Алексей Голубев, Ирина Такала

В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов

Авторизированный перевод с английского А. С. Роговой

Проект выполнен при поддержке программы «Project Completion Award»

Колледжа свободных искусств и социальных наук Хьюстонского университета

Первое издание книги: Alexey Golubev and Irina Takala. The Search for a Socialist El Dorado: Finnish Immigration to Soviet Karelia from the United States and Canada in the 1930s. East Lansing, MI: Michigan State University Press; Winnipeg, MB: University of Manitoba Press, 2014. 236 p.

© А. В. Голубев, 2019

© И. Р. Такала, 2019

© А. С. Рогова, перевод, 2019

© Издательство «Нестор-История», оформление 2019

Предисловие авторов

Идея написания этой книги родилась в ходе работы авторов в двух научно-исследовательских проектах, посвященных истории иммиграции финнов из США и Канады в Советскую Карелию в 19201930-х гг. Судьбы этих людей представляют значительный интерес как сами по себе, так и в контексте бурной и трудной мировой истории первой половины ХХ в. Они дважды пересекли Атлантический океан, сперва переехав в Новый Свет из родной Финляндии в поисках лучшей жизни, а оттуда вернувшись в Европу – на этот раз в СССР, который привлек их обещанием справедливого общества и лучших условий для работы, жизни, воспитания и образования детей, а также возможностью сохранить свой язык, культуру и идентичность. Североамериканские финны привезли в Советскую Карелию очень нужные республике инструменты, машины, технологии, финансовые средства, благодаря чему удалось модернизировать целые отрасли местной экономики. Для карельского руководства образование и профессиональные навыки иммигрантов были важны не только с точки зрения экономической модернизации: они должны были стать агентами культурной и социальной трансформации местного общества. В Карелии финнами-иммигрантами была создана уникальная культура, основанная на финском языке, революционных надеждах и социальных идеалах, однако, едва оформившись, эта культура и многие из ее носителей стали жертвами жестокой репрессивной политики сталинского государства.

Неудивительно, что эта история вызвала интерес у исследователей из Финляндии, России, США и Канады. С 2006 по 2009 г. авторы этой книги принимали участие в канадско-финляндско-российском проекте «Missing in Karelia: Canadian Victims of Stalin’s Purges» (2006–2009 гг., руководитель проф. Варпу Линдстрём, Йоркский университет, Канада, при поддержке Исследовательского совета социальных и гуманитарных наук Канады), целью которого являлся сбор информации о деятельности и судьбах финнов, приехавших в Карелию из Канады в начале 1930-х гг., а также создание одноименного сайта. Параллельно нами осуществлялся другой научно-исследовательский проект «Североамериканские финны в Советской Карелии в 1920 – 1950-е гг.» (2007–2008 гг., руководитель доцент ПетрГУ Ирина Такала, при поддержке Российского гуманитарного научного фонда), который был посвящен исследованию более широкого круга вопросов, связанных с иммиграцией североамериканских финнов в Советскую Карелию и их влиянием на культурное, экономическое и социальное развитие республики. Вопросы эти до сих пор не получили достаточного освещения в исторической науке, остаются неизвестными и судьбы сотен переселенцев, многие из которых стали жертвами политических репрессий и этнических чисток, проводившихся в СССР в конце 1930-х гг. И даже в Карелии, где происходили исследуемые события, лишь очень немногие знают о тех людях, которые строили республику и которые в начале двадцатого столетия дважды меняли отечество в поисках своего Эльдорадо.

Многолетняя работа, прежде всего в архивах и библиотеках Петрозаводска, позволила нам предложить заинтересованному читателю свою реконструкцию истории североамериканских финнов в Советской Карелии 1930-х гг. Первоначально книга вышла в свет в 2014 г. на английском языке, в издательствах университета штата Мичиган (США) и университета Манитобы (Канада). Данное издание представляет собой авторизированный перевод, осуществленный А. С. Роговой при финансовой поддержке Колледжа свободных искусств и социальных наук Хьюстонского университета (College of Liberal Arts and Social Sciences, University of Houston). В ряд разделов авторы внесли существенные изменения по сравнению с англоязычным вариантом, учитывая новые исследования, появившиеся после 2014 г., а также специфику аудитории и национальные особенности академического письма.

Книга не могла бы появиться на свет без помощи очень многих людей, и мы хотим поблагодарить коллег по проектам и всех тех, кто помогал нам в работе советами, доброжелательными отзывами о публикациях и просто дружеским участием.

Мы многим обязаны Варпу Линдстрём, чье стремление создать международный исследовательский коллектив для изучения истории иммиграции финнов из США и Канады в Карелию было, пожалуй, ключевым фактором, подтолкнувшим нас к написанию этой книги. Нам чрезвычайно жаль, что уже слишком поздно лично выразить ей всю нашу благодарность. В рамках руководимого ею проекта «Missing in Karelia» мы смогли поставить и обсудить самые разные исследовательские вопросы на конференциях в Канаде, Финляндии, России и Швеции. Много полезных идей и предложений мы получили во время этих встреч от наших канадских коллег Бёрье Вяхямяки, Евгения Ефремкина и Самиры Сарамо.

Нашими основными партнерами в Финляндии, чья помощь и поддержка очень помогли нам в работе, были Маркку Кангаспуро, Тимо Вихавайнен, Ауво Костиайнен и Дмитрий Фролов. Мы также хотим поблагодарить Алексис Погорельскин, Стеллу Севандер, Джениву Вискеманн, Ника Барона, Тадео Лиму и, конечно же, наших коллег по Петрозаводскому государственному университету: Илью Соломеща, Александра Осипова, Ирину Нестерову, Нину Сабурову, Елену Фотину, Александра Толстикова и многих других.

К Мейми Севандер и Эйле Лахти-Аргутиной, к величайшему сожалению, наша благодарность уже не дойдет.

Мы также чрезвычайно признательны сотрудникам архивов и библиотек, где мы работали с источниками, и организациям, предоставившим нам свои материалы. В 2002 г. Кинематографическая ассоциация Северной Карелии (Финляндия) начала снимать фильм об американских финнах в Карелии, для которого в течение 2002–2003 гг. студенты из Йоэнсуу и Петрозаводска под руководством Йоуко Аалтонена (Illume Oy) записали несколько интервью с иммигрантами, живущими в Карелии. Эти материалы оказали неоценимую помощь в процессе написания книги. Основная часть архивной работы была проделана в Национальном архиве Республики Карелия. Наша огромная благодарность за помощь и содействие его сотрудникам: Ольге Жариновой, Елене Усачёвой, Людмиле Макаревич и Лидии Котович. Иллюстрации для книги были любезно предоставлены Национальным архивом и Национальным музеем Карелии, а также Вейкко Лекандером (пос. Чална, Карелия).

Отдельной благодарности заслуживает переводчик нашей книги Анастасия Рогова, чья работа существенно ускорила появление русскоязычного издания.

И, конечно, мы очень благодарны научным фондам и организациям, поддержавшим нашу работу: Исследовательскому совету социальных и гуманитарных наук Канады, Российскому гуманитарному научному фонду, правительству Республики Карелия, фонду Герды Хенкель (Германия), Александровскому институту Хельсинкского университета и колледжу свободных искусств и социальных наук Хьюстонского университета.

Эта книга посвящена всем иммигрантам, строившим в трудных условиях Республику Карелия, и всем тем, кто безвинно погиб здесь, попав в жернова Большого террора.

Ирина Такала, Алексей Голубев

Петрозаводск – Хьюстон, апрель 2019 г.

Введение

Люди на протяжении всей своей многовековой истории постоянно перемещались. Со временем миграционные процессы усложнялись, принимали новые формы, появлялись новые побудительные мотивы. В XIX–XX вв. широкое распространение во всем мире получила трудовая эмиграция – переселение из одних, преимущественно бедных стран в другие, богатые и индустриально развитые, с тем чтобы найти на новом месте более выгодные условия жизни и труда. Исторически сложилось так, что Новый Свет был центром притяжения для многочисленных миграционных волн. Экономические и политические возможности делали США и Канаду исключительно привлекательными для иммиграции странами. В XIX и начале XX в. основные миграционные потоки из Европы шли именно в Америку, прежде всего в США. С 1815 по 1930 г. 54 млн европейцев переехали за океан, из них в США примерно 37 млн, в Канаду около 5 млн, остальные – в Южную Америку и Австралию[1].

Северная Европа не осталась в стороне от этого процесса: на рубеже XIX–XX вв. Норвегия и Швеция лидировали в Европе по числу эмигрантов. Из всех европейских стран уровень эмиграции тогда был выше только в Ирландии. Число шведов, покинувших страну с 1851 по 1930 г., составило 1,2 млн человек. Почти все они переехали в Америку, где в начале XX в. жил каждый пятый швед[2]. С 1880-х гг. до начала Первой мировой войны перебрались в США и примерно полмиллиона норвежцев[3]. Тогда же на американском континенте начала формироваться финская диаспора. В период с конца 1860-х по 1914 г. из Финляндии в Северную Америку переехало свыше 300 тыс. человек (10 % населения страны)[4].

В начале ХХ в. наряду с экономическими факторами мощными ускорителями миграционных процессов стали революционные потрясения и гражданские войны, охватившие Россию и ряд европейских стран. Появление на карте мира нового политического образования – Советской России, провозгласившей себя государством рабочих и крестьян, – привело к возникновению нового феномена: миграции, основанной на идеологических установках. Впервые в истории десятки тысяч людей, привлеченные образом справедливого социалистического общества, пересекали Атлантику в «обратную» сторону, с запада на восток, стремясь в СССР.

Несмотря на риторику всеобщего равенства, иммиграция в СССР основывалась на неявной иерархии. Высшую, хотя и достаточно небольшую прослойку этого миграционного потока составили политэмигранты – наиболее привилегированная группа иммигрантов, покинувших свои страны по политическим мотивам. Среди них были такие видные деятели международного рабочего и коммунистического движения, как известный венгерский философ-марксист Дьёрдь Лукач, будущий генеральный секретарь Исполкома Коминтерна и первый коммунистический лидер Болгарии Георгий Димитров, будущий президент Демократической республики Вьетнам Хо Ши Мин и многие другие. Эти люди пользовались целым рядом льгот, предоставляемых советским правительством, поскольку они должны были стать проводниками коммунистических идей в своих странах и во всем мире. Однако самой многочисленной группой иммигрантов стали иностранные рабочие и специалисты, ехавшие в СССР помогать советским людям строить светлое коммунистическое будущее. Большинство из них были искренни в своих намерениях: вера в социализм была сильна в те годы среди многих рабочих во всем мире, а потрясавшие Европу и Америку экономические кризисы только укрепляли эту веру. К сожалению, надеждам этих людей не суждено было сбыться. Крах иллюзий и разочарование от «общества освобожденного труда» наступали очень быстро, к тому же многие иностранные рабочие уже во второй половине 1930-х гг. стали жертвами гонений и политического террора в СССР[5].

Одной из самых значительных групп иммигрантов первых десятилетий советской власти были финны, основным местом расселения которых стала Советская Карелия – автономная республика, находившаяся в северо-западной России на границе с Финляндией и возглавляемая в 1920–1935 гг. финскими политэмигрантами (красными финнами). После Октябрьской революции и в течение всех 1920-х гг. почти все финны-иммигранты прибывали в Советскую Карелию непосредственно из Финляндии. В начале 1930-х гг. в иммиграционный поток влились канадские и американские финны, чье появление в советской автономной республике совпало со временем активного национального строительства и бурных экономических преобразований первых пятилеток.

Как следствие, история североамериканских переселенцев отразила многие особенности развития советского довоенного общества: социальную, экономическую и национальную политику центральной и региональной властей, реакцию населения на перемены в жизни страны, а также специфику межнационального диалога в Карелии как приграничной территории. Если выразить это на уровне более абстрактных научных терминов, история иммиграции финнов из США и Канады в Карелию позволяет лучше понять такие важные категории советского общества, как власть и культура, центр и периферия, этничность и национальность, миграция и класс. Изучение этой истории открывает новые перспективы для целого ряда исследовательских проблем, таких как адаптация предприятий и целых отраслей промышленности к условиям плановой экономики, конкуренция между разными подходами к развитию советских национальных регионов и, наконец, вопрос о социалистической модерности, в частности об освоении советским руководством и обществом западных представлений о современной культуре труда и быта. Истории появления североамериканских финнов в Советской Карелии, их вкладу в экономическое, национальное, культурное развитие республики и судьбам переселенцев и посвящена эта книга.

Поселения со значительным количеством североамериканских иммигрантов в Карелии 1930-х гг.

Финская иммиграция из Северной Америки шла практически исключительно в Карелию и лишь в единичных случаях – в другие регионы СССР. Именно Карелия была тем социалистическим Эльдорадо, ради которого тысячи американских и канадских финнов оставили свой привычный образ жизни, дома, друзей, клубы и работу. Имея протяженную (800 км) границу с Финляндией, Карелия в течение многих веков была местом трансграничных контактов и международных конфликтов, сначала в контексте шведско-новгородской борьбы, а затем московско– и русско-шведских войн за контроль над восточной частью Балтийского моря, пока, наконец, по Фридрихсгамскому мирному договору 1809 г., закончившему последнюю русско-шведскую войну 1808–1809 гг., Российская империя не получила Финляндию под свой контроль. Вскоре вопрос о Карелии стал важной частью российско-финляндского диалога и противостояния, сначала в культурно-просветительской и религиозной, а затем, после обретения Финляндией независимости, и в политической, дипломатической и военной сферах.

В силу своего приграничного положения, значительного нерусского населения и статуса оспариваемой территории Советская Карелия занимала особое положение в советской внешней и внутренней политике 1920-1930-х гг. Во многих отношениях она не была типичным советским регионом, долгое время оставаясь социально, этнически и культурно разнородным пространством, периферией, руководство которой, состоявшее из финских политэмигрантов, пыталось сопротивляться диктату центра и вести с ним диалог. Впрочем, в СССР, представлявшем собой мозаику национальностей, культур, местных институтов и элит и пр., вряд ли был хотя бы один «типичный» регион, поэтому исследование карельской специфики помогает лучше понять всю советскую историю этого бурного и трудного периода.

