но ведь уже три года прошло.

– Он сказал не беспокоиться, сказал, тело само умеет восстанавливаться.

– Три года, Антонио. Сейчас проблема уже в чем-то другом. Я люблю тебя, мы вместе.

Я ничего не ответил.

– Мы найдем способ, – сказала Аура.

Я ничего не ответил.

– Столько есть пар… Мы же с тобой не единственные.

Но я ничего не ответил. Видимо, где-то перегорела лампочка, в гостиной стало чуть темнее. Диван, оба стула и единственная картина – Сатурнино Рамирес, пара бильярдистов, играющих по какой-то необъяснимой причине в темных очках, – вдруг стали менее четкими. Я ощутил усталость и потребность в болеутоляющем. Аура снова села на диван, она закрыла лицо руками, но, похоже, не плакала.

– Я думала, ты будешь за, – сказала она. – Что я хорошо придумала.

Я развернулся и вышел, оставив ее в комнате одну, возможно, даже на середине фразы. Я заперся в ванной. В узком синем шкафчике нашарил таблетки, белую пластиковую баночку с красной крышкой, которую Летисия основательно пожевала и даже умудрилась сломать, к нашему с Аурой ужасу (в конце концов оказалось, что таблеток, спрятанных под слоем ваты, она не нашла, но девочка двух-трех лет находится в опасности постоянно, весь мир для нее – это одна большая опасность). Я принял три таблетки, запив их водой из-под крана; доза была больше рекомендуемой и рекомендованной, но мои размеры и вес позволяют мне слегка злоупотреблять, когда боль очень сильна. Потом я долго стоял под душем, это всегда приносит мне облегчение. Когда я вернулся в спальню, Аура уже спала или притворялась, что спит, так что я постарался не разбудить ее или же не нарушить столь удобной иллюзии. Я разделся и лег рядом, но спиной к ней, и тут же отключился: сон словно обрушился на меня.

Было очень рано, особенно для Страстной пятницы, когда я вышел из дома на следующее утро. Свет еще не успел заполнить квартиру. Мне хотелось думать, что именно из-за этого, из-за всеобщей сонливости, витающей в воздухе, я не стал никого будить, чтобы попрощаться. Вибратор по-прежнему лежал на столике в гостиной, пластиковый и яркий, словно игрушка, брошенная Летисией.

В Альто-де-Триго на дорогу, словно сбившееся с пути облако, спустился густой туман, и почти нулевая видимость заставила меня сбросить скорость, так что даже местные жительницы на велосипедах стали меня обгонять. Туман собирался на стекле, словно роса, мне пришлось включить дворники, хоть дождя и не было, и силуэты – машина передо мной, пара солдат с одинаково вскинутыми автоматами по обе стороны дороги, навьюченный осел – постепенно проступали в этом молочном вареве, не пропускавшем свет. Я подумал о низко летающих самолетах («на себя, на себя, на себя»), о тумане и об аварии в Эль-Табласо[38], но не смог вспомнить, была ли ей виной плохая видимость на этих предательских высотах. В Гуадуасе туман рассеялся так же внезапно, как и появился, небо внезапно очистилось, и волна жары преобразила день взрывом растительности и запахов, на обочине стали появляться лотки с фруктами. Я вспотел. Открыв окно, чтобы купить у уличного продавца пива, которое потихоньку нагревалось в ящике со льдом, я почувствовал, как стекла моих темных очков заволокло пеленой. Но больше всего меня раздражал пот. Поры моего тела внезапно полностью завладели моим вниманием.

Я добрался до места уже за полдень. Почти час простоял в пробке в Гуариносито (сломанная ось грузовика может сыграть роковую роль на двухполосной дороге без обочин), затем на горизонте показались утесы и началась зона скотоводческих хозяйств. Я увидел, как и ожидалось, маленькую неказистую школу, проехал указанное расстояние вдоль большой белой трубы, тянувшейся вдоль дороги, и свернул налево, в направлении реки Магдалена. Миновал металлическую конструкцию, на которой когда-то висел билборд, – теперь она издалека напоминала огромный брошенный корсет (несколько грифов обозревали свои владения, сидя на перекладинах). Проехал корыто, из которого пили две коровы, пихаясь и толкая друг друга, головы их защищал от солнца тонкий алюминиевый козырек. Метров через триста по грунтовой дороге мне встретились несколько групп голых по пояс детей – они вопили, хохотали и поднимали облака пыли. Один из них вытянул маленькую смуглую руку с поднятым большим пальцем. Притормозив, я съехал на обочину. Стоило остановиться, как я снова ощутил на лице и во всем теле чудовищную полуденную жару. На меня вновь навалились влажность и запахи. Мальчик заговорил первым:

– Мне туда же, куда и вам, сеньор.

– Я еду в Лас-Акасиас, – сказал я. – Если ты знаешь, где это, я тебя подвезу.

– Это мне не подойдет, сеньор, – сказал он, ни на секунду не переставая улыбаться. – Это вам вон туда. Та собака как раз оттуда. Она не кусается, не бойтесь.

Собака оказалось усталой черной немецкой овчаркой с белым пятном на хвосте. Она заметила мое присутствие, навострила уши и без интереса на меня посмотрела; потом покрутилась под манговым деревом, обнюхала землю, прижав к ребрам хвост, похожий на метелку для пыли, и наконец улеглась под деревом и принялась вылизывать лапу. Мне стало ее жаль: такая шерсть не для этого климата. Я проехал еще немного, держась под деревьями, густые кроны которых почти не пропускали свет, и притормозил возле ворот с толстыми колоннами и деревянной перекладиной, на которой висела табличка, словно только что пропитанная маслом, а на табличке было выжжено скучное невыразительное название асьенды. Мне пришлось вылезти из машины, чтобы открыть ворота: щеколда словно навеки застряла на своем месте. Еще какое-то время я ехал через луг по дороге, проложенной другими автомобилями: две земляные колеи отделял друг от друга гребень жесткой травы. Наконец, миновав столб, на котором отдыхал небольшой гриф, я подошел к белому одноэтажному дому.

Я позвонил, но никто не вышел. Дверь была открыта; внутри виднелся стеклянный стол и светлые кресла, над которыми царственно парил вентилятор. Его лопасти словно подчинялись некой внутренней силе, взяв на себя миссию по борьбе с высокими температурами. На террасе висело несколько цветных гамаков, под одним из них валялась надкусанная гуава, которую теперь пожирали муравьи. Я хотел было крикнуть, есть ли кто дома, но тут услышал свист, и мне потребовалась пара секунд, чтобы обнаружить за бугенвиллеями и гуанабанами, окружавшими дом, странную фигуру, которая размахивала руками, словно призывая на помощь. Было что-то страшное в ее непропорционально большой голове и чересчур толстых ногах, но я не мог хорошенько разглядеть ее: пока я шел к ней, все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не подвернуть ногу, споткнувшись о камень или кочку, и не расцарапать лицо о нижние ветви деревьев. За домом блестел прямоугольник бассейна, не особенно опрятного: голубая горка с поблекшей от солнца краской, круглый стол со сложенным зонтом, сетка для уборки стояла прислоненная к дереву, словно ее ни разу не использовали. Вот о чем я думал, подходя к белому чудищу, но к этому моменту голова его уже превратилась в маску с сеткой, а рука – в перчатку с толстыми пальцами. Женщина сняла маску, быстро провела рукой по волосам (светло-каштановым, остриженным нарочито грубо и причесанным откровенно небрежно), без улыбки поздоровалась и объяснила, что ей пришлось оторваться от осмотра ульев, чтобы прийти меня поприветствовать. Но теперь ей нужно было возвращаться к работе. «Глупо будет вам сидеть дома и скучать, дожидаясь меня, – сказала она, четко выговаривая каждый звук, будто от этого зависела ее жизнь. – Вы когда-нибудь видели соты вблизи?»

Я тут же понял, что она примерно моего возраста, может, парой лет старше или младше. Уж не знаю, что за таинственный язык объединяет людей одного поколения: совокупность слов или жестов, а может, определенный тембр голоса, определенная, одна на всех, манера здороваться, двигаться, благодарить или, садясь, закидывать ногу на ногу. У нее были самые светлые зеленые глаза, что я когда-либо видел, а девичья кожа на лице словно вступала в противоречие с выражением зрелой, много пережившей женщины. Лицо ее было как праздник, когда все гости уже разошлись. На ней не было украшений, кроме двух крохотных бриллиантов (мне показалось, что это бриллианты) в узких мочках. Майя Фриттс в защитном костюме, скрывавшем ее тело, провела меня в сарай, который, вероятно, раньше был стойлом. Пахло навозом, на стене висела пара масок и белый комбинезон.

– Наденьте это, – сказала она, – Мои пчелы не любят яркие цвета.

Я бы не назвал синий цвет своей рубашки таким уж ярким, но решил не спорить.

– А я не знал, что пчелы различают цвета, – начал было я, но она уже надевала на меня белую шляпу и объясняла, как крепить нейлоновую сетку к маске. Пропуская завязки у меня под мышками, чтобы связать их за спиной, она обняла меня, словно пассажир – мотоциклиста. Близость ее тела была приятна (мне показалось, я почувствовал, как ее грудь прижалась к моей спине), как и уверенность, с которой действовали ее руки, жесткость или бесстыдство, с которыми она касалась моего тела. Она откуда-то выудила еще пару белых шнурков, встала на одно колено, подвязала снизу штанины моих брюк и сказала безо всякого смущения, глядя мне в глаза: «Чтобы не кусали за чувствительные места». Потом она дала мне что-то вроде металлической бутыли, к которой крепились желтые меха, а себе в карман сунула красную щетку и стальной ломик.

Я спросил, давно ли у нее такое хобби.

– Никакое это не хобби, дорогой мой, – сказала она. – Я с этого живу. Лучший мед в регионе, уж извините, что сама вам это говорю.

– Вот это да. И как давно вы производите лучший мед в регионе?

Она рассказала мне об этом по пути к ульям. Об этом и не только – так я узнал, что несколько лет назад она переехала сюда жить, потому что эта асьенда – единственное ее наследство.

– Мои родители купили эту землю, примерно когда я родилась, – сказала она.

– Так значит, это все, что от них осталось, – предположил я.

– Еще остались деньги, – сказала Майя, – но их я потратила на юристов.

– Юристы стоят дорого, – сказал я.

– Они как собаки: почуют страх – и набрасываются на тебя. А я была совсем неопытная, когда все это началось. Кто-нибудь менее честный мог бы отобрать у меня все.

Достигнув совершеннолетия, она смогла сама распоряжаться собственной жизнью и принялась планировать отъезд из Боготы. Ей не было и двадцати, когда она окончательно переехала, бросив учебу и разругавшись из-за этого с матерью. Когда наконец было принято решение по делу о наследстве, Майя уже лет десять как жила здесь.

– И я никогда не пожалею, что уехала из Боготы. Я не могла больше там оставаться, ненавижу этот город. С тех пор я не возвращалась, не знаю, что там сейчас происходит, может, вы могли бы мне рассказать. Вы живете в Боготе?

– Да.

– И никогда не уезжали оттуда?

– Никогда, – сказал я. – Даже в худшие годы.

– Я тоже. Я все это пережила там.

– С кем вы тогда жили?

– С матерью, естественно. Теперь, когда я вспоминаю, наша жизнь кажется мне странной. Только мы вдвоем. А потом каждая пошла своей дорогой, знаете, как это бывает.

В 1992-м году она поставила в Лас-Акасиас первые неразборные ульи. Это было как минимум любопытное решение, учитывая, что Майя, по ее собственному признанию, знала тогда о пчеловодстве не больше моего. Те ульи протянули всего несколько месяцев: Майя ненавидела разрушать соты и убивать пчел, чтобы достать мед и воск, и тайно верила, что выжившие пчелы разносят весть по всей округе, так что в один прекрасный день во время сиесты в гамаке возле бассейна на нее обрушится целое облако жал, жаждущих мести. В итоге она заменила свои четыре неразборных улья на три рамочных, и ей никогда больше не приходилось убивать пчел.

– Но это было семь лет назад, – сказал я. – Вы не были в Боготе с тех пор?

– Была, по разным юридическим делам или чтобы найти ту женщину, Консуэло Сандоваль. Но я никогда не ночевала в Боготе и даже не оставалась там до темноты. Я бы этого просто не вынесла, не могу вынести там больше нескольких часов.

– И поэтому вы предпочитаете, чтобы люди приезжали к вам.

– Никто ко мне не приезжает. Но да, это правда. Поэтому я хотела, чтобы вы приехали сюда.

– Понимаю, – сказал я.

Майя подняла голову.

– Да, думаю, вы меня понимаете, – сказала она. – Думаю, так у всего нашего поколения, у тех, кто вырос в восьмидесятые, верно? У нас особые отношения с Боготой, мне кажется, это ненормально.

Последние слоги этой фразы потонули в пронзительном жужжании. Мы остановились в паре шагов от пасеки. Тут был небольшой уклон, из-за сетки мне было плохо видно, куда я ступаю, и все же я залюбовался лучшим зрелищем на свете: как человек хорошо делает свое дело. Майя Фриттс взяла меня под руку, подвела к улью сбоку, а не спереди, и жестами попросила бутылку, которую я нес все это время. Она подняла ее на уровень глаз и один раз сжала меха, чтобы опробовать механизм. Призрачная струйка белого дыма вылетела из горлышка и растворилась в воздухе. Майя вставила горлышко бутылки в отверстие в первом улье и снова сжала меха – раз, два, три – наполнив улей дымом, а потом резко сняла крышку, чтобы быстро пустить дым в глубину. Я сделал шаг назад, инстинктивно прикрыв лицо ладонью. Но там, где я ожидал увидеть рой разъяренных пчел, жалящих все, что встретится на пути, оказалось нечто ровно противоположное: пчелы сидели спокойно и тихо, тельца их соприкасались. Жужжание смолкло: я почти смог различить, как замирают крылышки, а черно-желтые кольца вдруг прекращают вибрировать, словно у них вдруг села батарейка.

– Что вы им туда напустили? – спросил я. – Что это в бутылке?

– Сухое дерево и коровий навоз.

– Дым их усыпляет? Что он с ними делает?

Майя Фриттс не ответила. Обеими руками она взяла первую рамку и резко ее встряхнула. Сонные или одурманенные пчелы попадали в улей.

– Дайте мне щетку, – сказала мне Майя Фриттс и аккуратно стряхнула самых упрямых, которые крепко уцепились за соты. Некоторые пчелы, любопытные, а может, просто пьяные, ползали по ее пальцам, пробирались между мягкими щетинками щетки, и Майя аккуратно снимала их, словно взмахами кисточки.

– Нет уж, милая, – говорила она. – Иди-ка домой.

Или:

– Слезай давай, не время шутки шутить.

Эта процедура – вытаскивание сот, сметание пчел, ласковые беседы – повторилась и в остальных ульях. Майя Фриттс глядела очень внимательно и наверняка запоминала все, что видела и чего я в своем невежестве увидеть не мог. Она поворачивала деревянные рамки, осматривала их со всех сторон и пару раз пустила дополнительную порцию дыма, словно опасаясь, что какая-нибудь недисциплинированная пчела возьмет, да и проснется не вовремя. Я воспользовался моментом, снял перчатку и подставил ладонь под струю холодного пахучего дыма, просто чтобы узнать о нем немного больше. Его запах, в котором было больше от дерева, чем от навоза, останется на моей коже до самого вечера, а кроме того, будет навечно связан с той долгой беседой с Майей Фриттс.

Проинспектировав все ульи, Майя Фриттс вернула на место в сарай дымарь, щетки и ломики и отвела меня в дом. Там оказалось, что ее работники все утро готовили для нас молочного поросенка. Войдя, я тут же почувствовал облегчение во всем теле, без единой жалобы принявшем полуденный зной. В этой тени и прохладе оно мгновенно ощутило, как настрадалось за день, втиснутое в комбинезон, маску и перчатки. Вся спина у меня была в поту, тело молило об утешении. Бешено вращались два вентилятора, один над гостиной, другой над столовой. Перед тем, как сесть за стол, Майя Фриттс принесла откуда-то плетеную коробку ручной работы размером с маленький чемоданчик. Крышка у нее была твердая, дно укрепленное, а по бокам – ручки или петли, чтобы удобнее было поднимать и переносить. Майя поставила коробку во главе стола, будто гостя, а сама села напротив. Накладывая салат из деревянной миски, она спросила меня, что я знаю о Рикардо Лаверде, успел ли по-настоящему узнать его.

– Немного, – сказал я. – Мы были знакомы всего несколько месяцев.

– Вам неприятно вспоминать об этом? Из-за несчастного случая, я имею в виду.

– Уже нет, – сказал я. – Но я правда мало о нем знаю. Знаю, что он очень любил вашу мать. Знаю о рейсе из Майами. А вот о вас я не знал.

– Вообще? Он никогда не говорил обо мне?

– Никогда. Только о вашей матери. Ее звали Элена, верно?

– Элейн. Ее звали Элейн, но колумбийцы стали звать ее Элена, а она не возражала. Видимо, привыкла.

– Но ведь это разные имена.

– Если б вы знали, сколько раз она при мне пыталась кому-то это объяснить.

– Элейн Фриттс, – сказал я. – Для меня она вроде бы чужой человек – и все же не чужой. Это странно. Вы же знаете про черный ящик?

– Про кассету?

– Да. Я же не знал, что сегодня буду здесь, Майя. Я бы постарался привезти вам эту запись, думаю, это было бы не так уж трудно.

– Об этом не беспокойтесь, – сказала Майя. – Она у меня есть.

– Как это?

– Ну а чего вы ожидали? В этом самолете погибла моя мать, Антонио. Мне потребовалось чуть больше времени, чем вам, чтобы найти эту запись. Дом Рикардо и эту запись. У вас было преимущество, вы были рядом, когда его убили, но ничего, я искала и в конце концов нашла ее, не сразу, но что ж тут поделаешь.

– И Консу отдала вам запись.

– Да, отдала. Она у меня здесь. Прослушав ее в первый раз, я была просто уничтожена. Пришлось выждать несколько дней, прежде чем прослушать снова, и все же мне кажется, что я вела себя очень смело, другой на моем месте спрятал бы ее и не переслушивал бы никогда. А вот я переслушивала, я слушала ее снова и снова и не могла остановиться. Не знаю, сколько раз, двадцать, а может, тридцать. Поначалу я думала, что включаю ее снова и снова, чтобы найти в ней что-то новое. А потом поняла, что именно поэтому ее и переслушиваю, что не найду там ничего. Папа слушал ее лишь однажды, верно?

– Насколько мне известно.

– Даже представить себе не могу, что он чувствовал, – Майя помолчала. – Он обожал ее, мою мать. Конечно, бывают хорошие пары, но у него это было что-то особенное. Потому что его забрали.

– Не понимаю.

– Его забрали, а она осталась такой, как прежде. Ее будто парализовало у него в памяти, скажем так.

Она сняла очки и поднесла два пальца (щепотку) к переносице, как делают все люди, чтобы не расплакаться. Я спросил себя, где в нашем ДНК записаны эти жесты, одинаковые или почти одинаковые в разных странах, в разных расах и культурах. А может, это просто вездесущее кино убеждает нас в этом. Да, такое тоже возможно.

– Простите, – сказала Майя Фриттс. – У меня до сих пор иногда бывает.

Ее бледный нос покраснел, как у простуженной.

– Майя, – сказал я. – Могу я задать вам вопрос?

– Попробуйте.

– Что там?

Мне не потребовалось уточнять, что я имею в виду. Я не смотрел на плетеную коробку, никак не указывал на нее (даже ртом, как делают некоторые: выпятив губы и дергая головой, как лошадь)[39]. Майя Фриттс посмотрела на дальний край стола, уперлась взглядом в пустой стул и произнесла:

– За этим я и попросила вас приехать. Как бы вам объяснить?..

Она сделала паузу, обхватила пальцами стакан пива, но так и не поднесла его ко рту.

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне о моем отце.

Еще одна пауза.

– Простите, это я вам уже говорила, – и еще одна.

– Понимаете, я же не успела… Я была совсем маленькой, когда его… В общем, я бы хотела, чтобы вы рассказали мне о его последних днях, вы же тогда были с ним рядом. Расскажите мне как можно подробнее.

Она встала и принесла коробку, которая, по-видимому, была довольно увесистой, потому что Майя тащила ее, словно корыто с грязным бельем в прачечной прошлого века, уперев себе в живот и держась за ручки.

– Смотрите, Антонио, – сказала она. – Здесь вещи, связанные с моим отцом: фотографии, письма, которые писали ему, письма, которые писал он и которые я забрала назад. Весь этот материал я не нашла где-нибудь на улице, а собрала сама, это было непросто. Много всего обнаружилось у сеньоры Сандоваль. Например, вот эта фотография, взгляните.

Разумеется, я узнал ее в ту же секунду, я узнал бы ее, даже если б кому-то вздумалось обрезать или удалить фигуру Лаверде. Голуби на площади Боливара, тележка с кукурузой, Капитолий, серое небо моего серого города.

– Она была для вашей матери, – сказал я. – Для Элейн Фриттс.

– Я знаю, – ответила Майя. – Вы видели ее раньше?

– Он мне ее показал сразу, как сделал.

– А еще что-нибудь он вам показывал? Он давал вам какие-нибудь письма, документы?

Я вспомнил тот вечер, когда отказался зайти к Лаверде в пансион.

– Ничего, – сказал я. – Что еще у вас есть?

– Разное, – сказала Майя. – Пустяковые вещи, которые ни о чем не говорят. Но мне спокойнее оттого, что они у меня есть. Они – доказательства. Смотрите.

Она протянула мне лист гербовой бумаги. Это был счет: в верхнем левом углу я увидел логотип отеля, кружок неопределенного или неопределимого цвета (время оставило на листе свои отпечатки), внутри которого читалось: «Отель Эскориал, Манисалес». Справа от логотипа – следующий восхитительный текст:

«Счет выставляется в пятницу каждого месяца, оплата должна быть произведена без промедления. Заезд без питания не допускается. При заезде Отель взимает оплату минимум за один день».

Далее фигурировала дата, 29 сентября 1970 года, время прибытия постояльца, 15.30, и номер комнаты, 225. В следующую клетку была вписана от руки дата выезда (30-е сентября, всего одна ночь) и слово «оплачено». Постоялицу звали Элена де Лаверде – я вообразил, как она называет фамилию по мужу, чтобы избавиться от чужой возможной назойливости; во время краткого пребывания в отеле она совершила один телефонный звонок, съела ужин и завтрак, но не посылала телеграмм, не пользовалась прачечной, не покупала прессы и не арендовала автомобилей. Пустяковая бумажка, и в то же время окно в другой мир, подумал я. Вся коробка была заполнена такими окнами.

– Доказательства чего? – спросил я.

– Простите?

– Вы сказали, что эти бумаги – доказательства.

– Да.

– Так вот. Доказательства чего?

Но Майя не ответила мне. Она продолжала ворошить бумаги и говорила, не глядя на меня.

– Все это я раздобыла недавно. Я выяснила имена и адреса, написала в Соединенные Штаты, объяснила, кто я такая, вела переговоры в письмах и по телефону. И вот однажды мне пришла посылка с письмами, которые мама писала, когда впервые приехала в Колумбию, еще в шестьдесят девятом. И вот так и вышло, я как будто историк-архивист. Многим это кажется абсурдом. Мне еще тридцати нет, а я живу здесь, вдали отовсюду, как старая дева, и это дело стало для меня очень важным: восстановить жизнь моего отца, выяснить, кем он был. Вот что я пытаюсь сделать. Конечно, я не стала бы во все это ввязываться, если бы не осталась совсем одна, без никого, да еще так внезапно. Все началось, когда я узнала про мать. Это был такой абсурд… Я лежала здесь, вот в этом гамаке, когда услышала, что самолет разбился. Я знала, что она была в этом самолете. А спустя три недели погиб отец.

– Как вы узнали?

– Из «Эль-Эспасио». Они даже фотографии опубликовали.

– Фотографии?

– Да. Сфотографировали лужу крови. Пару-тройку свидетелей. Дом. Сеньору Сандоваль, она мне про вас и рассказала. Его комнату, и вот это было очень больно. Желтая газетенка, которую я всегда презирала… Презирала всю эту обнаженку, чудовищные фотографии, плохо написанные тексты и даже кроссворды, чересчур легкие. И вот эта газета приносит мне главную новость в моей жизни. Вот так ирония, да? Я поехала за продуктами в Ла-Дораду, и там, среди надувных мячей и ласт для туристов, прибывших на жаркую землю[40], лежала «Эль-Эспасио». А потом, какое-то время спустя, я осознала. Допустим, в субботу (я сидела тут, на террасе, и завтракала, а я так делаю только по выходным), так вот, допустим, в субботу я поняла, что осталась одна. Прошло уже несколько месяцев, я очень страдала и не понимала, почему так страдаю, ведь мы давным-давно жили отдельно, каждый сам по себе. У нас не было никакой общей жизни, ничего такого. И вот что со мной произошло: я была одна, совсем одна, между смертью и мной никого больше не осталось. Вот что такое быть сиротой: перед тобой никого нет, ты следующий в очереди. Твой черед. В моей жизни ничего не изменилось, Антонио, я уже много лет жила без них, но только теперь их вообще нигде не было. Не просто не было рядом со мной, а не было вообще нигде. Они как будто ушли куда-то, это трудно объяснить, но они глядели на меня, Элейн и Рикардо глядели на меня. А взгляд у отсутствующих тяжелый. Ну вот, а что было дальше, вы знаете сами.

– Мне всегда было так странно…

– Что?

– Что жена пилота погибла в авиакатастрофе.

– А. Не так уж и странно, если знаешь некоторые вещи.

– Какие, например?

– У вас есть время? – спросила Майя. – Хотите прочесть кое-что, что вроде бы не имеет отношения к моему отцу, а на самом деле имеет, еще какое?

Она достала из коробки журнал «Кромос», обложка была мне незнакома: название белыми буквами в красной рамке и цветная фотография женщины в купальном костюме. Руки она осторожно положила на скипетр, на пышной прическе покоилась корона. Королева красоты. Это был журнал 1968-го года, а женщину, как я не замедлил узнать, звали Маргарита Мария Рейес Завадски. В том году она победила в конкурсе «Мисс Колумбия». На обложке красовалось несколько заголовков, желтые буквы на синеве Карибского моря, но я не успел прочесть их, потому что пальцы Майи Фриттс уже открывали журнал на странице, отмеченной желтым стикером. «С ним надо поосторожнее, – сказала Майя. – В этой влажности бумага долго не живет, ума не приложу, как этот журнал протянул столько лет. Вот, смотрите».

«ТРАГЕДИЯ В САНТА-АНЕ» – гласил внушительных размеров заголовок. И короткий подзаголовок: «Тридцать лет спустя после авиакатастрофы, прогремевшей на всю Колумбию, „Кромос” представляет эксклюзивное интервью с выжившим». Статья соседствовала с рекламой «Клуб-дель-Клан»[41], что меня позабавило: я множество раз слышал, как мои родители обсуждают эту программу. Над заголовком «Televisión Limitada» нарисованная девушка играла на гитаре. «Диалог с колумбийской молодежью, – гласило объявление, – невозможен без упоминания „Клуб-дель-Клан”».

Я хотел было спросить, что имеется в виду, но тут мне на глаза попалась фамилия Лаверде, рассыпанная по странице, словно грязные собачьи следы.

– Кто такой этот Хулио?

– Мой дед, – сказала Майя. – Который тогда еще не был моим дедом. Он тогда еще вообще никем не был, ему было пятнадцать.

– Тысяча девятьсот тридцать восьмой год, – сказал я.

– Да.

– Рикардо в этой статье не упоминается.

– Нет.

– Он тогда еще не родился.

– Родится только через несколько лет.

– Но тогда…

– Вот я и спрашиваю: у вас есть время? Потому что если вы спешите, я пойму. Но если вы хотите узнать, кто такой был Рикардо Лаверде, вам стоит начать отсюда.

– Кто написал это?

– Неважно. Не знаю. Неважно.

– Как это неважно?

– Редакция, – нетерпеливо сказала Майя. – Редакция, какой-нибудь там журналист или репортер, не знаю. Безымянный тип, который однажды заявился к моим бабушке с дедушкой и принялся задавать вопросы. А потом продал эту статью и стал писать другие. Какая разница, Антонио? Какая разница, кто ее написал?

– Но я просто не понимаю, – сказал я. – Не понимаю, что это такое.

Майя вздохнула. Вздох был карикатурный, словно у плохого актера, но у нее он получился естественным, таким же естественным, как ее нетерпение.

– Это рассказ об одном дне. Как мой прадед повел моего деда на выставку самолетов. Капитан Лаверде ведет своего сына Хулио посмотреть на самолеты. Хулио пятнадцать лет. Потом он вырастет, женится, у него родится сын, которого он назовет Рикардо. Рикардо тоже вырастет, и у него родится дочь, это буду я. Не вижу, что здесь непонятного. Это был первый подарок, который мой отец сделал моей матери, задолго до того, как они поженились. Я сейчас читаю и прекрасно понимаю.

– Что?

– Почему он ей это подарил. В ее глазах это выглядело хвастовством, заносчивостью: смотри, что пишут о моей семье, про мою семью пишут в газетах, ну и все такое. Но потом она поняла. Она была просто гринга, которую занесло в Боготу, встречалась с колумбийцем, не понимая ничего ни о стране, ни о нем самом. Когда приезжаешь в незнакомый город, первым делом нужно найти путеводитель, правда же? Так вот, эта статья тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года – путеводитель, который мой отец вручил моей матери. Ну да, путеводитель, почему бы и нет. Путеводитель по Рикардо Лаверде и по его чувствам, все маршруты хорошо размечены, все как полагается.

Она помолчала и добавила.

– Ну ладно, смотрите сами. Хотите пива?

Я сказал, да, хочу, большое спасибо. И начал читать. «В Боготе был праздник», – так начинался текст. А дальше:

В то воскресенье 1938-го года отмечалось четыреста лет со дня ее основания, и весь город был увешан флагами. Сама годовщина была не в воскресенье, а несколькими днями позже, но город уже украсили, потому что боготинцы той эпохи предпочитали делать все загодя. Пройдет много лет, и, вспоминая тот роковой день, Хулио Лаверде станет говорить именно об этих флагах. Он припомнит, как отец вел его пешком от семейного особняка до Марсова поля, в районе Санта-Ана, который в те времена был скорее пустырем, чем районом, и находился в отдалении от города. Но с капитаном Лаверде у вас не было ни малейшего шанса поехать на автобусе или согласиться, чтобы вас подвезли знакомые: ходить пешком он полагал занятием почетным и благородным, а передвигаться на колесах – уделом плебеев и нуворишей. Согласно воспоминаниям Хулио, капитан Лаверде всю дорогу распространялся о флагах, повторяя, что настоящему боготинцу полагается знать историю своего флага, и подвергая знания сына постоянным испытаниям.

– Вас что, этому не учат в школе? – говорил он. – Какой стыд. Куда же катится этот город – в руках таких-то граждан?

Он заставил Хулио повторять, что красный символизирует свободу, человеколюбие и здоровье, а желтый – справедливость, добродетель и милосердие. Хулио послушно повторял:

– Справедливость, добродетель и милосердие. Свобода, здоровье и человеколюбие.

Капитан Лаверде был удостоен наград как герой войны с Перу. Он летал бок о бок с Гомесом Ниньо, Гербертом Боем и другими легендарными пилотами, и командование особо отметило его действия во время операции в Тарапаке и при взятии Гуэпи. Гомес, Бой и Лаверде – эти три имени повторялись всегда, когда речь заходила о вкладе военно-воздушных сил Колумбии в победу. Три воздушных мушкетера: один за всех, и все за одного. Речь могла идти о разных мушкетерах, в зависимости от того, кто рассказывал эту историю, иногда упоминались Бой, Лаверде и Андрес Диас, иногда – Лаверде, Хиль и фон Эртцен. Но имя капитана Лаверде звучало всегда.

Так вот, тем воскресным утром на Марсовом поле был запланирован парад военной авиации в честь юбилея Боготы, пышное торжество в духе римских императоров. Капитан Лаверде условился встретиться там с тремя ветеранами, друзьями, которых он не видел с окончания войны, так как ни один из них не жил в Боготе. Но у Лаверде были и другие причины присутствовать на параде. Во-первых, его пригласил на президентскую трибуну сам президент Лопес Пумарехо. Ну или почти что он сам: генерал Альфредо де Леон, который был очень близок к президенту, сказал капитану, что президент будет весьма рад, если Лаверде почтит его своим присутствием.

– Подумайте только, – говорил генерал, – такой человек, как вы, который защищал в битвах честь нашей страны. Человек, которому наша родина обязана свободой и целостностью границ.

Это почетное приглашение было одной из причин. Но была и еще одна, менее почетная, но более важная. Среди пилотов, участвующих в параде, должен был быть капитан Абадиа.

Сесару Абадиа еще не исполнилось и тридцати, но капитан Лаверде уже предрек этому пареньку из провинции, худому, улыбчивому и успевшему налетать, несмотря на юный возраст, две тысячи пятьсот часов, славу величайшего пилота летательных аппаратов в истории Колумбии. Он видел, как летает Абадиа, во время войны с Перу, когда сам Лаверде был еще не капитаном, а лейтенантом. Мальчишка из Тунхи преподносил уроки отваги и ловкости самым опытным из немецких пилотов. Лаверде симпатизировал ему и даже восхищался им с высоты собственного опыта. Симпатизировал как человек, привыкший к всеобщему восхищению, понимая, что жизненного опыта юноше пока недостает. Но Лаверде направлялся на парад не для того, чтобы собственными глазами увидеть знаменитые воздушные чудеса капитана Абадиа; он жаждал показать их сыну. Ради этого он вел Хулио на Марсово поле. Ради этого заставил его прошагать пешком через весь наводненный флагами город. Ради этого объяснил ему, что они увидят три разновидности самолетов, «Юнкерс», «Фалькон» из разведывательной эскадрильи и «Хаук» из штурмовой. Капитан Абадиа должен был пилотировать «Хаук-812», одну из самых быстрых и маневренных машин, когда-либо изобретенных человеком для суровых и жестоких военных надобностей.

– «Хаук» – по-английски «ястреб», – сказал капитан юному Хулио, взъерошив его короткие волосы. – Ты ведь знаешь, что это такое?

Хулио ответил, что да, он прекрасно знает, большое спасибо за разъяснение. Говорил он без энтузиазма. Он шагал, глядя себе под ноги, а может, разглядывая обувь окружавшей его толпы, пятидесяти тысяч людей, с которыми они сталкивались и смешивались. Пальто соприкасались, деревянные трости и сложенные зонты бились и цеплялись друг за друга, руаны испускали запах необработанной шерсти, парадная форма военных блистала медалями на груди, полицейские при исполнении неторопливо прохаживались среди публики или наблюдали за толпой сверху, с высоты своих недокормленных лошадей, оставлявших где попало след зловонных экскрементов… Никогда раньше Хулио не видел такого скопления народу. Никогда еще в Боготе не собиралось столько людей в одном месте с одной целью.

И может, от шума, производимого толпой, от сердечных приветствий и громких бесед, а может, от смеси запахов, испускаемых едой и одеждой, Хулио вдруг показалось, что он мчится на карусели, которая чересчур разогналась, цвета вокруг отзывались во рту горечью, а рот его словно наполнился травой.

– Мне плохо, – сказал он капитану Лаверде.

Но тот не обратил на него внимания. Точнее, обратил, но не чтобы прислушаться к его жалобе, а чтобы представить его подошедшему мужчине, высокому, в военной форме и с усами в стиле Родольфо Валентино.

– Генерал Де Леон, позвольте представить вам моего сына, – сказал капитан и добавил, обращаясь к Хулио: – Генерал Де Леон – генерал-префект безопасности.

– Генерал генеральной префектуры, – сказал генерал. – Хоть бы сменили уже название этой должности. Послушайте, капитан Лаверде, президент поручил мне отвести вас к вашему месту. В этой ораве ничего не стоит потеряться.