Многие проблемы, связанные с пребыванием североамериканских финнов в Карелии, не получили достаточного освещения в современной российской и западной историографии. До сих пор дискуссионными или не до конца выясненными остаются вопросы о причинах массового переезда финнов из США и Канады в СССР, о численном и социальном составе иммигрантов, масштабах реэмиграции, вкладе переселенцев в развитие экономики и национальной культуры Карелии. Недостаточно исследованы и вопросы о взаимоотношениях с местным населением, о степени культурного воздействия иммигрантов на окружающих, об их восприятии советской действительности и о масштабах репрессий среди американских финнов.

Обобщающие труды по теме практически отсутствуют, исключением является лишь исследование финского историка Рейно Керо, вышедшее в 1983 г., но до сих пор не потерявшее своей актуальности[6]. Эта работа представляет собой блестящий анализ причин и организации иммиграции, особенно ее североамериканскую перспективу, однако у автора не было возможности работать с советскими архивами, поэтому жизнь переселенцев в самой Карелии описана достаточно поверхностно.

До 1970-х гг. о феномене «Карельской лихорадки» практически вообще не вспоминали. В одной из своих ранних работ Керо объяснял это тем, что в период холодной войны существовал ряд сложных проблем, препятствующих тщательному изучению жизни иммигрантов в СССР. Одной из главных причин являлось отсутствие доступа для западных исследователей к советским архивам. Еще одной проблемой, по мнению Керо, было то, что американские исследователи долго не решались уделять научное внимание столь деликатной проблеме. Реэмиграция финнов из Америки была проявлением серьезных социальных и политических противоречий между финнами и американцами, и для исследователей той и другой страны достаточно тяжело было рассматривать данный вопрос непредвзято[7]. Существующую лакуну в какой-то степени восполняла мемуарная литература, тоже, впрочем, весьма малочисленная[8].

В начале 1990-х гг. с распадом Советского Союза стала возможной работа с ранее закрытыми фондами советских архивов, в том числе и для самих российских исследователей. Это стимулировало разработку целого ряда тем, в том числе и тех, которые касались финской иммиграции в Советскую Россию. В европейской и американской историографии наряду с общими работами, связанными с изучением истории СССР сталинского времени, появились фундаментальные труды, посвященные финскому периоду в истории Советской Карелии[9], а также исследования, связанные прежде всего с изучением вопросов переселения североамериканских финнов в республику, т. е. феномена «Карельской лихорадки»[10]. Этот интерес был особенно силен среди финских историков, поскольку Советская Карелия в период между 1920 и 1935 гг. строилась в значительной степени под руководством финляндских политэмигрантов и позиционировалась как социалистическая альтернатива буржуазной Финляндии.

В российской историографии первые небольшие работы о североамериканских финнах были опубликованы в 1960-х гг.[11] Эти работы интерпретировали иммиграцию в терминах международной пролетарской солидарности, но обходили стороной другие причины иммиграции, не говоря о судьбах иммигрантов во время сталинских репрессий. Лишь в 1990-х гг. появилась возможность значительно расширить и углубить исследования по данной проблеме[12]. Также появились публицистические работы, основанные на мемуарах и воспоминаниях североамериканских финнов[13] и мартирологи, проливающие свет на трагические судьбы финнов в России[14].

В 2000-х гг. началось сближение российской и зарубежной научных традиций. В 2004 г. в Тандер-Бее (Канада), в 2006 г. в Эскильстуне (Швеция) и в 2008 г. в Петрозаводске (Россия) исследователями из Канады, США, Финляндии, Швеции и России обсуждались наиболее острые и малоизученные вопросы по истории пребывания в Советской Карелии североамериканских финнов. По итогам конференций были изданы два сборника статей, которые стали серьезным вкладом в изучение целого комплекса проблем, связанных с феноменом «Карельской лихорадки» в США и Канаде первой половины 1930-х гг. и различными аспектами пребывания североамериканских финнов в Карелии[15].

Настоящая книга – это один из первых результатов деятельности двух международных научно-исследовательских проектов, упомянутых в предисловии. Участие в них позволило авторам выявить и изучить ранее неизвестные материалы, хранящиеся в архивах Карелии, проанализировать республиканскую прессу 1930-х гг., собрать комплекс интервью у детей и внуков переселенцев[16]. Особенно полезными для нашего исследования оказались материалы Национального архива Республики Карелия, в котором отложились документы финских рабочих и социалистических организаций в США и Канаде периода 1908–1930 гг., документы советских и партийных организаций, отвечавших за организацию и проведение иммиграционной политики, материалы изучения условий труда и жизни финнов-иммигрантов, а также личные документы переселенцев. Этот комплекс источников позволил нам написать новую, более полную и детальную историю иммиграции финнов из Северной Америки в Советскую Карелию в 1930-е гг.

Книга состоит из девяти глав и структурно выстроена как по хронологическому, так и по проблемно-ориентированному принципу. Большая часть ее посвящена именно 1930-м гг., однако в последней главе мы посчитали нужным немного рассказать о военных и послевоенных судьбах североамериканских финнов.

Финскую иммиграцию из США и Канады в Карелию можно рассматривать на многих уровнях – международном, национальном, региональном, семейном и личном. Во многих отношениях североамериканские финны стали посредниками между Востоком и Западом, Москвой и Карелией, властью и местным населением, а сама республика благодаря им и другим иммигрантам оказалась зоной контактов между капиталистическим и социалистическим мирами образца 1930-х гг.

Глава 1

Финны-иммигранты в Северной Америке и России

«Американская лихорадка»

Первые финские переселенцы появились в Северной Америке еще в XVII в.[17], однако массовой эмиграция из Северной Европы за океан стала лишь два столетия спустя. «Американская лихорадка», начавшаяся в Норвегии уже в 1820-х гг., в 1840-х поразила Швецию и к середине 1860-х пришла в Финляндию, бывшую в то время частью Российской империи. Основной движущей силой иммиграции были серьезные экономические трудности, которые начались в середине столетия и привели к резкому росту иммиграционного потока через Атлантику.

Главная проблема финского общества второй половины XIX – начала XX в. заключалась в одностороннем развитии экономики. Около 70 % всего населения получало свой доход от занятий сельским хозяйством и лишь 10 % – от промышленности и ремесла[18]. Стабильность сложившегося сельского общества была подорвана экономическими реформами 1860 – 1870-х гг. и быстрым ростом населения, начавшимся уже в первые десятилетия XIX в. К 1870 г. число жителей Великого княжества Финляндского выросло более чем вдвое по сравнению с началом столетия – с 863 тыс. в 1810 г. до 1 млн 770 тыс. в 1870 г. В период с 1870 по 1910 г. население увеличивалось примерно на 300 тыс. человек за десятилетие и к началу Первой мировой войны достигло 3 млн человек[19]. Такое перенаселение не могло не сказаться на уровне жизни людей, прежде всего в деревне, где возможности для развития были сильно ограничены существующими законами. Хозяйство при наследовании не дробилось, владельцем земли становился лишь кто-то один из многодетной крестьянской семьи, остальные должны были искать пропитание на стороне. Промышленность и небольшие финляндские города не могли обеспечить достаточное количество рабочих мест, и одним из выходов для безземельного населения была эмиграция.

К концу 1880-х гг. «американская лихорадка» охватила практически все западные губернии Финляндии, прежде всего жителей Похьянмаа – северных приботнийских территорий. Связано это было с тем, что здесь не было крупных промышленных центров для привлечения избыточного сельского населения. Традиционные занятия жителей губерний Оулу и Ваза – дегтеварение, кораблестроение, лесопереработка – в течение XIX в. пришли в упадок: в большинстве районов Ботнического побережья не осталось пригодных для промышленной вырубки лесов, а деревянные парусные корабли были вытеснены металлическими паровыми. Неудивительно, что из 302,8 тыс. эмигрантов, покинувших Финляндию в 1870–1914 гг., жители этих губерний составляли 68 % (206 тыс. человек)[20]. Мобильность населения подстегивалась рассказами финских моряков, возвращавшихся из плаванья и расхваливавших условия жизни и работы в Соединенных Штатах, а также письмами родственников и знакомых, уже переселившихся в Америку[21].

Соединенным Штатам Америки действительно было что предложить иммигрантам. Раздача практически даром по Гомстед-Акту 1862 г. земель на западе, местное население которых было незадолго до этого переселено в резервации, казалась фантастической сказкой для голодных крестьян Старого Света. «Золотая лихорадка» в Калифорнии и на Аляске порождала надежды на быстрое и легкое обогащение. Свобода предпринимательства и обилие работы на рудниках и шахтах Мичигана и Миннесоты, в портах городов Великих Озер, на железнодорожном строительстве, на лесоперерабатывающих заводах – всё это было серьезным аргументом для переезда в страну с такими возможностями.

В 1880-х гг. в Северную Америку из Финляндии эмигрировало примерно 25 тыс. человек[22]. В дальнейшем к потоку из западных губерний присоединились жители центральной и восточной Финляндии. Лютеранская церковь и власти княжества осуждали эмиграцию, пытаясь всячески препятствовать оттоку населения из страны, однако никакие принятые меры не помогали[23]. Пик эмиграции пришелся на 1902 г., когда случился неурожай, а над финскими юношами впервые нависла угроза прохождения военной службы в российской армии[24]. Тогда страну покинуло 23 тыс. человек. В целом с 1880 по 1910 г. из Финляндии в Америку выехало около 280 тыс. человек[25], а к началу Первой мировой войны общее число эмигрантов достигло 302 тыс.

Во время войны масштабы эмиграции из Финляндии были незначительными, а в начале 1920-х гг. серьезным образом изменилась иммиграционная политика США. В 1921 г. американский конгресс принял чрезвычайный иммиграционный акт, который установил ежегодную квоту иммиграции из европейских стран в 350 тыс. человек. Более того, квоты были установлены и по отдельным странам. Они рассчитывались на основе переписи населения 1910 г. и не должны были превышать 3 % от общего числа иммигрантов данной национальности, проживавших в США в 1910 г. Новый иммиграционный закон 1924 г. снизил годичную квоту европейской иммиграции до 164 тыс. человек и ограничил ежегодную норму переселенцев до 2 % от общего числа иммигрантов той или иной национальности, проживавших в США в 1890 г. В результате квота финнов была снижена до 471 человека в год (по закону 1921 г. она составляла 3921 человека в год)[26].

После принятия этих законов основной поток финской эмиграции переориентировался на Канаду. Если с 1901 по 1920 г. в Канаду приехало чуть больше 20 тыс. финнов, то с 1921 по 1930 г. число финских иммигрантов составило уже 36 тыс. Половина из них прибыла в Канаду перед самой депрессией – 18 448 чел. за 19261929 гг. Не успев как следует обосноваться, эти новые иммигранты стали наиболее уязвимой частью диаспоры во время экономического кризиса[27].

В целом из общего числа финнов, эмигрировавших в Северную Америку в 1870–1930 гг., примерно 63 % составляли мужчины, около 70 % переселенцев были в возрасте от 15 до 34 лет, почти все они (на 90 %) были сельскими жителями[28]. Примерно треть эмигрантов вернулась из Америки на родину. Согласно данным переписей, в 1930 г. в США проживали 320 500 финнов (как родившихся в Финляндии, так и их детей), в 1931 г. в Канаде – 43 600[29].

Иммигранты селились преимущественно в тех районах, где климатические и географические условия были схожи с их родными. В США больше всего финских переселенцев обосновалось в штатах Мичиган и Миннесота (41,2 % всей финской диаспоры в 1930 г.); в Канаде основным местом их расселения стала провинция Онтарио (62,3 % в 1931 г.)[30]. Мужчины работали на шахтах и рудниках, лесозаготовках, на строительстве железных дорог, многим удалось устроиться рабочими на крупные заводы и фабрики или создать свою ферму; финские женщины были востребованы в качестве прислуги.

Ааррэ Лекандер, первенец в семье канадских финнов Валтера и Ауне Лекандеров. Провинция Саскачеван, Канада. Фотография сделана летом 1931 г., за несколько месяцев до отъезда семьи в СССР. Из личного архива В. В. Лекандера

Вместе с тем интеграция в новое общество оказалась для финских иммигрантов достаточно сложной. Финны натурализовались медленно, прежде всего из-за того, что им трудно давался английский язык. По этой причине они старались сохранить тесные связи внутри своей диаспоры, расселяясь компактно и создавая многочисленные церковные и общественные организации, общества, клубы, коммуны, где могли использовать родной язык. Многие из переселенцев рубежа веков так и не освоили английский, всю жизнь вращаясь в финноязычной среде. Лингвистические контакты между иммигрантами и их англоязычными соседями привели в 19201930-х гг. к формированию нового креольского языка, так называемого финглиш (Finglish). Из финского языка он заимствовал грамматическую структуру, а из английского – словарный запас, в результате чего получались фразы вроде «karalla raidemme daun-taunille»[31], звучавшие для окружающих весьма экзотично. Местное население оценивало финнов как довольно странных, непонятных людей, живущих в своем замкнутом мире[32].

Театральный кружок в финском клубе, конец 1920-х или начало 1930-х гг. Провинция Саскачеван, Канада. Из личного архива В. В. Лекандера

Однако в своей среде финские переселенцы были очень активны в сферах социальной, общественной и культурной жизни. Первыми и самыми главными организациями американских финнов стали церкви и трезвеннические общества. В конце XIX в. произошел масштабный раскол внутри финского сообщества на религиозной и политической почве. С одной стороны выступали религиозные финны, придерживавшиеся консервативных убеждений и относящиеся критически к социализму не только из-за неприятия его экономических основ, но и из-за его враждебного отношения к религии. Они, как правило, стремились сохранить финское религиозное самосознание и быть принятыми в новое общество. С другой стороны, среди финнов-иммигрантов получали распространение леворадикальные идеи, что во многом объяснялось несбывшимися надеждами и разочарованием в «стране носорогов», как саркастически стали называть США некоторые из них[33]. Широкому распространению леворадикальных взглядов (по различным оценкам, их разделял каждый пятый или даже четвертый иммигрант[34]) способствовали и многочисленные финские политические, общественные, кооперативные организации, а также рабочая финноязычная пресса[35]. Левый активизм способствовал распространению антифинских настроений в американском обществе и служил поводом для подозрений со стороны правительств США и Канады. Это в свою очередь еще более осложняло положение иммигрантов и способствовало дальнейшему росту радикальных настроений.

Здание, в котором располагался финский рабочий клуб, конец 1920-х или начало 1930-х гг. Провинция Саскачеван, Канада

Революция в России и гражданская война в Финляндии усилили враждебность между двумя лагерями североамериканских финнов. В течение 1920-х гг., предшествовавших иммиграции в Карелию, в финском этническом сообществе окончательно оформились два различных социальных мира, которые фактически не пересекались[36].

Миграция на восток

В Россию массовая миграция финнов началась уже в первой половине XIX в., почти сразу после присоединения Финляндии к Российской империи. Как и более поздняя иммиграция в Северную Америку, она также была вызвана нараставшим аграрным перенаселением. Огромная масса бедноты не могла найти постоянную работу и вступала в конфликт с довольно жестким законодательством о бродяжничестве. Емкий русский рынок рабочей силы в этом отношении для многих был выходом из создавшегося положения, тем более что финляндцы, по крайней мере до реформы 1861 г., были более свободной категорией рабочей силы, нежели закрепощенное российское крестьянство. Стимулировали миграцию и частые неурожаи, вызывавшие голод и разорение широких слоев населения.

С конца 1880-х гг. приток финнов в Россию значительно уменьшился, небольшой рост наблюдался лишь во время благоприятной экономической конъюнктуры конца 1890-х гг. и в годы Первой мировой войны, во время строительства Мурманской железной дороги. Сокращение потока переселенцев было вызвано изменениями в экономике Финляндии и России, ростом российского промышленного пролетариата и, наконец, осложнением политической обстановки в связи с наступлением царизма на финляндскую автономию. На рубеже столетий основной поток эмиграции из княжества шел в другом направлении – в Северную Америку.

Переселенческое движение XIX в. носило приграничный характер: большая часть финляндских иммигрантов расселялась в северо-западных российских губерниях – Петербургской, Олонецкой, Архангельской, и это главным образом были жители восточных регионов Финляндии. В 1897 г., по данным первой всероссийской переписи населения, в империи насчитывалось 36 тыс. финляндских уроженцев, 98 % из них (35 тыс.) проживало в Европейской России[37].

Основным районом иммиграции являлся Санкт-Петербург и Санкт-Петербургская губерния, где было сосредоточено свыше 80 % всех переселенцев. Петербург был столицей империи, огромным для своего времени мегаполисом и находился на расстоянии всего 32 км от границы 1812 г. Естественно, он оказывал существенное влияние на жизнь населения по другую сторону границы посредством сухопутной и морской крестьянской торговли, перевозок грузов и предоставления рынка для ремесленной продукции. В середине XIX в. из Финляндии в Петербург ежегодно совершалось свыше 10 тыс. торговых поездок. Благодаря тесным контактам переселенцы могли легко узнать об условиях жизни и деятельности, ожидавших их на новом месте. Одной из важнейших причин миграции финнов в российскую столицу следует считать высокую экономическую конъюнктуру региона и притягательность петербургского рынка рабочей силы. Около половины финских мигрантов были выходцами из городов, значительная часть из них относилась к сравнительно высокооплачиваемым категориям, в частности это были ремесленники и квалифицированные рабочие[38].

Точную численность финляндцев в Петербурге в отдельные периоды определить чрезвычайно трудно, поскольку шло постоянное переселение в том и в другом направлениях. Передвижения носили самый разнообразный характер – от кратких поездок на несколько дней на работу до переездов на постоянное место жительства. Максимальной численности финское население российской столицы достигло, очевидно, к началу 1880-х гг. – 22 тыс. в 1881 г. Затем оно начало сокращаться: в 1910 г. в Петербурге проживало 15 тыс. финляндских уроженцев и их потомков[39].

Свыше 80 % всех петербургских финнов было занято в промышленности и ремеслах. Наиболее характерными для них были профессии ткача, прядильщика, сапожника, портного, столяра. Очень многие работали в металлургической промышленности, специфически финской была профессия трубочиста, в которой финляндцы составляли более половины всех специалистов[40]. Петербург играл важнейшую роль в деле обучения финнов разным профессиям, прежде всего таким как часовых и золотых дел мастера. В фирме Фаберже, например, в середине века каждый второй из ведущих мастеров говорил на финском языке[41]. В окрестностях столицы финны занимались в основном извозом и торговлей.

Условия общественной жизни и небольшие расстояния благоприятствовали эмиграции из Финляндии женщин, доля которых в общем потоке переселенцев достигала 50–60 % во второй половине столетия. Работали финки главным образом в качестве домашней прислуги (свыше 60 %), а также в промышленности (преимущественно текстильной) и различных ремеслах[42].

Для большинства переселенцев пребывание в Петербурге и губернии носило временный характер. Заработав или обучившись ремеслу, многие возвращались на родину. Составляя интегрированную часть многонационального петербургского общества, финны практически не растворялись в нем. Консолидирующую роль выполняла лютеранская церковь. Приходы были для финнов центрами национальной духовной культуры, местом единения с родиной. Переселенцы имели свои общества и газеты, все они были финноязычными и находились под сильным влиянием, идущим из Финляндии[43]. Сохранению этнической общности способствовали тесные контакты с родиной, недостаточное знание языка и, наконец, вполне нормальная демографическая структура диаспоры. В период революции и гражданской войны большая часть переселенцев вернулась в Финляндию.

Переселение финляндцев в другие регионы Европейской России – Олонецкую и Архангельскую губернии – было обусловлено иными факторами, что отразилось и на социальном составе мигрантов. Для финнов, уходивших в северные районы российской губернии, важным стимулом к эмиграции становились частые неурожаи. Это подтверждается отчетливыми пиками переселенчества в голодные годы и преимущественно крестьянским составом мигрантов.

В Олонецкой губернии первые финские колонисты появились в 1830-е гг., однако особенно быстро количество переселенцев росло во второй половине столетия. К концу века численность финского населения Олонецкой губернии достигла 3 тыс. человек и оставалась на этом уровне вплоть до 1917 г. (1 % от всего населения). Доля мужчин и женщин в диаспоре была примерно равной; довольно высок был процент детей и молодежи в возрасте до 20 лет (в среднем свыше 40 %)[44]. Финны были заняты в промышленности, ремеслах, на строительных работах и лесозаготовках. Весьма распространенными являлись профессии столяра, плотника, портного, сапожника, печника. Занимались они и сплавом леса, работали в сельском хозяйстве, на речном транспорте (в том числе в качестве бурлаков). Женщины нанимались в услужение в богатые дома. Переселение в Олонецкую губернию, как и в Петербургскую, было для большинства финляндцев явлением временным – в конце столетия диаспора на 90 % состояла из мигрантов первого поколения. В 19171918 гг. около 70 % финнов вернулись на родину[45].

В Архангельской губернии финны концентрировались на Мурманском побережье. Первые поселения появились здесь в голодные для Финляндии 1860-е гг. Стимулом к миграции стали и правительственные постановления 1868, 1876 и 1890 гг., предоставлявшие льготы колонистам Мурмана, как россиянам, так и иностранцам, принявшим российское подданство. В отличие от Петербургской и Олонецкой губерний, на Кольский полуостров финны переезжали с намерением прочно обосноваться на новом месте. Колонисты селились по побережью Баренцева моря (Кольский залив) и вдоль реки Туломы[46]. К концу столетия здесь появился уже целый ряд поселений, в которых сохранялся традиционный для финской деревни уклад жизни.

В 1897 г. численность финнов на Кольском полуострове составляла 1276 человек (645 мужчин и 631 женщина). Лишь половина из них (650 человек) являлись мигрантами первого поколения (83 % – уроженцы губернии Оулу). Еще ниже был процент тех, кто оставался финляндским подданным (428 человек, 33 %). Диаспора имела нормальную демографическую структуру с благоприятными перспективами развития – 50 % составляли дети и молодежь в возрасте до 20 лет[47]. Основным занятием финнов являлись рыбный промысел и охота (55 % самодеятельного населения). Трудились они также в животноводстве и земледелии, занимались обработкой дерева, продуктов животноводства, изготовлением одежды и строительными работами. Большинство женщин в возрасте старше 20 лет (свыше 80 %) находилось на иждивении мужей, занимаясь домашним хозяйством и детьми[48]. В годы Первой мировой войны численность финского населения Кольского полуострова значительно возросла в связи со строительством Мурманской железной дороги, и в 1915 г. здесь проживали 2793 человека (19 % от всего населения края)[49]. В отличие от иммигрантов в других регионах России, после 1917 г. большинство финских колонистов осталось жить на мурманском побережье.

Годы революции и гражданской войны внесли существенные коррективы в численность и социальный состав финского населения России – большая часть финнов, как уже отмечалось, вернулась на родину, и в советское время диаспора формировалась фактически заново. С 1918 по 1935 г. было три больших иммиграционных волны, вызванных к жизни целым комплексом политических и экономических причин и обусловленных изменениями, произошедшими в мире после российской революции. По причинам миграции, времени прибытия и месту исхода финских иммигрантов советского периода можно условно разделить на три основные группы – политэмигранты (красные финны), перебежчики и североамериканские переселенцы.

Первая большая волна эмиграции из Финляндии связана с окончанием там гражданской войны в мае 1918 г. Междоусобная война была недолгой, но кровавой: собственно боевые действия продлились всего два месяца, но красный и белый террор, а также послевоенные репрессии победителей по отношению к побежденным унесли жизни 30 тыс. человек (из них потери красных составили 25 тыс.). После победы белых еще свыше 60 тыс. человек было приговорено к различным срокам заключения, и, хотя большинство из них к концу 1918 г. были отпущены на свободу как условно осужденные, для красных участников событий угроза политических преследований оставалась более чем реальной[50]. Спасаясь от преследований, весной 1918 г. тысячи красных финнов и членов их семей покинули страну. Часть эмигрантов бежали в Швецию и другие государства, но большинство предпочли искать убежища в Советской России. В апреле-мае 1918 г. в Петроград прибыло 6 тыс. беженцев[51]. Первоначально их размещали в самом Петрограде и городе Буй (сейчас Костромская область), где был создан специальный эвакопункт. Оттуда людей направляли в Вологду, Кострому, Муром, Москву, Нижний Новгород, Мурманск, Петрозаводск, на Урал и в Сибирь. К концу лета основная масса иммигрантов была трудоустроена, а большинство способных к военной службе мужчин добровольно вступили в финские национальные соединения Красной армии. После окончания гражданской войны основная масса политэмигрантов была сосредоточена в Европейской России, точнее, ее северо-западном регионе, чему в немалой степени способствовала политика, проводимая руководством страны.

Политэмигранты и их семьи продолжали прибывать в Россию вплоть до начала 1930-х гг. Являясь наиболее активной в политическом отношении частью диаспоры и будучи в большинстве своем членами ВКП(б) и номенклатурными работниками, люди эти постоянно перебрасывались с места на место по воле партийных органов, что чрезвычайно затрудняет подсчеты. Общая численность финских политэмигрантов в Советской России, по различным подсчетам, достигала от 10 до 13 тыс. человек[52].

На начало 1930-х гг. пришлись две другие крупные иммиграционные волны. Одна из них явилась следствием экономического (а отчасти и политического) кризиса в Финляндии. Начиная с 1930 г. большие группы людей, спасаясь от голода и безработицы, стихийно переходили финляндско-советскую границу на всем ее протяжении. Определенную роль сыграла и пропагандистская кампания, развернутая карельским руководством и финляндскими коммунистами в связи с политикой вербовки рабочих кадров. По различным оценкам, в 1930–1934 гг. из Финляндии в Советский Союз ушло от 12 до 15 тыс. человек[53]. Эта категория иммигрантов сразу же попадала в карантинные лагеря ОГПУ, откуда после проверки людей направляли на работу в различные регионы Союза или в систему ГУЛАГа (за нелегальный переход границы тогда давали до трех лет лагерей). После 1932 г. большую часть перебежчиков оставляли работать в непограничных районах Карелии и Ленинградской области. В отличие от остальных иммигрантов, финпере-бежчики (как их именовали в документах тех лет) оказались в самых худших условиях, мало отличимых от лагерных. Они жили в специальных поселках, находились под постоянным контролем ОГПУ, не имели документов и не могли самостоятельно покидать место работы. Практически все, вне зависимости от профессии, использовались на тяжелых строительных, лесозаготовительных или горно-рудных работах[54].

Другой иммиграционной волной был массовый переезд в Карелию североамериканских финнов. Уже в 1920-е гг. в Россию начали прибывать первые группы переселенцев, эмигрировавших ранее из Финляндии в США и Канаду, однако массовый характер эмиграция финнов из Северной Америки приобрела в начале 1930-х гг.

Красные финны и карельская автономия

Карелия, расположенная по обе стороны финляндско-российской границы, относится к типичным для Европы историческим пограничным регионам, которые часто становились объектом международных конфликтов и для которых были характерны периодические изменения государственной принадлежности. Постоянные поселения образовались в Карелии к началу IX в. К тому времени карелы, отколовшись от других финских племен, уже сформировали обособленное племя, основной территорией расселения которого был Карельский перешеек и Северное Приладожье. Период неразделенной Карелии длился вплоть до начала XIV в., однако уже в начале XII столетия эти территории стали полем битвы запада и востока – Швеции и Новгородского государства. В западной части Карельского перешейка постоянно усиливалось влияние Швеции и шло насаждение католической веры, восточные же карелы попали под влияние Новгорода и русского православия. Подданными двух государств официально карелы оказались впервые в 1323 г., когда Швеция и Новгород произвели раздел их земель[55]. С тех пор на протяжении многих веков государственная граница разделяла финскую и русскую Карелии, а статус и местоположение самой границы неоднократно менялись.

На протяжении XV–XVII вв. карелы, стараясь покинуть конфликтные приграничные территории, расселялись всё дальше на северо-восток, колонизуя вместе с русскими обширные территории между Ладожским и Онежским озерами и Белым морем. К началу XIX в., когда в результате последней в истории русско-шведской войны Россия присоединила Финляндию, восточные карелы проживали на территории двух российских губерний – Олонецкой и Архангельской (так называемые Олонецкая и Беломорская Карелии). Беломорской Карелии суждено было сыграть существенную роль в истории финской культуры: именно здесь в 1820-1840-х гг. Элиасом Лённротом была записана большая часть старинных рун для финского национального эпоса

«Калевала»[56]. С середины XIX в. Карелия служила источником вдохновения для финских писателей и поэтов, художников и композиторов (течение «карелианизма»)[57]. Всё это играло важнейшую роль в пробуждении финской нации и формировании национальной идентичности.