Таков был Лаверде: капитан, за которым приходили генералы от имени самого президента. Так и получилось, что капитан и его сын зашагали к президентской трибуне, держась на пару шагов позади генерала Де Леона, пытаясь не потерять его из виду и в то же время не упустить невероятный размах празднеств. Накануне вечером шел дождь, и тут и там зияли лужи и островки грязи, в которых увязали каблуки женщин. Это произошло с юной девушкой в розовом шарфе: она потеряла кремового цвета туфлю, и Хулио нагнулся за ней, пока девушка стояла, улыбаясь, на одной ноге, будто фламинго. Хулио ее узнал, он видел ее фото в газетах – иностранка, кажется, дочь какого-то коммерсанта или промышленника. Да, точно, дочь европейских предпринимателей. Но чем они занимались? Ввозили швейные машинки, а может, варили пиво? Он попытался нашарить в памяти ее имя, но не успел, потому что капитан Лаверде схватил его под руку и повлек по скрипучим деревянным ступенькам наверх, на президентскую трибуну. Бросив взгляд поверх плеча, Хулио увидел, как розовый шарф и кремовые туфли стали подниматься по другой лестнице, ведущей на дипломатическую трибуну. Это были две одинаковые трибуны, разделенные полосой земли, широкой, как проспект. Они возвышались, словно огромные двухуровневые хижины на массивных сваях, одна возле другой, и обе смотрели на пустырь, над которым должны были пролететь самолеты. Трибуны были одинаковые, за исключением одной детали: посреди президентской возвышалась восемнадцатиметровый флагшток, над которым реял флаг Колумбии. Годы спустя, вспоминая произошедшее в тот день, Хулио скажет, что этот флаг, водруженный именно в этом месте, внушал ему недоверие с самого начала. Но всегда легко говорить, когда все уже произошло.

Обстановка была праздничная. Порывы ветра приносили ароматы жареной еды; перед тем, как подняться наверх, люди допивали напитки, которые держали в руках. На каждой ступеньке обеих лестниц и на земле между трибунами сидели те, кому не нашлось места получше. Хулио стало плохо, и он сказал об этом, но капитан Лаверде не услышал: пробираться среди приглашенных было непросто, то и дело приходилось то приветствовать знакомых, то обливать презрением выскочек, и нужно было внимательно следить, как бы не выказать пренебрежения не тому человеку, но и не почтить приветствием кого-то, кому оно не полагалось. Отец и сын прокладывали себе путь, ни на секунду не отпуская друг друга, и наконец добрались до края. Оттуда Хулио смог разглядеть двух мужчин с жидкими волосами и серьезными лицами, которые беседовали, стоя всего в нескольких метрах от флагштока. Он их сразу узнал: действующий президент Лопес, одетый в светлое, в темном галстуке и круглых очках, и новоизбранный президент Сантос, одетый в темное, в светлом жилете и в очках – тоже круглых. Один уходил, другой вступал на пост, а между ними, на нескольких квадратных метрах помоста, решалась судьба страны. Небольшая группка высокопоставленных особ – Лосано, Турбай, Пастрана – стояла между президентской ложей и задней частью трибуны, верхним уровнем, где находились Лаверде. Издалека, возвышаясь над этой толпой, капитан поприветствовал Лопеса, и Лопес улыбнулся в ответ, не показывая зубов. Они жестами показали друг другу, что встретятся позже, потому что вот-вот уже все начнется. Сантос повернулся посмотреть, с кем обменивается знаками Лопес. Он узнал Лаверде, слегка кивнул – и в этот момент в небе показались трехмоторные самолеты «Юнкерс», и все взгляды устремились им вслед.

Хулио был поглощен этим зрелищем. Никогда в жизни он не видел таких сложных маневров с такого маленького расстояния. «Юнкерсы» были тяжелые, из-за волнистого рисунка на корпусе они напоминали огромных доисторических рыб, но двигались с достоинством. Каждый раз, когда они проносились мимо, трибуну захлестывала воздушная волна, растрепывая прически дам, явившихся без шляп. Хмурое небо Боготы, грязная простыня, укрывшая город со дня его основания, оказалось идеальным экраном для демонстрации этого фильма. На фоне облаков пролетели три трехмоторных самолета, а за ними – шесть «Фальконов», словно в гигантском театре, от одной кулисы к другой. Фигура была безупречно симметрична. Хулио на мгновение забыл о горечи во рту, тошнота отступила, а мысли его унеслись на холмы на востоке города. Их туманный силуэт простирался вдали, длинный и темный, словно спящий ящер. Над холмами лил дождь; скоро, подумал Хулио, он придет сюда. «Фальконы» все летали и летали над трибуной, вновь и вновь поднимая воздушную волну. Даже рев моторов не мог заглушить восторженных возгласов толпы. Полупрозрачные диски крутящихся пропеллеров испускали короткие вспышки света, когда самолет разворачивался. И тут появились истребители. Возникнув из ниоткуда, они собрались в стаю, будто перелетные ласточки, и трудно было поверить, что они не живые, что кто-то управляет их полетом. «Это Абадиа», – произнес женский голос. Хулио обернулся посмотреть, кто это сказал, но эти слова зазвучали и с другого конца трибуны: имя знаменитого летчика передавалось из уст в уста, как злая сплетня. Президент Лопес воинственно воздел руку к небу.

– Вот теперь, – сказал капитан Лаверде, – начинается настоящее представление.

Возле Хулио стояла пара лет пятидесяти, мужчина в бабочке в горошек и женщина, на чьем мышином лице виднелись следы былой красоты. Хулио слышал, как мужчина сказал, что пойдет подгонит машину поближе, а жена ответила ему: «Что за глупости, погоди, пойдем потом вместе, ты же так все самое лучшее пропустишь». В этот момент эскадрилья пролетела совсем низко над трибуной и выстроилась в ряд, развернувшись к югу. Трибуна взорвалась аплодисментами, Хулио тоже захлопал. Капитан Лаверде забыл о сыне: взгляд его был прикован к происходившему в небе, к опасным фигурам на высоте. Хулио понял, что даже его отец никогда не видел ничего подобного. «Я и не знал, что на самолете можно такое выделывать», – будет говорить Лаверде много лет спустя, возвращаясь к этому эпизоду на встречах с приятелями и на семейных ужинах. «Абадиа словно отменил законы гравитации». Стая развернулась и направилась обратно на север. Истребитель капитана Абадиа отделился от стаи или, точнее, это остальные «Хауки» разлетелись, рассеялись, словно лепестки. Хулио не заметил, как Абадиа остался один, остальные самолеты исчезли, словно их поглотила туча. Одинокое судно в первый раз пронеслось перед публикой, сорвав крики и аплодисменты. Взгляды последовали за ним. Люди увидели, как самолет крутится, переворачивается и возвращается в исходное положение, на сей раз – пролетая еще ниже и еще быстрее. Он изобразил еще один переворот на фоне гор, снова затерялся в небе на севере, затем опять возник из ниоткуда и направился к трибунам.

– Что он делает? – спросил кто-то.

«Хаук» капитана Абадиа летел прямо на собравшихся.

– Да что он делает, он что, с ума сошел? – сказал кто-то еще.

На сей раз голос доносился снизу, говорил кто-то из свиты президента Лопеса. Сам не зная почему, Хулио бросил взгляд на президента и увидел, что тот обеими руками ухватился за деревянный поручень, будто стоял не на трибуне, прочно укорененной в земле, а на палубе корабля в открытом море. Хулио снова ощутил горечь во рту и тошноту, а еще внезапную боль во лбу и за глазами. И тогда капитан Лаверде сказал тихо, так, чтобы не услышал никто, кроме него самого, и в голосе его смешались восхищение и зависть, словно он наблюдал, как кто-то рядом разрешил загадку:

– Черт! Он хочет схватить флаг.

То, что случилось потом, для Хулио происходило вне времени, словно галлюцинация, вызванная мигренью. Истребитель капитана Абадиа приблизился к президентской трибуне на скорости четыреста километров в час; казалось, он неподвижно парит в прохладном воздухе. За несколько метров до трибуны он перевернулся в воздухе, а потом еще раз – капитан Лаверде называл это «вить витки» – и все это в абсолютной, смертельной тишине. Хулио потом вспомнит, как успел оглянуться по сторонам и увидеть лица окружающих, искаженные ужасом и изумлением, и рты, разинутые словно в крике. Но никто не кричал: весь мир умолк. В ту же секунду Хулио понял: его отец прав! Капитан Абадиа пытался завершить развороты так близко к развевающемуся флагу, чтобы схватить его рукой – невообразимый пируэт был посвящен президенту Лопесу, как тореро мог бы посвятить президенту быка[42]. Хулио осознал все это и даже успел спросить себя, осознали ли остальные. И тут он ощутил на веках тень от самолета – невозможно, ведь солнца не было – и воздушную волну с запахом гари, и ему хватило присутствия духа, чтобы увидеть, как истребитель капитана Абадиа странно перекувыркнулся в воздухе, сложился, словно резиновый, и устремился к земле, уничтожая на своем пути деревянную обшивку дипломатической трибуны, увлекая за собой лестницу, ведущую на президентскую трибуну. Самолет ударился о землю и развалился на куски.

Мир взорвался. Поднялся шум: крик, стук каблуков по дереву, звук сорвавшихся с места тел. Над упавшим самолетом разорвалась черная туча, похожая не на дым, а на плотный сгусток пепла; туча висела на месте дольше, чем можно было ожидать. Из ее сердцевины вырвалась волна нечеловеческого жара и за секунды уничтожила стоявших поблизости, а других словно бы прокалила заживо. Некоторым повезло; но и им почудилось, что они умирают от удушья, потому что жар надолго высосал из воздуха весь кислород. Ты как будто в духовке, – скажет потом один из свидетелей. Лестница упала, пол трибуны и перила тоже провалились, и оба Лаверде рухнули на землю, и только тогда, будет вспоминать Хулио гораздо позже, он почувствовал боль.

– Папа, – позвал он, и увидел, как капитан Лаверде встает, пытаясь помочь какой-то женщине, которая провалилась в щель между ступенями, но было очевидно, что помочь ей уже невозможно. – Папа, со мной что-то…

Хулио услышал мужской голос. «Эльвия! – кричал он, – Эльвия!». Хулио узнал мужчину в бабочке в горошек, того, что хотел подогнать машину. Он шел среди лежавших на земле тел, наступая на них и спотыкаясь. Пахло чем-то горелым, и Хулио быстро понял: горелой плотью. Капитан Лаверде обернулся, и на его лице Хулио увидел отражение случившейся катастрофы. Отец взял его за руку, и они пошли прочь, стремясь как можно скорее добраться до больницы. Хулио плакал, скорее от страха, чем от боли, когда, минуя дипломатическую трибуну, увидел два мертвых тела и в одном из них узнал девушку в кремовых туфлях. Потом он потерял сознание и пришел в себя несколько часов спустя, на койке в больнице Сан-Хосе. Все болело, вокруг маячили встревоженные лица.

Никто так никогда и не узнал, как это произошло: разбился ли самолет еще в воздухе или от удара о землю, но Хулио получил прямо в лицо плевок моторного масла, ему прожгло кожу и мясо, его разве что чудом не убило, как это произошло со многими другими. В аварии погибло пятьдесят семь человек, первым из которых был капитан Абадиа. Объясняли, что в результате его последнего маневра возник воздушный пузырь; что самолет после двойного переворота попал в спутный след; что из-за этого пилот потерял высоту и контроль над управлением, что падение было неизбежно. Раненые в больницах принимали новости безразлично или отчужденно, выслушивали уверения в том, что казна возьмет на себя похоронные расходы, что самые бедные семьи получат помощь от города и что президент посетил всех пострадавших в тот же вечер. По крайней мере юного Хулио Лаверде он действительно посетил. Правда, Хулио в тот момент был без сознания, поэтому посещение осталось незамеченным – но родители потом расписывали ему все в подробностях.

На следующий день мать осталась с ним, а отец отправился на похороны Абадиа, капитана Хорхе Пардо и двух кавалеристов, расквартированных в Санта-Ане. Всех их похоронили на Центральном кладбище после парада, в котором участвовали члены Правительства и именитые военные из воздушных и сухопутных войск. Хулио лежал в постели на здоровом боку, ему кололи морфин, он глядел на мир словно из аквариума. Он то и дело теребил стерильный бинт и умирал от желания почесаться, но чесаться было нельзя. Когда боль становилась невыносимой, он начинал ненавидеть капитана Лаверде, но потом читал «Отче наш» и просил прощения за недобрые чувства. А еще он просил, чтобы рана не воспалилась, потому что ему посоветовали молиться об этом. А потом ему являлась юная иностранка, и он заговаривал с ней. У него было обожжено лицо, у нее – когда как, но розовый шарф и кремовые туфли были неизменны. В видениях Хулио девушка, бывало, заговаривала с ним, спрашивала, как он себя чувствует, больно ли ему. А иногда она спрашивала: «Тебе нравятся самолеты?»

Вечерело. Майя Фриттс зажгла ароматическую свечу, чтобы отпугнуть москитов («Они все в это время вылезают»). Она передала мне репеллент и наказала намазаться целиком, но главное – не забыть про щиколотки. Попытавшись прочесть надпись на этикетке, я вдруг понял, как резко стемнело. И еще что у меня нет ни малейшего шанса вернуться в Боготу, и что Майя Фриттс тоже это поняла, мы будто бы договорились, что я переночую здесь, у нее, как почетный гость. Двое незнакомцев под одной крышей, но все же не совсем чужих друг другу: нас объединял общий мертвый. Я посмотрел в небо, темно-синее, как у Магритта, и увидел первых летучих мышей; их черные силуэты вырисовывались на фоне синевы. Майя встала, поставила между гамаками деревянный стул, а на него водрузила зажженную свечу, маленький пенопластовый холодильник, полный колотого льда, бутылку рома и бутылку кока-колы, и легла обратно в гамак (одним ловким движением распахнула его и залезла внутрь). У меня болела нога. Через несколько минут разгорелась музыкальная перепалка между сверчками и цикадами, но вскоре вновь затихла. Лишь одинокие возгласы раздавались то там, то тут, прерываемые время от времени одиноким кваканьем. Летучие мыши хлопали крыльями в трех метрах над нашими головами, то залетая в свои убежища на деревянной крыше, то возвращаясь обратно, желтый свет перемещался с каждым дуновением легкого бриза, воздух был теплый, а ром мягко входил в тело.

– Похоже, кому-то в Боготе будет сегодня не до сна, – сказала Майя Фриттс. – Если хотите позвонить, телефон у меня в комнате.

Я подумал о Летисии, о ее сонном личике. Об Ауре. О вибраторе цвета спелой ежевики.

– Нет, – ответил я, – мне не нужно никому звонить.

– Одной проблемой меньше, – сказала она.

– Но у меня нет одежды.

– Это мы уладим.

Я посмотрел на нее: голые руки, грудь, квадратный подбородок, маленькие уши с узкими мочками, на которых вспыхивали искорки света каждый раз, когда Майя поворачивала голову. Она отпила глоток и поставила стакан на живот. Я последовал ее примеру.

– Вот что, Антонио, – сказала она. – Мне нужно, чтобы вы рассказали мне об отце, каким был конец его жизни, день его смерти. Никто, кроме вас, этого не видел. Если все это – головоломка, то у вас в руках деталь, которой больше ни у кого нет, уж не знаю, хорошо ли я объяснила. Вы сможете мне помочь?

Я ответил не сразу.

– Вы сможете помочь мне? – повторила Майя, но я не ответил.

Она оперлась на локоть. Любой, кто хоть раз лежал в гамаке, знает, как сложно в нем опереться на локоть: тут же теряешь равновесие и сразу устаешь. Я улегся в своем гамаке, меня обволокла ткань, пахнувшая влажностью и чужим потом, историями мужчин и женщин, которые ложились сюда после купания в бассейне или работы. Я больше не видел Майю Фриттс.

– А если я расскажу вам то, что вы хотите знать, вы сделаете то же самое?

Я вдруг вспомнил свою девственную тетрадь, потерянный и одинокий знак вопроса, и в моем мозгу наметились слова: «Я хочу знать». Майя не ответила, но я увидел в сумерках, что она устраивается в своем гамаке так же, как я, а больше мне ничего и не требовалось. Я рассказал Майе все, что знал и что думал о Рикардо Лаверде, все, что я помнил и что боялся забыть, все, что мне рассказал сам Лаверде и все, что я разузнал уже после его смерти, и так мы и лежали до утра, каждый в своем гамаке, глядя вверх, на летучих мышей, заполняя словами ночную тишину, но ни в коем случае не глядя друг на друга, как священник и грешник во время таинства исповеди.

IV. Все мы беглецы

Уже светало, когда Майя Фриттс отвела меня, истощенного, полупьяного и почти осипшего, в комнату для гостей или в комнату, которую она тогда назвала комнатой для гостей.

Кровати там не было, лишь пара простых топчанов, на вид довольно-таки ненадежных (мой странновато хрустнул, когда я, будто труп, рухнул на матрас, на тонкую белую простыню).

Лопасти вентилятора яростно вращались у меня над головой, и мною вдруг овладела обычная для пьяных паранойя: я выбрал топчан, который располагался не прямо под вентилятором, чтобы, если вдруг вентилятор развалится посреди ночи, он не обрушился на меня. Но перед этим, в тумане сна и рома, помню, я получил ряд инструкций. Не оставлять окна открытыми без москитной сетки, не бросать нигде банки от кока-колы (а то весь дом будет полон муравьев), не смывать туалетную бумагу в унитаз. «Это очень важно, а городские всегда об этом забывают», – кажется, так она мне сказала, этими самыми словами, а может, и другими. «Все мы, когда ходим в туалет, действуем на автомате, сидя на унитазе, никто не думает о порядке действий. Даже не стану вам рассказывать о проблемах, которые мы потом огребаем с септиком». Обсуждение моих физиологических отправлений с абсолютно незнакомой женщиной меня не обескуражило. В Майе Фриттс была естественность, которой я раньше никогда не встречал, разумеется, совершенно отличная от пуританства боготинцев, способных прожить всю жизнь, притворяясь, что никогда не срут. Кажется, я кивнул, не помню, ответил ли что-то. Нога болела больше обычного, болело бедро. Я списал это на влажность и усталость от многочасовой езды по долгой и опасной дороге.

Я проснулся совершенно потерянный. Меня разбудила полуденная жара: я вспотел, и простыня промокла, как простыни в больнице Сан-Хосе, когда я потел, отмахиваясь от ночных галлюцинаций. Я посмотрел вверх и обнаружил, что вентилятор не работает. Дневной свет прорывался сквозь деревянные жалюзи и образовывал на белой плитке пола солнечные лужицы. Возле закрытой двери, на плетеном стуле, лежала одежда: пара клетчатых рубашек с коротким рукавом, зеленое полотенце. Дом полнился тишиной. Вдали звучали голоса рабочих, шум их инструментов. Я не знал, кто эти люди, чем они заняты на такой жаре; стоило мне задаться этим вопросом, как шум стих, и я решил, что они пошли передохнуть. Я поднял жалюзи, распахнул окно и уткнулся носом в москитную сетку, но никого не увидел. Сияющий прямоугольник бассейна, одинокая горка, сейба, подобная тем, что я видел по пути сюда, посаженная специально, чтобы давать тень несчастным созданиям, населяющим этот мир под безжалостным солнцем. Под сейбой – немецкая овчарка, которую я видел, когда приехал. За сейбой открывалась равнина, а где-то за ней текла река Магдалена, шум которой я легко мог вообразить или восстановить в памяти, потому что слышал его ребенком, хоть и в другой части реки, очень далеко отсюда. Майи Фриттс не было видно, поэтому я быстро ополоснулся холодной водой (пришлось убить внушительных размеров паука, который окопался в углу) и надел рубашку, которая оказалась мне велика. Это была мужская рубашка, и я поддался фантазии, будто она некогда принадлежала Рикардо Лаверде. Я представил себе его в этой рубашке: почему-то он оказался похож на меня.

Как только я вышел в коридор, ко мне приблизилась девушка в красных шортах с синими карманами. На футболке у нее слились в поцелуе подсолнух и бабочка. В руках у девушки был поднос, а на подносе – высокий стакан, полный апельсинового сока. В гостиной тоже не работали вентиляторы.

– Сеньорита Майя оставила вам вещи на террасе. Вы с ней увидитесь за обедом.

Она улыбнулась и подождала, пока я возьму стакан.

– А можно включить вентиляторы?

– Электричество отключили. Сеньор желает кофе?

– Для начала я бы хотел позвонить. В Боготу, если можно.

– Телефон там, – сказала она. – Только потом скажите сеньорите.

Это был старый аппарат с трубкой на шнуре, такие были в моем детстве, в конце семидесятых. Пузатая длинношеяя птаха с диском и красной кнопкой. Чтобы позвонить, нужно было просто снять трубку. Я набрал свой домашний номер, и пока диск прокручивался назад перед каждой следующей цифрой, меня охватило знакомое с детства нетерпение. Аура ответила еще до второго гудка.

– Ты где? – спросила она. – Все нормально?

– Ну конечно. А с чего ему быть ненормально?

Ее тон изменился, голос стал холодным и жестким.

– Ты где?

– В Ла-Дораде. Я поехал к одному человеку.

– К той, которая оставила сообщение?

– Что?

– Сообщение на автоответчике.

Ее проницательность меня не удивила: Аура демонстрировала ее с самого начала наших отношений. Я объяснил ей ситуацию, не вдаваясь в детали. Дочь Рикардо Лаверде, документы, которыми она владеет, ее воспоминания, выпавшая мне возможность во всем разобраться. Я хочу знать, подумал я, но не сказал этого вслух. Рассказывая, я услышал серию коротких горловых звуков, а потом внезапный плач Ауры.

– Ну ты и мудак, – сказала она.

Она не сказала «мудила», что было бы резче и больше на нее похоже, она произнесла каждое слово четко, не пропустив ни единой буквы.

– Я глаз не сомкнула, Антонио. Я не поехала по больницам только потому, что мне не с кем оставить Летисию. Я не понимаю, ничего не понимаю, – говорила Аура между всхлипами.

Она плакала яростно, никогда раньше я не слышал, чтобы подобные звуки вылетали у нее изо рта: это, без сомнения, выходило напряжение, накопившееся за ночь.

– Кто она? – спросила Аура.

– Да никто. В смысле, это не то, что ты думаешь.

– Ты не знаешь, что я думаю. Так кто она?

– Дочь Рикардо Лаверде, – сказала я. – Помнишь, которого…

Она фыркнула.

– Я знаю, кто такой Рикардо Лаверде. Не оскорбляй меня больше, пожалуйста.

– Она хочет, чтобы я ей все рассказал. И я тоже хочу, чтобы она рассказала мне. Вот и все.

– Все.

– Да. Все.

– И как она тебе? В смысле, как женщина?

– Аура, не надо.

– Я просто не понимаю, – повторила она. – Не понимаю, почему ты вчера не позвонил, тебе же ничего не стоило. Вчера у тебя не было под рукой телефона? Ты ночевал там?

– Да.

– Что да? Да, не было телефона? Или да, ты заночевал там?

– Да, я заночевал тут. И я мог бы позвонить.

– И что?

– Ничего.

– Что ты делал? Что вы делали?

– Говорили. Всю ночь. Я поздно проснулся, поэтому звоню сейчас.

– Ах вот в чем дело.

– Да.

– Ясно, – сказала Аура. А потом: – Ну ты и мудак, Антонио.

– У нее информация. Я могу много узнать.

– Эгоист и мудак. Ты не можешь так поступать со своей семьей. Я всю ночь не спала, представляла себе всякие ужасы. Какой же ты мудак. Я всю пятницу просидела тут с Летисией, ждала новостей, выйти никуда не могла, боялась, что ты позвонишь, пока меня не будет. Всю ночь не спала, умирала от страха. Об этом ты не подумал? Или тебе все равно? А если бы все было наоборот? Представь себе: я ушла куда-то с Летисией на целый день, и ты не знаешь, где мы. Ты же вечно трясешься, следишь за мной, как будто я только и жду, как бы тебе рога наставить! Требуешь, чтобы я всегда звонила тебе, как приеду, чтоб ты знал, что я добралась и все в порядке. Чтобы звонила тебе, когда выхожу, чтоб ты знал, во сколько я вышла. Зачем ты так, Антонио? Что происходит, чего ты хочешь добиться?

– Не знаю, – сказал я. – Я не знаю, чего хочу.

В последовавшие мгновения тишины я различил в трубке движения Летисии, этот звуковой след, подобный кошачьему колокольчику, который родители научаются различать, сами того не замечая. Вот Летисия идет или бежит по ковру, болтает со своими игрушками или слушает, как они болтают между собой, передвигает и уносит разные вещи (запрещенные статуэтки, запрещенные пепельницы, запрещенную метлу, которую она любит вынести из кухни, чтобы подмести ковер) – все эти еле заметные волнения воздуха, производимые ее маленьким телом. Я почувствовал, что скучаю, и осознал, что никогда раньше не ночевал без нее, так далеко от нее. Меня снова растревожили ее беззащитность и чувство, что опасности, которые поджидают ее в каждой комнате, на каждой улице, становятся более реальными в мое отсутствие.

– С Летисией все хорошо?

Аура ответила не сразу.

– Да, все хорошо. Она позавтракала.

– Дай мне ее.

– Что?

– Дай ей трубку, пожалуйста. Скажи, что я хочу с ней поговорить.

Молчание.

– Антонио, прошло уже больше трех лет. Почему ты не хочешь это преодолеть? Почему ты так прицепился к несчастному случаю и хочешь жить в нем вечно? Не понимаю, зачем, для чего тебе это нужно. Что с тобой происходит?

– Я хочу поговорить с Летисией. Дай ей трубку. Позови ее и дай ей трубку.

В ее вздохе мне почудилось то ли отвращение, то ли отчаяние, а может, просто раздражение от собственного бессилия. Различить все эти чувства по телефону непросто, чтобы верно истолковать их, нужно видеть лицо человека. В моем доме, на десятом этаже, в моем городе, подвешенном на высоте две тысячи шестьсот метров над уровнем моря, двигались и разговаривали две мои женщины, а я их слушал и любил их, да, я любил их обеих и не хотел причинять им боль. Об этом я думал, когда услышал голос Летисии.

– Алло, – сказала она.

Это слово дети узнают сами, никто их не учит.

– Привет, милая.

– Это папа, – сказала она, и до меня донесся далекий голос Ауры:

– Да, слушай, что он тебе скажет.

– Алло, – повторила Летисия.

– Привет, – сказал я. – Кто я такой?

– Папа, – ответила она, с упором на вторую «п», слегка запнувшись на ней.

– Нет, – сказал я, – я страшный волк.

– Страшный волк?

– Я Питер Пэн.

– Питер Пэн?

– Кто я такой, Летисия?

Она секунду поразмыслила и сказала:

– Папа.

– Точно, – сказал я.

Она рассмеялась – легкий коротенький смешок, словно колибри пролетела. Я спросил:

– Ты заботишься о маме?

– Ага, – сказала она.

– Ты должна очень хорошо заботиться о маме. Ты о ней заботишься?

– Ага. Сейчас тебе ее дам.

– Нет, погоди, – начал было я, но было уже поздно, она уже избавилась от трубки и оставила меня во власти Ауры, мой голос – в ее руках, и моя ностальгия повисла в теплом воздухе: ностальгия по тому, чего я еще не лишился.

– Давай, беги играть, – сказала Аура самым нежным тоном, почти прошептала, словно шестисложную колыбельную. А потом она обратилась ко мне, и контраст был оглушителен: в ее голосе, совсем близко, звучали печаль, разочарование и скрытый упрек.

– Привет, – сказала Аура.

– Привет. Спасибо.

– За что?

– Что дала мне Летисию.

– Она боится коридора.

– Летисия?

– Говорит, там кто-то есть. А вчера не захотела идти одна из кухни в свою комнату, пришлось пойти с ней.

– Это возраст такой, – сказал я. – Потом все страхи проходят.

– Она попросила спать со светом.

– Такой возраст.

– Да, – сказала Аура.

– Нас предупреждал педиатр.

– Да.

– Возраст кошмаров.

– Я так не хочу. Не хочу, чтобы так продолжалось дальше. Так нельзя. – Я не успел ответить, она продолжала. – Это ни для кого не хорошо. Ни для Летисии, ни для кого.

Так вот в чем дело.

– Ясно, – сказал я. – То есть это моя вина.

– Никто не говорит про вину.

– Это я виноват, что она боится выходить в коридор.

– Никто такого не говорил.

– Да что за бред-то. Как будто страх можно унаследовать.

– Не унаследовать, – сказала Аура, – а заразиться. – И тут же: – Я не это хотела сказать. – И потом: – Ты же понимаешь.

У меня вспотели руки, особенно та, что держала телефон, и меня вдруг пронзил абсурдный страх: я подумал, что трубка может выскользнуть из моей потной ладони, упасть на пол, и тогда разговор прервется не по моей воле. Несчастный случай; а несчастные случаи случаются. Аура говорила о нашем прошлом, о планах, которые мы строили до того, как в меня случайно попала пуля, предназначенная другому, а я слушал ее со всем вниманием, клянусь, так и было, но в голове моей не возникало никаких воспоминаний. «Перед моим мысленным взором», – так иногда говорят. Я попытался воскресить перед своим мысленным взором Ауру до гибели Рикардо Лаверде, себя самого, но безуспешно.

– Я должен идти, – услышал я свои собственные слова. – Не могу больше занимать телефон.

Аура – это я прекрасно помню – говорила, что любит меня, что вместе мы справимся, что мы станем работать над этим.

– Мне пора, – сказал я.

– Когда ты приедешь?

– Не знаю. Тут многое, о чем я хочу знать.

В трубке повисло молчание.

– Антонио, – сказала тогда Аура, – ты вернешься?

– Что за вопрос, – сказал я. – Конечно, вернусь, что ты там себе навоображала?

– Ничего. Скажи, когда.

– Не знаю. Как только смогу.

– Когда, Антонио?

– Как только смогу. Ну не плачь, не стоит того.

– Я не плачу.

– Не стоит, правда. И Летисия разволнуется.

– Летисия, Летисия, – повторила Аура. – Иди на хер, Антонио.

– Аура, ну пожалуйста.

– Иди на хер. Увидимся, когда сможешь.

Я повесил трубку и вышел на террасу. Там под гамаком, будто домашнее животное, дремала плетеная коробка, а в ней – рассортированная по документам жизнь Элены Фриттс и Рикардо Лаверде, письма, которые они писали друг другу, и письма, которые они писали другим людям. Воздух застыл. Я устроился в гамаке, где накануне вечером лежала Майя Фриттс, откинулся на подушку в вышитой белой наволочке, выудил первую папку, положил на живот и вынул первое письмо. Бумага была зеленоватая, почти прозрачная.

«Dear Grandpa & Grandma»[43], гласило обращение. А дальше – первая строка; обособленная, одинокая, она опиралась на следующий абзац, как самоубийца ступает на подоконник.

«Никто не предупредил меня, что в Боготе будет вот так».

Я позабыл влажную жару, и апельсиновый сок, и свою неудобную позу (знал бы я тогда, как потом будет болеть шея). Лежа в Майином гамаке, я позабыл самого себя. Потом я пытался вспомнить, когда в последний раз переживал что-то похожее – когда реальный мир бесследно исчезает и нечто иное целиком завладевает твоим сознанием – и пришел к выводу, что ничего подобного со мной не случалось с детства. Но это усилие, попытка осмыслить происходящее, придет гораздо позже, когда мы с Майей Фриттс станем часами беседовать, заполняя лакуны, оставленные письмами, и она станет рассказывать мне обо всем, на что письма лишь намекали, обо всем, что они скрывали и о чем умалчивали. Это будет потом, после того как я просмотрю документы и изучу все откровения. А пока что я лежал в гамаке и читал; меня захлестнули разнообразные чувства, некоторые совершенно необъяснимые, и было среди них одно самое непонятное: было очень неуютно осознавать, что в каждой строке этой истории, в которой даже не фигурировало мое имя, речь шла обо мне. В конце концов все мои чувства свелись к чудовищному одиночеству, к одиночеству беспричинному, а потому безвыходному. К одиночеству ребенка.

Эта история, в том виде, в котором я сумел ее восстановить и в котором она живет в моей памяти, началась в августе 1969-го года, восемь лет спустя после того, как президент Джон Фицджеральд Кеннеди подписал указ о создании Корпуса мира, когда, завершив пятинедельную подготовку в государственном университете Флориды, Элейн Фриттс, которой было уготовано стать волонтером номер 139372, приземлилась в Боготе, с массой разнообразных клише в голове: получить обогащающий опыт, оставить след, внести свой вклад. Путешествие началось не очень удачно: жестокие порывы ветра так швыряли туда-сюда ее самолет, старый авианковский DC-4, что ей пришлось вначале потушить сигарету, а потом сделать кое-что, чего она не делала с пятнадцати лет: перекреститься (очень быстро, небрежным пунктиром по лицу без макияжа и по груди, украшенной парой деревянных бус; никто ничего не заметил). Перед вылетом бабушка рассказала ей о пассажирском самолете из Майами, разбившемся в прошлом году на подлете к Боготе. Элейн сидела в салоне другого самолета, начавшего снижение к серо-зеленым горам, и пока он выныривал из-под низких облаков и боролся с порывами ветра, а на оконных стеклах проступал полосатый узор крупных дождевых капель, пыталась вспомнить, все ли пассажиры погибли в той авиакатастрофе. Она вцепилась в колени – на брюках остался морщинистый и потный след ее ладоней – и зажмурилась, когда самолет с треском и хрустом приземлился. Ей казалось, она выжила чудом, и она решила, что напишет первое письмо бабушке с дедушкой, как только сможет сесть за письменный стол в месте назначения. Я прилетела, все в порядке, все со мной очень милы. Работы много. Все будет замечательно.

Мать Элейн умерла при родах, и девочку вырастили бабушка с дедушкой. Ее отец подорвался на противопехотной мине, проводя рекогносцировку, и вернулся с Корейской войны без правой ноги (ее ампутировали до самого бедра) и без желания жить. Меньше года спустя после возвращения домой он вышел за сигаретами и исчез навсегда. Больше вестей от него не было. Когда это случилось, Элейн была ребенком, так что она особо и не заметила его отсутствия, а бабушка с дедушкой взяли на себя заботу о ее образовании и счастье с тем же рвением, с которым воспитывали собственных детей, но опираясь при этом на куда более внушительный опыт. Так и получилось, что взрослыми в жизни Элейн стали эти люди из другой эпохи, и она выросла с представлениями об ответственности, весьма отличными от представлений других детей. Во время встреч с друзьями и близкими от ее дедушки можно было услышать высказывания, наполнявшие Элейн гордостью и печалью одновременно. «Такой должна была стать моя дочка».

Когда Элейн решила бросить учебу на факультете журналистики ради Корпуса мира, ее дед, который девять месяцев после убийства Кеннеди носил траур, первым поддержал это решение. «Но с одним условием, – сказал он. – Не оставайся там, как другие. Помогать другим – это хорошо, но ты нужнее твоей собственной стране». Она была согласна.

Посольство, рассказывала Элейн Фриттс в своем письме, поселило ее в двухэтажном доме возле ипподрома, в получасе езды к северу от Боготы, на пересечении плохо заасфальтированных улиц, которые размывало во время дождя. Мир, где ей предстояло провести следующие двенадцать недель, был сер и находился в состоянии вечной стройки. Большинство домов стояло без крыш, потому что крыша – это самое дорогое, ее клали в последнюю очередь. Мимо ездили бетономешалки, огромные и оранжевые, словно пчелы из ночных кошмаров, самосвалы оставляли груды щебня в произвольных местах, а рабочие с булкой в одной руке и бутылкой газировки в другой, завидев Элейн, провожали ее непристойным свистом. Элейн Фриттс – самые светлые зеленые глаза, которые когда-либо видели в этих краях, каштановые волосы до пояса, совершенно прямые, как занавеска, соски, выступающие под цветастой блузкой в утреннем холоде саванны[44] – утыкалась взглядом в лужи, в отражение серого неба и поднимала голову лишь добравшись до пустыря, отделявшего этот район от Северного шоссе, в основном чтобы удостовериться, что обе пасущиеся там коровы находятся на безопасном расстоянии. Затем она дожидалась желтого автобуса, который курсировал по непредсказуемому расписанию без четких остановок, и с первого же шага начинала локтями прокладывать себе дорогу в густой похлебке из пассажиров. «Задача очень простая, – писала она в письме, – надо суметь выйти вовремя». За полчаса нужно было добраться от алюминиевого турникета на входе (она научилась прокручивать его движением бедра, без рук) до задней двери и сойти, умудрившись не снести пару-тройку пассажиров, болтавшихся в дверях с одной ногой на весу. Тут, разумеется, требовалась тренировка, и в первую неделю она частенько проезжала свою остановку, вылезала из автобуса на один-два километра позже и прибегала в КАУЦ с опозданием, после восьми, вся вымокнув под непрекращающейся моросью и находившись по незнакомым улицам.