Со второй половины XIX в. культурный и этнографический интерес финских образованных кругов к Карелии постепенно преобразовался в ирредентистские стремления, нашедшие воплощение в политической идее Великой Финляндии. Сторонники Великой Финляндии, исповедовавшие как политические, так и этнонацио-нальные идеалы, стали говорить о «естественной Финляндии», под которой подразумевалось единое целое, состоящее из Финляндии, Восточной Карелии и Кольского полуострова[58]. Финский ирредентизм не был чем-то исключительным: по всей Европе шло формирование аналогичных форм национально-географического воображения, ставших одним из наиболее эффективных инструментов мобилизации европейского населения в целях нациестроительства. В начале XX в. доктрина Великой Финляндии достигла международного масштаба в виде восточно-карельского вопроса, в котором изначально имели место как просветительско-гуманитарные черты, так и профинская идеологическая окраска[59].

Революция 1917 г. и последовавшая гражданская война в России привели к распаду Российской империи, в том числе к провозглашению независимости Финляндией. В 1918–1922 гг. финские добровольцы предприняли несколько попыток присоединить ряд российских территорий, населенных карелами, военным путем, в то время как официальный Хельсинки пытался добиться того же самого с помощью дипломатии[60]. Одним из аргументов присоединения к Финляндии «соплеменных» территорий было отсутствие у восточных карелов автономии и права на самоопределение. Это стало одной из причин, по которым в 1920 г. советское правительство объявило о создании карельской автономной республики[61]. Первоначально она называлась Карельская Трудовая Коммуна, а с 1923 г. – Автономная Карельская Советская Социалистическая Республика[62]. К началу 1922 г., когда финляндские дипломаты вынесли вопрос о международном статусе Советской Карелии на рассмотрение Лиги Наций, аргументируя это стремлением карельского населения к самоопределению, у советского правительства был весомый контраргумент: автономия в составе РСФСР уже являлась выбранной самими карелами формой национального самоопределения[63].

Красные финны, руководившие Советской Карелией в 1920–1935 гг.:

Эдвард Гюллинг (четвертый справа, с тростью в руке), председатель Совета народных комиссаров КАССР, и Густав (Кустаа) Ровио (третий справа, в черном пальто), первый секретарь карельского обкома ВКП(б). Первомайский парад 1930 г. в Петрозаводске.

Фото Г. А. Анкудинова из фондов Национального архива Республики Карелия

Внешнеполитические соображения были важными, но не единственными факторами, стоявшими за созданием автономной Карелии. К 1920 г. гражданская война в России подходила к концу, и перед большевиками вставал ряд новых проблем, связанных с управлением огромными территориями, доставшимися им в наследство от Российской империи. Принуждение военной силой (имевшее место в западных и северных областях Карелии) не могло быть долгосрочной стратегией. Для сохранения власти в стране, где значительная часть населения относилась к советскому правительству настороженно, а многие и откровенно враждебно, большевики полагались на разветвленный партийный и советский аппарат, представители которого контролировали ключевые сферы общественной, политической и культурной жизни. Этот же аппарат, по замыслам большевиков, должен был сыграть ключевую роль в просвещении и политическом перевоспитании непролетарских слоев общества – в первую очередь крестьянства – и в преобразовании местных сообществ в составные части новой общности советских людей. В этом отношении принципы государственного управления в ранний советский период напоминали методы колониальной администрации с той основной разницей, что функции колониальных чиновников выполнялись советской и партийной бюрократией, а сами колониальные практики были направлены на внутреннюю, а не внешнюю колонизацию.

В современной историографии рост интереса к концепции внутренней колонизации связан с монографией Александра Эткинда[64], получившей широкий (и неоднозначный) резонанс в научном сообществе[65]. Несмотря на натянутую доказательную базу, монография Эткинда стимулировала другие исследования, в том числе на материалах советского периода[66], а понятие внутренней колонизации оказалось полезным для переосмысления исторических форм взаимодействия между государственной властью и территорией, на которую распространялся ее суверенитет. Данные исследования, в частности, показали, что советский государственный аппарат нередко относился к территории страны как к колонии, а к ее жителям как к колониальным субъектам, в массы которых необходимо нести цивилизацию и культуру. После окончания гражданской войны темную, безграмотную, мелкобуржуазную и нередко открыто контрреволюционную Россию необходимо было колонизировать новыми советскими идеями, новым советским бытом и новыми советскими людьми, которых можно было воспитать из имеющегося населения, но которые могли прийти и извне. В Советской Карелии такими новыми людьми стали финские политэмигранты. Собственно автором проектов, определивших облик создаваемой карельской автономии, был бывший член финляндского парламента от социал-демократической партии Финляндии (СДПФ), доктор философии и «красный финн» Эдвард Гюллинг.

Гюллинг родился в 1881 г. в городке Икаалинен в достаточно состоятельной финско-шведской семье и с детства был двуязычным. В 1903 г., после трех лет занятий в Хельсинкском университете, он защитил магистерскую диссертацию об экономическом положении сельскохозяйственных рабочих в области Икаалинен. Его докторская диссертация была посвящена чрезвычайно актуальному для Финляндии начала ХХ в. торпарскому вопросу (истории финских крестьян-арендаторов – торпарей)[67]. Во время учебы в университете Гюллинг увлекся не только вопросами экономики и статистики, но и социал-демократическими идеями, широко распространенными в начале ХХ в. среди студенческой молодежи. В 1904 г. он вступил в СДПФ и благодаря своим исследованиям по торпарскому вопросу вскоре стал ведущим партийным специалистом в области аграрной политики. На выборах 1908 г. Гюллинг впервые избрался в парламент от СДПФ, позже его избирали повторно – в 1911 и 1917 гг.[68] Перед ним открывалась и университетская карьера – с 1910 г. он являлся доцентом статистики Хельсинкского университета.

Внутри СДПФ Гюллинг занимал особую позицию, настаивая на сотрудничестве с партией «Аграрный союз» с целью проведения социальных реформ. Он был одним из немногих, кто старался до последнего не допустить поляризации финского общества и тем самым избежать гражданской войны. Изо всей верхушки СДПФ лишь двое голосовали против инспирированного красными гражданского переворота (30 января 1918 г.), и одним из них был Гюллинг. После того как гражданская война всё же началась, Гюллинг в знак протеста в течение недели не занимал никаких постов, и лишь убедившись, что большинство рабочих не поддерживало его позицию, принял пост уполномоченного по финансовым вопросам в правительстве красных. Его стремления к компромиссу и миру с белыми окончательно сошли на нет после того, как белое правительство обратилось за помощью к правительству Германии, чтобы обеспечить окончательный разгром красных повстанцев. Когда советское правительство рекомендовало красным финнам прекратить сопротивление и эмигрировать в Россию, теперь уже Гюллинг выступил за решительное продолжение борьбы[69]. Он единственный изо всего партийного руководства отказался бежать в Россию, остался в подполье, а затем нелегально перебрался в Швецию.

В Швеции Гюллинг активно заинтересовался карельским вопросом, с которым он частично уже сталкивался во время переговоров с правительством Советской России. Вначале он не верил в победу большевиков в российской гражданской войне и проектировал объединение Скандинавии в федерацию с присоединением к ней автономной российской Карелии[70]. Убедившись, что большевики в России побеждают с широкой, как ему казалось, народной поддержкой, он создал новый проект, в соответствии с которым автономная российская Карелия оставалась бы в составе Советской России и становилась плацдармом для эскалации социалистической революции на европейский север. По мнению Гюллинга, посредством образования «особой Карельской коммуны, границами которой были бы Белое море, Онежское озеро, финляндская граница и Ледовитый океан», советскому правительству удалось бы разрешить две главные проблемы: удовлетворить национальные интересы карельского населения и лишить Финляндию оснований претендовать на эти территории[71]. Он считал, что претворять в жизнь эти идеи должны те, кто хорошо понимает суть карельского вопроса, а именно красные финны. Следствием этих предложений и переговоров Гюллинга с наркоминделом РСФСР Чичериным, а также Лениным и Сталиным, стало решение советского правительства об образовании из местностей Олонецкой и Архангельской губерний, населенных карелами, автономного областного объединения – Карельской Трудовой Коммуны (далее КТК). Эдвард Гюллинг стал первым руководителем карельской автономной республики (1920–1935 гг.).

Таким образом, Советская Карелия возникла в результате переплетения и борьбы идей, истоки которых лежали в националистических устремлениях, дипломатических переговорах, колониальных практиках и революционных ожиданиях. Финские националисты XIX в. первыми начали рассуждать о Карелии в терминах национального самоопределения; их последователи ХХ в. воспользовались крушением Российской империи, чтобы мечом и дипломатией заявить свои права на Карелию; это в свою очередь подтолкнуло советское руководство к предоставлению карелам национальной автономии. Сами карелы начали проникаться идеями самоопределения лишь под действием этих факторов в годы гражданской войны[72].

История не знает сослагательного наклонения, и поэтому сложно рассуждать о том, могла ли появиться автономная Карелия на советской политической карте 1920 г. без финского фактора, но ее концепции, траектории и даже административные границы сложились под влиянием идей финского национализма и их критического освоения в коммунистической риторике и практике. Разногласия, существовавшие в московском руководстве относительно статуса и уровня карельской автономии[73], не помешали тем не менее принять принципиальное решение о создании автономной республики. Поскольку местные власти к карельскому вопросу никакого интереса не проявляли, немногочисленные члены РКП(б) не вызывали доверия центра (практически все они относились к послереволюционному партийному набору), а в среде местных карельских националистов большевиков не было вовсе, при образовании автономии была сделана ставка на внешние силы – финских политэмигрантов, членов созданной в Москве в 1918 г. Коммунистической партии Финляндии (ФКП), которых большевистское руководство Советской России считало соратниками по борьбе. Красные финны имели солидный опыт партийной и государственной работы, среди них были бывшие депутаты финляндского Сейма, активные деятели ФКП и РКП(б), закаленные в революционных боях и гражданских войнах обеих стран. Образовательный уровень финнов, оказавшихся в руководстве КТК, также был существенно выше, чем у местных представителей власти: около 40 % из них имели высшее образование (против 1 % среди остальных), еще 30 % получили среднее образование (в целом по политическому руководству КТК эта доля была 10–15 %)[74]. Привлечение красных финнов для управления новым автономным образованием позволило центру решить проблему отсутствия в регионе проверенных большевистских кадров и национальной интеллигенции, а также активно использовать трансграничные этнические связи политэмигрантов для распространения своего влияния на Финляндию и сопредельные государства.

Для самих красных финнов, воспитанных и получивших образование в финской культуре, которая испытала сильное влияние карелинизма XIX в., эта роль была естественной, поскольку она соответствовала их культурным стереотипам о Карелии как отсталой территории, которую нужно было поднять до уровня цивилизованного Запада, разве что Запад теперь понимался в социалистических терминах.

Наконец, в долгосрочной перспективе и советское руководство, и красные финны планировали, что российский север станет своего рода форпостом мировой революции, а Карелия превратится в «образцовую социалистическую республику, способную революционизировать соседнюю Финляндию и скандинавские страны»[75].

Первые политэмигранты начали прибывать в Карелию уже в 1918 г., но до начала 1920-х гг. их было немного, скорее всего, не более 500 человек. В начале 1920-х гг. приток красных финнов в республику вырос, и к 1926 г. численность финской диаспоры Карелии увеличилась до 2,5 тыс. человек (0,9 % от всего населения края)[76]. Основными местами расселения политэмигрантов были столичный Петрозаводск и Петрозаводский уезд (49 % всего финского населения республики, причем половина из них в самом Петрозаводске), а также крупные национальные карельские районы – Ухтинский (20,4 %) и Олонецкий (13,2 %)[77]. Доля финнов в составе Карельского правительства (ЦИК АКССР) в 1923–1924 гг. составляла около 26 % и около 21 % – в уездных исполнительных комитетах. Позже, в 1925–1928 гг., она была в среднем 17 % в ЦИК и около 6 % в УИКах[78]. Многие иммигранты, оставаясь членами ФКП, вступали в РКП(б). В 1924–1929 гг. доля финнов в республиканской парторганизации составляла в среднем 14 %[79].

В начале 1930-х гг. финское население Карелии существенно увеличилось за счет новых волн иммиграции – перебежчиков и североамериканских переселенцев. К 1935 г. в республике проживало около 15 тыс. финнов – половина всей российской диаспоры[80]. Составляя в начале 1920-х гг. менее одного процента, а в 1933 г. лишь 3,2 % от всего населения края, финны на протяжении 15 лет занимали видные должности в советском партийном государственном аппарате, руководили крупными предприятиями, учреждениями, организациями вроде МОПРа и Осоавиахима, работали в области культуры, образования, науки, оставив заметный след в истории своей новой родины (так называемый финский период истории Карелии, 1920–1935 гг.)[81]. Многие становились кадровыми военными – значительную часть рядового состава и почти весь офицерский корпус Карельской егерской бригады (национальных войск республики) составляли военнослужащие финской национальности.

Таким образом, своеобразие этнической и политической ситуации в Советской Карелии в 1920-е – начале 1930-х гг. заключалось в том, что у руля в республике с русским и карельским населением (причем карелы даже не составляли большинства, хотя и дали название автономии) находилась небольшая группа финнов-политэмигрантов, которые сыграли ключевую роль в строительстве национальной карельской автономии. Подобная ситуация могла сохраняться только при условии полного одобрения политики красных финнов в республике со стороны руководства страны. Как только отношение московских властей к приграничной автономии и деятельности правительства Гюллинга изменилось, пришел конец финскому периоду в истории Карелии.

Глава 2

Переселенческая политика советской власти и правительства АКССР

Особенности иммиграционной политики советской власти

Для России явление иммиграции уходит своими корнями в глубокое прошлое. Несмотря на многочисленное население, в стране всегда ощущался дефицит рабочих рук. Для амбициозных планов российских правителей часто не хватало квалифицированных специалистов, а обширные необжитые районы испытывали недостаток даже в неквалифицированных работниках. Обе эти проблемы старались решить за счет привлечения иностранцев еще со времен Ивана Грозного – первые Иноземные слободы (места поселения иностранцев в русских городах) появились в России в XVI в. При Петре I приток иностранцев в страну существенно возрос, а при Екатерине II началась широкая колонизация европейцами (прежде всего немцами) пустовавших земель Поволжья и Причерноморья[82]. Столь же масштабной была и экономическая миграция в приграничные районы Российской империи во второй половине XIX в., в первую очередь корейцев, китайцев и финнов[83]. Колонисты и переселенцы получали значительные льготы от правительства для освоения новых земель, включая освобождение от воинской повинности, право не платить налоги в течение длительного времени и др.

Перед советской властью также довольно быстро встала проблема формирования собственной иммиграционной политики. Еще в годы Гражданской войны во многих западных странах началось движение в поддержку «республики рабочих и крестьян». Нередко на митингах солидарности рабочие объявляли о своем желании отправиться в страну советов строить новую жизнь. Во многих случаях такие резолюции принимались во время забастовок, чтобы лишний раз припугнуть работодателей радикализмом. Однако было много и тех, кто действительно желал переселиться в Советскую Россию, в частности в Германии, которая в начале 1920-х гг. переживала тяжелый экономический кризис. О своем намерении ехать в Советскую Россию заявили тысячи немцев, а многие отправлялись в путь безо всякого разрешения с германской или советской стороны[84].

В 1919 г. в советских государственных учреждениях, ВСНХ и Наркомземе начались переговоры о переселении в Россию западноевропейских рабочих для работы в промышленности и сельском хозяйстве. Весной 1920 г. Совнарком принял ряд постановлений, определявших условия иммиграции сельскохозяйственных и промышленных рабочих из Западной Европы[85]. Изначально они касались переселенцев из Германии, но впоследствии послужили основой при заключении договоров и с другими иммигрантами. Основной смысл всех документов, регламентировавших иммиграцию германских квалифицированных рабочих определенных профессий, сводился к распределению их на работу группами на фабриках, заводах и в совхозах, чтобы обеспечить таким путем рост производства. Переселенцам предоставлялся ряд льгот по сравнению с остальными гражданами РСФСР: освобождение на 5 лет от уплаты государственных и местных налогов, освобождение от отбывания воинской повинности при условии выполнения норм производства и исполнения законов. Предусматривались и повышенная оплата их труда и дополнительное снабжение, «связанное с увеличением производительности труда». Предпочтение отдавалось холостым и малосемейным рабочим[86].

Стремление правительства привлечь в страну трудовых иммигрантов, вооруженных дефицитными инструментами и передовыми знаниями, изначально натыкалось на сопротивление различных ведомств, каждое из которых старалось сделать так, чтобы льготы переселенцам оплачивал кто-нибудь другой. В документах Совнаркома, приложенных к постановлениям, отчетливо видна «конкуренция» ведомств и параллелизм в решении вопросов, связанных с переселением из-за рубежа[87]. Некоторые исследователи, указывая на бюрократическое сопротивление со стороны советских ведомств, а также на общую экономическую разруху в России в годы Гражданской войны, считают это доказательством того, что переселенческое движение носило исключительно идеологический характер и не имело никакой экономической мотивации[88]. Однако сами советские руководители неизбежно подчеркивали экономический характер иммиграции рабочих в Советскую Россию. Решающим в тех условиях оказалось заявление Ленина о том, что «десяток, сотня иностранных высококвалифицированных рабочих могли бы обучить сотню и тысячу рядом с ними работающих наших русских рабочих», а потому привлечение иностранцев и желательно, и необходимо[89]. Впрочем, важна была и идеологическая составляющая иммиграции: тот же Ленин опасался, что из-за трудных условий жизни иммигранты начнут массово возвращаться домой и тем самым нанесут ущерб международной репутации Советской России. Именно поэтому он неоднократно настаивал на необходимости получения от германских делегатов, которые приезжали в Россию для ведения переговоров о переселении, расписки, подтверждавшей, что они знакомы со всеми трудностями жизни рабочих в России[90].

Другим потенциальным источником массовой иммиграции были США. Правда, ехать в Россию здесь собирались в основном не американцы, а не сумевшие вписаться в американскую жизнь эмигранты, в том числе и из самой России. Иммиграция и реэмиграция происходили под девизом помощи восстановлению советского хозяйства. В конце 1920 и начале 1921 г. в Россию прибыло примерно 16 тыс. иммигрантов из США, часто не имевших на руках разрешения на въезд. Все реэмигранты (возможно, за исключением политических) и иностранные иммигранты по собственному решению и в соответствии с условиями въезда в советскую страну приобретали технические средства для предстоящей работы и обеспечивали себя всем необходимым на два года[91].

Советская промышленность действительно нуждалась в квалифицированных рабочих, поскольку с 1917 по 1920 г. число рабочих в России сократилось с 2,6 до 1,2 млн человек Из-за нехватки продуктов питания многие покидали город и уходили в деревню[92]. Советское сельское хозяйство оставалось на чрезвычайно низком уровне развития – даже в 1928 г. в 5,5 млн крестьянских хозяйств всё еще использовали соху, а половина урожая зерновых собиралась серпами или косами[93]. В этой связи иммиграция иностранных фермеров с их современной технологией обработки земли казалась правительству чрезвычайно уместной. И в целом трудовая иммиграция поощрялась как по идеологическим, так и по экономическим причинам до второй половины 1921 г.

Вместе с тем практика приема первых иммигрантов показала нереальность замысла о массовом переселении иностранных рабочих. Практическое воплощение иммиграционных планов столкнулось с серьезными трудностями, такими как нехватка жилья и продовольствия, а резкое сокращение промышленного производства из-за Гражданской войны и международной изоляции привело к тому, что советская промышленность была неспособна трудоустроить лишние рабочие руки, прибывающие из-за границы. Иммиграция порождала конфликты, а не солидарность между советским и международным пролетариатом[94]. Эти обстоятельства, как и перемены, происходившие в стране, оказали влияние на последующие правительственные решения относительно масштабов и форм иммиграции и реэмиграции.

Первые ограничения на въезд трудовых иммигрантов были введены в РСФСР в июне 1921 г.[95] В мае 1922 г. Совет труда и обороны постановил «считать в настоящее время необходимым максимальное сокращение иммиграции и допущение к въезду в РСФСР только тех групп рабочих, относительно которых имеется полная гарантия, что они найдут необходимый заработок на территории республики»[96]. На практике этот закон остановил иммиграцию в Россию, за исключением въезжающих из США, поскольку этот иммиграционный поток приносил советскому правительству существенные практические выгоды. В начале 1920-х гг. много американских шахтеров было занято в горной промышленности на Кузбассе[97], и тогда же в разных частях страны появились американские сельскохозяйственные коммуны, которые вели хозяйство с невиданной аккуратностью и эффективностью[98]. По оценкам советских исследователей, в период между 1920 и 1925 гг. в РСФСР/СССР въехало примерно 20 тыс. иммигрантов из США и Канады[99]. Первые американские и канадские финны были частью этого иммиграционного потока. В 1922 г. в Ростовской области американскими финнами была основана коммуна «Kylväjä» («Сеятель»), несколько позже возникли коммуны «Säde» («Луч», 1925 г.) в Карелии и «Työ» («Труд», 1927 г.) под Ленинградом[100].

Исходя из экономических соображений и в целях уменьшения общего числа иммигрантов правительство установило высокий имущественный и денежный ценз для въезжающих иностранцев. С 1923 г. непременным условием допуска иммигрантов в СССР являлся ввоз основного и оборотного капитала в количестве, обеспечивающем организацию и ведение хозяйства. Размер и форма такого капитала определялись договором, заключаемым между фермерами и советскими властями. Правда, заинтересованное в поднятии целинных земель советское правительство предоставило селившимся на них ряд льгот. Например, по особому соглашению в счет арендной платы могли засчитываться специальные агрокультурные мероприятия[101].

В 1923–1924 гг. о промышленной иммиграции уже не было речи. Из-за общего промышленного кризиса, отсутствия топлива и заказов закрылись многие фабрики, что привело к безработице. С 1924 г. еще больше осложнилась процедура оформления въезда иммигрантов, они должны были сами нести все расходы по переезду и транспортировке машин и сельскохозяйственного оборудования. Правда, плату за проезд с иммигрантов взимали по сниженным тарифам, а ввозимый ими инвентарь не подлежал таможенному обложению. Но из прямых льгот оставались теперь лишь послабления по уплате налогов и отбыванию воинской повинности. С 1925 г., в дополнение ко всем ограничениям, введенным ранее, непременным условием въезда в СССР трудовых мигрантов стала их организация в сельскохозяйственные коммуны, артели или кооперативы по уставам аналогичных объединений, уже существующих в СССР[102]. Полностью иммиграционный процесс оборвался в 1927 г., когда советское правительство запретило сельскохозяйственную иммиграцию[103].

Новый поворот в иммиграционной политике советской власти был связан с начавшейся в 1928 г. индустриализацией. В СССР снова возникла нужда в рабочих руках и квалифицированных специалистах. С одной стороны, происходило дальнейшее ужесточение законодательства относительно эмиграции и иммиграции, с другой – решения XVI съезда ВКП(б) (1930 г.), взявшего курс на «расширение практики посылки за границу рабочих и специалистов и приглашение иностранных инженеров, мастеров и квалифицированных рабочих в СССР»[104], открыли двери новой волне иностранной трудовой иммиграции. На съезде ВКП(б) было принято решение привлечь в СССР 40 тыс. иностранных рабочих и специалистов. В классовом государстве с однопартийной системой при постоянно возрастающем влиянии партийного аппарата на все сферы жизни подобные решения принимали силу закона[105].

В наборе иностранных рабочих не существовало единой централизованной системы – наряду с ВСНХ приглашения исходили от самых различных ведомств и учреждений. О масштабах приглашения на работу свидетельствует тот факт, что только в советском полпредстве в Германии в начале 1930-х гг. вербовкой занимались 70 сотрудников[106]. К концу первой пятилетки в СССР трудилось уже около 20 тыс. высококвалифицированных иностранных рабочих и специалистов (вместе с членами семей не менее 35 тыс.)[107]. Наибольший процент приехавших по контрактам составляли иммигранты из Германии и Северной Америки.

Экономическая и переселенческая политика карельского руководства

Первые планы привлечения в Карелию финнов из США и Канады были сформулированы сразу же после революции: в мае 1918 г. об этом вели разговор с Лениным красные финны Эйно Рахья и Эдвард Вастен[108]. Возглавивший в 1920 г. Карельскую трудовую коммуну Эдвард Гюллинг начал собирать в республику финнов-эмигрантов, претворяя в жизнь идею о создании национальной карельско-финской автономии. С точки зрения Гюллинга, иммиграция помогала решить сразу две проблемы: нехватку рабочей силы и тот факт, что после административно-территориальной реформы 1922 г. доля финно-угорского населения в Карелии составляла чуть больше 40 %, что ставило под угрозу саму идею национальной автономии. Причем изначально речь шла не только о политэмигрантах, участниках событий 1918 г. в Финляндии. В начале 1920-х гг. Карельский ревком и Совнарком неоднократно обсуждали вопросы об использовании в экономике республики иностранной рабочей силы. В 1921–1922 гг. между КТК и финляндским профсоюзом рабочих промышленности были заключены договоры о перевозе из Финляндии квалифицированной рабочей силы для лесозаводов Карелии, рубок леса и его сплава[109]. Тогда же появились в республике и первые североамериканские финны. В 1922 г. начала работать на севере края, в селе Княжегуба (Knäsö), артель рыбаков из США. Три года спустя группа канадских рабочих и фермеров создала сельскохозяйственную коммуну «Säde» на заболоченных землях Олонецкого района в южной Карелии.

Слабозаселенная сельская Карелия действительно остро нуждалась в квалифицированной рабочей силе. В начале 1920-х гг. экономика республики находилась в катастрофическом состоянии. И без того отсталое хозяйство было подорвано Гражданской войной, многие деревни опустели – после антибольшевистского восстания 1921–1922 гг. свыше трети населения Беломорской Карелии эмигрировало в Финляндию, край остался практически безлошадным, и вскоре голод повсеместно стал реальностью[110].

Финскому руководству Карельской коммуны удалось убедить Москву в том, что предоставление экономической автономии будет способствовать ускоренному восстановлению разрушенного хозяйства. Политический опыт и личные связи в советском руководстве позволили Гюллингу добиться для Советской Карелии особого положения в экономике РСФСР, чему во многом способствовало и пограничное положение республики[111]. Еще в 1920 г. были разработаны долгосрочные экономические планы развития промышленности, энергетики, транспорта и подготовлено их финансовое обоснование. В апреле 1921 и 1922 г. по настоянию Гюллинга СНК РСФСР принял постановления о срочных работах по развитию народного хозяйства Карелии, в которых были определены первоочередные задачи подъема экономики КТК. Краеугольным камнем всей концепции было предоставление республике особых бюджетных прав, которых не имели другие автономии. Карелия получила право самостоятельно формировать свой бюджет, освобождалась от уплаты общероссийских налогов вплоть до 1924 г. и получала от государства значительные долгосрочные ссуды, в частности для строительства бумажной фабрики и электростанции в Кондопоге, развития горной промышленности, закупки продовольствия для населения. Кроме того, республиканские власти получили исключительные права распоряжаться 25 % доходов от экспорта карельского сырья для закупки за границей необходимых товаров и оборудования[112].

Следствием этих решений было быстрое экономическое развитие края, начавшееся уже в 1922 г. В основе экономического подъема Карелии были лесозаготовительные работы, масштаб которых к концу 1920-х гг. вырос по сравнению с 1914 г. почти в 4 раза[113]. Осенью 1922 г. был создан трест карельского подчинения Карел-лес, продукция которого шла в основном на нужды автономии и Мурманской железной дороги[114]. Лесозаготовки не только пополняли государственную казну, но и обеспечивали работой и дополнительным заработком крестьян, которые не в состоянии были прокормиться только сельским хозяйством. Помимо увеличения лесозаготовок удалось добиться и подъема обрабатывающей промышленности благодаря строительству бумажного комбината и затем целлюлозного завода в Кондопоге. Источником энергии для них стала электростанция, начавшая работу в 1929 г.