Колумбийско-Американский университетский центр – чересчур длинное и претенциозное название для нескольких аудиторий, заполненных людьми, которые казались Элейн Фриттс знакомыми, даже чересчур знакомыми. Ее товарищи по обучению были белыми, как и она сама, им, как и ей самой, было около двадцати, и, как и она сама, они устали от Вьетнама, Кубы, Санто-Доминго[45], устали начинать день беспечно, перебрасываясь банальностями с родителями или друзьями, и ложиться спать, зная, что прожили день уникальный и чудовищный, сразу же вошедший в мировую историю бесчестья. День, когда Малкольма Икса[46] застрелили из обреза, Бенджамина Брауна[47] – из полицейского дробовика, когда бомба, взорвавшаяся под автомобилем, убила Уорлеста Джексона[48], а бомба на почте – Фреда Конлона[49]. И в то же самое время все прибывали гробы после каждой вьетнамской операции с безобидным или даже поэтичным названием: Декхаус-Файв, Сидар-Фолс, Джанкшн-Сити. Уже можно было услышать разоблачения произошедшего в Сонгми[50], а вскоре заговорили и о Тан-Фонг[51]. Одна бойня сменяла другую, на смену одной изнасилованной женщине приходила другая. Да, так и было: в их стране ты просыпался и не знал, чего ждать, какую жестокую шутку сыграет с тобой история, какой плевок прилетит тебе в лицо. Когда это произошло с Соединенными Штатами Америки? Этот вопрос, который Элейн задавала себе тысячу раз на дню, парил в воздухе надо всеми этими двадцатилетними белобрысыми головами во время занятий, перерывов, обедов в столовой, по дороге в КАУЦ и в бедные районы[52], где будущие волонтеры вели полевую работу. Соединенные Штаты Америки: кто испохабил их, кто уничтожил мечту? Элейн думала в аудитории: вот от этого мы и сбежали. Все мы беглецы, думала она.

Утро было посвящено испанскому. Четыре часа, изнурительные четыре часа, оставлявшие после себя головную боль и усталость в плечах, как у носильщика. Элейн постигала тайны нового языка под руководством преподавательницы в ковбойских сапогах и водолазке, сухой женщины с мешками под глазами, которая приводила с собой на занятия трехлетнего сына, потому что его не с кем было оставить. Когда кто-то оступался в употреблении сослагательного наклонения или неверно выбирала род слова, сеньора Амалия разражалась целой речью. «Как же вы будете работать в этой стране с бедными, если они не будут вас понимать? – вопрошала она, опершись кулаками на деревянный стол. – А если они не будут вас понимать, как же вы завоюете доверие лидеров общины? Через три-четыре месяца многие из вас окажутся на побережье или в кофейном регионе. Думаете, „Общественное действие“[53] будет ждать, пока вы разыщете нужное слово в словаре? Думаете, фермеры будут сидеть и ждать, пока вы выясняете, как сказать „молоко лучше агуапанелы[54]“?»

Но по вечерам, во время занятий на английском, которые фигурировали в официальной программе под названием «American Studies»[55] и «World Affairs»[56], Элейн и ее товарищи слушали лекции ветеранов Корпуса мира, по той или иной причине оставшихся в Колумбии. От них Элейн узнала, что главные фразы – не те, в которых говорится о молоке или агуапанеле, а совсем другие, важнейшим ингредиентом которых является частица «не». Я не из «Альянса за прогресс»[57]. Я не агент ЦРУ. И, конечно, извините, у меня нет долларов.

В конце сентября Элейн написала длинное письмо, в котором поздравляла бабушку с днем рождения, благодарила их с дедушкой за вырезки из «Тайм», и спрашивала дедушку, посмотрел ли он уже фильм с Ньюманом и Редфордом, слава о котором уже докатилась до Боготы (сам фильм, правда, пока нет). А затем, с внезапной торжественностью, интересовалась, что известно о преступлениях в Беверли-Хиллз[58]. «Тут у всех есть мнение, невозможно за обедом обойтись без разговоров об этом. Фотографии просто чудовищные. Шэрон Тейт была беременна, в голове не укладывается, как можно было так поступить. Наш мир меня пугает. Дедушка, ты же видел самые страшные вещи, пожалуйста, скажи мне, что мир всегда был таким». Затем она переходила к другой теме: «Я вам, кажется, уже рассказывала про мои районы погружения». Она объяснила, что каждый класс в КАУЦе делится на группы, а каждую группу прикрепляют к конкретному району. Остальные трое ребят у нее в группе были из Калифорнии: все трое – мужчины, они ловко возводили стены и налаживали отношения с местной администрацией (об этом Элейн писала) и столь же ловко добывали марихуану из Ла-Гуахиры или Санта-Марты (об этом она умалчивала). Так вот, вместе с ними она каждую неделю отправлялась в горы неподалеку от Боготы, шла по грязным улицам, где под ногами нередко попадались мертвые крысы, проходила мимо домов из картона и гнилого дерева и выгребных ям, открытых взгляду (и носу) прохожих. «Дел тут много, – писала Элейн, – но я не хочу больше говорить о работе, оставлю ее для следующего письма. Я хотела вам рассказать, что мне ужасно повезло».

Вот как все было. Однажды вечером, после долгих переговоров с муниципальными властями – речь шла о загрязнении воды, все сошлись на том, что необходимо срочно построить водопровод, а также на том, что денег на это нет, – группа Элейн отправилась пить пиво в магазинчик[59] без окон. После пары кругов (бутылки темного стекла столпились на узком столе) Дейл Картрайт, понизив голос, спросил Элейн, способна ли она несколько дней хранить тайну. «Знаешь, кто такая Антония Друбински?» – спросил он. Элейн, как и все остальные, знала, кто такая Антония Друбински, не только потому, что та была одной из местных ветеранов и ее уже дважды арестовывали за беспорядки в общественных местах (где «беспорядки» следует читать как «протесты против войны во Вьетнаме», а «в общественных местах» – как «перед посольством США»), но и потому, что о местоположении Антонии Друбински уже несколько дней ничего не было известно.

– Ну, не то чтобы ничего, – сказал Дейл Картрайт. – Кое-что известно, просто они не хотят, чтобы узнали все.

– Кто не хочет?

– Посольство. КАУЦ.

– А почему? Где она?

Дейл Картрайт посмотрел по сторонам и пригнул голову.

– Ушла в партизаны, – сказал он почти что шепотом. – Вроде собирается делать революцию. Но это неважно. Важно, что ее комната теперь свободна.

– Комната? – переспросила Элейн. – Та самая?

– Да, та самая. Которой вся группа завидует. И я подумал, что, может, ты захочешь туда въехать. Сама понимаешь, жить в десяти минутах от КАУЦа, мыться теплой водой.

Элейн задумалась.

– Я же не за удобствами сюда приехала, – сказала она в конце концов.

– Мыться теплой водой, – повторил Дейл. – И не надо будет переть напролом, как квотербек[60], чтобы выйти на своей остановке.

– А как же семья?

– А что семья?

– Им платят семьсот пятьдесят песо за то, что я у них живу. Это треть их дохода.

– А это тут при чем?

– Не хочу отбирать у них деньги.

– Да что ты о себе возомнила, Элейн Фриттс, – сказал Дейл с театральным вздохом. – Думаешь, ты единственная и неповторимая? Что за чушь! Дорогая, только сегодня в Боготу прибыли еще пятнадцать волонтеров. В субботу будет еще рейс из Нью-Йорка. В этой стране сотни, а может, и тысячи таких же гринго, как ты и я, и многие из них приедут работать в Боготу. Поверь мне, твою комнату займут раньше, чем ты соберешь че-модан.

Элейн отпила пива. Позже, когда все уже случится, она вспомнит это пиво, сумрак магазина, отражение догорающего заката в стекле прилавка. «Там-то все и началось», – подумает она. Но в тот момент, получив прозрачное предложение Дейла Картрайта, она быстро все просчитала и улыбнулась.

– А откуда ты знаешь, что я проталкиваюсь, как квотербек? – спросила она наконец.

– В Корпусе мира все всё знают, милая. Все всё знают.

Так и вышло, что три дня спустя Элейн Фриттс в последний раз проделала путь от ипподрома, на сей раз – нагруженная чемоданами. Ей было бы приятно, если бы семья хоть чуть-чуть огорчилась; надо признать, ее бы обрадовало прочувствованное объятие или, может, прощальный подарок, как тот, что вручила она сама: музыкальная шкатулка, плюющаяся нотами «The Entertainer» Скотта Джоплина. Ничего такого не было и в помине: у нее забрали ключ и проводили до двери, скорее из недоверия, чем из любезности. Отец быстро ушел, поэтому провожала ее одна мать семейства. Ее фигура полностью перекрыла дверной проход, она маячила наверху, пока Элейн спускалась по лестнице и выходила на улицу, но помочь с чемоданами не предложила. В этот момент появился их ребенок, единственный сын, в рубашке навыпуск, с красно-синим деревянным грузовичком в руке, и спросил что-то, чего Элейн не поняла. Последнее, что она услышала, были слова хозяйки:

– Она уезжает, сынок, в дом к богатым. Неблагодарная гринга.

«В дом к богатым». Это была неправда, богатые не селили у себя волонтеров Корпуса мира, но в тот момент Элейн была еще недостаточно подкована, чтобы вступать в спор относительно финансового положения своей новой семьи. В новом доме, стоило признать, обнаружилась роскошь, о которой Элейн еще несколько недель назад и мечтать не могла. Это было здание на проспекте Каракас, уходящее далеко вглубь, с узким фасадом и небольшим садиком, в углу которого, возле выложенной плиткой стены, росло фруктовое дерево. Оконные рамы на белом фасаде были выкрашены в зеленый; чтобы попасть внутрь, нужно было открыть железную калитку, отделявшую палисадник от тротуара (каждый раз, когда кто-то входил, она издавала визг, словно испуганное животное). Входная дверь вела в сумеречный, но приятный коридор. Двойная стеклянная дверь слева вела в гостиную, еще одна – в столовую, а коридор продолжался, огибая узкое патио, где в подвесных горшках росла герань. По правую руку от входной двери располагалась лестница. Бросив взгляд на деревянные ступени, Элейн все поняла: красная ковровая дорожка была когда-то роскошной, но совсем истончилась, так что на некоторых ступеньках под красным виднелась серая основа. Медные скобы, которыми ковер крепился к ступеням, повылетали из своих колец, точнее, кольца отлетели от деревянного пола, так что иногда, торопливо взбегая вверх, жители дома могли поскользнуться и услышать непродолжительный звон металла. Лестница в глазах Элейн была свидетелем, помнящим, чем когда-то (но не теперь) была эта семья. «Хорошая семья, но с годами поиздержались», – сказал работник посольства, когда Элейн пришла разбираться с бумагами в связи с переездом. «Поиздержались». Элейн много думала об этом слове, попыталась буквально перевести его, но потерпела поражение. Только увидев ковровую дорожку на лестнице, она все поняла, но поняла инстинктивно, не облекая это озарение в слова, не пытаясь сформулировать в голове четкий диагноз. Постепенно она все осознает: она и раньше видела похожие семьи, семьи с достойным прошлым, которые однажды обнаружили, что прошлое не приносит денег.

Семья носила фамилию Лаверде. Мать, донья Глория, – грустноглазая женщина с выщипанными бровями и густыми рыжими волосами (то ли натуральными, что в этой стране встречается редко, то ли крашеными), вечно собранными в идеальную прическу, пахнущую свеженанесенным лаком, – была домохозяйка без фартука: Элейн никогда не видела у нее в руках перьевой метелки, и все же ни на столиках, ни на прикроватных тумбочках, ни в фарфоровых пепельницах не было ни следа желтой пыли, которую она вдыхала, выйдя на улицу. Донья Глория наводила порядок с одержимостью, свойственной лишь тем, кто полностью зависит от внешнего лоска. У отца, дона Хулио, лицо было отмечено шрамом, но не длинным и тонким, какой мог бы остаться от пореза, а крупным и несимметричным (Элейн ошибочно приняла его за проявление кожной болезни). Шрам тянулся по щеке вниз, по линии бороды, скользил по челюсти и спускался на шею, и очень трудно было на него не глядеть. Дон Хулио работал страховым агентом, так что одна из первых бесед с гостьей в столовой при голубоватом свете люстры была посвящена страховкам, вероятностям и статистике.

– Как узнать, какую страховку должен оплачивать клиент? – говорил отец. – Конечно, страховым компаниям это интересно, ведь нечестно, чтобы здоровый тридцатилетний мужчина платил столько же, сколько старик, переживший пару инфарктов. И тут, сеньорита Фриттс, в игру вступаю я – и гляжу в будущее. Я говорю, когда умрет этот мужчина, когда – тот и какова вероятность, что такая-то машина разобьется на такой-то дороге. Я работаю с будущим, сеньорита Фриттс, я тот, кто знает, что произойдет. Это вопрос цифр; будущее – в цифрах. Цифры говорят нам обо всем. Цифры говорят мне, к примеру, рассматривает ли мир вероятность, что я умру, не дожив до пятидесяти. А вы, сеньорита Фриттс, знаете, когда вы умрете? Я могу вам сказать. Если вы дадите мне немного времени, карандаш, лист бумаги и зададите погрешность, я смогу сказать вам, когда и как вы с наибольшей вероятностью умрете. Наше общество одержимо прошлым, а вот вас, гринго, прошлое не интересует, вы смотрите вперед, вас занимает лишь будущее. Вы в этом разобрались получше нас с европейцами: смотреть надо вперед. И я, сеньорита Фриттс, так и делаю: я зарабатываю на жизнь, глядя в будущее, я кормлю семью, рассказывая людям, что с ними произойдет. Сейчас эти люди – страховые компании, но завтра найдутся и другие, кому пригодится мой дар, как же им не найтись. В Соединенных Штатах это понимают лучше всех, потому-то, сеньорита Фриттс, вы впереди всех, а мы – позади. Скажите, как по-вашему? Ошибаюсь я?

Элейн не ответила. С другого края стола на нее смотрел младший сын пары: кривоватая насмешливая улыбка, длинные густые ресницы, придававшие черным глазам неуловимо женственный вид. Он смотрел на нее так с самого начала, и по какой-то причине его дерзость ей льстила. В Колумбии никто так на нее не смотрел; прошло уже несколько месяцев с ее прибытия, а она еще ни разу не переспала ни с кем, кроме американцев с их англоязычными оргазмами.

– Рикардо не верит в будущее, – сказал дон Хулио.

– Верю, конечно, – сказал сын. – Но в моем будущем не нужно будет просить денег в долг.

– Ладно, не начинайте, – с улыбкой сказала донья Глория. – Что подумает наша гостья, она ведь только приехала, а вы…

Рикардо Лаверде: слишком много «р» для непокорного акцента Элейн.

– Давайте, Элена, скажите, как меня зовут, – приказал Рикардо, показывая ей ее собственную ванную и комнату, бежевую тумбочку, комод с тремя ящиками и кровать под балдахином, которые раньше, до замужества, принадлежали его старшей сестре. На стене висело ее детское фото: аккуратный прямой пробор, взгляд, устремленный вперед, вычурная подпись фотографа. Гостевая комната: здесь до нее побывали легионы таких же гринго.

– Повторите мое имя трижды, и я дам вам еще одно одеяло, – сказал ей этот Рикардо Лаверде.

Это была игра, но недобрая. Смутившись, Элейн все же вступила в нее.

– Рикардо, – произнесла она заплетающимся языком, – Лаверде.

– Плохо, очень плохо, – сказал Рикардо. – Но это неважно, Элена, зато у вас очень красивые губы.

– Мое имя не Элена, – сказала Элейн.

– Я вас не понимаю, Элена, – сказал он, – вам придется потренироваться, и если хотите, я помогу вам.

Рикардо был на пару лет младше нее, но вел себя так, словно значительно превосходил ее опытом. Поначалу они встречались на закате, когда Элена возвращалась с занятий в КАУЦе, и перебрасывались парой фраз в гостиной на втором этаже, сидя под клеткой кенара по имени Пако: ну что, как дела, чему вы сегодня научились, повторите мое имя трижды, без запинки.

«Боготинцы прекрасно умеют беседовать ни о чем, – писала Элейн бабушке с дедушкой. – I’m drowning in small talk»[61].

Но вот однажды днем они встретились на Седьмой улице, и им показался удивительным совпадением тот факт, что оба они провели все утро, выкрикивая лозунги перед посольством Соединенных Штатов, называя Никсона преступником и вопя «End it Now, End it Now, End it Now!»[62] Значительно позже Элейн узнает, что эта встреча вовсе не была совпадением: Рикардо Лаверде дождался ее на выходе из КАУЦа и следовал за ней несколько часов, шпионил издалека, прятался среди прохожих и плакатов с надписями «Calley = Murderer», «Proud to be a Draft-Dodger» и «Why are We There, Anyway?»[63], с удовольствием выкрикивал речовки в паре метров от того места, где стояла она, и все это время репетировал с разной интонацией фразу, которую в конце концов и сказал ей:

– Вот так совпадение, правда? Ну что ж, приглашаю вас выпить чего-нибудь, заодно сможете мне вдоволь пожаловаться на моих родителей.

Вдали от дома Лаверде, от их тщательно оберегаемого фарфора, от раздражающего чириканья кенара и от взгляда солдата с одной из картин, ее отношения с сыном хозяев переменились или начались заново. Держа в руках чашку горячего шоколада, Элейн рассказывала о себе и слушала рассказы Рикардо. Она узнала, что Рикардо окончил иезуитскую школу, начал было изучать экономику – то ли под влиянием отца, то ли по его настоянию – но несколько месяцев назад бросил учебу, чтобы заняться единственным, что его интересовало: пилотированием самолетов.

– Папа, конечно, недоволен, – скажет ей Рикардо значительно позже, когда такие признания станут для них допустимыми. – Он всегда был против. Но зато дедушка на моей стороне, и тут папа ничего не может поделать: нелегко перечить герою войны. Даже если война эта совсем малюсенькая, просто-таки любительская по сравнению с той, что была перед ней, и той, что была после нее. Маленькая война между двумя мировыми войнами. В конце-то концов, война – она и есть война, и у каждой войны свои герои, правда же? Масштаб актера не зависит от размера театра, любит говорить дедушка. Так что мне повезло, он меня поддержал. Когда я захотел научиться летать, он был единственным, кто не обзывал меня безумцем, ненормальным, мальчишкой. Он поддержал меня по-настоящему, прижал отца к стенке, ведь трудно сказать «нет» герою войны. Отец попытался было, я отлично помню, но не преуспел. Это было пару лет назад, но я помню, будто вчера. Они сидели здесь, мой дедушка – на вашем месте, под клеткой, а папа – на моем. Помню, дедушка провел рукой по его шраму и сказал, чтобы не передавал свои страхи мне. Лишь гораздо позже я понял, сколько было жестокости в этом жесте. Один мужчина, старый и усталый, хоть на вид и не скажешь, похлопывает по щеке другого, молодого и сильного, хоть на вид и не скажешь. Конечно, дело было не только в этом, еще ведь шрам, ведь это его трогал дедушка… Вы можете сказать, что моего отца сложно потрепать по щеке, не коснувшись шрама, и, вероятно, так и есть, особенно учитывая, что дедушка правша. И да, конечно, если правша хочет потрепать кого-то по щеке, это будет именно левая щека, левая щека моего отца, его изуродованная щека.

О том, как именно была изуродована эта щека, они поговорят значительно позже, уже будучи любовниками, когда к любопытству, возбуждаемому телом другого, прибавится любопытство, возбуждаемое жизнью другого. Секс не застал их врасплох, он был словно мебель, которая годами стоит на одном и том же месте, а ее не замечают. Каждый вечер после ужина хозяин и гостья некоторое время беседовали, потом желали друг другу спокойной ночи и вместе поднимались по лестнице. Наверху Элейн заходила в ванную, запиралась на щеколду, а несколько минут спустя выходила в ночной рубашке, с волосами, собранными в длинный хвост. Однажды в пятницу – струи воды разбивались о стекло крыши[64] и заглушали все звуки – Элейн, как всегда, вышла из ванной, но вместо темноты коридора и сияния уличных фонарей сквозь окно в крыше патио она увидела перед собой силуэт Рикардо Лаверде, который стоял, облокотившись на перила. Лицо его было плохо видно против света, но в его позе и голосе Элейн прочла желание.

– Вы идете спать? – спросил Рикардо.

– Пока нет, – ответила она. – Пойдемте, расскажете мне про самолеты.

Было холодно, деревянная кровать скрипела от малейшего движения их тел, к тому же это была девичья кровать, слишком узкая и короткая для такого рода развлечений, так что в конце концов Элейн сдернула покрывало и швырнула на ковер, к своим плюшевым тапочкам. Там-то, на шерстяном покрывале, умирая от холода, они впервые сошлись – быстро, не теряя времени понапрасну. Элейн почудилось, что грудь ее уменьшается в ладонях Рикардо Лаверде, но она не сказала ему об этом. Она снова надела ночную рубашку, чтобы выйти в туалет, и там, сидя на унитазе, решила, что даст Рикардо время вернуться к себе. А еще она подумала, что хотела бы переспать с ним еще раз, что, если представится шанс, она сделает это снова и что это наверняка запрещено уставом Корпуса мира. Она подмылась над биде, посмотрелась в зеркало, улыбнулась, потушила свет, медленно, чтобы ни во что не врезаться, прокралась в темноте обратно в постель – и обнаружила там Рикардо, который не ушел, а постелил покрывало обратно на кровать и поджидал ее, лежа на боку, подперев голову ладонью, как герой-любовник из плохого голливудского кино.

– Я хочу спать одна, – сказала Элейн.

– А я не хочу спать, я хочу разговаривать, – ответил он.

– Окей, – сказала она. – О чем будем разговаривать?

– О чем захотите, Элена Фриттс. Тему задаете вы, а я подхватываю.

И они стали говорить обо всем, кроме них самих. Они лежали голые, рука Рикардо гуляла по животу Элейн, его пальцы перебирали гладкие волосы у нее на лобке. Они говорили о намерениях и планах, убежденные, как все новоиспеченные любовники, что говорить о том, чего ты хочешь, все равно, что говорить о том, кто ты есть. Элейн говорила о своей миссии в мире, о молодежи как орудии прогресса, о необходимости противостоять власть предержащим. Она задавала вопросы Рикардо: ему нравится быть колумбийцем? Хотел бы он жить в другой стране? Он тоже ненавидит Соединенные Штаты? Читал ли он новую журналистику?[65] Но им потребовалось переспать еще семь раз за две недели, чтобы Элейн отважилась задать вопрос, занимавший ее с самого первого дня.

– Что у вашего отца с лицом?

– Какая вы благовоспитанная сеньорита. Никто еще так долго не тянул с этим вопросом.

Когда Элейн задала этот вопрос, они поднимались на фуникулере на гору Монсеррате. Рикардо встретил ее у выхода из КАУЦа и сказал, что пришло время туристических развлечений, что нельзя же приехать в Колумбию только ради работы и чтобы она, бога ради, бросила эту свою аскезу. И вот теперь Элейн хваталась за Рикардо (утыкалась головой ему в грудь, хватала его обеими руками за локоть) каждый раз, когда порыв ветра потрясал кабину и туристы издавали дружный вопль. Тем вечером, пока они висели над пропастью, сидели на скамье в церкви, кружили по саду и любовались Боготой с высоты трех тысяч метров, Элейн слушала историю о воздушном параде в далеком 1938-м году, о пилотах, причудливых трюках, об авиакатастрофе и о полусотне мертвых, которых она оставила после себя. А проснувшись на следующее утро, она обнаружила возле подноса с завтраком сверток. Разорвав оберточную бумагу, она увидела журнал на испанском с кожаной закладкой между страниц. Она уже решила было, что подарок – это как раз закладка, но затем открыла журнал и увидела на странице фамилию хозяев и приписку, сделанную рукой Рикардо: «Чтобы вы поняли».

Элейн старалась понять. Она задавала вопросы, и Рикардо ответил на все. Он объяснил, что обожженное лицо отца, эта карта из кожи – более темной, грубой и шершавой, чем остальная кожа на лице, – словно пустыня в окрестностях Вилья-де-Лейва[66], была частью пейзажа, окружавшего его с самого рождения. И все же даже в детстве, когда человек только и делает, что задает вопросы и ничего не принимает как само собой разумеющееся, даже тогда он не интересовался причиной того, что видел, отличием отцова лица от остальных. А может, говорил Лаверде, он просто не успел задаться этим вопросом: рассказы о несчастном случае в Санта-Ане вечно парили в воздухе их дома, никогда не исчезая насовсем, эта история пересказывалась вновь и вновь в самых разных обстоятельствах. Благодаря нескольким рассказчикам Лаверде мог припомнить многочисленные версии этой истории: предрождественскую, пятничную из чайного салона и воскресную – с футбольного стадиона, услышанную вечером по пути в постель и утром по пути в школу. Да, в их семье много говорили о той катастрофе, причем в самом разном тоне и со всевозможными интонациями и намерениями: чтобы показать, что самолеты опасны и непредсказуемы, как бешеные собаки (по мнению отца), или подобны древнегреческим богам, расставляют все по местам и не прощают людям гордыни (по мнению деда). Много лет спустя он сам, Рикардо Лаверде, станет рассказывать о том несчастном случае, приукрашая или видоизменяя его, пока не поймет, что в этом нет необходимости. К примеру, в школе выяснилось, что рассказ о происхождении шрама на лице отца – это лучший способ привлечь внимание однокашников.

– Я начал было с военных подвигов деда, – рассказывал Лаверде, – а потом понял, что никто не хочет слушать истории о героях, зато всем интересны рассказы о чужом несчастье.

Он запомнит, с какими лицами товарищи слушали историю о Санта-Ане, а потом смотрели фотографии его отца, которые Лаверде захватил с собой, чтобы доказать, что не врет.

– И сейчас я уверен: если сегодня я хочу стать пилотом, если ничто другое меня не интересует – в этом виновата Санта-Ана. Если однажды я погибну в авиакатастрофе – виновата будет Санта-Ана.

Виновата будет эта история. Это из-за нее он впервые принял дедово приглашение. Из-за нее стал приезжать в аэроклуб в Гуаймарале, чтобы полетать с ветераном-героем и почувствовать себя до странности живым. Он прогуливался между канадскими «Сейбрами», его пускали посидеть в кабине (фамилия Лаверде открывала все двери), а лучшие инструкторы аэроклуба посвящали ему часы сверх оплаченного (опять-таки благодаря его фамилии). Во всем этом была виновата история в Санта-Ане. Никогда раньше он не ощущал подобной власти, перешедшей к нему по наследству, будто к дофину.

– И я воспользовался ею, Элена. Клянусь вам, я был хорошим учеником.

Дед всегда твердил ему, что он сделан из хорошего материала. Учителя Рикардо тоже были ветераны – преимущественно войны с Перу, но кое-кто полетал в Корее и получил награды от гринго, по крайней мере, так говорили. И все они сходились на том, что парнишка молодец, что у него редкостное чутье, золотые руки, а главное – самолеты его уважают. А самолеты никогда не ошибаются.

– И до сих пор так, – сказал Лаверде. – Папа бесится, но я теперь сам себе хозяин. Налетал сто часов – и сам себе хозяин. Он целыми днями пытается предсказать будущее, но это чужое будущее, Элена. Мой отец не знает, что ждет меня, тут ни формулы, ни статистика ему не помогут. Я потерял много времени, пытаясь это выяснить, и только теперь, в последние дни, я наконец постиг связь между своей жизнью и папиным лицом, между несчастным случаем в Санта-Ане и человеком, которого вы видите перед собой и который совершит великие дела, как подобает внуку героя. Я выберусь из этой заурядной жизни, Элена Фриттс. Я не боюсь. Фамилия Лаверде снова прогремит в авиации. Я смогу превзойти капитана Абадиа, и семья будет мною гордиться. Я выберусь отсюда, уеду из этого дома, где принято страдать, если тебя приглашают на обед, потому что потом тебе придется в ответ приглашать к себе. Я не стану считать гроши, как делает моя мать каждое утро. Я не стану принимать у себя дома гринго, чтобы моей семье было что есть, простите, я не хотел вас обидеть. А как же иначе, Элена Фриттс? Я внук героя, мне уготовано другое. Великие дела, да-да, я говорю это вам сейчас – и так и будет, вот увидите, кто бы что ни думал.

Они спускались с горы на фуникулере, так же, как и поднялись. Темнело, и небо над Боготой превратилось в гигантскую фиолетовую мантию. Под ними в редеющем вечернем свете спускались пешком паломники, которые взобрались сюда тоже пешком; на каменных ступенях они напоминали цветные канцелярские кнопки.

– Какой же странный свет в этом городе, – сказала Элейн Фриттс. – Закроешь глаза на секунду, откроешь – уже стемнело.

Порыв ветра вновь тряхнул кабину, но на сей раз туристы не закричали. Было холодно. Ветер что-то зашептал, ворвавшись в кабину. Элейн обнимала Рикардо Лаверде, облокотившись на горизонтальную балку у окна. Вскоре стемнело. Головы пассажиров вырисовывались на фоне неба, черное на черном. Дыхание Рикардо прилетало волнами, оно пахло табаком и чистой водой, и там, паря над горами и глядя, как зажигаются огни города, Элейн подумала: вот бы их кабина не приземлилась никогда. Ей пришло в голову, возможно, впервые, что человек вроде нее может жить в такой стране. В определенном смысле, подумала она, эта страна только-только начинает жить, нащупывает свое место в мире, и ей захотелось стать частью этих поисков.

Заместитель директора Корпуса мира в Колумбии оказался худым флегматичным человечком в очках в толстой оправе а-ля Киссинджер и вязаном галстуке. Он принимал Элейн в рубашке, в чем не было бы ничего особенного, если бы не короткие рукава: он словно находился в невыносимой жаре Барранкильи или Хирардота, а не погибал от холода в здешних местах. Его черные волосы были так густо набриолинены, что в свете неоновых ламп казалось, будто на висках уже серебрится седина, а в безупречном, как у военных, проборе, проглядывают белые корни. Невозможно было разобрать, местный он или американец, или американец, сын местных, или местный, сын американцев. Не было никаких подсказок вроде музыки в кабинете, плакатов на стенах или книг на полках, которые могли бы помочь представить себе его жизнь и происхождение. Его английский был безупречен, но фамилия, длинная фамилия, глядевшая на Элейн с внушительной бронзовой таблички на столе, была латиноамериканская или по крайней мере испанская (Элейн не знала, есть ли между ними различия). Собеседование было рутинной процедурой: все волонтеры Корпуса мира проходили через этот темный кабинет и неудобный стул, с которого Элейн привстала, чтобы разгладить длинную аквамариновую юбку. Все будущие волонтеры из КАУЦа рано или поздно должны были сесть на стул перед тощим и суровым мистером Валенсуэлой и выслушать небольшую речь о том, что близится окончание курса, что скоро они разъедутся по разным местам, о щедрости, ответственности и возможности изменить мир. Далее звучали слова permanent site placement[67], а затем один и тот же вопрос: «У вас есть предпочтения?» Волонтеры произносили свежевыученные загадочные слова: Боливар, Вальедупар, Магдалена, Гуахира. Или Киндио (у них получалось «Куиндио»). Или Каука (у них выходило «Кохка»). Затем они должны были пройти так называемый field training[68]: провести три недели бок о бок с более опытным волонтером в перевалочном пункте неподалеку от постоянного места назначения. Все это решалось на получасовом собеседовании.

– Ну что ж, – сказал Валенсуэла, – what’s it gonna be?[69] В Картахену не получится, в Санта-Марту тоже, там уже нет мест. Все хотят туда из-за моря.

– А я не хочу в города, – сказала Элейн Фриттс.

– Нет?

– Мне кажется, в деревне я многому научусь. Дух народа – в крестьянах.

– Дух народа, – повторил Валенсуэла.

– И там нужнее моя помощь.

– Это да. Итак, жаркая земля или холодная?

– Где нужнее моя помощь.

– Помощь, сеньорита, нужна везде. Эта страна пока недопечена, много предстоит работы. Подумайте, что вы умеете делать, что вам хорошо удается.

– Что умею делать?

– Ну конечно. Вы же не поедете выращивать картофель, если тяпку видели только на фотографиях.

Валенсуэла открыл коричневую папку, которая лежала у него под рукой все это время, перелистнул страницу, поднял взгляд.

– Университет Джорджа Вашингтона. Вы изучали журналистику, верно?

Элейн кивнула.

– Но я видела тяпки. И я быстро учусь.

Валенсуэла нетерпеливо поморщился.

– У вас три недели. Научитесь, а иначе будете глупо выглядеть и станете обузой.

– Не стану, – ответила Элейн. – Я…

Валенсуэла поворошил бумаги и достал еще одну папку.

– Значит, так: через три дня я встречаюсь с региональными руководителями. Там я узнаю, кому что нужно, и выясню, где вы можете пройти field training. Сейчас точно есть постоянное место возле Ла-Дорады, знаете, где это? Долина реки Магдалена, сеньорита Фриттс. Не ближний свет, но и не безумно далеко. Там не так жарко, как в Ла-Дораде, оно чуть повыше. Из Боготы можно доехать на поезде, легко обернуться туда-сюда, вы же видели, что автобусы тут – угроза общественной безопасности. В общем, место хорошее и не особо популярное. Полезно уметь ездить верхом, пригодится крепкий желудок. Нужно будет много работать с «Общественным действием», знаете, развитие местного самоуправления, повышение уровня грамотности, программы улучшения питания и тому подобное. Всего три недели. Если вам не понравится, сможете оттуда уехать.

Элейн подумала о Рикардо Лаверде. Внезапно ей пришло в голову, что неплохо будет работать всего в нескольких часах на поезде от него. Она перевела название, Ла-Дорада: Золотая.

– Ла-Дорада, – сказала она. – Мне нравится.

– Вначале поедете в другое место, потом в Ла-Дораду.

– Да, хорошо. Спасибо.

– Что ж, – Валенсуэла открыл металлический ящик и достал лист бумаги. – И вот еще, пока не забыл: заполните и отдайте секретарю.

Это была анкета, точнее, копия анкеты, сделанная под копирку. Заголовок состоял из вопроса, напечатанного на машинке заглавными буквами: «Чем отличается ваше место жительства в Боготе от места вашего рождения?». Ниже было щедро отведенное место для ответов, которые предполагались весьма пространными. Элейн заполнила анкету в мотеле в Чапинеро, лежа на животе на расстеленной кровати, пахнущей сексом. Она подложила под нее телефонный справочник и прикрыла ягодицы простыней, чтобы защититься от руки Рикардо, от ее дерзких похождений и распутных набегов. В графе «Физические неудобства» она написала: «Мужчины в этой семье не поднимают крышку унитаза». Рикардо назвал ее избалованной чистюлей. В «Ограничении свободы постояльца» – «После девяти они запирают дверь на засов, и мне приходится будить сеньору». Рикардо сказал, что слишком уж она любит погулять. В «Сложностях с общением» – «Не понимаю, почему они говорят с детьми на вы». Рикардо сказал, что ей еще многому предстоит научиться. В «Поведении членов семьи» – «Сын любит кусать мне соски, когда кончает». Рикардо промолчал.

Вся семья провожала ее на вокзал Ла-Сабана. Это было величественное здание – колонны с каннелюрами, а вверху каменный кондор, раскинувший крылья, который, кажется, вот-вот взлетит и унесет в когтях крышу. Донья Глория вручила Элейн букет белых роз, и теперь, пересекая вестибюль с чемоданом в руке и сумочкой на плече, она уже тихо ненавидела эти цветы, превратившиеся в досадную помеху. Букет, будто перьевая метелка, то и дело утыкался в прохожих, оставляя на полу печальный лепестковый след, а каждый раз, когда Элейн пыталась перехватить его половчее или защитить от жестокой окружающей среды, ей в ладонь впивались шипы.

Отец семейства, в свою очередь, приберег свой дар на потом и достал его уже на платформе. Посреди вокзальной суеты, отбиваясь от чистильщиков ботинок и попрошаек, он объяснил, что это книга одного журналиста, вышла пару лет назад, но все еще хорошо продается, и хоть сам этот тип – тот еще мужлан, книга, говорят, неплоха. Элейн разорвала оберточную бумагу и увидела на обложке девять синих прямоугольников с обрезанными углами, а внутри прямоугольников – колокольчики, солнца, фригийские колпаки, цветочные орнаменты, месяцы с женскими лицами, черепа со скрещенными костями и пляшущих чертенят. Все это показалось ей абсурдным и необоснованным, а название, «Сто лет одиночества» – претенциозным и мелодраматичным. Дон Хулио подчеркнул длинным ногтем перевернутую букву «Е»[70] в последнем слове. «Я поздно спохватился, – извинился он. – Если захотите, можем попробовать обменять на другую». Элейн сказала, что это неважно, что из-за глупой опечатки она не откажется от возможности почитать в поезде. Несколько дней спустя она напишет бабушке с дедушкой:

«Пожалуйста, пришлите мне что-нибудь почитать, а то по вечерам здесь ужасно скучно. У меня тут есть только одна книга, которую мне подарил сеньор, и я пыталась ее читать, честное слово, я пыталась, но язык ужасно сложный, и всех героев зовут одинаково. Жутко нудная, и даже на обложке опечатка. Ну как такое может быть? Ее переиздавали четырнадцать раз, но так и не исправили. А вы там читаете последнего Грэма Грина. Так нечестно!»

Письмо продолжается так:

«Ну ладно, расскажу вам немного о том, где я сейчас и где буду в ближайшие две недели. В Колумбии три горные гряды: Восточная Кордильера, Центральная и (да, вы угадали) Западная. Богота находится на последней, на высоте 8500 футов. Мой поезд спустился по горе до реки Магдалена, самой главной в стране. Река протекает по красивой долине, это один из самых чудесных пейзажей, которые я видела в жизни, настоящий рай. И путь сюда тоже очень живописный. Я никогда раньше не видела столько птиц и цветов. Как же я позавидовала дяде Филипу! Его знаниям, само собой, но и его биноклям. Как бы ему здесь понравилось! Передавайте ему большой привет.

Так вот, я вам рассказывала о реке. Раньше сюда приплывали пароходы из Миссисипи и даже из Лондона, такая важная эта река. И сейчас еще по ней ходят пароходы, будто прямиком из „Гекльберри Финна”, и это не преувеличение. Мой поезд приехал в деревню под названием Ла-Дорада, где я буду работать постоянно. Но в Корпусе мира принято, чтобы волонтеры вначале проходили трехнедельный site training в другом месте, под руководством других волонтеров. Теоретически это временное место должно быть рядом с постоянным, но так бывает не всегда. Теоретически другой волонтер должен быть более опытным, но так бывает не всегда. Мне повезло. Меня отправили в поселок в нескольких километрах от реки, у подножия гор. Он называется Капаррапи, название будто специально придумано, чтобы, произнося его, я чувствовала себя идиоткой. Тут жарко и очень влажно, но жить можно. Мне достался ужасно милый парень, он знает кучу всего о вещах, в которых я полный ноль. Его зовут Майк Барбьери, он вылетел из Университета Чикаго. Бывают такие люди, с которыми очень легко, через пару секунд уже кажется, что вы знакомы всю жизнь. Харизматичные. Мне кажется, таким проще в чужой стране. У них не бывает никаких трудностей, все им дается легко. Вот бы мне быть такой.»

Барбьери уже два года провел в Корпусе мира в Колумбии, до этого – еще два в Мексике, работал с фермерами между Иштапой и Пуэрто-Вайярта, а до Мексики пробыл несколько месяцев в бедных районах Манагуа. Он был высокий, жилистый, светлокожий, но загорелый, и частенько разгуливал без рубашки, в одних шортах и кожаных сандалиях, но с неизменным деревянным крестом на груди. Навстречу вновь прибывшей Элейн он вышел с банкой пива в руке и тарелкой маленьких арепас[71] непривычной для нее текстуры. Элейн раньше не встречала никого столь словоохотливого и при этом столь искреннего; уже через несколько минут она знала, что Майку двадцать шесть лет, что он болеет за «Чикаго Кабс», терпеть не может крепкое спиртное (это усложняет ему жизнь в Колумбии) и до ужаса боится скорпионов. Он посоветовал Элейн купить открытую обувь и каждый раз хорошенько осматривать ее перед тем, как надеть.

– Тут есть скорпионы? – спросила Элейн.

– Может, и есть, Элейн, – сказал Барбьери тоном пифии, – может, и есть.

В квартире, располагавшейся на втором этаже небесно-голубого дома, было две спальни и гостиная почти без мебели. На первом этаже дома работал магазинчик – пара алюминиевых столов и прилавок (ириски из панелы, бисквиты, сигареты «Пьельроха») – а сразу за прилавком происходило чудесное преображение, пространство превращалось в дом; там жила пара, державшая магазин. Их фамилия была Вильямиль, и было им не меньше шестидесяти. «Май[72] сеньоры», – так Барбьери представил их Элейн, а поняв, что они не разобрали имени новой постоялицы, прибавил на хорошем испанском: «Она тоже гринга, как и я, но ее зовут Элена». Так они и стали к ней обращаться, когда спрашивали, хватает ли ей воды, и когда приглашали заглянуть в магазинчик поздороваться с местными пьянчугами. Элейн переносила это стоически, тосковала по дому Лаверде, стыдилась собственных мыслей избалованной девчонки – и при этом всеми силами старалась избегать Вильямилей. Бетонная лестница с внешней стороны дома позволяла ей оставаться незамеченной, поднимаясь к себе. Барбьери, обходительный до бесцеремонности, никогда этой лестницей не пользовался: каждый день он забегал в магазин рассказать о своих победах и провалах, послушать истории Вильямилей и их покупателей, а также пытался растолковать старикам, каково положение темнокожих в США или о чем поют «The Mamas & The Papas». Элейн наблюдала за ним и восхищалась. Лишь потом она поняла, почему: этот открытый любопытный мужчина, который нахально ее разглядывал и разговаривал так, словно мир ему что-то должен, напоминал ей о Рикардо Лаверде.

Двадцать дней, двадцать жарких дней полевого обучения Элейн проработала плечом к плечу с Майком Барбьери и с местным руководителем «Общественного действия», низкорослым и молчаливым, с усами, прикрывавшими заячью губу. У него, для разнообразия, было простое имя: его звали Карлос, просто Карлос, и ей чудилась скрытность или даже угроза в этой простоте, в его умении появляться из ниоткуда, словно призрак, чтобы с утра забрать их, и точно так же исчезать вечером, высадив их возле дома. Элейн и Барбьери, по установившейся традиции, обедали у Карлоса дома, в перерыве между работой с фермерами из соседних районов, встречами с местными политиками и бесплодными переговорами с собственниками земли. Элейн обнаружила, что их работа в деревне состоит в основном из говорения: чтобы обучить крестьян выращивать кур с мягким мясом (нужно было запереть птиц в тесном месте, не давать им бегать по двору), чтобы уломать местных политиков построить школу (от центрального правительства никто уже ничего не ждал) или чтобы убедить богатых, что волонтеры Корпуса мира – не просто банда антикоммунистически настроенных крестоносцев, вначале нужно было сесть за стол и пить, пить, пить, пока не перестанешь понимать слова. «Так что я тут, в основном, разъезжаю на полудохлых клячах и веду беседы с полупьяными людьми, – писала Элейн. – Но, думаю, сама не замечая, чему-то учусь. Майк сказал, что в Колумбии это называют „просечь“. Разобраться, что к чему, научиться действовать правильно, все такое. В общем, погрузиться во что-то. Этим я и занимаюсь. А, и вот что: не пишите мне больше сюда, следующее письмо посылайте в Боготу. Я сейчас поеду туда, там закончу обучение, а дальше – в Ла-Дораду. Там уже все будет всерьез».

В последние выходные приехал Рикардо Лаверде. Он сделал ей сюрприз, доехал на поезде до Ла-Дорады, оттуда на автобусе до Капаррапи и уже на месте стал выяснять точный адрес, описывая парочку гринго, про которых, конечно же, знали абсолютно все. Элейн нисколько не удивилась, что Лаверде и Майк Барбьери сразу же отлично поладили: Барбьери отпустил Элейн на полдня, показать окрестности «ее парню из Боготы» (так и сказал, «твоему парню из Боготы») и сказал, что ждет их вечером на ужин. И тем вечером, сидя посреди огромного пастбища, вокруг костра и в компании кувшина гуарапо[73] – Рикардо и Барбьери часами искали (и находили!), что у них общего. Рикардо, как и Барбьери, не любил агуардьенте, отец Барбьери был пилот, развозил воздушную почту, и они обнимались и говорили о самолетах, Рикардо широко распахивал глаза, рассказывая о своих курсах и инструкторах, и тут вступала Элейн, начинала расхваливать Рикардо и повторять чужие похвалы его таланту пилота, а потом Рикардо и Майк обсуждали Элейн в ее присутствии, какая она хорошая, какая красивая, ну да, какая красивая, и глаза у нее такие, говорил Майк, да, глаза – особенно, говорил Рикардо, они принимались хохотать и обменивались секретами, словно не только что познакомились, а жили вместе в общаге, а потом пели For she’s a jolly good fellow[74] и хором сокрушались, что ей нужно ехать в другое site, this site should be your site, fuck La Dorada, fuck The Golden One, fuck her all the way[75], и поднимали тосты за Элейн и за Корпус мира, for we’re all jolly good fellows, which nobody can deny[76].

На следующий день, хоть голова у него раскалывалась от гуарапо, Майк Барбьери собственнолично проводил их на автобус. Все трое прибыли на площадь верхом, словно поселенцы иных времен (правда, они восседали верхом на тощих клячах, которые едва ли могли бы принадлежать поселенцам иных времен), и на лице Рикардо, галантно тащившего ее багаж, Элейн увидела нечто, чего не видела никогда раньше: восхищение. Восхищение ею, легкостью, с которой она передвигалась по деревне, и теплотой, которой к ней прониклись местные фермеры всего за три недели, тем, как естественно, но в то же время уверенно она вела переговоры. Увидев в его лице восхищение, Элейн почувствовала, что любит его, что неожиданно прониклась чем-то сильным и новым к этому мужчине, который, кажется, тоже любил ее. И в эту самую секунду она подумала, что счастливый момент настал: эти места больше не застигнут ее врасплох. Конечно, будут еще неожиданности: в Колумбии люди всегда умудряются быть непредсказуемыми – в манерах, в поступках; никогда не знаешь, что они думают на самом деле. Но теперь Элейн чувствовала себя хозяйкой ситуации.

– Спроси меня, просекла ли я Колумбию, – сказала она Рикардо, садясь в автобус.

– Ты просекла Колумбию, Элена Фриттс? – спросил он.

И она ответила:

– Да. Я просекла Колумбию.

Как же она ошибалась.

V. What’s there to live for?[77]

Элейн будет вспоминать эти три недели в Боготе в компании Рикардо Лаверде, как обычно вспоминают детство: туманные образы, искаженные эмоциями, беспорядочная путаница важных дат. Привычную рутину занятий в КАУЦе – ей оставалось всего несколько курсов, отполировать знания, а может, это была просто бюрократическая проволочка, – нарушал хаос свиданий с Рикардо, который мог поджидать ее, спрятавшись за эвкалиптом возле дома, или сунуть ей в тетрадь записку и вызвать в убогое кафе на пересечении Семнадцатой и Восьмой. Элейн неукоснительно являлась на встречи, и в относительной пустоте кафе где-то в центре города они обменивались плотоядными взглядами, а затем отправлялись в кино, где садились на последний ряд и обжимались под длинным черным пальто, некогда принадлежавшим деду Рикардо, летчику и герою войны с Перу. За дверью узкого дома в Чапинеро, на территории дона Хулио и сеньоры Глории они продолжали играть свои роли: он – хозяйский сын, она – невинная студентка; также продолжались, разумеется, ночные посещения студентки хозяйским сыном и бесшумные ночные оргазмы. Так они начали вести двойную жизнь, жизнь тайных любовников, не возбуждавшую ничьих подозрений, жизнь, в которой Рикардо Лаверде был Дастином Хоффманом из «Выпускника»[78], а сеньорита Фриттс – одновременно и миссис Робинсон, и ее дочерью, которую, кстати, тоже звали Элейн (наверняка это что-то да значило; таких совпадений ведь не бывает?). В те дни в Боготе Элейн и Рикардо успели несколько раз поучаствовать в протестах против войны во Вьетнаме, а также появиться вместе, как пара, на вечеринках, организованных американской общиной в Боготе (их устраивали словно специально для того, чтобы волонтеры могли поговорить на своем языке, спросить у собеседника, как успехи «Метс» или «Викингов»[79] или достать гитару и спеть хором у камина, передавая друг другу joint[80], который догорал через пару кругов, песню Фрэнка Заппы:

What’s there to live for?

Who needs the Peace Corps?[81]).

Три недели подошли к концу 1-го ноября, когда в половине девятого утра выводок новичков поклялся в верности уставу Корпуса мира, принес множество обещаний и уверений в благих, но расплывчатых намерениях. Их официально провозгласили волонтерами. Утро выдалось холодное и дождливое, Рикардо надел кожаную куртку, которая под дождем испускала сильный запах. «Там были все, – писала Элейн бабушке с дедушкой. – И Дейл Картрайт, и дочь Уоллесов (старшая, вы ее помните). Среди публики – супруга посла и высокий мужчина в галстуке, который, насколько я поняла, оказался важным бостонским демократом». Элейн упомянула также замдиректора Корпуса мира в Колумбии (очки а-ля Киссинджер, вязаный галстук), руководителей КАУЦа и даже какого-то скучающего чиновника из городской администрации, но ни разу в ее письме не появился Рикардо Лаверде. С высоты прошедших лет это выглядит довольно иронично, ведь в тот самый вечер, заявив, что должен поздравить Элейн и попрощаться с ней от имени всей семьи, Рикардо пригласил ее на ужин в ресторан «Черный кот», при свете плохо отлитых свечей, которые, казалось, вот-вот попадают в тарелки с едой, воспользовавшись тишиной, возникшей, когда умолкло, сыграв «Старую деревушку», струнное трио, опустился на одно колено посреди прохода, по которому носились официанты в бабочках, и чересчур многословно попросил ее руки. Словно молнией Элейн озарило воспоминание о бабушке с дедушкой. Она пожалела, что те так далеко, что здоровье никак не позволит им приехать, ощутила укол грусти, с которой мы легко миримся, потому что она приходит в счастливые минуты, а когда грусть прошла, нагнулась, чтобы изо всех сил поцеловать Рикардо. До нее донесся запах мокрой кожи, а губы Рикардо были на вкус как соус меньер.

– Это значит – да? – спросил Рикардо после поцелуя, все еще стоя на коленях и мешая официантам. Элейн расплакалась, улыбаясь сквозь слезы:

– Ну конечно, – ответила она, – что за глупый вопрос?

Так что Элейн пришлось отложить отъезд в Ла-Дораду на две недели, и за это чудовищно короткое время она с помощью будущей свекрови (которую пришлось для начала убедить, что нет-нет, она не беременна) организовала скромную, почти что тайную свадьбу в церкви Святого Франциска. Элейн полюбила эту церковь с первых дней в Боготе, ей нравились толстые каменные стены, покрытые влажной испариной, нравилось входить с одной улицы и выходить на другую, нравилось жестокое столкновение света и сумрака, тишины и шума. За день до свадьбы Элейн отправилась прогуляться по центру (Рикардо сказал бы – провести рекогносцировку). Переступив порог церкви, она подумала о шуме и тишине, о свете и сумраке, и взгляд ее уперся в освещенный алтарь. В тот день церковь показалась ей знакомой, но не просто как место, где она бывала раньше; это было знакомство более глубокое и даже интимное, словно она когда-то читала описание в каком-нибудь романе. Она глядела на робкое пламя свечей, на хрупкие желтые лампады, подвешенные к колоннам, будто факелы. Сквозь витражи пробивался свет и освещал пару попрошаек, которые спали, скрестив ноги и сложив руки на животе, словно мраморные статуи на надгробии папы римского. Справа будто бы полз на четвереньках Христос в человеческий рост; ясный день мощно врывался в здание через другую дверь, бил ему в лицо, и в его свете сияли шипы тернового венца и изумрудно-зеленые капли, слезы и пот Христа. Держась левой стороны, Элейн прошла вглубь, к алтарю, – и увидела клетку. В клетке, словно зверь на выставке, был заперт еще один Христос, и волосы у него были длиннее, кожа – желтее, а капли крови – темнее, чем у первого. «Это лучшее, что есть в Боготе, – сказал ей как-то Рикардо. – Клянусь тебе, он круче любого Монсеррате». Элейн наклонилась, приблизив лицо к табличке: «Христос в агонии». Она сделала еще пару шагов к амвону и заметила латунную коробочку с надписью: «Положите пожертвование, и образ осветится». Она нашарила в кармане монету, взяла ее двумя пальцами, будто облатку, чтобы увидеть свет: одно песо, темное клеймо, будто монета побывала в огне. Элейн опустила монету в желобок. Христос ожил под краткой вспышкой прожекторов. Элейн почувствовала или, скорее, поняла: она будет счастлива всю жизнь.

Затем наступил день свадьбы, который Элейн прожила будто в дымке, будто все это происходило с кем-то другим. Семья Лаверде устроила праздник у себя дома: донья Глория разъяснила Элейн, что за такой короткий срок совершенно невозможно арендовать помещение в клубе или другое более пристойное место, но Рикардо, который слушал подробные объяснения молча, изредка кивая, дождался, пока мать выйдет, и рассказал Элейн правду. «У них нет ни гроша, – сказал он. – Лаверде все заложили». Это открытие потрясло Элейн меньше, чем можно было ожидать: множество мелких деталей в последние месяцы подготовили ее к этой новости. Но ее удивило, что Рикардо говорит о своих родителях в третьем лице, так, словно их банкротство его не касается.

– А мы? – спросила Элейн.

– Что мы?

– Что мы будем делать? Моя работа много денег не приносит.

Рикардо посмотрел ей в глаза и положил ладонь ей на лоб, словно проверяя температуру.

– На первое время хватит, – сказал он, – а дальше поглядим. Но я бы на твоем месте не беспокоился.

Элейн подумала, что она и не беспокоится, и спросила себя, почему. А потом спросила Рикардо:

– А почему ты бы не беспокоился на моем месте?

– Потому что для пилота вроде меня работа всегда найдется. Это точно, и обсуждению не подлежит.

Позже, когда гости разошлись, Рикардо повел ее в комнату, где они впервые переспали, усадил на кровать, предварительно скинув немногочисленные свадебные подарки, и Элейн подумала, что он хочет поговорить о деньгах, что он сейчас скажет ей, что у них нет денег на медовый месяц. Но нет. Он завязал ей глаза чем-то толстым, пахнущим нафталином – возможно, это был старый шарф – и сказал: «С этого момента ты ничего не увидишь». Элейн позволила свести себя по лестнице вниз с завязанными глазами, выслушала прощальные слова новых родственников (кажется, донья Глория плакала), вышла в вечернюю прохладу, села в машину, решив, что это такси. По пути неизвестно куда она спросила, что это все такое, а Рикардо сказал ей молчать и не портить сюрприз. Элейн почувствовала, как машина остановилась, открылось окно, Рикардо представился, его почтительно поприветствовали, затем открылась дверь и послышался лязг металла. Она вылезла из такси и ощутила под ногами неровную поверхность; порыв холодного ветра растрепал ей волосы.

– Тут лестница, – сказал Рикардо. – Не торопись, а то упадешь.

Рикардо пригнул ей голову, как делают, чтобы человек не ударился о низкий потолок, или как полицейский, сажая арестованного в машину, пригибает ему голову, чтобы он не ударился лбом. Элейн покорно шла дальше, ее рука коснулась какой-то незнакомой поверхности, оказавшейся сиденьем. Сев, она почувствовала, как ее колено ткнулось во что-то жесткое, и только тут поняла, где она находится и что сейчас произойдет. Ее догадка подтвердилась, когда Рикардо стал переговариваться с диспетчером, а самолет тронулся с места. Но Рикардо позволил ей снять повязку, лишь когда они взлетели. Элейн увидела перед собой линию горизонта, мир, какого она никогда раньше не видела, залитый светом, какого она никогда раньше не видела, и свет этот заливал лицо Рикардо – тот двигал руками над приборной доской и смотрел на приборы (вращающиеся стрелки, цветные огоньки), в которых она ничего не понимала.

Они держали путь на базу в Паланкеро, в Пуэрто-Сальгар, в нескольких километрах от Ла-Дорады – это был его свадебный подарок: несколько минут в арендованном самолетике «Цессна Скайларк», который раздобыл дедушка, чтобы помочь жениху впечатлить невесту. Элейн рассудила, что это лучший подарок, какой только можно придумать, и что никогда раньше ни один волонтер Корпуса мира не прибывал на место работы на самолете. Порыв ветра тряхнул самолет. Вскоре они приземлились. «Вот моя новая жизнь, – подумала Элейн. – Я только что совершила посадку в своей новой жизни».

Так и вышло. Медовый месяц переплелся с прибытием на permanent site, первый секс в законном браке – с первыми заданиями Элейн: начать работу по проведению канализации, поучаствовать в переговорах с «Общественным действием». На деньги, полученные в подарок от товарищей по КАУЦу, Элейн и Рикардо позволили себе роскошь провести пару ночей в туристическом отеле в Ла-Дораде среди семей из Боготы и скотовладельцев из Антиокии. За это время они присмотрели себе одноэтажный домик за разумную цену. Дом этот – очевидный шаг вперед по сравнению с квартиркой в Капаррапи, они ведь теперь супружеская пара, – был лососево-розовый, с девятиметровым патио, заброшенным много лет назад, которое Элейн тут же принялась реанимировать. Она открыла, что теперь, в этой новой жизни, утра приобрели особую значимость, и стала просыпаться с первыми лучами солнца только чтобы ощутить ночную свежесть воздуха, пока ее не пожрал чудовищный дневной жар.

«Моюсь рано, холодной водой, – писала она бабушке с дедушкой, – это я-то, которая столько жаловалась на холодную воду в Боготе. Чаша, из которой обливаешься водой, называется тотума, посылаю вам фотографию». В первые же дни она обзавелась тем, что впоследствии оказалось ценнейшим приобретением: купила себе коня, чтобы ездить в соседние деревни. Коня звали Тапауэко, но Элейн это имя совсем не давалось, так что в конце концов он стал Труманом. У Трумана было три аллюра: медленный шаг, рысь и галоп. «За пятьдесят песо в месяц, – писала Элейн, – местный крестьянин смотрит за ним, кормит его и каждый день к восьми приводит ко мне. У меня зад в мозолях и болит все тело, но я с каждым днем езжу все лучше. Труман умеет больше моего и мне помогает научиться. Мы хорошо ладим, а это самое главное. Когда у тебя есть лошадь, ты лучше распоряжаешься временем: не приходится ни от кого зависеть, и поездки обходятся дешевле. В Великолепную семерку меня бы, пожалуй, не взяли, но я не теряю энтузиазма».

А еще она принялась завязывать контакты. С помощью волонтера, который сдал ей пост, паренька из Огайо (Элейн с первой же секунды прониклась к нему презрением за бородку апостола из кино и полнейшее отсутствие инициативы), она составила список из тридцати имен: там фигурировали местный священник, отцы влиятельных семейств, мэр и землевладельцы из Боготы и Медельина, своего рода невидимые силы. Они владели землей, но никогда сюда не приезжали, кормились с этой земли, но не платили налогов. Элейн жаловалась на них по ночам, в супружеской постели, а еще повторяла, что в Колумбии каждый гражданин мнит себя политиком, а настоящие политики не хотят ничего делать для граждан. Рикардо лежал рядом с видом человека опытного, пожившего на свете. Его эти беседы откровенно веселили, и он называл ее простушкой, наивной неискушенной грингой, а потом, насмеявшись вдоволь над ней, над ее миссионерскими амбициями и амплуа Доброй Самаритянки в Стране Третьего Мира, принимал невыносимо покровительственный вид и с чудовищным акцентом напевал: «What’s there to live for? Who needs the Peace Corps?» И чем больше это бесило Элейн, которую уже перестал забавлять сарказм этой песенки, тем задорнее он ее исполнял.

I’m completely stoned,

I’m hippy and I’m trippy,

I’m a gypsy on my own[82].

«Go fuck yourself»[83], – говорила она, и он прекрасно понимал.

За пару дней до Рождества Элейн вернулась домой после долгих тщетных переговоров с местным врачом, умирая от желания помыться, смыть с себя пыль и пот, и обнаружила, что у них гости. Уже темнело, и в окнах соседей потихоньку зажигались тусклые огни. Она привязала Трумана к ближайшему столбу, обошла дом, прошла через садик и кухню. Шаря в пенопластовом холодильнике в поисках кока-колы, она услышала голоса. Они доносились не из спальни, а из гостиной, оба голоса были мужские, так что она решила, что к ним заявился без приглашения какой-нибудь знакомый, которому что-то от нее понадобилось. Так уже случалось не раз. Элейн жаловалась, что колумбийцы убеждены: миссия Корпуса мира – делать все дела, которые им самим не под силу или просто наскучили. «Это колониальное мышление, – говорила она Рикардо, когда об этом заходил разговор, – столько лет за них все делали другие, они привыкли, и эта привычка так быстро не выветрится». От одной мысли о том, что сейчас ей придется приветствовать гостя, обмениваться с ним чередой банальностей, расспрашивать о семье и детях, доставать ром или пиво (потому что кто знает, в какой момент это знакомство пригодится, а еще потому, что в Колумбии работа ничего не решает; решает дружба, настоящая или притворная) – от одной этой мысли она ощутила бесконечную усталость. Но тут в одном из голосов она различила акцент, да и ленивый тембр ей показался знакомым. Она заглянула в комнату и еще до того, как ее заметили, увидела Майка Барбьери и тут же рядом с ним Карлоса, мужчину с заячьей губой, который помогал им в Капаррапи. Видимо, мужчины ее услышали или почувствовали ее присутствие: все трое одновременно повернули головы в ее сторону.

– Ну наконец-то! – сказал Рикардо. – Давай, не стой там, иди сюда. Они к тебе пришли.

Много позже, вспоминая тот день, Элейн будет вновь и вновь поражаться тому, как она сразу же, безо всяких причин или доказательств, поняла, что Рикардо лжет. Нет, они пришли не к ней, поняла Элейн, едва услышав эти слова. Она протянула руку Карлосу (тот даже не взглянул ей в глаза) – и ощутила холод и неловкость; она поздоровалась на испанском с Майком Барбьери, принялась расспрашивать, как идут дела и почему это он не явился на последнее собрание, – и ее охватили тревога и недоверие. Рикардо сидел в плетеной качалке, которую им продали по хорошей цене на ремесленном рынке, а оба гостя – на деревянных лавках. В центре стола, на стекле, лежали бумаги, которые Рикардо быстро сгреб в кучу, но Элейн успела разглядеть крупный хаотичный рисунок, нечто вроде эктоплазмы в форме американского континента или, точнее, американского континента, нарисованного ребенком.

– Что это вы делаете? – спросила Элейн.

– Майк отпразднует с нами Рождество, – сказал Рикардо.

– Если ты не против, – добавил Майк.

– Конечно нет. Ты будешь один?

– Один. Кроме вас двоих мне больше никого и не надо.

Карлос встал, указал Элейн на свою скамью, словно уступая ее, и, бормоча нечто, что могло быть (а могло и не быть) словами прощания, поднял толстую ладонь и направился к двери. По спине его спускалось длинное пятно пота. Элейн оглядела его сверху вниз: пояс выбился из шлевки, брюки тщательно отглажены, кожа на пятках сероватая, сандалии стучат по полу. Майк Барбьери посидел еще немного, успел выпить пару стаканов рома с колой и рассказать, что к нему на Thanksgiving[84] приехал волонтер из Сакраменто и научил звонить в Америку по ham radio[85] – чистое волшебство! Надо только найти по радиолюбителю здесь и в Штатах, дружественных владельцев приемника, которые готовы одолжить его и настроить связь, – и можно разговаривать с семьей, не платя ни доллара. Спокойно, все легально, ничего незаконного. А может, и есть чуть-чуть, но какая разница: он самолично поболтал с младшей сестрой, с другом, которому задолжал денег, и даже с девчонкой, с которой встречался в университете и которая когда-то давно вышвырнула его из своей жизни, но теперь время и расстояния смягчили ее сердце, и она простила ему худшие грехи. И все это совершенно бесплатно, ну не чудо ли?

Майк Барбьери провел с ними сочельник, и Рождество, и всю следующую неделю, и остался на Новый год. Он распрощался с ними второго января, как прощаются с семьей – глаза на мокром месте, прочувствованные объятия и пространные благодарности за гостеприимство, за компанию, за заботу и за ром с колой. Для Элейн, которую не вдохновляли праздники без карамельных тросточек и чулок на камине, эти дни тянулись очень долго, она никак не могла понять, как этот дурной гринго так прочно обосновался у них. Но Рикардо, судя по всему, был очень доволен. «Это мой потерянный брат», – говорил он, заключая Майка в объятия. По вечерам, после пары стаканов, Майк Барбьери доставал траву и забивал косяк, Рикардо включал вентилятор, и они втроем с Элейн принимались беседовать о политике, о Никсоне, о Рохасе Пинилье[86], о Мисаэле Пастране[87] и об Эдварде Кеннеди, о том, как его машина рухнула с моста в воду, и о Мэри Джо Копечне, бедной девушке, которая погибла в этой машине[88]. В конце концов Элейн не выдерживала и уходила спать. У нее, как и у местных фермеров, не было отпуска на последней неделе года, и в эти дни она выходила из дома как можно раньше, чтобы успеть на все встречи. Когда вечером она возвращалась, грязная и разочарованная неудачами, и после часов, проведенных на спине Трумана, у нее ныли икры, Рикардо и Майк встречали ее ужином. После ужина все шло по заведенному распорядку: распахнутые настежь окна, ром, марихуана, Никсон, Рохас Пинилья, море Спокойствия[89] и как оно изменит мир, смерть Хо Ши Мина и как она изменит ход войны.

В первый рабочий понедельник 1970-го года, тяжелый, жаркий и сухой, настолько светлый, что небо казалось не голубым, а белым, Элейн оседлала Трумана и отправилась в Гуариносито; там строили школу, и она собиралась обсудить программу повышения грамотности, которую координировали волонтеры. Свернув за угол, она увидела вдали пару фигур, похожих на Карлоса и Майка Барбьери. А вечером Рикардо сообщил ей новость: ему подыскали работу, так что он уедет на пару дней. Надо привезти партию телевизоров из Сан-Андреса, уж чего проще, но придется переночевать в месте назначения. Так и сказал, «в месте назначения». Элейн обрадовалась, что вот и у него появляется работа; может, не так уж и сложно пилоту зарабатывать на жизнь. «Все хорошо, – писала Элейн в начале февраля. – Конечно, куда проще водить самолеты, чем убедить местных политиков сотрудничать. Особенно если ты женщина».

И еще:

«Вот что я поняла: люди здесь привыкли, что ими помыкают, поэтому я начала вести себя, как босс. И, как ни печально, это приносит плоды. Так я убедила женщин Виктории (это село тут неподалеку) потребовать у врача программу питания и гигиены зубов. Да, это две разные вещи, но если питаться одной агуапанелой, никаких зубов не хватит. Хотя бы это мне удалось. Не так уж много, но начало положено.

А Рикардо счастлив, как ребенок в магазине игрушек. Ему то и дело подворачиваются подработки, их немного, но нам хватает. Пока он не налетал достаточно часов, чтобы стать коммерческим пилотом, но это и хорошо: он меньше берет за работу, поэтому многие выбирают его (в Колумбии любят все устраивать в обход правил). Конечно, мы стали меньше видеться. Он уходит ни свет ни заря, вылетает из Боготы и возвращается поздно вечером. Иногда даже ночует у родителей по пути туда или обратно или и туда, и обратно. А я сижу тут одна. Иногда это сводит с ума, но у меня нет права жаловаться.»

Между рабочими днями Рикардо проходили недели отдыха, так что к вечеру, когда Элейн возвращалась домой после бесплодных попыток изменить мир, Рикардо успевал поскучать немного (а потом еще немного), взять коробку инструментов и затеять в доме улучшения, так что их жилище вечно выглядело какой-то серой стройкой. В марте Рикардо соорудил во дворе, который уже больше напоминал сад, купальню для Элейн – деревянный куб, прислоненный к внешней стене дома, так что теперь она могла принимать душ из шланга под ночным небом. В мае он построил шкаф для инструментов и водрузил на него внушительный, размером с колоду карт, замок, чтобы обескуражить любого грабителя. В июне он не строил ничего, потому что все больше отсутствовал: переговорив с Элейн, он решил вернуться в аэроклуб и получить лицензию коммерческого пилота, которая позволяла перевозить грузы и, что важнее, пассажиров. «Так я смогу заниматься серьезными вещами», – сказал он. Чтобы получить лицензию, ему требовалось налетать еще почти сто часов, а также десять часов с инструктором на самолете с двойным управлением, так что на всю рабочую неделю он уезжал в Боготу (ночевал у родителей, узнавал новости об их жизни, передавал им новости о жизни молодоженов, все поднимали бокалы и радовались) и возвращался в Ла-Дораду вечером в пятницу, на поезде, на автобусе, а иногда и на такси. «Это же куча денег», – говорила Элейн. «Неважно, – отвечал он. – Я хотел тебя увидеть. Хотел увидеть жену». В один из таких дней он приехал за полночь, но не на автобусе, и не на поезде, и даже не на такси, а на белом внедорожнике, который моментально заполонил ревом мотора и ослепительным светом фар покой их тихой улицы.

– Я уж думала, ты не приедешь, – сказала Элейн. – Уже поздно, я волновалась.

Она показала на белый внедорожник.

– Это чей?

– Тебе нравится? – спросил Рикардо.

– Ну, внедорожник.

– Да. Но он тебе нравится?

– Он большой, – ответила Элейн, – белый и шумный.

– Это тебе. С Рождеством.

– Сейчас июнь.

– Нет, уже декабрь. Незаметно, потому что погода тут всегда одинаковая. Могла бы догадаться, ты же вся из себя колумбийка.

– Откуда он у тебя? – спросила Элейн. – И как это так, если…

– Слишком много вопросов. Это как лошадь, Элена Фриттс, только скачет быстрее, а если пойдет дождь, ты не промокнешь. Давай, поехали, прокатимся.

Как было сообщено Элейн, это был «Ниссан-Патрол 68», и цвет его официально назывался не «белый», а – внимание-внимание! – «слоновая кость». Но все эти данные интересовали ее меньше, чем двери в торце кузова; а еще там было столько места для пассажиров, что на полу можно было бы разместить надувной матрас. Правда, в этом не было необходимости благодаря паре откидных лавок с мягкой бежевой обивкой, на которых можно было бы с комфортом уложить ребенка. А переднее сиденье оказалось огромным креслом, и там-то Элейн и устроилась. Он смотрела на длинный тонкий рычаг, на черную ручку с тремя передачами, разглядывала белую приборную панель – не белую, а цвета слоновой кости, подумала она, – и черный руль, который Рикардо как раз начал крутить. Она ухватилась за поручень над бардачком. Ниссан поехал по улицам Ла-Дорады и вскоре выехал на шоссе. Рикардо свернул в сторону Медельина. «Дела у меня идут хорошо», – сказал он. Ниссан оставил позади огни поселка и провалился в черную ночь. В свете фар на тротуаре рождались силуэты – ветвистые деревья, испуганная собака с блестящими глазами, мерцающая грязная лужа. Ночь стояла влажная, Рикардо открыл вентиляционные решетки, и в салон хлынул поток теплого воздуха. «Дела идут хорошо,» – повторил он. Элейн глядела на его профиль, лицо его в полумраке выглядело напряженным. Он пытался одновременно смотреть на нее и на дорогу, где их подстерегало множество сюрпризов (беспечные животные, выбоины, похожие на небольшие кратеры, пьяные на велосипедах). «Дела идут хорошо», – сказал он в третий раз. И ровно в ту секунду, когда Элейн подумала: «Он хочет что-то мне сказать», как только испугалась предстоящего признания, словно выползавшего на нее из ночной тьмы, как только собралась сменить тему – от дурноты или от страха, – Рикардо сказал тоном, не терпящим возражений: «Я хочу ребенка».