В период с 1923/24 до 1928/29 хозяйственных годов доля промышленности в валовом продукте Карелии выросла с 7 до 62 %. Одновременно происходило и восстановление сельского хозяйства, хотя в целом этот процесс шел медленно: лишь к концу 1920-х гг. сельскохозяйственному производству удалось достичь уровня 1913 г. Реальный рост валового производства в республике в 1920-е гг. в среднем составлял более 10 % в год[115], а доходы в расчете на душу населения выросли с 34 рублей в 1924/25 бюджетном году до 136 рублей в 1930 г.[116]

Большое значение для роста экономики и стабилизации ситуации в республике имела так называемая «пограничная политика» Э. Гюллинга. Одним из важнейших факторов развития экономики края он считал обеспечение условий для того, чтобы карельский крестьянин смог «перейти со стадии первобытного крестьянского хозяйства на более рациональные формы товарного производства»[117]. Суть пограничной политики заключалась в предоставлении целого ряда льгот национальным пограничным районам Карелии с целью подтягивания их до уровня экономического и культурного развития центральных русских районов автономии. План экономического развития пограничной полосы предусматривал целый ряд серьезных мероприятий, включавших максимальное увеличение объема лесных разработок, сооружение вблизи финляндской границы крупных предприятий бумажной промышленности, усиление геологоразведочных работ, организацию железорудных разработок и чугуноплавильного дела, сооружение железнодорожных путей, усиленную сельскохозяйственную электрификацию, рост предприятий мелкой промышленности и организацию кустарных промыслов[118]. К началу 1930-х гг. в сфере действия «пограничной политики» находились все населенные карелами административные районы в полосе от Мурманской железной дороги до советско-финляндской границы с населением около 100 тыс. человек[119].

В целом суть концепции экономического развития Карелии, которую предлагали красные финны, заключалась в быстром и пропорциональном развитии всех отраслей хозяйства края на основе рационального использования ее богатых природных ресурсов, прежде всего лесных – их эксплуатация составляла фундамент всей экономики республики. При этом Гюллинг считал, что планы хозяйственного развития должны «рассматриваться детально и обсуждаться на местах»[120]. Иными словами, главная роль в планировании экономического развития регионов отводилась региональным, а не центральным властям. На первом этапе средства для осуществления намеченных планов предполагалось получать из центра в виде ссуд. На следующем этапе республика должна была перейти на самофинансирование, используя свои экспортные ресурсы. В качестве модели развития Карелии была избрана соседняя Финляндия, достигшая значительных успехов на основе использования лесных ресурсов[121]. Заимствование финляндского опыта прослеживается во многих направлениях экономического развития, в частности в планах железнодорожного строительства в пограничных районах[122], хотя публично об этом не говорили[123].

Лишь некоторые из планов, разработанных красными финнами, достигли стадии осуществления. Предоставленные Карелии бюджетные привилегии с самого начала мыслились советским правительством как временная мера, действие которой должно было закончиться через три года. По запросам карельского руководства эти привилегии продлевались еще несколько лет, однако становились всё более и более ограниченными, и к 1928 г. превратились в формальность. Как следствие, Советская Карелия не могла обеспечивать экономическое развитие исключительно своими ресурсами и постоянно обращалась за поддержкой в союзный бюджет. Переход на самофинансирование не удалось осуществить и по институциональным причинам, поскольку центральные наркоматы сохранили право контролировать деятельность хозяйственных органов республики[124]. В подчинении центральных властей осталась Мурманская железная дорога. В 1923 г. был образован Карело-Мурманский транспортно-промышленный комбинат, которому для экономического освоения и колонизации на 10 лет было передано 3,3 млн гектаров земли со всеми ее богатствами, и эти территории были выведены из экономической юрисдикции региональных правительств АКССР и Мурманского округа[125].

Несмотря на эти ограничения, в июне 1927 г. президиум Совета национальностей ВЦИК СССР чрезвычайно позитивно оценил доклад Гюллинга об итогах развития республики за весь период автономии. Председательствующий на заседании А. Енукидзе должен был констатировать, что экономическая политика, проводимая в Карелии, «вполне себя оправдала и дала великолепные результаты». Главную причину достижений республики Гюллинг видел именно в экономической самостоятельности, предоставленной ей правительством. В своем заключительном слове он говорил, что экономическая система, определенная этими правами, в Карелии только сложилась и едва начинает действовать в полную силу – все ее преимущества окончательно проявятся в предстоящем пятилетии. Тогда по докладу Гюллинга было принято решение о продлении экономической самостоятельности Карелии еще на один год[126].

В 1928 г. взгляды советского руководства на разграничение экономических полномочий между центром и периферией претерпели существенные изменения, отразив последний этап внутрипартийной борьбы в ВКП(б). В результате борьбы Сталина и его сторонников с «правым уклоном» умеренные политики, выступавшие за сохранение элементов рыночных отношений и экономической автономии регионов, в первую очередь Николай Бухарин, потерпели поражение, а в стране начался переход к форсированной централизации и индустриализации экономики[127]. Этот курс нес в себе серьезную угрозу национальному самоопределению советских республик и автономий в экономическом отношении. В течение 1920-х гг. наличие автономного бюджета позволяло руководству Советской Карелии стимулировать социально-экономическое развитие на территориях с преимущественно финно-угорским населением, что усиливало позиции национальной автономии. Теперь же подавляющее большинство наркоматов стало всесоюзными, и хозяйственное развитие окраин даже на уровне республик начало определяться центром. Принятие первого пятилетнего плана (1928–1932) и подчинение Карельской парторганизации Ленинградскому областному комитету ВКП(б) в 1928 г. означали фактический конец экономической автономии и постепенное исчезновение ее «типично финских характеристик»[128]. Формально особые бюджетные права сохранялись за Карелией до конца 1930 г., однако на деле они были сильно ограничены включением республики во всесоюзные планы уже в рамках первой пятилетки. Основная ответственность правительства Гюллинга заключалась теперь в контроле над исполнением планов, полученных от центрального руководства.

В грандиозной схеме индустриальных планов первой пятилетки Карелии была отведена роль поставщика сырья для советской промышленности в других, промышленно более развитых регионах, а также на экспорт[129]. Объемы лесозаготовок в 1929/30 г. возросли в восемь раз по сравнению с 1922/23 хозяйственным годом, однако для того чтобы продавать древесину на внешних рынках в условиях Великой депрессии и резко сократившегося спроса, по предписанию Москвы трест Кареллес – важнейший источник доходов республики – с конца 1925 г. начал экспортировать лес по убыточным для себя ценам[130]. Это было частью более широкой экспортной стратегии советского руководства, которое использовало все имеющиеся в его распоряжении ресурсы, включая сельскохозяйственную продукцию, для получения твердой валюты и покупки промышленного оборудования, необходимого для целей индустриализации, – политика, которая привела к голоду 1932–1933 гг. В сентябре 1930 г. Кареллес был присоединен к общесоюзному тресту Союзлеспром[131]. Лишившись доходов от экспорта леса, республика окончательно потеряла экономическую автономию.

После этого единственным обоснованием существования автономии оставались ее национальные и культурные особенности. Однако и они оказались под угрозой в результате обусловленной индустриализацией широкой миграции населения, размывавшей национальный состав республики[132]. В 1920 г., когда была создана КТК, титульная нация – карелы – еще составляла там большинство населения (60 %)[133]. Но уже в 1922–1924 гг. территория автономии была значительно увеличена за счет смежных с ней русских районов РСФСР, что необратимо изменило национальный состав республики. По переписи 1926 г. общая численность населения КАССР составляла 269,7 тыс. человек, из них русских – 154 тыс. (57,2 %), карелов – 100,8 тыс. (37,4 %), вепсов – 8,6 тыс. (3,2 %), финнов – 2,5 тыс. (0,9 %), прочих – 3,5 тыс. (1,3 %)[134].

Амбициозные задачи по модернизации экономики еще острее обозначили и другую проблему республики – острую нужду в квалифицированной рабочей силе. В слабо населенной сельской Карелии формирование рабочих кадров шло в значительной мере за счет широкомасштабной вербовки – в республику активно привлекались промышленные кадры из соседних областей РСФСР. Производственные задания по лесозаготовкам постоянно увеличивались, ввоз же сезонных рабочих – а это ежегодно были десятки тысяч человек – оказался мероприятием дорогостоящим и мало-эффективным[135]. Карельское правительство неоднократно обращалось к руководству страны с просьбой разрешить ему коренным образом пересмотреть кадровую политику. В одном из таких обращений в Совнарком РСФСР, например, говорилось: «Быстрые темпы социалистического строительства и реконструкция народного хозяйства Карелии, ее переустройство в район промышленного значения требуют такого количества рабочей силы, что удовлетворить эту потребность за счет имеющегося населения является абсолютно невозможным. Положение усугубляется крайней дефицитностью квалифицированной рабсилы и отсутствием в Карелии не только собственных национальных пролетарских кадров, но даже и основного ядра, вокруг которого можно было бы их организовать»[136].

При этом для того чтобы ослабить опасность дальнейшей «денационализации» Карелии, красные финны в предлагаемой миграционной политике делали ставку на финно-угорские народы России (тверские карелы, вепсы и ингерманландцы) и финнов из-за рубежа. В частности, выход из положения виделся республиканским властям в расширении переселенческих мероприятий и в увеличении притока рабочих-финнов из Северной Америки. Лучшие из более чем 300 тыс. финляндских иммигрантов, проживавших к началу 1930-х гг. в США и Канаде, по замыслам карельского руководства, должны были составить костяк национальных пролетарских кадров республики[137].

Поначалу предложения Карелии категорически отвергались союзным руководством. ОГПУ СССР, Наркомат иностранных дел и Совнарком РСФСР мотивировали свои отказы тем, что «использование иностранных рабочих в советских условиях неэффективно»[138]. Решения XVI съезда ВКП(б) о привлечении в страну иностранной рабочей силы коренным образом изменили ситуацию и стали правовой основой для широкомасштабной вербовки в Карелию североамериканских финнов. Так же как и в определении судьбы карельской автономии, решающим фактором в возможности проведения переселенческой политики стало совпадение предложений Гюллинга с изменившейся национальной и экономической политикой советского правительства.

Начало переселения

Изначально правительство Гюллинга делало ставку на привлечение в Карелию прежде всего рабочих из Финляндии. Об этом, в частности, говорилось в официальном обращении карельских властей, направленном российскому руководству в декабре 1929 г. В письме, характеризующем тяжелое положение, сложившееся в лесной отрасли в связи с нехваткой кадров, предлагалось следующее: «Чтобы облегчить организацию кадров и создать ударные группы, намечено привлечение некоторого количества квалифицированных лесорубов из северной и средней Финляндии, где уже давно существует многочисленный пролетарский класс лесорубов, гарантирующий высокую квалификацию и производительность труда, привыкший кроме того к климату и условиям северной Карелии»[139]. Речь шла о том, чтобы разрешить переселиться в Ухтинский и Кестеньгский районы КАССР 300 лесорубам, а также их семьям.

Эти предложения сразу же натолкнулись на серьезное сопротивление центральных органов. Наибольшие возражения были высказаны со стороны Наркомата иностранных дел и ОГПУ. НКИД указал на то, что переселение финских лесорубов в Карелию, во-первых, ослабит финский рабочий класс и, во-вторых, будет способствовать утечке советской валюты из СССР, поскольку финские рабочие будут помогать своим родственникам, оставшимся в Финляндии. Кроме того, высказывалось опасение, что неудовлетворительные бытовые условия, в которых придется жить и работать переселенцам, дадут «обратные результаты, и [переселенцы] на почве их неустройства на новом месте могут стать гораздо менее расположенными к советской действительности», что приведет к их реэмиграции и падению престижа СССР среди финского пролетариата[140].

Органы безопасности категорически выступили и против приглашения рабочих из Канады, хотя здесь фактор приграничья в расчет не принимался[141]. Это была реакция на обращение к карельскому правительству группы канадских лесорубов, которые изъявили желание приехать на работу в Карелию. По мнению республиканских властей, эти люди, «прибыв со своими рабочими инструментами, могли бы с собой привезти и быстро привить американские методы работы на лесозаготовк[ах]»[142].

Отказы не остановили руководство Карелии. В марте 1930 г. в СНК РСФСР было послано новое письмо, в котором еще настойчивее проводилась мысль о необходимости коренной реорганизации лесозаготовительной отрасли и о создании постоянных кадров лесных и промышленных рабочих. Приглашение группы финнов-лесорубов из Канады позволило бы решить вопрос о «наискорейшем освоении иностранной техники в области лесозаготовок», поскольку они имеют опыт работы с новейшей техникой и «наивысшую в мире производительность труда»[143].

В этом же письме определялись условия приезда, жизни и работы канадских рабочих. Группа должна была быть численностью не менее 50 человек, и эти люди должны были быть выходцами из Финляндии, покинувшими родину в результате событий 1918 г., членами рабочей либо коммунистической партий Канады. Предполагалось, что каждый из лесорубов возьмет в дорогу 300 долларов, рабочую одежду и инструменты. Вместе с тем, принимая во внимание, что большинство переселенцев будут составлять безработные, правление Кареллеса намеревалось выделить для них 10 тыс. рублей на дорогу и 5 тыс. долларов на приобретение необходимой для республики техники. Планировалось поселить их всех вместе в специально построенном поселке, который находился бы рядом с одним из лучших совхозов для снабжения рабочих продуктами питания. Работать канадские лесорубы должны были на отдельных лесоучастках и всю работу выполнять сами, задание планировалось определять ежегодным договором. Для наблюдения за качеством и количеством выполняемых работ и решения других вопросов Кареллес назначал своего уполномоченного, который «не имел права вмешиваться в практическую работу и внутренний распорядок артели». Делалось это во избежание печального опыта, уже имевшегося в СССР, когда из-за незнания языка, неумелого руководства иностранными рабочими со стороны местных властей переселенцы оставались недовольными и уезжали обратно за границу[144].