– Ты с ума сошел.

– Почему?

Элейн замахала руками.

– Потому что на это нужны деньги. Потому что денег от Корпуса мира еле хватает. Потому что мне вначале надо закончить с волонтерством.

Волонтерство. Это слово далось ей с большим трудом, словно дорога со множеством поворотов, и на мгновение она подумала, что оговорилась.

– И потом, мне тут нравится, – добавила она. – Мне нравится то, что я делаю.

– Ты сможешь продолжить, – сказал Рикардо. – Потом.

– А где мы будем жить? С ребенком мы не сможем жить в этом доме.

– Ну, переедем.

– На какие деньги?

В голосе Элейн зазвучало раздражение. Она говорила с Рикардо, словно с упрямым ребенком.

– Не знаю, как ты себе это представляешь, dear[90], но тут импровизировать не стоит.

Она собрала длинные волосы обеими руками, пошарила в кармане, достала резинку и сделала хвост, чтобы было не так жарко.

– В таких делах не импровизируют. You just don’t, you don’t[91].

Рикардо не ответил. В салоне повисла густая тишина; слышались лишь звуки, производимые ниссаном: урчание мотора, трение шин о неровную поверхность дороги. Вдруг сбоку открылся огромный луг. Элейн различила пару коров, лежавших под сейбой; белизна их шкур взрывала однородную черноту травы. Вдали над низко висящим туманом виднелись утесы. Ниссан ехал по бугристому асфальту, и мир за пределами освещенного участка был серо-синий. Внезапно они въехали в зелено-коричневый тоннель, в коридор деревьев, ветви которых соприкасались в воздухе, будто огромный купол. Элейн навсегда запомнила эту картину – как тропические растения окружали их полностью, скрывая небо, – потому что именно тогда Рикардо Лаверде рассказал ей – на этот раз не отрывая глаз от дороги и вовсе не глядя на жену, скорее, избегая ее взгляда, – что за дела он ведет с Майком Барбьери, о будущем этого бизнеса и о планах, которые он мог теперь строить благодаря этому бизнесу.

– Я не импровизирую, Элена Фриттс, – сказал он. – Я долго думал об этом, спланировал все до последней мелочи. Ты не знала об этих планах, потому что до сих пор они тебя не касались. А вот теперь касаются. Я все тебе объясню, а потом ты скажешь, можем ли мы завести ребенка. Договорились?

– Договорились.

– Хорошо. Тогда давай расскажу тебе, что у нас с марихуаной.

И он рассказал. Что год тому назад закрылась граница США с Мексикой (Никсон пытался покончить с травой, наводнившей Америку); что множество дилеров, чей бизнес подвис, принялись поглядывать по сторонам, ища другие источники дохода; что одной из самых очевидных альтернатив для потребителей была Ямайка, а также Сьерра-Невада, департамент Ла-Гуахира, долина реки Магдалена. Он рассказал ей о людях, которые уже через несколько месяцев приехали сюда из Сан-Франциско, Майами и Бостона, чтобы подыскать себе подходящих партнеров для бизнеса, стабильно приносящего прибыль, и им повезло: им попался Майк Барбьери. Элейн вспомнила начальника волонтеров в Кальдасе, адепта епископальной церкви из Саут-Бенда, Индиана, который когда-то бойкотировал программы сексуального просвещения в сельской местности. Что бы он подумал, если б узнал? Но Рикардо говорил и говорил. Майк Барбьери, объяснял он, стал для них больше, чем просто партнером: он стал первооткрывателем. Он объяснил фермерам массу вещей. Вместе с другими волонтерами, сведущими в агрономии, он показал им, где лучше сажать, чтобы горы защищали урожай, какие использовать удобрения, как отделять женские растения от мужских. И теперь – теперь у него целая сеть контактов на десять-пятнадцать гектаров отсюда до Медельина, и каждый урожай приносит около четырехсот килограммов. Майк изменил жизнь этих людей, в этом сомнений никаких: теперь они зарабатывают больше, чем когда-либо, а работают меньше, и все благодаря траве, точнее, тому, что с ней происходит потом.

– Они раскладывают ее по пакетам, грузят пакеты в самолет, ну, допустим, в двухмоторный «Цессна». Я беру самолет, туда везу одно, а обратно другое. Допустим, Майк платит двадцать пять долларов за килограмм. Всего получается десять тысяч, но это только за высший сорт. Выходит, один полет приносит шестьдесят-семьдесят тысяч, а то и больше. Сколько раз можно слетать туда-сюда? Вот и посчитай. Говорю тебе: я им нужен. Я оказался в нужное время в нужном месте – это была огромная удача. Но теперь об удаче речь не идет. Я им нужен, я стал им необходим, все ведь только начинается. А я знаю, где сесть, откуда взлететь. Я знаю, как грузить самолет, сколько он выдержит, как распределять груз, как спрятать в фюзеляж топливные баки, чтобы дольше лететь. И ты не представляешь, Элена Фриттс, каково это: взлетать ночью! Какой это выброс адреналина, когда ты взлетаешь ночью над горами, а внизу река Магдалена, будто кусок фольги, будто поток расплавленного серебра. В лунные ночи ничего нет красивее. И ты смотришь на реку с высоты и летишь над ней, а потом над морем, над бесконечным морем, пока еще не рассвело, а потом видишь рассвет над морем, и горизонт пылает, будто в огне, и от этого света ты словно слепой. Пока я летал так всего пару раз, но уже знаю маршрут, знаю ветра и расстояния, знаю нрав самолета, как вот этого ниссана. И остальные это понимают. Они видят, что я могу взлететь и сесть где захочу, могу взлететь в паре метров от реки и сесть в Калифорнии, в пустыне, среди камней. Я могу втиснуть самолет туда, где его не обнаружат радары. Если места нет – неважно, я влезу все равно. «Цессна», «Бичкрафт» – да любой. Если есть место, которое не видят радары, я найду его и сяду там. У меня хорошо получается, Элена Фриттс, очень хорошо. И будет получаться все лучше с каждым разом. Мне даже думать об этом страшно.

Однажды в конце сентября целую неделю лило, реки вышли из берегов, и многие села затопило. На встрече волонтеров Корпуса мира в Манисалесе, посреди оживленного спора о создании кооператива для местных ремесленников, у Элейн странно скрутило желудок. Она не успела добежать даже до двери: на глазах у остальных волонтеров осела на корточки, одной рукой держась за спинку стула, а другой придерживая волосы. Ее вырвало чем-то желтоватым и студенистым на красную плитку пола. Коллеги хотели было отвести ее к врачу, но ей удалось отбиться («да все в порядке, просто обычные женские дела, оставьте меня в покое»). Несколько часов спустя она заселилась инкогнито в отель Эскориал, номер 225, и позвонила Рикардо, чтобы он за ней заехал, потому что тащиться на автобусе не было сил. Дожидаясь его, она вышла прогуляться у собора, села на скамейку на площади Боливар и стала разглядывать детей в школьной форме, стариков в руанах и торговцев с тележками. Мимо прошел юноша с ящиком под мышкой и предложил наваксить ей ботинки, она молча кивнула, чтобы не выдать себя акцентом. Элейн оглядела площадь и спросила себя, сколько людей здесь опознает в ней грингу, сколько определит, что она в Колумбии меньше года, сколько догадается, что она замужем за колумбийцем, и сколько – что она беременна. Потом она вернулась в отель – в сияющей коже ботинок отражалось небо Манисалеса – написала письмо на гербовой бумаге, прилегла и стала было перебирать имена – но тут же уснула. Никогда раньше она не чувствовала такой усталости, как в тот вечер.

Проснувшись, она обнаружила рядом Рикардо, спящего и голого. Она не слышала, как он вошел. Было три часа ночи. Что за люди эти портье? По какому праву они впустили к ней в номер постороннего человека, даже не предупредив? Каким образом Рикардо доказал, что эта женщина – его жена, что он имеет право занять место в ее постели? Элейн встала, глядя четко в одну точку на стене, чтобы не закружилась голова. Высунувшись в окно, она увидела угол пустой площади, поднесла руку к животу и тихо заплакала. Подумала, что, когда вернется в Ла-Дораду, первым делом надо будет подыскать дом для Трумана: в ближайшие месяцы, а может, целый год, верховая езда будет под запретом. Да, это первое, а второе – найти новый дом, подходящий для семьи с ребенком. Она спросила себя, нужно ли сообщить начальнику волонтеров, а может, даже позвонить в Боготу, но решила, что в этом нет необходимости: она будет работать, пока тело ей позволит, а дальше посмотрит по обстоятельствам. Она взглянула на Рикардо, спавшего с открытым ртом, подошла к кровати и двумя пальцами приподняла простыню. Посмотрела на спящий член в облаке кудрявых волос (у нее самой они были прямые), поднесла ладонь к лону, а потом снова к животу, словно пытаясь защитить его. What’s there to live for? – вдруг пришло ей на ум, и она пропела про себя: Who needs the Peace Corps? a потом снова уснула.

Элейн работала до самого конца. В первые месяцы у нее неожиданно сильно вырос живот, но, если не считать чудовищной усталости, которая вынуждала ее устраивать долгие предполуденные сиесты, беременность не изменила ее распорядка. И все же кое-что переменилось. Элейн вдруг стала ощущать жару и влажность, как никогда раньше. Тело ее перестало быть молчаливым и покорным и то и дело отчаянно стремилось привлечь к себе внимание, как проблемный подросток или пьяница. Элейн бесило давление ее собственного веса на икры, бесило напряжение, возникавшее в мышцах, стоило ей подняться на несколько ступенек, бесило, что маленькие соски, которые всегда ей нравились, вдруг увеличились и потемнели. Со стыдом и чувством вины она отпрашивалась с собраний, ссылаясь на плохое самочувствие, и отправлялась в отель для богатых – провести несколько часов в бассейне, перехитрить гравитацию и в прохладной воде с наслаждением ощутить, как ее тело вновь становится легким, каким оно было всегда.

Рикардо посвятил себя ей: за всю беременность он уехал лишь однажды, но груз, видимо, был внушительный. Он вернулся с небольшим чемоданчиком для теннисистов – темно-синяя искусственная кожа, золотая молния, белая пантера, застывшая в прыжке. Чемоданчик был набит пачками долларовых банкнот, таких чистых и сияющих, что казались ненастоящими, бумажками из какой-нибудь настольной игры. Банкноты заполняли даже чехол для ракетки (к этой модели он крепился отдельно, снаружи). Рикардо запер свой багаж в специальный шкафчик, который соорудил сам, и стал пару раз в месяц ездить в Боготу – менять доллары на песо. Он окружил Элейн заботой. Возил ее повсюду на ниссане, ходил вместе с ней к врачу, смотрел, как она встает на весы, как колеблется стрелка, и записывал в тетрадку новый результат, будто данные врача были неточны или не заслуживали доверия. А еще он ездил с ней вместе на работу: если надо было строить школу, он охотно брался за шпатель и клал цемент между кирпичами, или перевозил в тележке щебень, или собственноручно менял сетку в грохоте. Во время переговоров с «Общественным действием» он садился сзади, слушал, как жена говорит на испанском (с каждым днем все лучше) и изредка подсказывал слово, которого Элейн не могла вспомнить. Однажды Элейн пришлось поехать к главе общины в Дорадале. Это был мужчина с густыми усами, в расстегнутой до пупа рубашке, которому, несмотря на все его красноречие заклинателя змей, никак не удавалось добиться одобрения вакцинации против полиомиелита. Из-за бюрократических проволочек дело двигалось медленно, а дети ждать не могли. Они вышли с ощущением неудачи. Элейн с усилием забралась в машину, схватившись вначале за ручку двери, потом за спинку сиденья. Она уже успела удобно устроиться, когда Рикардо сказал:

– Погоди минуту, я сейчас.

– Ты куда?

– Сейчас вернусь, подожди.

Она увидела, как он зашел обратно в дом и сказал что-то мужчине в расстегнутой рубашке, а затем оба скрылись за дверью. Четыре дня спустя, когда Элейн сообщили, что вакцинацию одобрили в рекордно короткие сроки, у нее в голове пронеслась картинка: Рикардо сует руку в карман, вытаскивает задаток для чиновников и обещает привезти еще. Она могла бы подтвердить свои подозрения, прижать Рикардо к стенке и потребовать чистосердечного признания, но не стала этого делать. В конце концов, цель была достигнута. Дети, нужно думать о детях. Дети – это самое главное.

На тридцатой неделе беременности, когда размеры живота уже не позволяли ей работать, Элейн получила особое разрешение от начальника волонтеров, а затем и бумаги для декретного отпуска, подписанные командованием Корпуса мира в Боготе. Для этого ей потребовалось отправить по почте врачебное заключение, написанное дурно и второпях молодым доктором, который проходил практику в Ла-Дораде и пожелал, несмотря на полное отсутствие познаний в акушерстве и медицинских показаний, провести вагинальный осмотр. Элейн, которая к этому моменту уже успела наполовину раздеться, отказалась и даже рассердилась, но первым делом подумала, что Рикардо об этом рассказывать нельзя: кто знает, как он отреагирует. Позже, когда они ехали домой, глядя на профиль мужа, на его руки с темными волосами и длинными пальцами, она вдруг ощутила резкий приступ желания. Правая ладонь Рикардо покоилась на рычаге переключения передач. Элейн взяла ее за запястье, раздвинула ноги, и ладонь поняла, ладонь Рикардо все поняла. Они в молчании доехали до дома, вошли торопливо, будто грабители, задернули шторы, заперли на засов заднюю дверь, Рикардо скинул одежду прямо на пол, наплевав на вездесущих муравьев. Элейн тем временем улеглась на бок поверх простыней, лицом к белой шторе и светящейся области на ней – солнце сияло так ярко, что отбрасывало тень, несмотря на задернутую штору. Элейн глядела на живот, огромный, как луна, на гладкую теплую кожу и фиолетовую линию, протянувшуюся сверху вниз, будто фломастером нарисованную, на рассеянные тени от груди на простыне. Она подумала, что раньше ее грудь никогда не отбрасывала заметной тени, и в ту же секунду ее накрыла ладонь Рикардо. Элейн ощутила, как потемневшие соски заострились под его ладонью, его губы коснулись ее плеча, а потом он вошел в нее сзади. Так, сцепившись, словно детали конструктора, они занялись любовью в последний раз перед родами.

Майя Лаверде родилась в Боготе в больнице Палермо в июле 1971-го. Более или менее в то же время президент Никсон впервые употребил во время публичного выступления слова война против наркотиков. Элейн и Рикардо приехали в Боготу за три недели до родов и обосновались в доме Лаверде, несмотря на протесты Элейн: «Если больница в Ла-Дораде достаточно хороша для матерей победнее, не вижу, почему она недостаточно хороша для меня».

– Ох, Элена Фриттс, – говорил Рикардо, – сделай одолжение, перестань менять мир каждую секунду.

В итоге он оказался прав: у новорожденной девочки обнаружились проблемы с кишечником, ее потребовалось срочно прооперировать, и все сходились на том, что в сельской больнице не нашлось бы для этого ни хирургов, ни необходимых инструментов. Майю держали под наблюдением врачей еще несколько дней. Она лежала в инкубаторе, стенки которого были когда-то прозрачными, а теперь – поцарапанными и матовыми, как стаканы, из которых слишком часто пьют. Когда приходило время кормить ее, Элейн садилась на стул возле инкубатора, а медсестра вытаскивала девочку и давала ей. Медсестра была пожилая широкобедрая женщина, которая, казалось, специально медлит, держа Майю на руках. Она так сладко улыбалась девочке, что Элейн впервые в жизни испытала ревность и поразилась, как такое возможно: угрожающее присутствие другой матери и животная реакция в крови.

Через несколько дней после выписки Рикардо пришлось уехать. Для переезда в Ла-Дораду девочка была еще слишком мала, и одна мысль о том, что Элейн и их дочь останутся одни, наполняла его ужасом. Он предложил им дождаться его в Боготе, в доме его родителей, на попечении доньи Глории и темнокожей женщины с длинной черной косой, которая передвигалась по дому бесшумно, будто призрак, убирая и приводя в порядок все на своем пути.

– Если тебя станут спрашивать, скажи, что я вожу цветы, – сказал Рикардо. – Гвоздики, розы, может, даже орхидеи. Да, точно, орхидеи, все знают, что их экспортируют. Вы, гринго, обожаете орхидеи.

Элейн улыбнулась. Они лежали на той самой узкой кровати, возле которой впервые занялись любовью. Была глубокая ночь, час или два. Майя разбудила их голодным плачем, она кричала в нос тоненьким голоском и умолкла, лишь когда ее крошечные губы сомкнулись вокруг материнского соска. Наевшись, она уснула между ними. Чтобы освободить ей место, обоим пришлось потесниться, наполовину свесившись с кровати. Они застыли в шатком равновесии, лицом к лицу, не зажигая света, еле-еле различая в полумраке силуэты друг друга. Оба совсем проснулись, а девочка спала и пахла чем-то сладким, мылом и свежей шерстью. Элейн протянула руку и ощупала лицо Рикардо, будто слепая. Они стали разговаривать шепотом.

– Я хочу с тобой, – сказала Элейн.

– Всего один день, – ответил Рикардо.

– Я хочу увидеть, чем ты занимаешься. Убедиться, что это не опасно. Если бы это было опасно, ты бы мне сказал?

– Ну конечно.

– Можно спросить у тебя кое-что?

– Спроси у меня кое-что.

– Что будет, если тебя поймают?

– Не поймают.

– А если поймают?

Голос Рикардо изменился, в нем зазвучала фальшь.

– Люди хотят продукт. А другие люди выращивают этот продукт. Майк отдает его мне, я его перевожу, кто-то его получает – вот и все. Мы даем людям то, чего они хотят.

Он помолчал секунду и прибавил:

– И потом, рано или поздно ее легализуют.

– Я просто не могу себе представить, – сказала Элейн. – Когда тебя нет, я думаю о тебе, пытаюсь представить, где ты и что делаешь, но не могу. И мне это не нравится.

Майя вздохнула так легко и кратко, что они оба на секунду замерли, ища источник звука.

– Ей что-то приснилось, – сказала Элейн.

Она смотрела, как Рикардо приблизил лицо – мощный подбородок, полные губы – к крошечной головке девочки и беззвучно поцеловал ее, а потом еще раз.

– Моя девочка, – сказал он. – Наша девочка.

А потом, безо всякого перехода, он заговорил о своих полетах, о скотоводческой асьенде возле реки Магдалена, где можно было бы построить целый аэропорт, о самолете «Цессна 310 Скайнайт», своем любимце.

Он так и сказал:

– Мой любимец. Эту модель больше не делают, Элена Фриттс, он станет реликвией, вот увидишь.

Он говорил об одиночестве в воздухе, о том, как по-разному ощущаются нагруженный самолет и пустой.

– Воздух становится холоднее, больше шума, а тебе более одиноко. Даже если в самолете кто-то есть, одиноко все равно.

Он говорил об огромном Карибском море и о том, как страшно потеряться, как страшна сама эта мысль – потеряться в бескрайнем море – да-же для такого, как он, – а он никогда не теряется.

О том, как, приближаясь к Кубе, отклоняется от курса – «чтобы меня не подстрелили, приняв за гринго» – и о том, какое дальше все знакомое, до странного знакомое, будто он возвращается домой, а не садится в Нассау.

– В Нассау? – переспросила Элейн. – На Багамах?

– Да, – ответил Рикардо, – других Нассау не существует.

Там, в аэропорту, возле поста досмотрщиков, которые досматривают, но не видят (их взор и память затуманены несколькими тысячами долларов), его поджидает оливковый пикап «шевроле», и здоровенный гринго, вылитый Джо Фрейзер[92], отвозит его в отель, где единственная доступная роскошь – это полное отсутствие вопросов.

Он всегда прилетает по пятницам и проводит в отеле пару ночей с единственной целью – не возбудить подозрений, прикинуться одним из миллионеров, приезжающих сюда на выходные с друзьями или любовницами. Проскучав в отеле два дня за ромом и рисом с рыбой, Рикардо едет обратно в аэропорт, вновь поражается слепоте досмотрщиков, просит разрешения на перелет в Майами, как любой миллионер, который вместе с любовницей летит домой, и через несколько минут уже взлетает – но направляется не в Майами. Он делает крюк, пролетает над пляжами Бофорта, над реками, пронизывающими пейзаж, будто вены на картинке в учебнике анатомии. Потом обменивает свой груз на доллары, вылетает снова и держит курс на юг, на карибское побережье Колумбии, в сторону Барранкильи, серых вод Бокас-де-Сениса[93], коричневой змеи, вьющейся на фоне зелени, к деревушке, укрывшейся в широкой долине между двумя горами, будто случайно упавшая игральная кость, к деревушке с невыносимым климатом, где горячий воздух обжигает лицо, где насекомые способны прокусить москитную сетку и куда Рикардо всегда возвращается с открытым сердцем, потому что там его ждут два человека, которых он любит больше всех на свете.

– Но эти два человека не там, – сказала Элейн. – Они тут, в Боготе.

– Это ненадолго.

– И они умирают от холода. В доме, который им не принадлежит.

– Это ненадолго, – повторил Рикардо.

Четыре дня спустя он приехал за ними. Припарковал ниссан возле ограды, торопливо вылез, словно не желая мешать дорожному движению, и открыл Элейн дверь машины. Она прошла мимо, неся на руках Майю, с головой завернутую в белые пеленки, чтобы не простудилась.

– Нет уж, – сказала она. – Мы, женщины, поедем сзади.

Так, сидя на одном из откидных сидений, а ноги закинув на другое, глядя сзади на Рикардо (волоски у него на загривке под аккуратной линией стрижки напоминали треугольные ножки стола), Элейн ехала в Ла-Дораду. Они сделали лишь одну остановку, на полпути, в придорожной забегаловке: с террасы из полированного бетона на них смотрели три пустых стола. Элейн зашла в туалет и обнаружила дыру в полу и пару следов, которые указывали, куда ставить ноги. Она села на корточки, придерживая юбку обеими руками, и ощутила запах собственной мочи; ей вдруг пришло в голову – и мысль эта взволновала ее – что впервые с самых родов с ней рядом нет ни одной женщины. Она была одна в мире мужчин. Они с Майей были одни, а она никогда раньше об этом не думала. Живет в Колумбии уже больше двух лет, но никогда не думала об этом.

Когда ниссан спустился в долину Магдалены, на них обрушилась жара. Рикардо открыл оба окна, разговаривать стало невозможно, так что они ехали по прямой до Ла-Дорады в молчании. По обе стороны дороги открывалась равнина, утесы, подобные спящим бегемотам; паслись коровы, грифы нарезали круги в воздухе, увидев или почуяв что-то, чего Элейн не видела и не чуяла. Она почувствовала на боку каплю пота, потом еще одну, капли сбегали вниз и умирали в районе талии, еще не обретшей прежние размеры после родов. Майя тоже вспотела, поэтому Элейн вызволила ее из пеленок, погладила пальцем пухлые ляжки, складочки бледной кожи и замерла, глядя в серые глаза, которые на нее не глядели – точнее, глядели на весь мир с одинаковым тревожно-рассеянным выражением. Вновь подняв голову, Элейн увидела в окне незнакомый пейзаж. Они случайно проехали нужный поворот? Может, Рикардо нужно было куда-то заехать по пути? Она спросила с заднего сиденья:

– Где мы, что происходит?

Но он не ответил, а может, и вопроса не расслышал из-за шума.

Они съехали с главной дороги и теперь двигались среди лугов по широкой колее, проложенной другими машинами, среди густых деревьев, огибая огороженный участок: деревянные столбики, некоторые клонились к самой земле, и колючая проволока, которая в жару служила насестом местным пестрым птицам.

– Куда мы едем? Ей жарко, я хочу выкупать ее.

Ниссан остановился, и в полном безветрии в салон тут же проникла тропическая жара.

– Рикардо?

Он вылез, не глядя на нее, обошел машину и открыл дверь.

– Вылезай, – сказал он.

– Зачем? Что это за место? Мне нужно домой, я хочу пить, и девочка тоже.

– На секундочку.

– И еще я хочу писать.

– Мы быстро, – сказал он. – Иди сюда, пожалуйста.

Она подчинилась. Рикардо протянул ей руку и понял, что у Элейн обе руки заняты. Тогда он положил ладонь ей на спину (Элейн почувствовала, как липнет к телу мокрая рубашка) и повел к концу тропы, туда, где ограда переходила в нечто вроде деревянной рамы или квадрата из тонких бревен – это сооружение служило здесь дверью. Рикардо с усилием приподнял квадрат и повернул его.

– Заходи.

– Куда? На пастбище?

– Это не пастбище, это дом. Наш дом. Мы его просто еще не построили.

– Не понимаю.

– Здесь шесть гектаров, есть выход к реке. Я внес половину, а остальное доплачу в ближайшие полгода. Начнем строить, когда ты будешь знать.

– Когда я буду знать что?

– Какой ты хочешь себе дом.

Элейн посмотрела так далеко, как только могла, и обнаружила, что взгляд упирается только в серую тень гор. Земля, ее земля, была чуть-чуть неровная и вдали, за деревьями, постепенно спускалась в долину, к берегам Магдалены.

– Быть этого не может, – сказала Элейн.

Она почувствовала жар на лбу и на щеках и поняла, что в лицо ей бросилась краска. Посмотрела в небо без облаков. Закрыла глаза, глубоко вздохнула и почувствовала – или ей показалось, что почувствовала, – дуновение ветра в лицо. Подошла к Рикардо и поцеловала его. Кратко, потому что Майя вдруг заплакала.

Стены в новом доме были белые, как полуденное небо, плитка на террасе светлая и однотонная, такая чистая, что можно было заметить строй муравьев вдоль стены. Строительство продлилось дольше, чем ожидалось, отчасти потому что Рикардо рвался всем руководить лично, отчасти потому что на участок не были подведены коммуникации и даже щедрые взятки, которые Рикардо раздавал направо и налево, не ускорили появление электричества и водопровода (о канализации не стоило и мечтать, но благодаря соседству с рекой можно было запросто оборудовать септик). Рикардо построил конюшню на две лошади, на случай, если в будущем Элейн снова захочет ездить верхом, и бассейн с горкой для Майи, которая пока даже ходить не умела. Там, где не было тени, он распорядился посадить перобы и сейбы и бесстрастно наблюдал, как, несмотря на протесты Элейн, рабочие красят белой краской нижнюю часть пальмовых стволов. А еще в двенадцати метрах от дома он выстроил сарай, точнее, то, что сам он называл сараем, несмотря на толстые, как у главного дома, бетонные стены, и там, в этом каземате без окон, в трех шкафах, запирающихся на замок, собирался хранить герметичные пакеты, наполненные аккуратно перевязанными пачками банкнот по пятьдесят и сто долларов. В 1973 году, незадолго до создания Управления по борьбе с наркотиками[94], рабочие по распоряжению Рикардо выжгли на доске название этого места: «Вилла Элена». Элейн сказала, что все это очень хорошо, но вешать доску такого размера им некуда, и тогда Рикардо распорядился построить нечто вроде портала из кирпича, с парой оштукатуренных колонн и поперечной перекладиной под навесом, покрытым черепицей, и подвесил доску к перекладине на паре массивных железных цепей, словно спасенных из кораблекрушения. А еще он повесил деревянную дверь в человеческий рост, выкрасил ее в зеленый и хорошенько смазал засов. Смысла в этом не было: чтобы проникнуть на территорию, достаточно было слегка раздвинуть колючую проволоку, но теперь Рикардо мог уезжать с чувством – искусственным и даже нелепым – что его семья защищена.

– Защищена от чего? – спрашивала Элейн. – Что с нами может случиться, ведь нас здесь все любят?

Рикардо снисходительно посмотрел на нее (как же она ненавидела этот снисходительный взгляд!) и сказал:

– Так будет не всегда.

И Элейн поняла, что он имеет в виду что-то еще, что он хочет сказать ей что-то еще.

Много позже, вспоминая этот период, чтобы рассказать о нем дочери или просто восстановить его в собственной памяти, Элейн признается себе, что три года после постройки «Виллы Элены», однообразные и монотонные, стали для нее самыми счастливыми за все время в Колумбии. Привыкнуть к тому, что это теперь ее земля, присвоить ее себе было непросто; Элейн прогуливалась среди пальм, садилась в беседке, пила холодный сок и размышляла о ходе своей жизни и о бездонной пропасти между своими корнями и этим местом. Потом вставала и шла к реке, даже в самую жару, смотрела издалека на соседние асьенды, на фермеров в шлепанцах из кусков старых шин – те криками погоняли скот, у каждого – собственный тембр, неповторимый, как отпечаток пальцев. Пара, которая сейчас трудилась у них, раньше смотрела за чужой скотиной. Теперь супруги чистили бассейн, поддерживали дом в хорошем состоянии (смазывали дверные петли, травили насекомых в детской), готовили для Элейн по выходным вьюдо[95] или санкочо[96]. Гуляя по лугам, чеканя шаг (ей сказали, что это отпугивает змей), Элейн радовалась, что успела, пусть и не так долго, как хотела бы, поработать на благо местных фермеров – но тут, словно тень грифа, летящего слишком низко, ее пронзала мысль, что теперь она сама стала одной из тех, против кого раньше, будучи волонтером Корпуса мира, неустанно боролась.

Корпус мира. Когда Майя чуть подросла, Элейн решила, что может оставить ее в надежных руках и вернуться к работе. Она позвонила в отделение в Боготе; Валенсуэла, заместитель директора, поздравил ее с рождением дочери и попросил перезвонить чуть позже: по протоколу он должен был переговорить с начальством в Соединенных Штатах. Когда Элейн позвонила снова, секретарша Валенсуэлы сказала, что ему пришлось срочно уехать, но по возвращении он перезвонит. Дни шли, а он не перезванивал, но Элейн не желала сдаваться. Она сама явилась на встречу с людьми из «Общественного действия», и те приняли ее так, будто с их последней беседы не прошло и дня. Уже через несколько часов Элейн приступила к работе над двумя новыми проектами: рыбацким кооперативом и строительством общественных туалетов. На время переговоров с местным начальством или с рыбаками (переговоры проходили за пивом на террасах Ла-Дорады, так здесь было принято вести дела) Элейн оставляла Майю со своей поварихой, у которой был маленький сын, или брала ее с собой на работу, где девочка могла поиграть с другими детьми. Рикардо она об этом не рассказывала: у того были вполне определенные взгляды на смешение социальных классов. Элейн снова стала говорить на английском, чтобы не лишать дочь своего языка, и Майя научилась, обращаясь к ней, безо всякого усилия переходить с испанского на английский; она переключалась с одного языка на другой, будто с одной игры на другую. Майя превратилась в живую бойкую обезоруживающе нахальную девчонку с длинными тонкими бровями. Она жила в своем собственном мире, то и дело исчезала и возвращалась то с ящерицей в стеклянном стакане, то абсолютно голая, решив по доброте душевной утеплить всей своей одеждой найденное где-то яйцо. Однажды Рикардо, вернувшись с Багамских островов, привез ей в подарок трехпоясного броненосца в клетке, полной свежего дерьма. Он не объяснил, откуда взял его, зато несколько дней после возвращения пересказывал Майе все, что, очевидно, только узнал сам: броненосцы живут в норах, которые роют своими собственными когтями; броненосцы, когда пугаются, сворачиваются в клубок; броненосцы могут провести под водой до пяти минут. Майя смотрела на броненосца с тем же восторгом – приоткрытый рот, брови домиком – с каким слушала отца. Понаблюдав пару дней за тем, как Майя встает ни свет ни заря, чтобы покормить броненосца, и часами сидит возле него, робко поглаживая морщинистый панцирь, Элейн спросила:

– А как зовут твоего броненосца?

– Никак.

– Как это – никак? Ты же его хозяйка. Ты должна его как-нибудь назвать.

Майя подняла голову, взглянула на Элейн, моргнула пару раз.

– Майк, – сказала она. – Моего броненосца зовут Майк.

Так Элейн узнала, что пару недель назад, пока она обсуждала с местной администрацией проекты, обреченные на провал, к ним заезжал Барбьери. Рикардо ей не сказал (почему?). Она тут же задала ему этот вопрос, а он попытался закрыть тему: «Потому что забыл». Но Элейн не отступала.

– А зачем он приезжал?

– Повидаться, Элена Фриттс, – сказал Рикардо. – И, может, заедет еще, ты не удивляйся. Мы же с ним дружим.

– Мы с ним не дружим.

– Я дружу.

Как и предупреждал Рикардо, Майк Барбьери снова навестил их, но не в лучший момент. Тогда, в апреле 1976-го, сезон дождей превратился в стихийное бедствие: в самых бедных районах крупных городов смыло домишки из чего попало вместе с их обитателями, а на горных дорогах обвалы парализовали движение, оставив целые деревни без связи с миром. Одна деревушка, в которой не наладили систему сбора дождевой воды, по жестокой иронии посреди потопа библейских масштабов осталась без питьевой воды. Река Ла-Мьель вышла из берегов, и Рикардо с Элейн пришлось помогать жителям затопленных домов рыть канавы, чтобы отвести воду. С экрана телевизора ведущие прогноза погоды говорили о ветрах, дующих в сторону экватора, о хаосе тихоокеанских течений, об ураганах с идиотскими названиями на Карибском побережье и о том, какое отношение все это имеет к ливням, разорявшим «Виллу Элену» и нарушавшим домашний уклад. Влажность стояла такая, что одежда на веревках не высыхала никогда, стоки забивались палыми листьями и мертвыми насекомыми. Раза три или четыре у них затопило террасу, так что Рикардо с Элейн пришлось вскакивать нагишом посреди ночи и обороняться метлами и тряпками от воды, которая уже плескалась в столовой. В конце месяца Рикардо уехал, и Элейн пришлось бороться с наводнением в одиночку. После этого она обычно возвращалась к себе, ложилась и пыталась еще немного поспать, но в конце концов сдавалась, включала телевизор и смотрела, будто зачарованная, как на экране тоже идет дождь, но другой, черно-белый электрический дождь, неумолчный шум которого странным образом успокаивал ее.

Наступил день, когда должен был вернуться Рикардо, но он все не возвращался. Такое уже случалось; задержки на пару-тройку дней были в порядке вещей в его непредсказуемом бизнесе, так что волноваться не следовало. После ужина, состоявшего из рыбы с рисом и жареным бананом, Элейн уложила Майю и прочла ей несколько страниц «Маленького принца», про нарисованного барашка. Майя умирала со смеху. Наконец она отвернулась и уснула, а Элейн по инерции продолжала читать. Ей нравились авторские иллюстрации и момент, когда маленький принц спрашивает пилота, что это за штука, а пилот отвечает: «Это не штука. Это самолет. Мой самолет. Он летает»[97]. Эта сцена напоминала ей о Рикардо. Она читала, как маленький принц встревоженно спрашивает пилота, неужели тот тоже упал с неба, когда снаружи раздался шум мотора и мужской голос – то ли приветствие, то ли окрик. Выйдя на улицу, она обнаружила там не Рикардо, а Майка Барбьери, который приехал на мотоцикле и вымок с ног до головы: волосы прилипли ко лбу, рубашка – к груди, а ноги, спина и предплечья были покрыты крупными плевками свежей грязи.

– Ты знаешь, который час? – спросила Элейн.

Майк Барбьери стоял на террасе, потирая ладони, с него ручьями стекала вода. На полу рядом с ним валялся, словно мертвый пес, рюкзак цвета хаки. Майк смотрел на Элейн пустым взглядом. Он как местные фермеры, подумала Элейн, смотрит, но не видит. Спустя пару долгих секунд он будто проснулся, очнулся ото сна, в который его погрузила дорога.

– Я был в Медельине, – сказал он. – Никогда не думал, что попаду под такой ливень. У меня руки отваливаются от холода. Я вообще не понимаю, как в таком жарком месте может стоять такой холод, это же конец света.

– В Медельине, – повторила Элейн, и это не был вопрос. – И ты приехал к Рикардо.

Майк Барбьери хотел было что-то ответить (она прекрасно видела: он хочет что-то сказать), но не стал. Он отвел взгляд от ее лица, взгляд пролетел над ней, как бумажный самолетик. Элейн обернулась, чтобы проследить за ним, и увидела Майю – маленькое привидение в кружевной ночной рубашке. В одной руке она держала мягкую игрушку, которая когда-то была белой, кролика с длиннющими ушами в балетной пачке, а другой убирала со лба медные волосы.

– Hello, beautiful[98], – сказал ей Майк, и Элейн удивилась такому нежному обращению.

– Hello, sweetie[99], – сказала Элейн. – Что такое, мы тебя разбудили? Не можешь уснуть?

– Я хочу пить, – ответила Майя. – А зачем дядя Майк приехал?

– Майк приехал к папе. Иди к себе, я тебе принесу воды.

– Папа уже приехал?

– Нет, пока не приехал. Но Майк приехал к нам ко всем в гости.

– И ко мне?

– И к тебе. Но сейчас тебе пора спать, так что прощайтесь, увидитесь в другой раз.

– Пока, дядя Майк.

– Пока, милая.

– Спи спокойно, – добавила Элейн.

– Она так выросла, – сказал Майк. – Сколько ей уже?

– Скоро будет пять.

– Ничего себе! Вот это летит время.

Эта банальность резанула ей ухо, разозлила ее гораздо больше, чем можно было ожидать, почти взбесила, она прозвучало как вызов; злость почти сразу превратилась в удивление. Элейн удивила ее собственная реакция на эти слова, нелепость этой сцены с участием Майка Барбьери, тот факт, что ее дочь назвала его дядей. Она попросила Майка подождать снаружи, потому что дома очень скользкий пол и входить мокрым опасно, можно покалечиться; принесла ему полотенце из ванной для прислуги и пошла на кухню за водой для Майи. Дядя Майк, думала она, what’s he doing here[100], да что он вообще тут забыл, и вдруг в голове у нее всплыла та песня – what’s there to live for, who needs the Peace Corps. Войдя к Майе, она почувствовала ее запах, непохожий ни на какой другой, и необъяснимое желание остаться и уснуть рядом с ней; Элейн решила, что, когда Майк уйдет, она отнесет Майю к себе в постель, и они вместе дождутся Рикардо. Майя спала. Элейн склонилась над изголовьем, посмотрела на дочь, вдохнула ее дыхание.

– Я принесла тебе воды, хочешь попить?

Но Майя не ответила. Элейн оставила стакан на тумбочке, возле карусели, на которой лошадь с оторванной головой медленно, но неутомимо пыталась догнать клоуна, и вернулась к двери.

Майк яростно орудовал полотенцем, растирал себе щиколотки и икры.

– Я все грязью заляпал, – сказал он. – В смысле, полотенце.

– Я тебе его затем и дала, – ответила Элейн. – Так ты приехал к Рикардо.

– Да.

Он посмотрел на нее с тем же пустым выражением.

– Да, – повторил он и снова посмотрел на нее. Элейн глядела, как по его шее сбегают капли, с бороды текло, как из сломанного крана. – Я приехал к Рикардо, но его, как я вижу, нет?

– Он должен был вернуться сегодня. Иногда такое случается.

– Да, бывает, он задерживается.

– Бывает. У него же нет четкого расписания. Он знал, что ты приедешь?

Майк ответил не сразу. Он был сосредоточен на собственном теле, на грязном полотенце. Снаружи, в ночной темноте, в темноте, которая сливалась с утесами и превращалась в бесконечность, снова начался ливень.

– Вроде да, – сказал Майк. – Если я сам чего-нибудь не напутал.

Он говорил, не глядя на нее: растирался полотенцем с отсутствующим взглядом, словно умывающийся кот. Тут Элейн поняла, что если она ничего не предпримет, Майк будет вытираться до скончания веков.

– Заходи, выпьешь чего-нибудь, – сказала она. – Хочешь стакан рома?

– Только безо льда. Может, хоть так согреюсь, а то холод запредельный.

– Дать тебе рубашку Рикардо?

– Неплохая идея, Элена Фриттс. Он же так тебя называет? Элена Фриттс. Да, от рубашки я бы не отказался.

Сидя у нее дома в чужой рубашке (короткие рукава, голубая клетка на белом фоне, на груди – карман с оторванной пуговицей), Майк Барбьери выпил не один, а целых четыре стакана рома. Элейн смотрела, как он пьет. Рядом с ним ей было комфортно; да, именно комфортно. Может, дело было в языке, а может, в общих кодах и отсутствии необходимости объяснять – с колумбийцами вечно приходилось объяснять, что ты имеешь в виду. Сидеть с ним за столом – это было удивительно знакомое чувство, она словно вернулась домой. Элейн тоже выпила и одиночество отступило; она почувствовала, что Майк Барбьери приехал в гости к ней, к ней и к Майе. Они поговорили о своей стране и о политике, как делали много лет назад, когда не было еще ни Майи, ни виллы «Элена», о своих семьях и о последних новостях – это оказалось так же удобно и приятно, как зимним вечером надеть шерстяной свитер. Хотя, конечно, сложно было понять, почему им доставляет удовольствие обсуждать двухдолларовую банкноту, которую только что выпустили в Америке, празднование двухсотлетия Независимости и непутевую Сару Джейн Мур[101] с ее неудавшимся покушением. Дождь перестал, свежий ночной ветер приносил запах гибискуса. Элейн было легко, Майк был как часть семьи, так что она не колебалась, когда Майк спросил, нет ли у них гитары. Через несколько секунд Элейн уже настраивала инструмент, готовясь петь Боба Дилана и Саймона и Гарфанкеля.

Около двух или трех часов ночи произошло нечто, что, как она поймет позже, взволновало ее меньше, чем должно было бы. Майк пел «Америку»[102], ту часть, где пара садится в автобус, когда снаружи, из ночной тишины, послышался шум и залаяли собаки. Элейн открыла глаза, Майк перестал играть, оба замолчали, вслушиваясь в тишину.

– Не волнуйся, тут ничего такого не бывает, – сказала Элейн, но Майк уже вскочил, вытащил из рюкзака большой серебристый пистолет – а может, он только показался Элейн большим и серебристым, – выбежал на улицу, поднял руку и выстрелил – раз, два. Первой реакцией Элейн было защитить сон Майи, унять ее страх, но, ворвавшись в комнату дочери, она нашла Майю спящей. Сон ее был крепок и чужд треволнений. И все же, когда Элейн вернулась в гостиную, что-то было уже не то. Майк попытался было оправдаться замысловатой фразой: «Раз тут ничего такого не бывает, сейчас-то уж точно вообще ничего не случилось», но Элейн уже не хотелось слушать песню: день был долгий, она устала. Она попрощалась, сказав Майку, чтобы тот лег в гостевой комнате – кровать застелена, завтра они могут позавтракать вместе. «Может, даже вместе с Рикардо».

– Да, – сказал Майк Барбьери, – если повезет.

Но когда Элейн проснулась, Майк уже уехал. Он оставил записку на салфетке, всего три слова, каждое с новой строки: Thanks, Love, Mike.[103] Позже, вспоминая ту странную ночь, Элейн почувствует две вещи: во-первых, ненависть к Майку Барбьери, ненависть, сильнее которой она никогда не испытывала; а во-вторых, невольное восхищение тем, как свободно он держался в ту ночь, как сумел, просидев с ней несколько часов, ни на секунду не выдать своего чудовищного обмана, как спокойно произнес те последние слова. «Да, если повезет», – эти слова будут непрестанно звучать у нее в голове. Так ей сказал Майк Барбьери, и ни один мускул не дрогнул у него на лице. Это был подвиг, достойный игрока в покер или любителя русской рулетки, ведь Майк прекрасно знал, что той ночью Рикардо не вернется на виллу «Элена», он знал это с самого начала, с того самого момента, как приехал на мотоцикле к дому Элейн Фриттс. Вообще-то именно за этим он и приехал – предупредить Элейн. Сказать ей, что Рикардо не вернется.

Кому было и знать, как не ему?

За несколько дней до этого он приехал к Рикардо, чтобы обсудить новый бизнес, который нельзя было упустить: плата за перевозку марихуаны – просто гроши по сравнению с тем, что они могли бы заработать теперь. Он рассказывал, как из Перу или Боливии прибывает паста из листьев коки и в неких волшебных местах превращается в белый порошок, за который весь Голливуд, нет, вся Калифорния, нет все Штаты, от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, от Чикаго до Майами, готовы платить любые деньги. У Майка был прямой выход на эти волшебные места, где ветераны Корпуса мира, прожившие три года в Кауке или Путумайо, вдруг стали специалистами по эфиру, ацетону и соляной кислоте и где принялись производить брикеты продукта, который словно светился в темноте. Майк взял лист бумаги и подсчитал для Рикардо, что «Цессна», если убрать пассажирские сидения, сможет за раз перевезти двенадцать холщовых сумок, наполненных такими брикетами, всего около трехсот килограммов, а значит, если считать по сто долларов за грамм, за один полет можно выручить тридцать миллионов долларов, из которых пилоту, который так рискует и без которого вся эта операция невозможна, причитается два. Он выслушал план Рикардо – всего один полет, а дальше можно отойти от дел навсегда, отказаться от грузо-перевозок, и от пассажирских тоже, и летать только для удовольствия; отказаться от всего, кроме собственной семьи, и стать миллионером до тридцати лет.

Кому было и знать, как не ему?

Он поехал вместе с Рикардо на огромную асьенду в Дорадале, чуть не доезжая Медельина, и представил ему партнеров со стороны Колумбии – двух черноволосых кудрявых обходительных усачей, которые явно были с собственной совестью накоротке. Они устроили Рикардо небывалый прием. Майк был рядом, пока патроны показывали Рикардо свои владения, пасо-фино[104] и роскошные конюшни, арену для корриды и стойла, бассейн, похожий на ограненный изумруд, и бескрайние луга. Майк своими руками помог ему загрузить самолет: достал сумки из черного «ленд-ровера» и положил их в салон, а потом, не сдержавшись, крепко обнял Рикардо. Никогда еще он так не любил ни одного колумбийца. Майк посмотрел, как самолет взлетает, проводил его взглядом – белую фигурку на фоне серых туч, грозивших пролиться дождем. Фигурка становилась все меньше и меньше и наконец исчезла, и тогда Майк сел в «ленд-ровер», его подбросили до шоссе, а оттуда он первым же автобусом направился в Ла-Дораду.

Кому было и знать, как не ему?

За десять часов до того, как он возник на пороге виллы «Элена», ему позвонили, сообщили новость и тоном, не терпящим возражений, а затем и угрожающим, потребовали объяснений. Он, разумеется, не смог ничего объяснить; кто же знал, что прямо на месте посадки Рикардо будут поджидать агенты Управления по борьбе с наркотиками и что ни один из дистрибьюторов, сидевших там же в форде с крытым кузовом для перевозки груза – один из Майами-Бич, другой из университетского района в Массачусетсе – что ни один из них не заметит агентов. Потом рассказывали, что первым заметил, что что-то идет не так, сам Рикардо. Рассказывали, что он попытался вернуться в кабину, но тут же понял, что это бессмысленно: он ни за что не успел бы завести двигатель. Поэтому он бросился бежать к лесу, преследуемый двумя агентами и тремя немецкими овчарками; они настигли его в тридцати метрах от взлетной полосы. Он проиграл в тот самый момент, когда решил убегать: было очевидно, что он проиграл, и потому никто не мог объяснить того, что произошло дальше. Может, он сделал это от страха, испугавшись собственной уязвимости и грозных окриков агентов, сжимавших в руках оружие, а может, от отчаяния, или от злости, или от бессилия. Разумеется, Рикардо не думал, что спасется, выстрелив наугад, но именно это он и сделал: вскинул «Таурус» двадцать второго калибра, который носил с собой с января. Один выстрел, всего один выстрел (он стрелял назад, не целясь и не пытаясь никого ранить), но не повезло: пуля прострелила правую руку одному из агентов, и потом, когда Рикардо судили за перевозку наркотиков, этой загипсованной руки оказалось достаточно, чтобы ужесточить наказание, хотя это было его первое правонарушение. Забежав в лес, Рикардо выпустил «Таурус» и что-то прокричал, говорили, он что-то прокричал, но никто не понял, что. Когда его обнаружили овчарки и второй агент, Рикардо лежал в луже: у него была сломана щиколотка, руки перепачканы землей, одежда закапана смолой, а лицо искажено печалью.

VI. На себя, на себя, на себя

Зрелость приносит с собой пагубную иллюзию контроля и даже отчасти строится на ней. Именно этот мираж – иллюзорная способность управлять собственной жизнью – дает нам почувствовать себя взрослыми, потому что мы связываем взрослость с независимостью, с правом определять, что произойдет с нами в дальнейшем. Разочарование может наступить раньше или позже, но оно наступает в любом случае, от встречи с ним не уйти. Когда оно приходит, мы принимаем его без особого удивления: ни один человек, поживший на свете, не станет удивляться, что его биография определяется далекими событиями и чужой волей, без участия или почти без участия его собственных решений. Эти длительные процессы, которые влияют на нашу жизнь – иногда подталкивают нас к чему-то, когда мы в этом нуждаемся, а иногда разбивают вдребезги самые блестящие наши замыслы – обычно скрыты от глаз, как подземные течения, как сдвиги тектонических слоев, а когда наконец разражается землетрясение, мы используем слова, которые привыкли использовать, чтобы успокоить самих себя: несчастный случай, совпадение, а иногда – судьба. Есть некая цепь обстоятельств, роковых ошибок или удачных решений, последствия которых поджидают меня за углом; и даже неприятная уверенность в том, что эти события затронут мою жизнь, не позволит мне их предвосхитить. Я могу только разгребать их последствия: минимизировать ущерб и извлекать максимальную выгоду. Мы это отлично знаем, и все же ужасаемся, когда кто-то другой раскрывает нам цепь событий, сделавших нас – нами. Когда кто-то посторонний рассказывает нам, как мало мы влияем на свой собственный жизненный опыт, это всегда обескураживает.

Именно это произошло со мной во второй вечер на асьенде «Лас-Акасиас», ранее известной как «Вилла Элена»; в один прекрасный день это название перестало ей подходить и в срочном порядке было изменено. Именно это произошло со мной тем субботним вечером, когда мы с Майей говорили о каждом документе из плетеной коробки, о каждом письме и о каждом чеке, о каждой фотографии и о каждой телеграмме. Эти разговоры раскрыли мне все, о чем умалчивали бумаги, они упорядочили содержание документов, придали ему смысл и заполнили пусть не все, но некоторые лакуны историями, которые Майя унаследовала от матери, пока они еще жили вместе. И, конечно, историями, которые ее мать выдумала.

– Выдумала? – переспросил я.

– О да, – сказала Майя. – Начиная с папы. Его она выдумала целиком или, лучше сказать, он был ее творчеством. Как книга, понимаете? Книга во плоти и крови, книга, которую написала мама – из-за меня или для меня.

– Вы хотите сказать, что вы не знали правды? Элейн вам не рассказала?

– Наверное, она считала, что так будет лучше. Возможно, она была права. У меня нет детей, я не знаю, каково это – когда у тебя есть дети. Не знаю, на что способен человек ради них. Не могу себе представить. А у вас есть дети, Антонио?

Вот что спросила у меня Майя Фриттс. Было утро воскресенья, дня, который христиане называют Пасхой, когда отмечают или вспоминают воскресение Иисуса из Назарета, который был распят за два дня до того (более или менее в тот самый час, когда мы с дочерью Рикардо Лаверде начали первую нашу беседу) и стал являться живым: своей матери, апостолам и некоторым женщинам, тщательно отобранным за их заслуги. «А у вас есть дети, Антонио?»

Мы позавтракали рано: много кофе, много свежевыжатого апельсинового сока, ананас, папайя, сапота и арепа с калентадо[105] – я сунул ее в рот слишком горячей, обжегся, и теперь волдырь начинал болеть каждый раз, когда я касался зубов языком. Было еще не жарко, мир пах зеленью, был влажен и полон цвета. Мы сидели на террасе среди папоротников, в нескольких метрах от дерева, на котором росли бромелии, и мне вдруг стало хорошо. В то Пасхальное воскресенье я почувствовал, что мне хорошо. «У вас есть дети, Антонио?» Я подумал об Ауре и о Летисии, а точнее – о том, как Аура ведет Летисию в ближайшую церковь и показывает ей свечу, символизирующую свет Христов. Она воспользуется моим отсутствием: несмотря на многочисленные попытки, мне так и не удалось возродить свою детскую веру и следовать принятому в моей семье основательному подходу к ритуалам: от пепла на лбу в первый день Поста[106] до Вознесения (я воображал его в виде иллюстрации из энциклопедии, картинки со множеством ангелов, которую с тех пор никогда не видел). Из-за этого я никогда не хотел, чтобы моя дочь росла в традиции, чуждой мне самому. «Где ты сейчас, Аура? – подумал я. – Где моя семья?» Я поднял взгляд, позволил белизне неба ослепить себя, ощутил резь в глазах. Майя смотрела на меня, выжидая, она не забыла свой вопрос.

– Нет, – ответил я. – Это, должно быть, очень странно – когда у тебя есть дети. Я тоже не могу себе представить.

Не знаю, почему я так поступил. Может, потому что было уже поздно рассказывать о семье, которая ждала меня в Боготе; такие вещи обычно рассказываешь в самом начале знакомства – представляешься и выдаешь пару-тройку фактов о себе, чтобы создать иллюзию близости. Представиться, представить себя: вот что на самом деле значит это слово: не назвать свое имя и выслушать чужое, не протянуть руку, не расцеловаться и не кивнуть – а в первые секунды знакомства выдать другому несколько ничего не значащих фактов, общих мест, которые заставят его поверить, что теперь вы знаете друг друга, что вы друг другу не чужие. Кто-то назовет свою национальность, кто-то – профессию, расскажет, чем зарабатывает на жизнь, потому что способ зарабатывать на жизнь говорит о многом, он определяет человека, организует его. Кто-то расскажет о своей семье. Так вот, этот самый момент в наших с Майей отношениях давно прошел, и если бы я вдруг заговорил о жене и дочери спустя два дня после приезда в Лас-Акасиас, это возбудило бы ненужные подозрения или потребовало бы долгих объяснений и нелепых оправданий, а может, просто показалось бы странным. А главное – в этом не было бы никакого смысла: Майя перестала бы доверять мне, умолкла бы, я лишился бы всего завоеванного за эти пару дней, а прошлое Рикардо Лаверде вновь стало бы прошлым, вновь скрылось бы в чужой памяти. Этого я допустить не мог.

А может, была и другая причина.

Держать Ауру и Летисию вдали от Лас-Акасиас, от Майи Фриттс, ее рассказов и бумаг, а значит, и от правды о Рикардо Лаверде, значило оберегать их чистоту, а точнее – не допустить, чтобы их запятнала история, запятнавшая меня в один прекрасный день 1996-го года, история, причины которой я только-только начинал понимать. Неожиданная драматичность этой истории выступила на поверхность, как вырисовывается на фоне неба падающий предмет. Запятнана была лишь моя жизнь; мои близкие пока что находились в безопасности. Им не угрожала ни моя страна с ее прискорбной историей последних лет, ни все то, что преследовало меня и мое поколение (и других, конечно, тоже, но в первую очередь мое поколение, рожденное в эпоху самолетов и рейсов, под завязку набитых марихуаной; поколение, которое родилось в эпоху никсоновской войны с наркотиками, а потом столкнулось с ее последствиями). Слова и бумаги Майи Фриттс вновь вдохнули жизнь в этот мир, и мне подумалось, что он должен остаться здесь, в долине Магдалены, в четырех часах езды от Боготы, вдали от квартиры, где меня ждали жена и дочь, – быть может, взволнованные, с озабоченными лицами, но чистые, незапятнанные, свободные от истории нашей страны. И я не был бы ни хорошим отцом, ни хорошим мужем, если бы привез им эту историю или так или иначе впустил бы их в Лас-Акасиас, в жизнь Майи Фриттс и память о Рикардо Лаверде. Ауре повезло пережить самые тяжелые годы не здесь, она росла в Санто-Доминго, в Мехико, в Сантьяго-де-Чили. Так разве не мой долг – длить это везение, следить, чтобы ничто не нарушило свободы, доставшейся ей благодаря родительским авантюрам? Я буду оберегать ее, подумал я, буду оберегать их с Летисией. Я уже их оберегаю. Это правильно, подумал я, и сделал это с полной, почти религиозной убежденностью в собственной правоте.

– Правда же? – сказала Майя. – Все говорят, что не поймешь, пока не заведешь своих. Так вот – мама сделала это ради меня. Взяла и выдумала папу, целиком и полностью.

– Например?

– Ну, например, его смерть.

Белый свет долины Магдалены бил мне в лицо, пока Майя говорила о том дне, когда Элейн, или Элена, Фриттс рассказала дочери, что случилось с ее отцом. В последний год отец с дочерью много разговаривали о смерти: Майя увидела, как забили корову, и тут же начала задавать вопросы. Рикардо отделался четырьмя словами: «У нее закончились годы». У всех заканчиваются годы, объяснил он, и у людей, и у животных, у всех.

– И у броненосцев? – спросила Майя.

– И у броненосцев, – подтвердил Рикардо.

– И у дедушки Хулио? – спросила Майя.

– И у дедушки Хулио, – подтвердил Рикардо.

И вот однажды, в конце 1976-го года, обессилев от настойчивых расспросов девочки об отце, Элена Фриттс посадила Майю на колени и сказала: «У папы закончились годы».

– Не знаю, почему она выбрала именно тот момент. Может, устала ждать, а может, получила новости из Америки от папиных адвокатов.

– Это неизвестно?

– Письма того времени не сохранились, мама их все сожгла. Но я думаю, что она получила новости – от папы, от его адвокатов. И решила, что теперь ее жизнь должна измениться. Что жизнь с папой окончена, начинается новая.

Она сказала Майе, что Рикардо пропал в небе. С пилотами такое случается, объяснила она, редко, но бывает. Небо очень большое, и море тоже, а самолет совсем маленький, а папа водил самые маленькие самолеты на свете. В мире полно таких самолетов, маленьких и белых, которые поднимаются в воздух, летают над землей и над морем и в конце концов оказываются далеко-далеко отовсюду, совсем одни, и некому рассказать им, как вернуться на землю. Иногда они пропадают. Пилоты теряются в воздухе, и самолеты пропадают. Забывают, где перед, где зад, где право, где лево, или наматывают круги, пока не закончится горючее, и тогда самолет падает в море, он падает с неба, как девочка, которая прыгает в бассейн. Он бесшумно уходит под воду, и никто этого не видит, потому что в тех местах никто не живет, и там, на дне морском, у пилотов заканчиваются годы.

– А почему они не выплывают? – спросила Майя.

– Потому что море очень глубокое, – ответила Элейн.

– Но папа там, в море?

– Да, папа в море. Он на дне моря. Самолет упал, папа уснул, и у него закончились годы.

Майя Фриттс никогда не подвергала сомнению эту версию событий. В последнее Рождество, которое они с матерью провели на вилле «Элена», Элейн распорядилась срубить желтоватый куст, чтобы украсить его хрупкими шарами, приводившими Майю в восторг, развесить оленей, сани и фальшивые сахарные трости, под весом которых сгибались ветви. В январе 1977-го года произошло сразу несколько важных событий: Элейн получила от бабушки с дедушкой письмо, в котором говорилось, что в Майами впервые в истории пошел снег; президент Джимми Картер простил уклонившихся от участия в войне во Вьетнаме; а Майка Барбьери, которого Элейн всегда втайне считала одним из этих уклонистов, убили выстрелом в затылок на реке Ла-Мьель (голое тело ничком на берегу, течение играет длинными волосами, борода мокрая, красная от крови). Местные фермеры, обнаружив его, первым делом помчались к Элейн: других гринго в этих краях не было. Элейн пришлось присутствовать на опознании: явиться в муниципальный суд с открытыми окнами и вечно работающим вентилятором, от которого материалы дел разлетались по кабинету, и подтвердить, что да, она знает этого человека, но нет, она не знает, кто мог его убить. На следующий день она забила ниссан под завязку своей и Майиной одеждой, погрузила чемоданы, полные денег, и броненосца, названного в честь убитого гринго, и уехала в Боготу.

– Двенадцать лет, Антонио, – сказала мне Майя Фриттс. – Двенадцать лет мы с матерью жили вдвоем, будто скрываясь. Она лишила меня не только отца, но и бабушки с дедушкой. Мы с ними больше не встречались. Они заехали в гости всего пару раз, и обе встречи кончились скандалом, я не понимала почему. Зато к нам приезжали другие люди. Квартирка была крошечная, в Персеверансии. К нам приходила куча народу, дом всегда был полон гринго – приходили из Корпуса мира, из посольства. Говорила ли мама с ними о наркотиках, о том, что происходило с наркотиками? Не знаю, я была маленькая и не понимала. Вполне возможно, что они говорили о кокаине. Или о волонтерах, которые теперь учили фермеров перерабатывать пасту из коки так же, как раньше учили их выращивать марихуану. Но бизнес еще не стал тем, чем стал позднее. Откуда же мне было знать? Ребенок ничего в этом не поймет.

– А про Рикардо никто не спрашивал? Никто из гостей о нем не говорил?

– Никто. Невероятно, правда? Мама создала мир, в котором Рикардо Лаверде не существовало, для такого нужен талант. Даже маленькую ложь так трудно поддерживать, а она вот что выдумала, это же целая огромная пирамида. Так и вижу, как она наставляет гостей: в этом доме не говорят о мертвых. О каких мертвых? Ну, о мертвых. О мертвых, которые умерли.

И тогда она убила броненосца. Майя не припоминала, чтобы отсутствие отца сильно на нее повлияло: она не помнила ни тяжелых чувств, ни агрессии, ни жажды мести, но однажды, лет в восемь, она схватила своего броненосца и потащила в патио.

– Знаете, бывают такие патио в старых домах, крохотные, неудобные. У нас там был каменный бак для стирки, бельевые веревки и окно. Помните эти баки? С одной стороны – ребристая доска, о которую трут одежду, с другой – что-то вроде колодца, ну да, для ребенка это был настоящий колодец, полный холодной воды. Я принесла из кухни лавку, влезла на нее, взяла Майка обеими руками, опустила на дно и положила обе ладони ему на спину, чтобы не шевелился. Мне говорили, что броненосец может долго сидеть под водой. Я хотела проверить, насколько долго. Броненосец стал вырываться, но я прижимала его ко дну бассейна, давила всем своим весом. Броненосцы не такие уж слабые, но и я уже не была маленькой девочкой. Я хотела посмотреть, сколько он продержится под водой, вот и все – так мне тогда казалось. Я отлично помню его чешуйчатую броню, и как у меня устали руки, и как потом болели; я будто с силой удерживала на месте колючее бревно, чтобы его не унесло течением. Как же он дергался! Помню прекрасно. Дергался-дергался, а потом перестал. Его нашла горничная, слышали бы вы, как она завопила. Меня наказали, мама дала пощечину, разбила мне губу своим кольцом. Потом спросила, зачем я это сделала, а я ответила: хотела узнать, сколько он продержится. А мама сказала: тогда почему у тебя не было часов? И я не смогла ей ответить. Этот вопрос не ушел совсем, Антонио, он все еще возвращается ко мне в тяжелые минуты, когда жизнь идет не так. Он возвращается – а я так и не нашла ответа.

Она подумала секунду и добавила:

– Но если подумать – что вообще делал броненосец в квартирке в Персеверансии? Какая нелепая идея, весь дом пропах дерьмом.

– И вы ничего не подозревали?

– О чем?

– Что Рикардо жив. Что он в тюрьме.

– Нет, никогда. Позже я узнала, что я не одна такая, что моя история не была такой уж необычной. Люди тогда толпами уезжали в США, вы же понимаете, о чем я? Имя им легион. Не все они везли груз, как мой папа, кое-кто прилетал коммерческими рейсами на самолетах «Авианки» или «Американ». Их семьям, оставшимся в Колумбии, нужно было что-то сказать детям, поэтому они убивали отцов, очень удобно. Сидишь ты в тюрьме в Америке – и вдруг умираешь, и никто не узнает, что ты вообще сидел в тюрьме в Америке. Это было проще всего – никакого стыда, никаких унижений (у нас в семье мул![107]). Таких случаев сотни. Сотни мнимых сирот, и я – лишь одна из них. Вот что хорошо в Колумбии: никогда не остаешься со своей судьбой один на один. Черт, ну и жара, невероятно. Вам не жарко, Антонио? Вы же из холодных краев.

– Немного. Но я держусь.

– Здесь чувствуешь, как открывается каждая пора. Мне нравится раннее утро, но дальше становится невыносимо. Привыкнуть невозможно.

– Вы наверняка уже привыкли на самом деле.

– Да, пожалуй. Может, мне просто хочется пожаловаться.

– Почему вы решили сюда переехать? Спустя столько лет.

– О, – сказала она, – это долгая история.

Майе только-только исполнилось одиннадцать, когда одноклассница рассказала ей про асьенду «Наполес». Это была территория площадью больше трех тысяч гектаров, которую Пабло Эскобар купил в конце семидесятых, чтобы построить там свой собственный рай. Рай, который станет одновременно его империей: Ксанаду на горячей земле, с животными вместо скульптур и вооруженными головорезами вместо таблички «No Trespassing»[108]. Асьенда простиралась по земле двух департаментов[109], от края до края протекала река. Но, разумеется, все это Майя узнала не от одноклассницы: в 1982-м году имя Пабло Эскобара еще не было на устах одиннадцатилетних детей; дети еще не знали ни о гигантской территории асьенды, ни о коллекции старинных автомобилей, все растущей в специальных гаражах, ни о существовании специальной взлетно-посадочной полосы для его бизнеса (оттуда взлетали и туда садились самолеты, подобные тому, что водил Рикардо Лаверде). Они не смотрели «Гражданина Кейна»[110]. Нет, обо всем об этом дети тогда не знали. Зато дети знали о зоопарке: за несколько месяцев он стал национальной легендой. Именно про зоопарк Майе рассказала подруга в 1982-м. Про жирафов, слонов и носорогов, про огромных птиц всех цветов радуги и про кенгуру, который умеет играть в футбол. Для Майи это оказалось таким невероятным открытием и превратилось в такую огромную мечту, что ей хватило выдержки дождаться Рождества, чтобы попросить в подарок поездку в асьенду «Наполес».

Мать ответила категорично:

– Ты туда не поедешь, и не мечтай.

– Но из моего класса все уже ездили.

– А ты не поедешь, – сказала Элена Фриттс. – И даже не вздумай просить меня об этом снова.

– И тогда я поехала тайком, – сказала мне Майя. – А что мне оставалось? Меня пригласила подруга, и я согласилась. Мама думала, что я поехала на выходные в Вилья-де-Лейва.

– Быть этого не может, – сказал я. – Мне тоже запретили даже мечтать об этом, я тоже соврал родителям и поехал. Асьенда «Наполес» – запретное место.

– А когда вы там были?

Я провел кое-какие подсчеты, поворошил воспоминания и совершил открытие. От удовольствия по спине у меня побежали мурашки.

– Мне было двенадцать. Я на год старше вас. Мы были там в одно время, Майя.

– Вы ездили в декабре?

– Да.

– В декабре восемьдесят второго?

– Да.

– Мы там были в одно время, – повторила она. – Невероятно. Невероятно, правда же?

– Да, пожалуй, но я не уверен…

– Мы были там в один день, Антонио. Я уверена.

– Совсем не обязательно.

– Бросьте. Вы ездили перед Рождеством?

– Да, но…

– Но уже были каникулы, так?

– Так.

– Ну вот. Точно были выходные, потому что иначе взрослые не смогли бы нас отвезти, по будням они работали. А сколько выходных было в декабре до Рождества? Допустим, три уикенда. Что был за день, суббота или воскресенье? Суббота, потому что из Боготы всегда ездили в зоопарк по субботам. Никому не хотелось на следующий день после такой поездки идти на работу.

– Хорошо, пусть так, но все равно получается три дня, – сказал я. – Три возможные субботы, и нет никаких гарантий, что мы выбрали один и тот же день.

– Я знаю, что да.

– Откуда?

– Оттуда. И хватит уже морочить мне голову, вы хотите услышать, что было дальше?

Но ждать ответа она не стала.

– Ну так вот, я съездила в зоопарк, вернулась домой и первым делом спросила у матери, где именно в Ла-Дораде был наш дом. Думаю, я узнала места по пути – может, гору, может, изгиб дороги, а может, путь от главной дороги до «Виллы Элены»: по пути на асьенду «Наполес» проезжаешь эти места. Видимо, что-то показалось мне знакомым, так что, вернувшись домой, я ни на секунду не отставала от матери со своими вопросами. Впервые с нашего отъезда я заговорила об этом, мама была потрясена. Годы шли, а я все задавала вопросы, говорила, что хочу туда вернуться, спрашивала, когда же мы вернемся. Дом в Ла-Дораде стал для меня чем-то вроде земли обетованной, понимаете? И я потихоньку стала делать все необходимое, чтобы туда вернуться. А началось все с поездки в зоопарк на асьенде «Наполес». А теперь вы мне говорите, что мы, возможно, видели там друг друга. Я не знала, что вы это вы, вы не знали, что я это я, и никто из нас не знал, что мы еще встретимся.

В этот момент что-то в ее взгляде переменилось. Зеленые глаза приоткрылись пошире, тонкие брови изогнулись домиком, будто их только нарисовали, а кроваво-красные губы приоткрылись. У меня не было никаких доказательств, любое замечание на эту тему можно было бы счесть легкомысленным или глупым, но в тот момент я подумал: «Это детское выражение. Такой ты была в детстве».

И тут она сказала:

– А вы там бывали с тех пор? Я нет, ни разу. Говорят, там все уже разваливается. Но можем съездить все равно, посмотреть, что там сейчас, что мы из этого помним. Как вам идея?

И вот мы уже ехали по дороге в Медельин, в самый жаркий час мы мчались по асфальтовой ленте, как мчались Рикардо Лаверде и Элена Фриттс двадцать девять лет назад, в том же самом ниссане костяного оттенка. В этой стране часто можно встретить на улице модели из шестидесятых – «Рено 4», «фиат» то там, то тут, старые грузовики «шевроле», так что в том, что внедорожник выжил, не было ничего странного или чудесного. Но это был не просто внедорожник «Ниссан» это был первый подарок, который Рикардо Лаверде купил жене на деньги, заработанные полетами, на деньги, вырученные от продажи марихуаны. Двадцать девять лет назад они ехали по долине Магдалены, как теперь ехали мы, целовались на этих сиденьях, в этой машине они впервые заговорили о детях. А теперь мы с их дочерью сидели на тех же самых местах, вдыхали тот же влажный жар и ощущали то же облегчение, когда машина ускорялась и в салон врывался воздух – правда, тогда нам приходилось кричать, чтобы слышать друг друга. Либо кричать, либо погибать от жары с закрытыми окнами; мы выбрали первое.

– Так ниссан все еще жив, – выкрикнул я неестественным тоном, как актер в слишком большом зале.

– Представьте себе, – ответила Майя. Потом подняла руку и указала на небо.

– Смотрите, военные самолеты.

До меня донесся шум самолетов, пролетавших у нас надо головами, но, высунувшись из окна, я увидел лишь стаю черных грифов, которые носились кругами в высоте.

– Я стараюсь не думать о папе, когда их вижу, – сказала Майя. – Но не могу.

Мимо пролетели строем еще несколько самолетов, и на сей раз мне удалось их увидеть: серые тени пересекали небо, воздух вибрировал от их движения.

– Вот это он хотел унаследовать, – сказала Майя. – Он был внук и наследник героя.

Дорогу внезапно наводнили юнцы в военной форме, вооруженные винтовками, которые висели у них на груди, как спящие животные. Перед въездом на мост через Магдалену мы сбросили скорость и проехали почти вплотную к военным, так что боковое зеркало ниссана чуть не касалось их стволов. Это были дети, вспотевшие испуганные дети, чья миссия – дежурство на военной базе – была им очевидно велика, как и их каски, форма и жесткие кожаные ботинки, чересчур закрытые для здешнего жестокого климата. Проезжая мимо зеленого забора, окружавшего базу, увенчанного затейливым лабиринтом колючей проволоки, я увидел вывеску с белыми буквами на зеленом фоне «Фотосъемка запрещена» и еще одну, с черными буквами на белом фоне, – «Права человека – наша общая ответственность». По другую сторону забора виднелась асфальтированная дорога, по которой курсировали военные грузовики, а дальше, словно ценнейший музейный экспонат, на подобии пьедестала взгляду являлся «Канадейр Сейбр». В моей памяти образ этого самолета, столь любимого Рикардо Лаверде, связан с вопросом Майи:

– Где вы были, когда убили Лару Бонилью?[111]

Люди моего поколения часто так делают: мы спрашиваем себя, какой была наша жизнь в восьмидесятые, в момент событий, которые определили или изменили ее, хотя тогда мы еще об этом не догадывались. Я всегда полагал, что таким образом, убеждаясь, что мы не одиноки, мы стремимся нейтрализовать последствия взросления в ту эпоху, приглушить ощущение собственной уязвимости, вечно сопровождающее нас. Эти беседы обычно начинаются с Лары Бонильи, министра юстиции. Он был первым, кто публично выступил против наркотрафика, и самым могущественным из законников. Образ киллера-подростка, который подлетает на мотоцикле к автомобилю жертвы и, не снижая скорости, расстреливает ее из «Мини-Узи», возник впервые после его убийства.