В конечном итоге разрешение было получено, и 25 сентября 1930 г. в Карелию прибыла первая небольшая группа лесорубов из Канады. О работе этой артели написано несколько специальных статей и брошюр[145], она довольно часто упоминалась в документах[146], однако парадокс заключался в том, что везде указывалась разная численность группы – от 16 до 50 человек – и нигде не упоминались фамилии приехавших рабочих. По спискам прибывших из Канады рабочих, составленных в январе 1934 г. и хранящихся в НАРК, нам удалось установить фамилии 21 человека из той первой артели. Практически все они были молодыми мужчинами, по профессии лесорубами. Самому пожилому из них – Албину Кукко – было на момент приезда 48 лет, самым молодым, по-видимому, был его 19-летний сын Аксели[147].

Артель была направлена на недавно созданный в 35 км от Петрозаводска лесозаготовительный пункт Матросы, где работали завербованные в средней полосе России крестьяне, не имевшие опыта работы в лесу, и производительность труда была крайне низка. С приездом канадских финнов темпы заготовки древесины в Матросах резко возросли. Начали широко использоваться при вывозке леса конные и тракторные ледяные дороги. Артель применяла на заготовке леса лучковые пилы и пилы «кроскот» (американская длинная двуручная пила, предназначенная для валки и раскряжевки толстых деревьев), на вывозке пароконные сани – «панкореги» и трелевочные сани – «юмпари», на погрузке, разгрузке и штабелевке – конные и тракторные краны-деррики. Уже в январе 1931 г. один из членов артели Вяйнё Ярви писал в газете «Пунайнен Карьяла» о необходимости распространения опыта работы канадских лесорубов для повышения производительности труда в лесу[148]. Вскоре Матросы, как и некоторые другие лесозаготовительные пункты, где работали североамериканские финны (Лососинский лесопункт, Вилга, Интерпоселок), действительно стали центром распространения передовых технологий по рубке и вывозке леса.

Разрешение на въезд одной артели положило начало массовому переселению в Карелию североамериканских финнов. Организации, заинтересованные в привлечении на производство квалифицированной рабочей силы, отправляли республиканским властям заявки на иностранных рабочих. В Америке к тому времени тоже появилось немало желающих переселиться в АКССР: к августу 1930 г. в республику поступило 176 заявлений от финских рабочих из США и Канады, 140 из них были объединены в группы под руководством членов компартий, в них входили лесные рабочие, строители, механики, столяры, электрики, кузнецы и др.[149] Учитывая это стремление и потребности республики, власти Карелии запланировали сначала приезд тысячи переселенцев. В конце сентября это предложение рассматривалось на заседании СНК РСФСР, и, согласно утвержденному плану, Карелия могла до 1 октября 1931 г. дополнительно привлечь 885 рабочих из США, Канады и Швеции, с членами семей – 1485 человек[150].

Высшей инстанцией, утверждавшей это решение, было союзное и партийное руководство. На полях письма Гюллинга по вопросу переселения, отправленного в Политбюро ЦК ВКП(б) в конце 1930 г., сохранилась запись его рукой: «Передано через Кирова и по его сообщению мне разрешено. Лично мною вопрос предварительно согласован со Сталиным и Молотовым»[151]. Окончательное решение было принято в марте 1931 г. В постановлении № 35 СНК СССР от 5 марта говорилось: «Разрешить СНК АКССР привлечь для лесоразработок в Карелии до 2000 квалифицированных рабочих из Канады»[152]. В сентябре правительство дало добро на дополнительный завоз еще 785 рабочих – строителей, механиков и др.[153]

Одна из первых организованных групп североамериканских переселенцев на. пути в Советскую Карелию. Автор съемки не установлен.

Из фондов Национального архива Республики Карелия

Эти разрешения, полученные от высшего партийного и советского руководства, использовались впоследствии республиканскими властями для защиты от попыток различных органов (ОГПУ, НКИД, Внешторг, Главное таможенное управление) затормозить переселенческие мероприятия.

Однако и численность предполагаемых переселенцев, и место их исхода сразу же претерпевают существенные изменения – большая часть финнов прибывала в республику не из Канады, а из США, да и в полной мере воплотить в жизнь переселенческие идеи правительству Гюллинга оказалось не по силам.

Глава 3

В Карелию!

Комитет технической помощи Карелии

Осуществление переселенческой политики оказалось возможным только благодаря отклику со стороны финской диаспоры в США и Канаде, который, в свою очередь, стал результатом длительной пропагандистской работы среди местного финского населения, начавшейся задолго до 1930 г. Левая пресса и социалистические организации были чрезвычайно популярны среди финнов-иммигрантов, многие из которых поддерживали социалистические и коммунистические идеи или как минимум симпатизировали им. Финны оказались одной из самых радикально настроенных этнических групп, составляя, например, 44,7 % (6803 члена) в Рабочей партии Америки, как называлась коммунистическая партия США (КПА) в период 1921–1929 гг.[154] С момента образования КТК в 1920 г. эмиграционная финская печать, особенно газеты «Työmies» (США) и «Vapaus» (Канада), уделяла много внимания популяризации достижений Советской Карелии. Финские рабочие организации в 1920-х гг. проводили специальные «карельские недели» по сбору средств в помощь Советской Карелии[155].

Облигация Комитета помощи Советской Карелии, выпущенная 26 октября 1921 г. в Нью-Йорке на сумму 10 долларов.

Источник: НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 132. Л. 40

В 1921 г. в Нью-Йорке был создан первый Комитет помощи Советской Карелии, который возглавил член КПА Юрьё Халонен. Комитет выпустил и распространил среди финского населения облигации на сумму 20 тыс. долларов. Созданный таким образом Рабочий банк на протяжении 1920-х гг. проводил финансовые операции, в том числе с недвижимостью, предположительно для увеличения собственного капитала. Часть полученной прибыли перечислялась в СССР для оказания помощи Карелии, на эти деньги приобретались необходимые для республики товары и техника. Финансовой деятельностью комитета занимался Матти Тенхунен, получивший в те годы за свою коммерческую предприимчивость ироническое прозвище «торговец иголками»[156]. Тенхунен переехал из Финляндии в США в 1905 г., в возрасте восемнадцати лет. Долгие годы он работал в издательстве «Työmies», которое отвечало за печать материалов КПА на финском языке, в том числе в одноименной ежедневной газете, а также был организатором и лектором компартии в г. Супериор, штат Висконсин[157]. В конце 1920-х гг. по командировке Коминтерна он несколько раз приезжал в СССР и, очевидно, тогда сблизился с карельским руководством, став одним из главных пропагандистов переселенческих идей в США.

Привилегированная акция Карельской торговой корпорации, выпущенная

18 декабря 1922 г. в Нью-Йорке и принадлежащая Оскару Коргану, позже ставшему одной из ключевых фигур в организации иммиграции американских финнов в Карелию. Источник: НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 132. Л. 35

В ЦК КПА на деятельность Халонена и Тенхунена смотрели с подозрением. Отчасти это объяснялось постоянными трениями между американской компартией и Финским рабочим союзом, входившим в нее на правах коллективного члена и отказывавшимся подчиняться политике централизации и большевизации (в частности, делиться с партией средствами из фондов финских кооперативов)[158]. Многое тогда в партийных отношениях диктовалось и Коминтерном. В 1922 г. Халонен был вызван в Москву. От него потребовали отчета: по чьему поручению он действует в Америке? Исполком Коминтерна (ИККИ) также предложил ему немедленно ликвидировать Комитет помощи Советской Карелии[159]. Поскольку работа продолжалась, в 1930 г. Халонен по указанию Коминтерна был исключен из КПА «за оппозиционную деятельность». Тенхунен, поддержавший товарища, был вызван в Москву для объяснений[160]. Однако решения XVI съезда ВКП(б) об организации трудовой иммиграции в СССР изменили позицию ИККИ, и ЦК КПА пришлось с этим считаться. Тенхунена перевели в Нью-Йорк, где в течение несколько месяцев он возглавлял отдел печати ЦК. Сразу же после того, как Москва утвердила иммиграционные планы Гюллинга, 1 декабря 1930 г., Матти Тенхунен перешел на работу в качестве представителя Наркомата труда Карелии в Нью-Йорке. В феврале 1931 г. он переехал в Петрозаводск, а два месяца спустя вернулся в Америку уже со специальным заданием карельского правительства[161].

1 мая 1931 г. в Нью-Йорке начал свою деятельность Комитет технической помощи Советской Карелии. Основной задачей созданной Тенхуненом организации была широкомасштабная вербовка финнов с целью переселения их в АКССР. До 1932 г. комитет возглавлял Калле Аронен, а затем до 1934 г. Оскар Корган. Отделения организации были созданы и в некоторых других штатах США, где проживали финны, а также в Торонто[162]. Канадским Комитетом технической помощи бессменно руководил Джон (Юсси) Латва.

Аронен, Корган и Латва были членами финских секций местных компартий, однако отчитывались в своей деятельности они только перед карельским правительством, поскольку числились работниками созданного осенью 1931 г. в Петрозаводске Переселенческого управления. В задачи Переселенческого управления входило планирование вербовки, прием иммигрантов, контроль над условиями, в которых они работали, и регистрация всех иностранцев, прибывающих в Карелию[163]. Матти Тенхунен, возглавивший иностранный отдел управления, координировал всю деятельность Комитета.

Партийная биография и фотография Матти Тенхунена.

Источник: НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 10792. Л. 2

Подобное положение чрезвычайно раздражало ЦК КПА, что и обусловило, в частности, его негативное отношение к переселенческой политике. В Канаде дело обстояло несколько иначе, там компартия и Финская организация Канады сотрудничали с Тенхуненом и Латвой, хотя и были озабочены процессом утечки финнов в Карелию[164]. Коммунистические партии Канады и США боялись, что массовый выезд финнов-социалистов, которые играли важную роль в обеих компартиях Северной Америки, нанесет удар по коммунистическому движению в этом регионе. Тем не менее они не могли остановить иммиграционную программу карельского руководства, и усилия немногочисленных деятелей Комитета очень скоро привели к тому, что стало именоваться в Северной Америке «карельской лихорадкой».

Помимо вербовки Комитет технической помощи Карелии занимался закупкой техники, оборудования и других товаров, необходимых для республики. Источников финансирования у организации было несколько. Во-первых, добровольные взносы и пожертвования американских граждан, во-вторых, отчисления пароходных компаний, перевозивших эмигрантов через океан и плативших комитету комиссионные в размере 11 долларов 50 центов за взрослого и 5 долларов 75 центов за ребенка. Главным же источником пополнения средств были отчисления самих переселенцев. Сдавая валюту в так называемый машинный фонд, эмигрант получал от руководителя комитета квитанцию, по которой в СССР ему должны были компенсировать взнос в рублях (по золотому курсу – 2 рубля за 1 доллар). Если верить документам, всего за годы активной деятельности комитета (1931–1934) только в США сумма взносов в машинный фонд составила 162 146 долларов. Взнос в машинный фонд, как правило, варьировался от 100 до 300 долларов, хотя иногда иммигранты вносили гораздо большие суммы[165]. По квитанциям, выданным Ароненом и Корганом, Переселенческое управление за те же годы выплатило приезжавшим 304 629 руб.[166] По каким-то причинам примерно 20 тыс. долларов остались некомпенсированными.

Закупка необходимого оборудования производилась комитетом как через торговое представительство СССР в США Амторг, так и самостоятельно. Поскольку на первых порах ввоз техники носил стихийный характер и тем самым нарушал монополию советской внешней торговли, СНК Карелии создал специальную комиссию (так называемая «валютная комиссия» – Форстен, Валлин, Тенхунен, Сильвентойнен), которая утверждала закупки, производившиеся по заказам хозяйственных организаций[167]. Таким образом, сделкам комитета был придан законный характер и ввоз приобрел более упорядоченный вид.

Закупленное оборудование перевозили в республику сами переселенцы, что позволяло избегать транспортных расходов, а главное – таможенных сборов. Дело в том, что, по постановлению СНК СССР, иммигранты имели право беспошлинно ввозить в Союз не только личное имущество, но и целый ряд производственных товаров (по спискам, утвержденным Наркоматом внешней торговли). Привезенную таким образом технику правительство реализовывало через Переселенческое управление хозяйственным организациям с 50 – процентной надбавкой к стоимости. Полученные средства должны были расходоваться на улучшение положения иностранных рабочих[168]. В 1934 г., когда поток иммигрантов иссяк, а взносы в машинный фонд почти прекратились, карельскими властями был принят ряд стимулирующих постановлений. В частности, рабочим, внесшим деньги в машинный фонд, СНК гарантировал возмещение расходов по переезду из США в СССР и обратно (по истечении трудового договора)[169].

Кроме товаров, приобретенных на средства комитета, сами рабочие везли купленные на личные сбережения оборудование и инструменты, которые затем реализовывали через Переселенческое управление (по золотому курсу). Всего к осени 1935 г. было продано привезенных иммигрантами товаров на сумму 100 тыс. руб.[170]Впрочем, как и в случае со взносами, деньги за привезенную технику некоторые рабочие так и не получили[171].

В целом, чтобы оценить масштаб финансового вклада североамериканских переселенцев в индустриализацию Карелии, следует опираться на реальный, а не официальный курс рубля по отношению к доллару. По официальному обменному курсу, принятому в СССР в начале 1930-х гг., доллар равнялся 1 руб. 94 коп. Во внутренних расчетах Торгсина[172] доллар принимался равным 5 руб. 75 коп. – этот курс отражал сравнительную покупательную способность валют в отношении потребительских товаров. Наконец, в отношении средств производства (техники, инструментов, расходных материалов) покупательная способность рубля в начале 1930-х гг. составляла 4-10 центов. При таком соотношении за доллар следовало бы давать от 10 до 25 руб.[173] Даже если принять за основу курс Торгсина, то объем средств, вложенных североамериканскими финнами в индустриализацию Карелии, составит свыше 1,2 млн руб., с учетом же реальной покупательной способности доллара в США, где и осуществлялась закупка оборудования, эта сумма может быть удвоена и даже утроена. При этом компенсации иммигрантам составляли небольшую долю от реальной стоимости приобретенного ими оборудования. Для сравнения: в местном бюджете КАССР на 1931 финансовый год капиталовложения в промышленность составили 5 млн 687 тыс. руб., а в народное хозяйство в целом – 18 млн 417 тыс. руб.[174] Таким образом, объем «инвестиций» переселенцев из Северной Америки в экономику Карелии в первые годы иммиграции был вполне сопоставим с бюджетными средствами на эти цели.