– Сидел у себя в комнате, делал домашку по химии. А вы?

– В больнице, – ответила Майя. – Мне только-только вырезали аппендицит.

– Он и у детей бывает?

– Как ни печально, да. Помню бардак в больнице, медсестры бегают туда-сюда, я как будто попала в фильм про войну. Потому что убили Лару Бонилью, и все знали, кто его убил, но никто и подумать не мог, что такое может случиться.

– Да, это было что-то новое, – согласился я. – Помню, папа сидел в столовой – локти на столе, держится за голову, ни куска не проглотил. И не сказал ничего. Это было что-то новое.

– Да, в тот день, ложась спать, мы были уже не те, что утром. Наша страна стала другой, правда же? По крайней мере, так мне это запомнилось. Маме было страшно, я смотрела на нее и видела, что ей страшно. Неудивительно: она знала много такого, что мне было невдомек.

Майя помолчала.

– А когда убили Галана?[112]

– Был вечер пятницы, середина года. Я был… с подругой.

– Какая прелесть, – Майя усмехнулась. – Страна разваливается, а вы веселитесь. Вы были в Боготе?

– Да.

– Она была вашей девушкой?

– Нет. Но должна была ею стать. Ну, я на это надеялся.

– Так-так, несчастная любовь? – рассмеялась она.

– По крайней мере ту ночь мы провели вместе. У нее не было выбора.

– «Любовь и комендантский час», – сказала Майя. – Хорошее название, правда?

Мне приятно было видеть, что ей весело. Приятно было глядеть на еле заметные морщинки у глаз, когда она улыбалась. Перед нами возник грузовик, полный контейнеров для молока, гигантских металлических цилиндров, похожих на невзорвавшиеся бомбы, на которых восседали трое подростков с голым торсом. Заметив нас, они ни с того ни с сего принялись хохотать. Они поприветствовали Майю воздушными поцелуями; она переключилась на вторую передачу, обогнала их и послала ответный поцелуй. Это была шутка, игра, но ее драматически сжатые губы и поза, достойная кинозвезды, наполнили момент неожиданной чувственностью – так, по крайней мере, мне показалось. С моей стороны дороги, в болоте, приоткрывшемся среди кустов, возлежала пара водяных буйволов: мокрые шкуры блестели на солнце, длинная шерсть прилипла к морде.

– А когда упал самолет «Авианки»?[113] – спросил я.

– Ох уж этот самолет, – сказала Майя. – Тогда-то и наступил полный каюк.

После гибели Галана его политические амбиции, среди которых была и борьба с наркотрафиком, унаследовал юный провинциальный политик, Сесар Гавириа. Пытаясь с ним покончить, Пабло Эскобар приказал подложить бомбу в гражданский самолет, который летел – должен был лететь – из Боготы в Кали. Но Гавириа в итоге не полетел. Бомба взорвалась вскоре после взлета, и разрозненные останки самолета вместе со всеми пассажирами, включая тех троих, которые, по всей видимости, погибли не от взрыва, а от удара о землю, – обрушились на Соачу, где незадолго до этого рухнул замертво Галан, застреленный прямо на трибуне. Но я не думаю, что это совпадение что-то значит.

– Тогда мы поняли, – сказала Майя, – что это война против нас. Или, может, мы и раньше это подозревали, а теперь наши подозрения наконец подтвердились. Сомнений больше не было. До этого были и другие бомбы в общественных местах, но уж не знаю, как вы, а мы их принимали за несчастные случаи. Ладно, пожалуй, я не уверена, что несчастный случай – это верные слова. Что-то, что происходит с невезучими людьми. Но с тем самолетом все было иначе. Точнее, по сути – ничего нового, но мне (и многим другим) по какой-то причине показалось, что теперь все иначе, как будто поменялись правила игры. Я в тот год поступила в университет, собиралась изучать агрономию, наверное, уже тогда планировала восстановить дом в Ла-Дораде. Так вот, я поступила в университет, и мне потребовался целый год, чтобы заметить.

– Заметить что?

– Страх. Точнее, чтобы понять, что тяжесть в желудке, приступы тошноты, раздражительность – это не нервная реакция на университет и новый этап в жизни, а чистый страх. И мама, конечно, тоже боялась, может, даже больше, чем я. Это продолжалось – все новые теракты, все новые бомбы. В Административном департаменте безопасности – сотня мертвых. В каком-то торговом центре – пятнадцать. Еще в одном – уж и не знаю, сколько. Удивительные времена, правда же? И никогда не знаешь, когда очередная бомба достанет тебя. И вечно волнуешься, когда кто-то должен прийти, но его нет. Знаешь, где ближайший телефон-автомат, чтобы позвонить и сказать, что с тобой все в порядке. А если автомата поблизости нет, знаешь, что в каждом доме тебя пустят к телефону и разрешат позвонить, стоит лишь постучаться в дверь. Так и живешь в постоянном страхе: то боишься, что твои близкие погибли, то пытаешься их успокоить, чтобы они не боялись, что погиб ты сам. Мы тогда прятались по домам, помните? Избегали общественных мест. Дома друзей, и друзей друзей, и дальних знакомых – любой дом был лучше общественных мест. Ладно, не знаю, понимаете ли вы меня. Может, в нашем доме жили как-то не так. Мы были две женщины, сами понимаете. Может, у вас все было иначе.

– Все было именно так, – сказал я.

Она посмотрела на меня.

– Правда?

– Правда.

– Значит, вы меня понимаете.

И я сказал ей, сам не осознавая важности тех слов:

– Прекрасно понимаю.

Пейзаж за окном повторялся – зеленая саванна, далекие горы, серые, как на полотнах Арисы[114]. Рука моя протянулась по спинке сиденья – в этой модели спинка толстая и не прерывается между сиденьями, так что чувствуешь себя будто бы на свидании. Благодаря ветру и маневрам ниссана Майины волосы то и дело касались моей руки, и мне это нравилось, и я стал нарочно искать этих прикосновений. Мы выехали из зоны скотоводческих асьенд с их крытыми корытами для водопоя и полчищами коров, притулившихся к стволам акаций. Миновали реку Негрито с ее темными водами и грязными берегами, на которых мерцали облака пены, следы загрязнений, скопившихся в многочисленных деревнях, где отходы сливают туда же, где стирают белье. Мы притормозили, чтобы заплатить за проезд, из-за внезапного безветрия в салоне стало жарче, и я почувствовал – в подмышках, в носу, под глазами – что начинаю потеть. Когда мы снова тронулись и подъехали к мосту через Магдалену, Майя начала рассказывать мне о своей матери и о том, что с ней произошло в конце 1989-го. Сквозь желтые перила моста я глядел на реку, на песчаные островки, которые совсем скоро, как только начнется сезон дождей, зальет коричневая вода, – а Майя рассказывала, как однажды вечером она пришла из университета и обнаружила Элену Фриттс в туалете, пьяную чуть ли не до потери сознания; она вцепилась в чашу унитаза, будто та вот-вот убежит. Моя девочка, – говорила она Майе, – девочка моя пришла. Моя девочка уже большая. Моя девочка уже большая девочка. Майя с трудом подняла мать, отвела в постель и сидела с ней, пока та не уснула, а потом то и дело трогала ее лоб, в два часа ночи приготовила ароматную воду[115], поставила возле тумбочки бутылку воды и принесла пару таблеток от головной боли. Уже под утро Майя услышала, как ее мать бормочет, что больше так не может, что она старалась, но больше не может, что Майя уже взрослая и может сама принимать решения, как сделала когда-то ее мать. Шесть дней спустя Элена села на самолет и вернулась домой в Джэксонвилл, Флорида, Соединенные Штаты, в тот самый дом, который она покинула двадцать лет назад с одной-единственной мыслью: стать волонтером Корпуса мира в Колумбии. Получить обогащающий опыт, оставить след, внести свой вклад и все такое прочее.

– Ей подменили страну, – объяснила Майя. – Она прилетела в Колумбию, а двадцать лет спустя перестала ее узнавать. Есть одно письмо конца шестьдесят девятого года, которое всегда меня поражало, одно из первых ее писем. Моя мать пишет, что Богота – скучный город. Что не знает, сможет ли остаться надолго в городе, где никогда ничего не происходит.

– Никогда ничего не происходит?

– Да. Где никогда ничего не происходит.

– Джэксонвилл, – повторил я. – А где это?

– Далеко к северу от Майами. Я знаю, потому что видела на карте, не потому что была там. Я вообще никогда не была в Соединенных Штатах.

– А вы почему с ней не поехали?

– Не знаю. Мне было восемнадцать. В этом возрасте жизнь еще совсем новая, ты только-только ее распробовал. Я не хотела уезжать от друзей, я только начала с кем-то встречаться… И вот что любопытно: стоило маме уехать, как я поняла, что Богота не для меня. Как говорится, слово за слово – и вот я здесь, Антонио. И вот я здесь. Двадцати восьми лет от роду, не замужем, к вашим услугам. На вид еще хоть куда, живу одна с моими пчелами. Вот она я, умирая от жары, тащу незнакомца смотреть зоопарк мертвого мафиози.

– Незнакомца, – повторил я.

Майя пожала плечами и произнесла нечто бессмысленное:

– Ну, не совсем, но в общем – да.

Когда мы прибыли к асьенде «Наполес», небо затуманилось, а воздух налился противной духотой. Вот-вот польет. Облезлые буквы названия смотрели с белого портала исполинских размеров – под ним могла бы проехать фура. На перекладине удерживал хрупкое равновесие маленький самолетик, выкрашенный в белый и синий, под цвет портала. Это был «Пайпер», который Эскобар использовал вначале и которому, по его собственным словам, был обязан своим богатством. Мы проехали под самолетом, увидели номер в нижней части крыла – и словно попали в мир, где времени не существует. И все же оно здесь присутствовало. Или, если точнее, оно оставило здесь следы. Когда в 1993-м году Эскобара застрелили на одной из крыш Медельина, здесь начался период головокружительного упадка. Его и наблюдали мы с Майей, пока ниссан продвигался по мощеной дороге среди полей, засаженных лимонными деревьями. На этих лугах не паслись коровы, отчасти поэтому трава так выросла. Деревянные столбы тонули в сорняках. Я как раз глядел на эти столбы, когда появились первые динозавры.

Именно они больше всего мне понравились в тот далекий первый раз. Эскобар приказал построить их для детей, тираннозавра и бронтозавра в натуральную величину, добродушного мамонта, серого и бородатого, похожего на усталого дедулю, и даже птеродактиля, который плавал на поверхности пруда, держа в когтях змею явно из другой эпохи. Теперь их тела разваливались на куски, и было что-то печальное, даже бесстыдное, в обнажившихся остовах из железа и цемента. Сам пруд превратился в безжизненную лужу – по крайней мере, так казалось с дороги. Мы оставили ниссан на неухоженном участке земли возле забора с колючей проволокой, по которой раньше, вероятно, бежал ток, и зашагали по местам, давным-давно виденным из окна машины. Мы были детьми, еще даже не подростками, и не понимали, чем занимается хозяин всего этого и почему взрослые запрещают нам столь невинное развлечение.

– Тогда здесь нельзя было ходить пешком, помните? Мы не выходили из машины.

– Да, запрещено было, – сказал я.

– Да. Удивительно.

– Что именно?

– Все кажется меньше, чем было.

Она была права. Мы сказали солдату, что хотим взглянуть на животных, и Майя у всех на глазах протянула ему десятитысячную купюру, чтобы подстегнуть его услужливость. Таким образом, то ли в сопровождении, то ли под конвоем безбородого юнца в камуфляжной форме и фуражке – тот вальяжно шагал, левой рукой придерживая винтовку, – мы подошли к клеткам, где жили звери. Влажный воздух наполнился нечистым запахом; пахло смесью экскрементов и протухшей еды. Мы увидели гепарда, возлежавшего в глубине клетки, пару шимпанзе – один тихонько сидел, почесывая голову, а другой бесцельно носился по кругу. Еще одна клетка стояла пустая, с распахнутой дверью, к решетке был прислонен алюминиевый таз.

Но не было видно ни кенгуру-футболиста, ни знаменитого попугая, который мог прокричать состав сборной Колумбии, ни эму, ни львов, ни слонов, которых Эскобар перекупил у бродячего цирка, ни карликовых лошадок, ни носорогов, ни восхитительного розового дельфина, которого Майя не могла забыть целую неделю после той давней поездки. Где же все животные, которых мы видели здесь в тот раз? Мы сами удивились своему разочарованию: все знали, что асьенда «Наполес» переживает упадок, и со времен смерти Эскобара в колумбийской прессе то и дело попадались свидетельства очевидцев, описывавшие, будто в замедленной съемке, взлет и падение его империи. А может, это не разочарование нас удивило, а внезапное необъяснимое единодушие, мгновенно связавшее нас: мы были здесь в одно и то же время, и это место символизировало для нас обоих одно и то же. Может, поэтому, когда Майя спросила, нельзя ли посмотреть дом Эскобара, я успел подумать ровно о том же, и на сей раз уже я вытащил грязную помятую купюру, чтобы подкупить солдатика.

– Нет, туда нельзя, – ответил он.

– А почему? – спросила Майя.

– Потому что, – отрезал он. – Но вы можете погулять вокруг и заглянуть в окна.

Так мы и сделали. Обошли здание по периметру, вместе осмотрели его облезлые стены, грязные или разбитые стекла, рассыпающиеся деревянные колонны и балки, расколотую плитку в ванных. Бильярдные столы, которые непостижимым образом никто не украл за эти шесть лет: в этих комнатах, потемневших и грязных от времени, яркое сукно столов сияло, как драгоценный камень. Бассейн без воды, полный сухих листьев, древесной коры и веток, принесенных ветром. Гараж, в котором гнила коллекция старинных автомобилей – ободранная краска, вмятины, разбитые фары, пропавшие подушки и сиденья – превратившиеся в причудливый пружинно-рессорный рельеф. Нам вспомнилось, что по легенде один из автомобилей, «понтиак», принадлежал когда-то Аль-Капоне, а другой – Бонни и Клайду. А потом мы увидели еще один, простой и дешевый, и цены ему не было: это был знаменитый «Рено 4», на котором молодой Пабло Эскобар еще до своих кокаиновых богатств участвовал в местных соревнованиях в качестве начинающего пилота. «Кубок Рено 4» – так назывался этот любительский турнир. Имя Эскобара впервые появилось в колумбийской прессе задолго до самолетов, бомб и споров об экстрадиции: он был провинциальный пилот из страны, которая была провинцией для всего остального мира. Молодой наркоторговец, чье имя прогремело по причинам, не связанным с его тогда еще только зарождавшимся бизнесом. Автомобиль стоял перед нами, спящий, разбитый, побежденный временем и запустением: облупленная белая краска, поцарапанный кузов – мертвый зверь, пожираемый червями.

И вот что странно: все это мы осматривали в тишине. Мы частенько переглядывались, но ни разу не произнесли ничего длиннее междометия, быть может, оттого, что увиденное пробуждало в нас разные воспоминания и разные страхи, и каждому из нас казалось безрассудством или даже дерзостью вторгаться в прошлое другого. Потому что это оно и было – наше общее прошлое, оно незримо витало здесь, будто ржавчина, пожирающая двери автомобилей, колесные диски, крылья, приборные доски и рули. А вот прошлое самой асьенды нас особенно не занимало: все, что здесь происходило, все заключенные сделки, все загубленные жизни, все буйные вечеринки и спланированные теракты – все это были декорации, задний план. В какой-то момент мы оба решили, что увидели достаточно, и, не сговариваясь, направились к машине. И вот что я помню: Майя вдруг взяла меня под руку, просунула руку мне под локоть, как делали женщины в прежние времена, и этот старомодный жест вдруг показался мне неожиданно интимным.

И тут начался дождь.

Мелкая морось сменилась крупными каплями, а потом буквально за несколько секунд небо стало серым, как ослиное брюхо, и прежде, чем мы успели спрятаться под крышей, на нас обрушился ливень.

– Черт, вот и погуляли, – сказала Майя.

К ниссану мы подбежали уже насквозь мокрые. Мы бежали, подняв плечи, пряча лицо от дождя в сгибе локтя, передняя часть джинсов вся вымокла, а задняя, совсем сухая, казалось, была сшита из другой ткани. Стекла тут же затуманились от жара нашего дыхания, и Майе пришлось достать из бардачка упаковку салфеток и протереть переднее стекло, чтобы нам не въехать в первый же столб. Майя включила обдув, открыла вентиляционную решетку, и мы медленно тронулись. Но не успели мы отъехать и на сто метров, как Майя резко затормозила, стремительно опустила стекло, и я со своего штурманского места наконец увидел то, что видела она: в тридцати шагах, на полпути между ниссаном и прудом, стоял бегемот и сурово глядел на нас.

– Какая красота, – сказала Майя.

– Красота? – переспросил я. – Это самый уродливый зверь на свете.

Но Майя не обратила внимания на мои слова.

– Мне кажется, она еще не выросла. Это ребенок, совсем еще малышка. Может, она потерялась?

– А откуда вы знаете, что это самка?

Но Майя, не обращая внимания ни на дождь, ни на деревянный забор, отделявший ее от зверя, уже вылезла из машины. Шкура у бегемотихи была темно-серая и переливалась, – а может, это мне в сумерках почудилось. Капли ударялись о нее и отлетали, будто от стекла. Бегемот – самец или самка, взрослая особь или детеныш – невозмутимо смотрел на нас, а точнее, на Майю, которая в свою очередь глядела на него, прижавшись к забору. Не знаю, сколько они так стояли; минута или две в тех обстоятельствах тянулись очень долго. Вода стекала по Майиному лицу, вся ее одежда окрасилась в один неопределенный цвет. Наконец бегемот принялся с усилием разворачиваться, будто танкер в море, я увидел его в профиль и поразился длине его туловища. Потом он повернулся к нам мощным задом, струи воды скользили по гладкой блестящей шкуре. Он удалялся, теряясь в траве. Лапы его были скрыты сорняками, и мне казалось, что он не уходит, а просто постепенно уменьшается. Когда он вошел в воду, Майя вернулась в машину.

– Сколько же они так протянут? – сказала она. – Их тут не кормят и не лечат. Это наверняка очень дорого.

Она не ждала от меня ответа, это было очевидно, просто думала вслух. А я не мог не вспомнить замечание, похожее на это и содержанием, и даже формой, которое услышал давным-давно, когда мир, по крайней мере, мой мир, был другим, когда я еще чувствовал себя хозяином собственной жизни.

– Рикардо однажды сказал то же самое. Так я с ним и познакомился – услышал, как он жалеет животных из этого зоопарка.

– Неудивительно, – сказала Майя. – Он переживал за животных.

– Говорил, что они ни в чем не виноваты.

– И так оно и есть. Я почти не помню отца, но вот это помню. Как он ухаживал за лошадьми. Как гладил мамину собаку. Как отчитывал меня за то, что я вовремя не покормила броненосца. Вот и все, что я помню по-настоящему. Все остальное я выдумала. Представляете, Антонио, фальшивые воспоминания? Самое печальное, что может случиться с человеком, – это выдумывать себе фальшивые воспоминания.

Она говорила в нос, но может, виновата была смена погоды. В глазах у нее стояли слезы, а может, это была дождевая вода, она стекала у нее по щекам, блестела над губой.

– Майя, – спросил я, – за что его убили? Я знаю, этого кусочка головоломки не хватает, но все-таки – как вы думаете?

Она уже завела ниссан, и мы направлялись к выезду, рука Майи лежала на рычаге передач, по ее лицу и шее стекала вода.

– За что, Майя? – настаивал я.

Не глядя на меня, не отрывая глаз от помутневшего переднего стекла, Майя произнесла четыре слова, которые я уже столько раз слышал от других: «Что-то он такое сделал». Но на сей раз эти слова показались мне недостойными того, что знала Майя.

– Да, – ответил я, – но все же? Неужели вы не хотите знать?

Майя посмотрела на меня с жалостью. Я собирался что-то добавить, но она бросила:

– Послушайте, мне неохота больше разговаривать.

Черные дворники елозили по стеклу, сметая воду и прилипшие листья.

– Я хочу немного помолчать, я устала от разговоров. Достало меня разговаривать, ясно, Антонио? Мы слишком много разговариваем. Хочу побыть в тишине.

Так что мы в тишине доехали до входа, проехали под бело-синим самолетом и в тишине свернули налево, к Ла-Дораде. В тишине двигались по дороге, над которой смыкались кроны деревьев; они не пропускали света, зато в дождливые дни облегчали задачу водителям. В тишине мы выехали из-под этой импровизированной крыши, в тишине разглядели желтые перила моста над Магдаленой, в тишине переехали на другой берег. Река ершилась под струями ливня, она была не гладкая, как шкура бегемота, а морщинистая, как спина огромной спящей рептилии. На одном из островков мокла белая моторная лодка. Майе было грустно; ее печаль заливала салон, словно запах нашей промокшей одежды; я мог бы сказать ей что-нибудь, но не стал. Я хранил молчание: она же хотела побыть в тишине. И вот, посреди этого вынужденного молчания, под шум дождя, бившегося о железную крышу ниссана, мы проехали через пункт оплаты и направились на юг – путь лежал мимо скотоводческих асьенд. За два долгих часа небо потемнело, но на сей раз не из-за низких грозовых туч, а потому что нас застигла в дороге ночь. Когда фары ниссана осветили белый фасад дома, вокруг стояла кромешная тьма. Последнее, что мы увидели, были глаза немецкой овчарки, блеснувшие в свете фар.

– Никого нет, – сказал я.

– Конечно, сегодня же воскресенье.

– Спасибо за эту поездку.

Но Майя ничего не ответила. Она вошла в дом и принялась снимать мокрую одежду. Она обходила мебель, не зажигая света, слепая по собственному желанию. Я шел за ней или за ее тенью. Я чувствовал: она хочет, чтобы я шел за ней. Мир был черно-синий, он состоял не из предметов, а из контуров; одним из этих контуров был силуэт Майи. В моей памяти это она взяла меня за руку, а не наоборот, а потом произнесла: «Я устала спать одна». Кажется, она сказала мне что-то еще, очень простое и понятное: «Сегодня ночью я не хочу быть одна». Я не помню, как подошел к Майиной постели, но прекрасно помню, как сел на кровать, рядом с тумбочкой с тремя ящиками. Майя обошла кровать, и ее силуэт проступил на стене, напротив зеркала на дверце шкафа. Мне почудилось, что она смотрится в зеркало, а ее отражение глядит на меня. Находясь в этой параллельной реальности, в этой молниеносной сцене, развернувшейся в мое отсутствие, я лег в постель и не стал сопротивляться, когда Майя легла рядом и ее руки стали расстегивать на мне одежду; ее руки, запятнанные солнцем, вели себя, будто мои собственные, действовали столь же естественно и ловко. Она поцеловала меня, и я почувствовал ее дыхание, чистое и в то же время усталое, как бывает в конце долгого дня, и мне пришла в голову нелепая мысль, которую к тому же невозможно было проверить: эта женщина уже давно никого не целовала. А потом она перестала меня целовать. Майя тщетно трогала меня, потом тщетно взяла в рот мой член, и ее язык заскользил по нему тихо и тщетно, а потом она сдалась, ее губы вновь прижались к моим, и только в этот момент я заметил, что она голая. В темноте ее заострившиеся соски казались темно-фиолетовыми – таким видится красный цвет ныряльщикам в морских глубинах.

– Вы бывали в морских глубинах, Майя? – спросил я ее (или мне показалось, что спросил). – Очень глубоко, там, где цвета видятся иначе?

Она легла на спину рядом со мной, и в эту минуту мне пришла в голову абсурдная мысль: ей холодно.

– Вам холодно? – спросил я.

Она не ответила.

– Хотите, чтобы я ушел?

Она опять не ответила, но это был праздный вопрос: Майя не хотела быть одна, она сама мне об этом сказала. Я тоже в то мгновение не хотел быть один: присутствие Майи вдруг стало мне необходимо, и столь же необходимо мне стало, чтобы ее грусть отступила. Я подумал, что мы с ней одни в этой комнате, в этом доме, что мы вместе в нашем одиночестве, каждый со своей собственной болью в недрах тела, что мы врачуем эту боль причудливым искусством наготы. И тогда Майя сделала то, что до нее делал лишь один человек в мире: положила руку мне на живот, нащупала шрам и погладила его, будто нарисовала пальцем, будто обмакнула палец в темперу и попыталась начертить у меня на коже странный симметричный узор. Я поцеловал ее, не потому что хотел поцеловать, а потому что хотел закрыть глаза. Провел рукой по ее груди, Майя взяла мою ладонь и положила себе между ног. Моя ладонь в ее ладони погладила ее прямые волосы, нежные бедра и лоно. Мои пальцы под ее пальцами проникли в нее, ее тело напряглось, ноги раздвинулись, будто крылья раскрылись. «Я устала спать одна», – сказала мне чуть раньше эта женщина, которая теперь смотрела на меня в темноте спальни, широко распахнув глаза и наморщив лоб, словно вот-вот поймет что-то очень важное.

В ту ночь Майе Фриттс не пришлось спать одной, я бы этого не допустил. Уж не знаю, в какой момент мне стало так важно ее благополучие, в какой момент мне стало жаль, что наша общая жизнь невозможна, что наше общее прошлое не обязательно предполагает общее будущее. Когда-то давно у нас была одна и та же жизнь, но теперь у каждого своя, по крайней мере, у меня; в моей жизни меня ждали по ту сторону гор, в четырех часах езды от Лас-Акасиас, на высоте две тысячи шестьсот метров над уровнем моря. Об этом я думал в темноте спальни, хотя думать в темноте плохо: все вещи кажутся больше или страшнее, чем они есть, болезни представляются более тяжелыми, присутствие зла – более неизбежным, отсутствие любви – более жестоким, а одиночество – более беспросветным. Поэтому нам нужно, чтобы кто-то спал рядом, поэтому я ни за что на свете не оставил бы ее одну той ночью. Я мог бы одеться и тихонько уйти, прокрасться к выходу босиком, оставив двери приоткрытыми, будто грабитель. Но я не стал этого делать; Майя провалилась в глубокий сон, утомившись от поездки и от переживаний. Воспоминания выматывают, хоть нас этому и не учат. Вспоминать – изнурительный труд, он высасывает энергию и истощает мышцы. Я смотрел, как Майя спит на боку, лицом ко мне. Во сне она просунула руку под подушку, будто бы обняла ее, прижалась к ней, и это произошло вновь: я вдруг увидел, какой она была в детстве. Я не сомневался ни секунды: в этом жесте скрывалась девочка, которой она была когда-то. На меня нахлынула любовь, абсурдная и неясная, а потом я тоже уснул.

Когда я проснулся, еще не рассвело, и я не знал, сколько прошло времени. Меня разбудил не свет, не звуки утра в тропиках, а далекий шум голосов. Я пошел на голос и совсем не удивился, обнаружив Майю на диване в гостиной. Она сидела, обхватив голову руками, а из маленьких колонок звучала запись. Мне хватило нескольких секунд, пары фраз, произнесенных незнакомцами на английском, чтобы узнать эту запись. На самом деле, в глубине души я никогда не переставал слушать эту беседу о погодных условиях, о работе, о том, сколько часов пилоты могут летать без отдыха. Я помнил ее так, будто слушал вчера.

«Ну что ж, посмотрим, – говорил капитан так же, как говорил давным-давно, в доме Консу. – До VOR сто тридцать шесть миль, нам надо снизиться на тридцать две тысячи футов и сбросить скорость, так что пора уже приступать».

А второй пилот говорил: «Богота, Американ девять шесть пять, разрешите снижение».

Диспетчер говорил: «Американ девять шесть пять, снижайтесь, это Кали». А второй пилот отвечал: «Хорошо, Кали. Будем через двадцать пять минут».

А я, как и в прошлый раз, подумал: «Нет. Через двадцать пять минут вы будете мертвы, и это изменит мою жизнь».

Почувствовав, как я подошел, Майя не посмотрела на меня, но подняла лицо, будто ждала моего прихода. Я увидел у нее на щеках следы слез и почувствовал нелепое желание – защитить ее от того, что произойдет в конце записи. Вторая стоянка, полоса ноль один, пилот зажег навигационные огни из-за интенсивного движения в этой зоне – я сел на диван рядом с Майей, положил руку ей на спину, обнял ее, привлек к себе, и диван слегка просел под нашим весом. Мы сидели, как пожилая пара, мучимая бессонницей. Да, вот кто мы были такие: супруги, лишившиеся сна за долгие годы брака, которые встречаются ночами, как призраки, чтобы разделить друг с другом бессонницу.

«Дай я скажу», – говорил голос, а потом: «Дамы и господа, говорит капитан корабля. Мы приступаем к снижению». Я услышал, как Майя всхлипывает. «Там моя мама». Я думал, она больше ничего не скажет. «Она погибнет, – сказала Майя, – оставит меня одну. А я ничего не могу сделать, Антонио. Зачем она полетела этим рейсом? Почему не купила прямой билет, как же так вышло?» Я обнял ее – а больше ничего сделать было нельзя. Я не мог ни изменить прошлое, ни замедлить бег времени на записи, а она тем временем близилась к тому, что уже случилось, чего нельзя изменить. «Я хочу пожелать всем счастливых праздников. Пусть новый тысяча девятьсот девяносто шестой год принесет вам здоровье и благополучие, – говорил на пленке капитан. – Спасибо, что летаете с нами».

И на этих лживых словах – 1996-й год для Элейн Фриттс не наступит – Майя снова начала вспоминать, отдалась утомительной работе памяти. Ты делала это для меня, Майя Фриттс, или просто поняла, что можешь меня использовать, что никто другой не позволяет тебе возвращаться в прошлое, не навевает этих воспоминаний и не слушает их столь же преданно и дисциплинированно? Она рассказала мне, как однажды декабрьским вечером вошла в дом после долгого дня на пасеке, торопясь в душ. Пчелы заболели акарапидозом, так что всю неделю она пыталась минимизировать ущерб, варила отвары из анемонов и мать-и-мачехи; запах отвара остался у нее на руках, и ей хотелось поскорее смыть его.

– Зазвонил телефон. Я не хотела отвечать, но потом подумала: а вдруг там что-то важное? Услышала в трубке мамин голос и сказала себе, нет, ничего. Мама звонила каждое Рождество, эту традицию мы сохранили. Мы с ней разговаривали пять раз в году: на ее день рождения, на мой день рождения, на Рождество, на новый год и на папин день рождения. На день рождения умершего, понимаете? Он сам его отпраздновать не может, поэтому празднуют живые. В тот раз мы разговаривали долго, рассказывали друг другу всякую чепуху, а потом моя мать вдруг умолкла, а потом сказала: «Знаешь, нам надо поговорить». И прямо там, во время международного звонка из Джэксонвилла, Флорида, Майя узнала правду о своем отце.

– Он не умер, когда мне было пять. Он был жив. Он сидел в тюрьме, а теперь вышел. Он был жив, Антонио. И находился в Боготе. И нашел маму, уж не знаю, как. И хотел, чтобы мы воссоединились.

«Красивый вечер, да?» – сказал капитан на записи из черного ящика. А второй пилот ответил: «Да, приятно здесь».

– Чтобы мы воссоединились, Антонио, представляете себе? Как будто он за покупками вышел на пару часов.

Капитан сказал: «Feliz Navidad, señorita».

Я не знаю, изучены ли человеческие реакции на такого рода открытия: как ведут себя люди перед лицом таких огромных перемен, когда рушится привычный им мир. Считается, что привыкание происходит постепенно: мы подыскиваем новое местечко на карте привычной жизни, переоцениваем свои отношения и то, что считали своим прошлым. Наверное, это как раз самое трудное: изменить прошлое, которое казалось незыблемым. Вначале Майя Фриттс не поверила матери, но уже через несколько секунд недоверие рухнуло под натиском очевидности. На смену ему пришел сдерживаемый гнев, отчасти вызванный хрупкостью жизни, которую может перевернуть с ног на голову один телефонный звонок: поднимаешь трубку – и в твою жизнь входит новый факт, которого ты не ожидал и не искал, и тебя будто сносит лавиной. Сдерживаемый гнев сменился открытым, криками в трубку и оскорблениями. На смену открытому гневу, в свою очередь, явилась ненависть и слова ненависти. «Я не хочу никого видеть, – сказала Майя матери. – Не поверит – не надо, но я тебя предупреждаю. Если он приедет сюда, я его застрелю». Тогда Майя говорила нахальным тоном, а теперь, сидя на диване, плакала тихо и почти что умиротворенно.

– Где мы? – спрашивает на пленке второй пилот, и в его голосе звучит тревога, предчувствие того, что вот-вот должно произойти.

– Вот, начинается, – сказала Майя и была права.

– Куда мы идем? – спрашивает второй пилот.

– Не знаю, – отвечает капитан. – Что это? Что тут такое?

Боинг стал резко крениться туда-сюда, как птица, затерявшаяся в горной ночи на высоте тринадцать тысяч футов. Так началась смерть Элены Фриттс.

Снова зазвучали голоса; пилоты уже поняли, что что-то идет не так, но все еще притворяют-ся, что контролируют ситуацию и сохраняют спокойствие, хотя контроль давно потерян, а спокойствие – великая ложь.

– Поворачиваем налево? Поворачивать?

– Нет… Нет, не надо. Идем прямо.

– Докуда?

– До Тулуа.

– Это направо.

– Куда мы идем? Поворачивай направо. Нам в Кали. Мы просрали поворот?

– Да.

– Как это нам так удалось? Направо, направо сейчас же.

– Они просрали поворот, – сказала или, скорее, прошептала Майя. – А там была мама.

– Она не знала, что случилось, – сказал я. – Что пилоты потерялись. По крайней мере ей не было страшно.

Майя задумалась.

– Это правда, – подтвердила она. – Страшно ей не было.

– О чем она думала? Вы когда-нибудь спрашивали себя об этом, Майя? О чем думала Элейн в ту минуту?

Запись излучала тревогу. Электрический голос посылал пилотам отчаянные предупреждения: Terrain, terrain.

– Я думала об этом тысячу раз. Я очень четко объяснила ей, что не хочу его видеть, что папа умер, когда мне было пять, и так будет всегда, и ничто этого не изменит. В моей жизни дела обстоят так, и пусть никто даже не пытается что-то в ней менять. Поздно. А потом я тяжело заболела. Несколько дней держалась высокая температура, а я все равно ходила на пасеку, просто из страха, что приедет папа и застанет меня дома. О чем она тогда думала? Думала – а может, стоит попробовать? Что папа очень любил меня, любил нас, и что, может, стоит попробовать. Потом она снова позвонила, стала оправдывать то, что сделал папа, говорить, что тогда все было иначе. Что все они были такие наивные. Она не сказала – невинные или невиновные. Наивные. Вы же чувствуете разницу? Ну, неважно. Как будто в нашей стране вообще существует такая вещь, как невиновность… В общем, тогда-то мама и решила прилететь и уладить все при личной встрече. Она сказала, что прилетит первым же рейсом, и если ее собственная дочь решит ее застрелить – что ж, так тому и быть. Так она и сказала – «моя собственная дочь». И что она не может больше жить в сомнениях, не зная, что могло бы из этого выйти. Ох, вот уже эта часть начинается. Невероятно, как же больно, даже сейчас, спустя столько времени.

– Вот дерьмо, – говорит на пленке пилот.

– Как же больно, – говорит Майя.

– Давай, давай, – говорит пилот. – На себя.

– Самолет падает, – говорит Майя.

– На себя, – говорит капитан на записи черного ящика.

– Все нормально, – говорит второй пилот.

– Они погибнут, – говорит Майя, – и сделать ничего нельзя.

– На себя, – говорит капитан. – Потихоньку, потихоньку.

– А я даже попрощаться не успела, – говорит Майя.

– На себя, давай, – говорит капитан.

– Окей, – говорит второй пилот.

– Откуда же мне было знать? – говорит Майя. – Откуда я могла знать, Антонио?

А капитан:

– На себя, на себя, на себя.

Прохладный ночной воздух наполнился ее плачем, нежным и тихим, и пением первых птиц, и шумом, от которого происходят все звуки в мире. Шумом жизней, которые исчезают, проваливаясь в пустоту; шумом, с которым обрушился на землю, на Анды, рейс 965; шумом, который каким-то нелепым образом оказался и шумом жизни Лаверде, навечно связанной с жизнью Элены Фриттс. А моя собственная жизнь? Разве она в тот самый миг не устремилась к земле, разве не был тот шум шумом моего собственного падения, которое началось ровно в ту секунду, хоть я и не знал об этом? «Значит, ты тоже явился с неба. А с какой планеты?» – спрашивает Маленький принц у летчика, который потом расскажет его историю. Я подумал, что да, я тоже упал с неба, но моему падению не было свидетелей, от него не осталось черного ящика, как и от падения Рикардо Лаверде: такие технологии – чрезмерная роскошь для человеческой жизни.

– Майя, как так вышло, что мы с вами это слушаем? – спросил я.

Она молча посмотрела на меня – в глазах слезы, на губах горечь. Я решил, что она не поняла.

– Я имею в виду… Как к вам попала эта запись?

Майя глубоко вздохнула.

– Он всегда любил карты, – произнесла она.

– Что?

– Карты, – повторила она. – Он всегда любил карты.

Рикардо Лаверде всегда любил карты. Он всегда хорошо учился, в школе был одним из первых учеников, но лучше всего ему удавались географические упражнения – рисовать карандашом, пером или капиллярной ручкой на кальке или на вощеной бумаге. Рисовать карты Колумбии. Ему нравилась внезапная прямизна амазонской трапеции, мягкий изгиб тихоокеанского побережья, похожий на лук без стрелы, он мог по памяти изобразить полуостров Ла-Гуахира и с завязанными глазами без раздумий воткнуть в карту булавку на месте Колумбийского массива, как другие умеют приделывать хвост ослу[116]. За всю свою школьную жизнь Рикардо получал выговоры за поведение, лишь когда класс рисовал карты: он быстро заканчивал свое задание, а в оставшееся время рисовал карты одноклассникам за пятьдесят сентаво, если проходили административно-политическое деление Колумбии, или за одно песо, если речь шла о гидрографической карте или о карте климатических зон.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я. – При чем тут это?

Вернувшись в Колумбию после девятнадцати лет в тюрьме, он принялся искать работу и, конечно, начал смотреть в сторону самолетов. Он стучался в разные двери – аэроклубы, летные курсы – но все двери оказались для него закрыты. И вдруг его озарило: он обратился в Институт картографии имени Агустина Кодацци. Рикардо сдал экзамены и уже через две недели пилотировал двухмоторный «Коммандер 690А», экипаж которого состоял из капитана, второго пилота, двух географов, двух техников и затейливого оборудования для аэрофотосъемки.

Вот чем он занимался в последние месяцы своей жизни: вылетал ночью из аэропорта Эль-Дорадо и бороздил колумбийское воздушное пространство, а тем временем камера в задней части самолета делала снимки 23 на 23, которые после основательной обработки в лаборатории и каталогизации должны были оказаться в атласе, из которого тысячи детей узнают, как называются притоки реки Каука и откуда начинается Западная Кордильера.

– Может, и наши дети будут когда-нибудь по такому учиться, – сказала Майя. – Если у нас будут дети.

– Они будут учиться по фотографиям Рикардо.

– Так приятно думать об этом, – сказала Майя. И добавила: – Папа очень подружился со своим фотографом.

Его звали Ирагорри, Франсиско Ирагорри, но все называли его Пачо.

– Тощий такой, примерно нашего возраста, с младенческим личиком: румяные щечки, вздернутый носик, на лице ни волоска.

Майя нашла его и пригласила в Лас-Акасиас в начале 1998-го года. Он рассказал ей, как прошла последняя ночь Рикардо Лаверде.

– Они всегда летали вместе, после полета выпивали по пиву и расходились, а через две недели встречались в институтской лаборатории и вместе работали над фотографиями. Точнее, Ирагорри работал, а мой отец наблюдал за ним и учился. Проводить фотоконтроль. Анализировать снимки в 3D. Использовать стереоскопический визир. Отец радовался всему этому, как ребенок, сказал мне Ирагорри.

За день до гибели Рикардо Лаверде пришел в лабораторию поговорить с ним. Было уже поздно. Ирагорри догадался, что это не рабочий визит. Ему хватило пары фраз и пары взглядов, чтобы понять, что пилот хочет попросить у него денег взаймы: ничего нет проще, чем предугадать просьбу о финансовой помощи. Но он и предположить не мог, зачем эти деньги Лаверде: тот собирался купить пленку, запись черного ящика самолета. Лаверде объяснил Ирагорри, о каком рейсе идет речь и кто там погиб.

– Деньги нужны были для чиновников, которые пообещали раздобыть запись, – сказала Майя. – Видимо, не так уж это и сложно, если у тебя есть связи.

Проблема была в сумме: Лаверде нужна была куча денег, гораздо больше, чем люди обычно носят при себе, больше, чем можно снять за раз в банкомате. Так что приятели, пилот и фотограф, приняли следующее решение: они останутся в Географическом институте имени Агустина Кодацци, переждут в темной комнате или в помещениях для обработки, займутся разбором контактных копий, доделают отложенную работу, исправят ошибки в координатах, а около половины двенадцатого ночи направятся к ближайшему банкомату, чтобы дважды снять максимальную разрешенную сумму: один раз до полуночи и еще раз – после. Так они и поступили: перехитрили машину, несчастного робота, который не понимает ничего, кроме цифр. Так Рикардо обзавелся необходимой суммой.

– Все это мне рассказал Ирагорри. Это было последнее, что мне удалось найти, пока не выяснилось, что отец был не один, когда его застрелили.

– Пока вы не узнали обо мне.

– Да.

– Но мне Рикардо никогда не рассказывал об этой работе. Ни о картах, ни об аэрофотосъемке, ни о «Коммандере».

– Никогда?

– Никогда. И не то чтобы я не спрашивал.

– Ясно, – сказала Майя.

Ей было ясно что-то, что от меня ускользало. За окном гостиной уже обозначились деревья, силуэты ветвей нарисовались на темном фоне той долгой ночи, да и в доме вещи, окружавшие нас, уже начинали жить своей обычной дневной жизнью.

– Что вам ясно? – спросил я.

Майя выглядела уставшей. Мы оба устали, подумал я. И еще – подумал, что у меня под глазами такие же серые синяки, как у Майи.

– Когда Ирагорри приехал, он сел вот сюда. – Она указала на пустое кресло возле умолкнувшего музыкального центра. – Остался только на обед. Не попросил меня рассказать ему что-то взамен, не интересовался бумагами, которые остались от моей семьи. Не спал со мной, ничего такого. – Я опустил взгляд и почувствовал, как она сделала то же самое. Она прибавила: – По правде говоря, вы, друг мой, воспользовались ситуацией.

– Простите, – сказал я.

– Не знаю, как это вы не помираете от стыда.

Майя улыбнулась; в голубом утреннем свете я увидел ее улыбку.

– Я отлично помню: нам как раз принесли сок из луло[117], потому что Ирагорри не пьет, он добавил ложку сахара и стал не торопясь его размешивать, когда мы добрались до момента с банкоматом. И тут он сказал, что он, конечно, одолжил денег моему отцу, но вообще-то эти деньги ему были не лишние. И поэтому он спросил моего отца: послушайте, Рикардо, не обижайтесь, но мне нужно знать, как вы сумеете отдать долг. И отец, опять же по версии Ирагорри, ответил ему: об этом не беспокойтесь, я нашел работу и скоро получу хорошие деньги. Долг вам верну с процентом.

Майя встала с дивана, подошла к столику, на котором стоял музыкальный центр, и включила перемотку. Тишина наполнилась этим механическим шепотом, монотонным, как журчание воды.

– Эта фраза – как дыра, через которую все утекает, – сказала Майя. – «Я нашел работу, – сказал отец Ирагорри, – скоро получу хорошие деньги». Всего несколько слов – а как они переворачивают все внутри.

– Потому что мы не знаем.

– Вот именно. Мы не знаем. Ирагорри вначале не стал меня спрашивать, то ли из тактичности, то ли из робости, но в конце концов не выдержал. Что это могла быть за работа, сеньорита Фриттс? Помню, как он сидит тут, глаза отвел. Посмотрите, Антонио, – Майя показала на плетеную этажерку с четырьмя полками. – Видите вон те индейские фигурки?

На полке сидел человечек со скрещенными ногами и огромным фаллосом, а рядом стояли два сосуда в виде человечков с внушительными животами.

– Ирагорри уставился на них. Он не мог сказать это, глядя мне в глаза, у него бы смелости не хватило. Он сказал: «А ваш папа не был замешан в чем-нибудь странном?» «В чем, например?» – спросила я. А он, не отводя взгляда от фигурок, весь залился краской, как ребенок, и сказал: «Не знаю, не важно, какая уж теперь разница?» И знаете, Антонио, что я думаю? Именно это я и думаю: теперь уж какая разница?

Шепот перемотки затих.

– Послушаем еще раз? – спросила Майя.

Ее палец нажал на кнопку, мертвые пилоты снова заговорили вдалеке, посреди ночного неба, в тридцати тысячах футов над землей. Майя Фриттс повернулась ко мне, опустила руку мне на бедро, положила голову мне на плечо, и я почувствовал запах ее волос, в котором еще ощущался вчерашний дождь. Это не был запах чистоты, в нем слышались пот и сон, но мне он понравился, мне было уютно внутри этого запаха.

– Мне надо ехать, – сказал я.

– Точно?

– Точно.

Я встал и посмотрел в огромное окно. За утесами поднималось бледное пятно солнца.

Из Ла-Дорады в Боготу ведет только одна прямая дорога – без крюков и ненужных задержек. Ее штурмует весь транспорт, и торговый, и пассажирский, потому что компаниям жизненно необходимо проехать это расстояние как можно быстрее, и из-за этого любое затруднение на единственной дороге очень осложняет водителям жизнь. Вначале едешь вдоль реки на юг, до Онды, порта, куда приплывали путешественники, пока над Андами еще не летали самолеты. Из Лондона, Нью-Йорка, Гаваны, Колона и Барранкильи плыли по морю до устья Магдалены, а там либо пересаживались на другой пароход, либо плыли дальше тем же транспортом. Дни тянулись долго в этом плавании вверх по реке на старых пароходах, которые в периоды засухи, когда вода спадала, обнажая русло, застревали среди крокодилов и рыбацких лодок. Из Онды каждый добирался до Боготы как хотел – кто на мулах, кто по железной дороге, кто на автомобиле, в зависимости от времени года и материального положения. Эта часть пути могла длиться от нескольких часов до нескольких дней: не так-то просто за какие-то сто километров подняться от уровня моря на высоту две тысячи шестьсот метров, где балансирует этот город под серым небом. За всю мою жизнь никому еще не удалось объяснить мне толком, не ограничиваясь банальными экскурсами в историю, почему эта страна выбрала себе в столицы самый далекий, затерянный город. Мы, боготинцы, не виноваты в своей холодности и закрытости, ведь таков наш город. Нас нельзя винить в том, что мы с недоверием встречаем чужаков, ведь мы к ним непривычны. Разумеется, я не могу упрекнуть Майю Фриттс в том, что она уехала из Боготы, как только представилась возможность; более того, я не раз спрашивал себя, сколько людей моего поколения поступили так же, сбежали, но не в деревушку на жаркой земле, как Майя, а в Лиму или Буэнос-Айрес, Нью-Йорк или Мехико, Майами или Мадрид. Колумбия порождает беглецов, это факт, но я хотел бы однажды разузнать, сколько из них родилось, как я или Майя, в начале семидесятых, у скольких, как у Майи или у меня, было мирное, или защищенное, или, по крайней мере, относительно спокойное детство, сколько из них пережили юность и пугливо вступили во взрослую жизнь, пока город вокруг них погружался в страх, шум взрывов и выстрелов, хотя никто не объявлял войны, по крайней мере, войны по правилам, если такая, конечно, существует на свете. Вот что я хотел бы узнать: сколько людей покинули город, чувствуя, что так или иначе спасают свою жизнь, и сколько, сумев спастись из пылающего города, почувствовали себя предателями, крысами с пресловутого корабля.

Я расскажу вам, как однажды среди ночи

Погиб в огне величественный город

– гласит стихотворение Аурелио Артуро.

Я, не моргнув, глядел, как он пылает

И гибнет, будто под копытом роза.

Артуро опубликовал его в 1929 году; он никак не мог знать, что станет потом с городом его мечты, как именно Богота подстроится под его стихи, войдет в них и заполнит собой все трещинки, как железо заполняет форму, да, как расплавленное железо заполняет выпавшую ему форму.

Горел он, как бедро средь жара джунглей,

Обрушивались купола и стены,

И, словно зеркало, звучал любимый голос

И десять тысяч проблесков и стонов.

Любимые голоса. Это о них я думал в тот странный понедельник, возвращаясь в Боготу после выходных, проведенных в доме Майи Фриттс. Я ехал с запада, надо мной проносились самолеты, взлетавшие из аэропорта Эль-Дорадо; я проехал над рекой и стал подниматься по Двадцать шестой улице. Было чуть больше десяти утра, я добрался без затруднений – ни обвалов, ни пробок, ни аварий, которые могли бы задержать меня на узкой дороге. Я думал обо всем, что услышал на выходных, и о женщине, которая мне все это рассказала, и о том, что увидел в асьенде «Наполес», купола и стены которой давно рухнули, и о стихотворении Артуро и о моей семье, и о моей семье и о стихотворении Артуро, о моем городе и о стихотворении и о моей семье, о любимых голосах из стихотворения, о голосах Ауры и Летисии, которые в последние годы наполняли мою жизнь, которые спасли меня.

И пламя было волосам моим подобно,

Пантерам красным, что пожрали юный город,

И, разрушаясь, стены снов моих пылали,

Как с криком разрушался этот город.

Я въехал на парковку у дома с чувством, что отсутствовал очень долго. Из окошка мне помахал смотритель, которого я никогда раньше не видел, и мне пришлось маневрировать дольше обычного, чтобы встать на свое место. Выйдя из машины, я ощутил холод и подумал, что внутри салона еще сохранился горячий воздух долины Магдалены, и что из-за этого контраста мои поры резко закрылись. Пахло цементом (у него холодный запах) и свежей краской. Шел ремонт, которого я не помнил; его начали на выходных. Рабочих на месте не было, но на парковке у моего дома, на месте выехавшей машины, стояла бочка из-под бензина, обрезанная до половины, полная свежего цемента. В детстве мне нравилось трогать его руками, так что я огляделся, чтобы убедиться, что меня никто не увидит и не примет за сумасшедшего, подошел к бочке и осторожно погрузил два пальца в почти уже застывшую массу. А потом зашел в лифт, разглядывая запачканные пальцы, вдыхая холодный запах цемента, проехал десять этажей и чуть не нажал грязным пальцем на звонок. Но не нажал, и не только оттого, что боялся запачкать звонок или стену: особая тишина на этаже и темнота дымчатых дверных стекол подсказали мне, что дома никого нет и никто мне не откроет.

Когда я возвращаюсь с уровня моря на боготинские высоты, со мной всегда происходит одно и то же. Конечно, не только со мной: я знаю, что так бывает у многих, может, даже у большинства людей, но я с детства замечал, что у меня эти симптомы проявляются сильнее, чем у других. В первые дни после возвращения мне тяжело дышать, а простые действия – подняться по лестнице, снять с полки чемодан – вызывают легкую тахикардию. Симптомы не исчезают, пока легкие вновь не привыкнут к разреженному воздуху. Это началось, как только я открыл дверь своим ключом. Мой взгляд механически отметил пустой стол в столовой (ни конвертов, ни писем, ни счетов), телефон с мигающим красным огоньком автоответчика – на экране отображалось четыре новых сообщения – приоткрытую кухонную дверь (надо бы смазать петли). Я увидел все это и почувствовал, что мне не хватает воздуха, а он необходим моему сердцу. Нигде не было видно игрушек – ни под ковром, ни на стульях, ни в коридоре. Ничего: ни пластиковых фруктов в корзинке, ни облупленного чайного сервиза, ни мелков, ни цветной бумаги. Все было в идеальном порядке. Я сделал два шага к телефону и стал слушать сообщения на автоответчике. Первое было из деканата, меня спрашивали, почему я не явился на занятие в семь утра, и просили поскорее выйти на связь. Второе было от Ауры.

– Я звоню, чтобы ты не волновался, – говорил ее голос, любимый голос. – У нас все в порядке, Антонио, у нас с Летисией все в порядке. Сейчас воскресенье, восемь вечера, а ты так и не приехал, и я не знаю, что нам теперь делать. В смысле, нам с тобой, я не знаю, что нам с тобой теперь делать, после того, что произошло. Я старалась, очень старалась, ты сам знаешь. И я устала стараться, даже я могу устать. Я так больше не могу. Прости меня, Антонио, но я не могу больше, и потом, это несправедливо по отношению к Летисии.

Так она сказала: «Это несправедливо по отношению к Летисии». И что-то еще, но время, отпущенное автоответчиком, закончилось, и сообщение оборвалось. Следующее тоже было от Ауры.

– Там прервалось, – сказала она надтреснутым голосом, как будто плакала между первым и вторым звонками. – Но вообще-то я не знаю, что еще сказать. Надеюсь, у тебя тоже все в порядке, надеюсь, ты хорошо добрался и простишь меня. Я просто больше не могла. Прости меня.

Последнее сообщение тоже было из университета, но не из деканата, а из секретариата. Меня просили руководить диссертацией, нелепой работой, посвященной мести в «Илиаде» как прототипу закона[118].

Я прослушал все сообщения стоя, пялясь в пространство, а потом поставил их еще раз, чтобы, пока я хожу по квартире, в ней звучал любимый голос Ауры. Я двигался медленно: мне не хватало воздуха. Дышал очень глубоко, но все никак не мог отдышаться и с легкостью представлял себе закрытые легкие, взбунтовавшиеся бронхи, альвеолы-саботажники, которые не хотят принимать в себя воздух. На кухне не было ни одной грязной тарелки, ни стакана, ни брошенной вилки. Голос Ауры говорил, что она устала, а я пошел в комнату Летисии, голос Ауры говорил, что это несправедливо по отношению к Летисии, а я сел на ее кровать и подумал, что справедливо было бы, чтобы Летисия была со мной, чтобы я мог заботиться о ней, как заботился до сих пор.

Я хочу о тебе заботиться, – подумал я, – хочу заботиться о вас обеих. Все вместе мы будем в безопасности, если мы будем вместе, с нами не случится ничего плохого.

Я открыл шкаф. Аура увезла всю одежду Летисии. В этом возрасте ребенок за день пачкает очень много одежды, приходится все время стирать. У меня вдруг заболела голова. Я списал это на недостаток кислорода. Я подумал, что прилягу ненадолго, а потом приму таблетку: Аура всегда упрекала меня за эту привычку при первых же симптомах недомогания сразу принимать лекарство, не позволяя телу начать защищаться самостоятельно. «Прости меня», – говорил голос Ауры в гостиной, по другую сторону стены. Самой Ауры в гостиной, конечно, не было, и невозможно было узнать, где она. Но она была в порядке, и Летисия тоже, и это было самое главное. Может, если повезет, она еще позвонит. Я лег на слишком маленькую кровать, куда не помещалось мое длинное взрослое тело, и взгляд мой уперся в мобиль, свисавший с потолка. Это было первое, что видела Летисия, просыпаясь по утрам, и последнее, что она видела, засыпая. С потолка свисало аквамариновое яйцо, из него выходило четыре лопасти, а к концу каждой лопасти крепилась фигурка: большеглазая сова, божья коровка, стрекоза с муслиновыми крыльями, улыбающаяся пчела с длинными усиками-антеннами. Я глядел на неуловимое движение форм и цветов и думал, что скажу Ауре, если она снова позвонит. Спрошу ли я, где она, могу ли я приехать за ней, имею ли право ждать ее возвращения? Стану ли молчать, пока она не поймет, что уехать, бросив нашу общую жизнь, было ошибкой? Или попробую убедить, что вместе мы лучше сможем защищаться от зла этого мира, что жизнь слишком опасна, чтобы идти по ней в одиночку, когда никто не ждет тебя дома, не беспокоится, если тебя долго нет, и не выходит тебе навстречу?

Заметка от автора

Я начал писать «Шум падающих вещей» в июне 2008 года. Я провел шесть недель в Фонде Санта-Маддалена (Доннини, Италия) и благодарен Беатриче Монти делла Корте за гостеприимство. Я закончил роман в декабре 2010 года, в доме Сюзанн Лоренти (Ксори, Бельгия) и ей тоже выражаю искреннюю признательность. Между этими двумя датами – множество людей, которые обогатили или улучшили этот роман. Они сами знают, о ком речь.

Примечания

1

Пер. Норы Галь.

2

Стихотворение колумбийского поэта Хосе Асунсьона Сильвы «Ноктюрн», цитируется в переводе М. Квятковской.

3

.375 H&H Magnum, или великий африканский калибр – популярный калибр для охоты на крупную дичь, разработанный в Великобритании в начале XX века. Британцы использовали его, отправляясь на сафари в колонии.

4

«Спасите бегемотов» (англ.).

5

Ла-Канделария – один из районов Боготы.

6

Отсылка к пьесе Шекспира «Венецианский купец».

7

Чезаре Беккариа Бонезана – итальянский философ и юрист эпохи Просвещения, известный, в первую очередь, благодаря трактату «О преступлениях и наказаниях», в котором выступал за отмену смертной казни и других жестоких наказаний.

8

Речь идет об учебнике Эдгара Боденхеймера «Теория права».

9

Убийство известного человека.

10

Чтобы кий не скользил во время удара, его натирают специальным мелом для бильярда.

11

Арепас – лепешки из кукурузной муки.

12

Руана – традиционная колумбийская шерстяная накидка.

13

Словом «гринго» в Латинской Америке называют жителей США. Часто оно может иметь пренебрежительный оттенок.

14

Уэйкфилд – герой одноименного рассказа Н. Готорна, который в один прекрасный день, сказав жене, что уезжает на неделю, исчез на двадцать лет. Все эти годы он жил совсем рядом, но считался погибшим.

15

Новены – одна из колумбийских рождественских традиций. В течение девяти дней, с 16-го по 24-е декабря, семьи (а иногда и коллеги или прихожане одной церкви) собираются вместе за праздничным столом и каждый день читают определенный набор молитв.

16

«Теневая черта» – повесть Джозефа Конрада, написанная в 1915 году.

17

Стихотворение «Ноктюрн» цитируется в переводе М. Квятковской.

18

Рудольф фон Иеринг (1818–1892) – немецкий правовед.

19

Речь о теракте, произошедшем в Боготе в 1989-м году. Возле здания DAS (Административного департамента безопасности) взорвался автобус с взрывчаткой, в результате погибло 63 человека, было ранено около 600 человек.

20

В 1993-м году в торговом районе на пересечении Девяносто третьей и Пятнадцатой улиц взорвалась машина со взрывчаткой; погибло 8 человек, было ранено 242.

21

Франсиско Хосе де Кальдас (1768–1816) – колумбийский ученый, изобретатель и журналист, борец за независимость Колумбии. Был казнен испанскими роялистами.

22

По легенде, перед смертью Кальдас нарисовал на стене углем овал или букву «о», перечеркнутую поперек. Этот символ можно описать как «o larga y negra partida» (буквально – «длинная черная рассеченная буква о»), что звучит по-испански так же, как «о долгий печальный уход».

23

В 1994-м году игрок Национальной футбольной лиги США О. Джей Симпсон был обвинен в двойном убийстве. Его жену и ее друга зарезали во дворе их дома. На месте преступления полиция обнаружила окровавленную перчатку, позже другую такую же нашли в машине О. Джей Симпсона, и эти улики превратили его в главного подозреваемого. Однако на судебном процессе прокурор попросил футболиста примерить перчатки, и они на него не налезли. На этом основании подозреваемого оправдали.

24

Речь идет о рассказе Х. Кортасара «Захваченный дом».

25

Цитата из рассказа «Захваченный дом» в переводе Н. Трауберг.

26

В испанском языке вопросительный знак ставится не только в конце, но и в начале вопросительного предложения – в перевернутом виде.

27

Театр в Боготе.

28

VOR – всенаправленный радиомаяк, который позволяет самолетному оборудованию определить направление и расстояние до него.

29

Счастливого Рождества, сеньорита (исп.)

30

DME – всенаправленный дальномерный радиомаяк диапазона УВЧ (РМД), предназначен для измерения дальности воздушного судна относительно места установки радиомаяка при полетах ВС по воздушным трассам и в районе аэродрома.

31

Сигнал, который включается в случае слишком быстрого приближения к земле (буквально означает «земля»).

32

«Наверх», или «на себя» (имеется в виду штурвал). Эта команда означает, что нужно срочно попробовать подняться выше, вероятно, в связи с тем, что внизу внезапно появилось препятствие.

33

Крепкий алкогольный напиток, в Колумбии агуардьенте, как правило, делают из сахарного тростника с добавлением аниса.

34

Героиня пьесы Софокла. Ее брат Полиник погиб в борьбе за фиванский трон, и новый правитель, Креонт, запретил предавать его тело земле. Антигона решила похоронить брата, несмотря на приказ Креонта, чтобы спасти его память от позора.

35

Англо-американское юмористическое телешоу (1976–1981 гг.). Главными героями шоу были куклы, знакомые зрителям по «Улице Сезам».

36

Первая фраза мультфильма 1953-го года.

37

Хосе Селестино Мутис (1732–1808) – испанский ученый, ботаник, натуралист, врач и математик. Большую часть жизни прожил в Боготе, которая благодаря ему стала важным научным центром. Например, благодаря ему там была построена первая в Латинской Америке астрономическая обсерватория.

38

В 1947 году в муниципалитете Субачоке произошла авиакатастрофа: самолет авиакомпании «Авианка» разбился, врезавшись в гору Эль-Табласо.

39

В Колумбии принято указывать направление или местоположение, вытягивая губы в соответствующую сторону.

40

Территория Колумбии делится на две части, верхний и нижний высотный пояса. Верхний, тьерра-фриа, или холодная земля, характеризуется умеренным климатом, а нижний, тьерра-кальенте, или жаркая земля, – жарким и влажным.

41

El Club del Clan – аргентинская музыкальная телепрограмма, очень популярная в разных странах Латинской Америки в 1960-х. Некоторые страны даже снимали собственные телеверсии этого шоу.

42

На корриде тореро может посвятить смерть быка кому-то из присутствующих.

43

«Дорогие дедушка и бабушка» (англ.).

44

Богота расположена в горной саванне на высоте около 2600 метров.

45

В конце апреля 1965 года американские войска по указу президента Линдона Джонсона вошли в Доминиканскую республику, чтобы не допустить возвращения к власти бывшего президента Хуана Боша. Они покинули страну в сентябре того же года.

46

Малкольм Икс (1925–1965) – афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих. Был убит членами организации «Нация ислама».

47

Бенджамин Браун (1945–1967) – афроамериканский студент и политический активист, убитый полицией во время студенческого протеста.

48

Уорлест Джексон (1930–1967) был казначеем в одном из отделений организации «National Association for the Advancement of Colored People» («Национальная Ассоциация по улучшению жизни цветных»). Его убили вскоре после того, как на основной работе, в компании, производившей шины, его повысили до позиции, которую до этого занимали только белые сотрудники.

49

В Нью-Джерси шестнадцатилетняя девушка взорвала бомбу и убила человека в 1968 году.

50

Речь идет о массовом убийстве мирных жителей солдатами Армии США в деревенской общине Милай во время войны во Вьетнаме. Оно произошло в 1968 году и получило мировую известность в 1969-м году. Было убито более 500 человек, многие жертвы перед убийством были подвергнуты пыткам, а женщины – групповым изнасилованиям.

51

Тан-Фонг – мирная деревня, атакованная американскими войсками во время войны во Вьетнаме.

52

Barrios de invasión – аналог фавел в Бразилии, районы, где нелегально селится городская беднота, не платя ни налогов, ни коммунальных платежей. Там может не быть ни воды, ни электричества, а дома часто строят своими руками из подручных материалов, к примеру, из картона и тряпок.

53

«Общественное действие» – это некоммерческая организация, объединяющая жителей определенного района или города, целью которой является определение потребностей жителей и решение насущных задач.

54

Агуапанела представляет собой настой, приготовленный из панелы – нерафинированного брикетированного тростникового сахара.

55

Американистика.

56

Международные дела, международная политическая ситуация.

57

«Альянс за прогресс» – программа экономической, политической и социальной помощи, учрежденная президентом Кеннеди для Латинской Америки в 1961-м году. Программа существовала до 1970-го.

58

Речь идет о жестоком убийстве пяти человек, совершенном Чарльзом Мэнсоном и членами его секты «Семья» с 8 на 9 августа 1969 года. Они убили актрису Шэрон Тейт, находившуюся на 9 месяце беременности, трех ее друзей, зашедших в гости, и 18-летнего юношу, который приехал в гости к приятелю, работавшему в доме уборщиком.

59

В те времена в Боготе были распространены магазины с пристроенной террасой, где можно было выпить купленные напитки.

60

Квотербек – одна из позиций игроков в американском футболе.

61

«Я утопаю в разговорах ни о чем» (англ.).

62

«Прекратите это сейчас же!» (англ.)

63

«Келли – убийца», «Горжусь, что уклоняюсь от военной службы», «А почему вообще там наши войска?» (англ.)

64

В Колумбии можно встретить окно в плоской части крыши, например, над патио или террасой.

65

Новая журналистика – термин, который ввел Том Вулф в 1973 году. Он относится к стилистике 1960-х и 1970-х и описывает новую технику написания статей в американской печати, основными характеристиками которой являлось широкое использование диалогов, сценографии и присутствие в тексте эксплицитно выраженной точки зрения автора.

66

Маленький живописный городок, известный своей колониальной архитектурой.

67

Постоянное место назначения (англ.).

68

Полевая подготовка (англ.).

69

«Что же это будет (за место)?» (англ.)

70

Имеется в виду второе издание романа, вышедшее в 1967 году. Автором обложки был мексиканский художник Висенте Рохо, и перевернутую букву «E» – «Cien años de soldad» – многие приняли тогда за опечатку. Обложка этого издания отсылает читателя к настольной игре «Макондо», названной так в честь одноименного дерева.

71

Арепа – лепешка из кукурузной муки.

72

My – мои (англ.).

73

Гуарапо – вино из сока сахарного тростника.

74

«For he’s a jolly good fellow» – песня, которую поют в Великобритании и в Америке, чтобы поздравить человека с важным днем или достижением.

75

«Тебе надо остаться здесь, на хер Ла-Дораду, на хер Золотую, на хер». (англ.).

76

Фраза из песни: «потому что все мы отличные ребята, и никто не может этого отрицать» (англ.).

77

«Ради чего стоит жить?» (англ.) Фраза из песни «Who Needs the Peace Corps» («Кому нужен Корпус мира?») группы «Frank Zappa & The Mothers».

78

В этом фильме герой Дастина Хоффмана тайно вступает в связь с матерью и дочерью.

79

Американские футбольные клубы.

80

Косяк (англ.).

81

«Для чего жить? Кому нужен Корпус мира?» (англ.)

82

«Я совсем под кайфом, я счастлив и обкурен» (англ.).

83

«Иди нахуй» (англ.).

84

День благодарения (англ.).

85

Любительское радио (англ.).

86

Густаво Рохас Пинилья (1900–1975) – колумбийский генерал и политик, был президентом Колумбии с 1953 по 1957 год.

87

Мисаэль Эдуардо Пастрана Борреро (1923–1997) был президентом Колумбии с 1970 по 1974.

88

Эдвард (Тед) Кеннеди – сенатор США от штата Массачусетс в 1962–2009 гг. 18 июля 1969 года Кеннеди уехал с вечеринки для участников предвыборной кампании его брата Роберта вместе с одной из участниц, Мэри Джо Копечне. Кеннеди вел машину и на мосту без ограждения не справился с управлением. Машина упала в воду и перевернулась, девушка погибла, а Кеннеди удалось спастись.

89

Море на видимой стороне Луны. 20 июля 1969 года там приземлился посадочный модуль «Аполлона-11», что стало первой высадкой людей на Луну.

90

Дорогой (англ.).

91

Так просто не делают (англ.).

92

Американский боксер, олимпийский чемпион 1964-го года.

93

Устье реки Магдалена.

94

Агентство в составе Министерства юстиции США, занимающееся борьбой с наркоторговлей. Было создано по предложению Никсона в 1973-м году.

95

Традиционное блюдо этого региона, которое готовят из рыбы реки Магдалена с картошкой, маниоком, бананом, овощами и специями.

96

Густой суп на мясном бульоне с овощами.

97

Цитата в переводе Норы Галь.

98

Привет, красавица (англ.).

99

Привет, милая (англ.).

100

Что он здесь делает (англ.).

101

Американка, которая в 1975-м году пыталась убить президента США Джеральда Форда. Находясь всего в 12 метрах от президента, она выстрелила в него и промахнулась.

102

Песня группы «Саймон и Гарфанкель».

103

Спасибо, с любовью, Майк (англ.).

104

Порода лошадей.

105

Традиционный завтрак, как правило, включающий яйца, рис, бобы и овощи.

106

В католической традиции первым днем Великого поста считается Пепельная среда. В этот день священник в храме золой рисует прихожанам крест на лбу. Традиция связана с фразой из Книги Бытия: «…ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19).

107

Мулами называли людей, перевозивших наркотики.

108

«Посторонним вход воспрещен» (англ.).

109

Административная единица Колумбии.

110

«Гражданин Кейн» – американский фильм 1941-го года. В фильме рассказывается история медиамагната Чарльза Фостера Кейна, который изначально стремится работать на благо общества, но постепенно превращается в человека, использующего громадные деньги и власть для постоянного удовлетворения своих прихотей. Ксанаду, с которым автор чуть выше сравнивает Асьенду Наполес, – это особняк главного героя, названный так в честь летней резиденции монгольского императора Хубилая. Это название получило известность в англоязычной культурной традиции благодаря стихотворению английского поэта-романтика С.Т. Кольриджа «Кубла-хан».

111

Родриго Лара Бонилья – колумбийский политик, с 7 августа 1983 года по 30 апреля 1984 год занимал должность министра юстиции Колумбии. Став министром юстиции, выступил против вложения кокаиновых денег Эскобара в предвыборную гонку. В 1984-м году Эскобара исключили из Конгресса, на этом окончилась его политическая карьера. Эскобар подослал к министру убийц, которые застрелили его на улице 30-го апреля 1984-го года.

112

Луис Карлос Галан Сармьенто – колумбийский журналист и либеральный политик, дважды бывший кандидатом в президенты Колумбии. Активно поддерживал закон об экстрадиции, выступал против наркокартелей. Был застрелен по приказу Эскобара.

113

27-го ноября 1989 года в небе в окрестностях Боготы произошел теракт: взорвался Боинг 727-21 компании Avianca. Погибло 110 человек. По одной из версий, мишенью террористов был Сесар Гавириа Трухильо – помощник Луиса Карлоса Галана и будущий президент Колумбии (он в последний момент решил не лететь).

114

Гонсало Ариса (1912–1995) – колумбийский художник.

115

Горячий напиток, вода с фруктами, специями, медом или панелой.

116

Речь идет об игре: на стену вешается изображение осла без хвоста, игроки с завязанными глазами по очереди подходят к нему, их раскручивают, а затем каждый должен приделать хвост на место – или куда получится. Выигрывает тот, кому удалось прикрепить хвост ближе всего к цели.

117

Луло, или наранхилья – круглые оранжевые плоды с кисло-сладким вкусом.

118

Это тема диссертации Хуана Габриэля Васкеса.

Content

Хуан Габриэль Васкес
Шум падающих вещей

Предисловие

I. И, сливаясь воедино, стали тенью нераздельной

II. Не будет среди моих мертвых

III. Взгляд отсутствующих

IV. Все мы беглецы

V. What’s there to live for?

VI. На себя, на себя, на себя

Заметка от автора

Примечания