Отбор кандидатов, по крайней мере в течение первых двух лет вербовки, шел в несколько этапов. Информация о карельской иммиграционной программе распространялась вербовщиками, нанятыми Комитетом технической помощи, через финноязычную социалистическую газету «Työmies», а также посредством слухов, которые быстро разошлись среди американских и канадских финнов. Как следствие, карельская лихорадка фактически не вышла за пределы финской диаспоры, хотя она всё же затронула небольшое число шведов, подавших заявки на иммиграцию в Советскую Карелию[175]. Желающие ехать в СССР должны были заполнить анкету и получить рекомендацию местной рабочей организации. Предложения с мест рассматривали центральные комиссии в Нью-Йорке и Торонто, куда входили руководитель комитета, представитель от компартии и представитель от финской демократической или профсоюзной организации. Отобрав кандидатов, центральные комиссии составляли списки рекомендуемых и отправляли их в Петрозаводск. Советские и партийные органы Карелии утверждали списки, после чего документы направлялись в Москву для оформления въездных виз[176]. Критерием отбора кандидатов для всех инстанций была профессиональная подготовка рабочего и его идейно-политические убеждения. Однако комиссии зачастую руководствовались несколько иными соображениями. В одних случаях это был чисто корпоративный подход – предпочтение отдавалось родственнику или товарищу, в других, что встречалось чаще, во внимание принималась сумма, которую претендент мог внести в машинный фонд. Отметим, что вопрос о размере возможного денежного взноса в анкете стоял первым[177].

Проезд до Петрозаводска иммигранты оплачивали сами. Лишь небольшая часть низкооплачиваемых рабочих (несколько сот человек, в основном канадские лесорубы) приехала в Карелию за счет комитета или своих товарищей. Трудовое соглашение заключалось с переселенцами на два года[178]. Однако большинство иммигрантов планировали покинуть Новый Свет навсегда: об искренности их намерений свидетельствует тот факт, что многие полностью распродавали свое имущество и закрывали счета в банках, затрудняя себе возможность вернуться. Самым удивительным было то, что в СССР ехали люди, которые должны были представлять, на что они идут.

Пример анкеты, которую заполняли американские и канадские финны, чтобы получить разрешение на иммиграцию в Советскую Карелию.

Источник: НАРК Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 205. Л. 21

Летом 1932 г. в Карелию переехал Калле Аронен. Два года спустя, когда вербовка уже сходила на нет, а вернувшиеся из Союза люди рассказывали ужасные вещи, с семьей в Петрозаводск приехал Оскар Корган. Возможно, этот шаг был последним аргументом комитета в пользу переселенческой политики, стоявшей на грани краха. Матти Тенхунен, Калле Аронен и Оскар Корган погибли во время сталинских репрессий, и лишь Джон Латва, оставшийся в Канаде, пережил своих товарищей.

Споры о «карельской лихорадке»

Вопрос о причинах иммиграции финнов из Северной Америки в Советскую Карелию возник вместе с самим явлением, хотя в научной литературе он серьезно стал обсуждаться лишь с начала 1990– х гг. В ходе дискуссии исследователи разных стран предлагали самые разные, порой взаимоисключающие причины, обусловившие столь масштабное переселение, что в полной мере отражает всю сложность природы миграционных процессов.

Хотя все авторы, изучавшие феномен «карельской лихорадки», признают его комплексный характер, они по-разному расставляют приоритеты. Одни исследователи на первый план выдвигают экономические причины, отмечая, что главным фактором, сыгравшим ключевую роль в решениях финнов о переезде в СССР, была Великая депрессия, охватившая Америку в начале 1930-х гг.[179] Другие считают, что ведущую роль в решениях о переезде сыграла идеологическая пропаганда, развернутая левой прессой и вербовщиками[180], а также подлинный социалистический энтузиазм и глубокая вера американских финнов в коммунистические идеалы[181]. Третьи ставят во главу угла национальный и психологический факторы. По их мнению, американские финны были так легко завербованы из-за их полной изоляции и отчужденности в Америке[182]. Немаловажную роль сыграл и раскол, существовавший внутри финского сообщества[183]. В целом ряде работ проводится также мысль о несправедливом отношении к финнам-иммигрантам в США и Канаде. Американское общество не смогло по достоинству оценить тот вклад, который внесли иммигранты своим трудом в его развитие. Финны чувствовали себя несправедливо дискриминированными по отношению не только к коренным американцам, но и к иммигрантам из других стран – шведам, немцам, датчанам. Разочарование было слишком велико, в результате чего началась реэмиграция и поиск новой родины[184].

Столь же разнообразны интерпретации переселенческой политики карельского правительства. Для одних Гюллинг и его помощники в Америке были подлинными марксистами, глубоко преданными идее социалистического строительства. Они искренне хотели создать государство «всеобщего равенства и братства», и не их вина, что попытка закончилась столь трагично[185]. Другие считают, что финское руководство Карелии в своей политике руководствовалось не коммунистическими, а националистическими идеями, формируя в Карелии этнически гомогенное финское население и мечтая о великой красной Финляндии[186]. Для третьих инициатива при проведении вербовки полностью принадлежала Коминтерну, руководствовавшемуся идеей мировой революции[187]. Четвертые подчеркивают чисто экономические факторы – заинтересованность карельского правительства в получении квалифицированной иностранной рабочей силы, новых технологий и инструментов[188].

Ситуация, сложившаяся в историографии, в значительной мере обусловлена узостью источниковой базы. Долгое время документы российских архивов были недоступны ученым: все материалы, касавшиеся иностранных рабочих, были засекречены уже с весны 1932 г. по указанию СНК СССР[189]. Последовавшие в 1937–1938 гг. репрессии против финнов также способствовали сокрытию информации о них. Пресса 1930-х гг. (как советская, так и североамериканская) не давала, да и не могла дать полной и объективной картины происходящего в силу политической ангажированности. Так, например, в ответ на американский и британский бойкот советского экспорта древесины[190] советские газеты начали публиковать речи и открытые письма североамериканских финнов, где те хвалили условия труда и жизни в СССР и критиковали западную прессу за «клевету»[191]. Финноязычная пресса в Северной Америке также публиковала многочисленные заметки и свидетельства о жизни в Советской Карелии, но эти тексты были, как правило, написаны иммигрантами, настолько разочаровавшимися в реалиях жизни в СССР, что они вернулись домой (без иллюзий и денег) уже после нескольких месяцев новой жизни. Немногочисленные мемуарные работы, опубликованные в середине 1930-х гг.[192], были мало кому известны и почти сразу забыты, историки вновь возвращаются к ним лишь теперь[193]. Тем не менее именно тогда уже начался спор о причинах «карельской лихорадки», и каждая из сторон – вербовщики и переселенцы – пыталась защитить свой взгляд на проблему. Важно и то, что уже в этих работах были представлены различные взгляды на советскую действительность периода первой пятилетки, и они гораздо подробнее, чем газеты, информировали заинтересованных читателей об особенностях жизни в Карелии и СССР, отражая не только недостатки, но и достоинства нового общества.

То же можно сказать и о письмах из Карелии 1930-х гг. Они весьма разнообразны по содержанию, в них можно найти всё – от наивных мечтаний и восторженного энтузиазма до непонимания, растерянности и, наконец, разочарования. Многие переселенцы не осмеливались писать открыто о своих лишениях, поэтому они лишь советовали друзьям и знакомым «повременить с переездом в Карелию». В то же время нельзя сказать, что разочарованными были абсолютно все. Многие авторы упоминали о трудностях, пребывая при этом в полной уверенности, что все проблемы скоро разрешатся. Они были вполне довольны работой и отношением людей и приглашали друзей посетить Карелию. Письма служили основным источником информации, с помощью которого иммигранты поддерживали связь с родственниками и друзьями в США, Канаде и Финляндии. Однако этот богатый пласт источников начал серьезно разрабатываться лишь в последнее время[194].

Последовавшее затем длительное молчание реэмигрантов легко объяснимо – то, что им самим пришлось пережить в сталинской России, или страх за оставшихся в Карелии родных заставлял умалчивать о своем прошлом. Например, Сильвия и Лаури Хокканен, проведшие в СССР почти восемь лет и сумевшие вернуться в Канаду в 1941 г., лишь пятьдесят лет спустя решились рассказать об увиденном[195]. Практически все мемуары, опубликованные в 19701990-е гг. в Америке, Финляндии и Швеции, – это яркое описание того культурного шока, который испытали переселенцы в начале своего пребывания в Карелии и не менее эмоциональные рассказы о последующих трудностях. Вполне объяснимо и то, что значительное место в воспоминаниях переселенцев уделено репрессиям. Все без исключения считают это время самым страшным периодом в своей жизни.

Те же, кто остался в Карелии и сумел выжить, долгое время не имели возможности честно рассказать свою историю, не говоря уже о том, чтобы писать воспоминания. Вышедший в Петрозаводске в 1976 г. сборник воспоминаний участников социалистического строительства в Карелии в 1920-1930-е гг. впервые за сорок лет – и то очень осторожно – упоминает о вкладе североамериканских финнов в развитие экономики республики[196]. Лишь в 1989 г., в разгар перестройки, Мейми Севандер – дочь Оскара Коргана, одного из организаторов переселенческой кампании из США в Карелию – опубликовала в двух центральных республиканских газетах письмо «Американские финны, откликнитесь!». В ответ Севандер получила большое количество писем от иммигрантов и их детей. Эта переписка, личные воспоминания и архивные исследования стали основой для четыре полуисследовательских, полуавтобиографических книг о «карельской лихорадке»[197].

Реэмиграция финнов из России 1990-х гг. вызвала новый всплеск интереса к проблеме пребывания североамериканских переселенцев в Карелии и новую волну воспоминаний[198]. Симптоматично, что и книги Севандер, и мемуары других иммигрантов написаны либо по-английски, либо по-фински, но не по-русски: очевидно, на травматический опыт 1930-х и 1940-х гг. наложилось стремление найти аудиторию в Канаде, США или Финляндии, т. е. в тех обществах, с которыми иммигранты себя идентифицировали. На русский язык до сих пор переведены только две книги Севандер[199]. Вместе с тем эти мемуары дают гораздо больше подробностей о жизни иммигрантов в СССР по сравнению с публикациями в прессе и воспоминаниями реэмигрантов 1930-х гг.

Интересен в этой связи один пример – воспоминания одной иммигрантки, написанные с промежутком в 35 лет. Ольга-Мария Копонен приехала в Карелию из Канады с мужем и маленькой дочкой в 1932 г., поверив в возможности социалистического общества. В 1935 г. муж умер от туберкулеза, позднее болезнь унесла и жизнь дочери. Сама Ольга-Мария трудилась на тяжелых лесозаготовительных и сплавных работах в разных районах Карелии, о чем и был первый ее рассказ, опубликованный в Петрозаводске в сборнике воспоминаний 1976 г. под названием «Женщины на лесозаготовках»[200]. Это вполне реалистичное повествование о тяжелой работе в лесу и в то же время восторженная, полная возвышенных идей картина дружного коллективного труда, настоящий гимн женщинам – передовым труженицам, строительницам коммунизма. Книга, вышедшая в 2002 г. в Вааса после реэмиграции Марии Копонен в Финляндию, это уже совсем иное повествование, рассказывающее о тяжелой, полной потерь и лишений жизни в Карелии[201].

Таким образом, до самого последнего времени основными источниками по изучению истории переселения североамериканских финнов в Карелию оставались газетные материалы того времени, мемуары и интервью реэмигрантов, записанные в Америке или Финляндии. Это объясняет, почему большинство исследователей «карельской лихорадки» до недавнего времени занимались, как правило, ее влиянием на финскую диаспору в Северной Америке. Ограниченная источниковая база и специфический характер личных свидетельств не позволяли осветить иммиграцию финнов в СССР как часть трансатлантической истории межвоенного периода, где в единое целое слились такие феномены, как стремление «красных финнов» преобразовать Советскую Карелию в национальную автономию, Великая депрессия на Западе и ускоренная индустриализация в СССР, политический активизм финнов-иммигрантов, а также индивидуальные истории и международная политика.

«Мы приехали строить социализм»

Как уже отмечалось, леворадикальные настроения были достаточно широко распространены среди американских финнов, и очень многие из них искренне верили в возможность построения социализма в Советском Союзе. В воспоминаниях иммигрантов можно отыскать массу примеров, свидетельствовавших о глубокой вере людей в справедливое общество, которое уже существует по другую сторону океана. Для них земной шар, как убеждали агитаторы, действительно крутился в ту сторону, в которую его поворачивали большевики[202]. Пропаганда достижений СССР была поставлена с большим размахом. Особо сильное впечатление на людей производил документальный фильм о жизни в Советской Карелии «Старое и Новое», демонстрировавшийся в США и Канаде[203]. Это была мечта, в которую хотелось верить, и агитаторы вполне искренне рисовали перед благодарными слушателями картины всеобщего равенства и братства, о которых многие, впрочем, имели достаточно смутное представление: «В Карелии нет лентяев и белоручек. Все занимают равное положение, а чиновники не носят белых воротничков и фетровых шляп, как в капиталистических странах»[204].

Чем абсурднее выглядели аргументы агитаторов, тем глубже порой оказывалось их воздействие, особенно на детей и молодежь. В одной из финских школ агитатор рассказывал о будущем царстве рабочих, всеобщем братстве и равенстве. Когда дети спросили, откуда у него такие сведения, коммунист ответил, что ему рассказал об этом Карл Маркс, который приезжал в Финляндию и беседовал с ним на летних праздниках в 1930 г.[205] Конечно, подобные рассказы и коммунистические идеалы родителей не могли не сказаться на восприятии детьми окружающей действительности. Иммигрант Калле Ранта вспоминал, что отец постоянно рассказывал ему о Марксе, Энгельсе, Ленине и о новой власти рабочих в России, где нет никаких кризисов и безработицы. «Я часто сидел с угрюмым видом и чувствовал, что скоро водоворот капитализма поглотит все мои надежды и планы. Как ни нелепо звучит, но именно это отражало мое тогдашнее отношение к миру»[206]. Мейми Севандер, дочь Оскара Коргана, которой к моменту переезда семьи в СССР было 11 лет, во всех своих книгах указывала, что идеологические мотивы и связь североамериканских финнов с коммунистическими и социалистическими организациями являлись главными причинами карельского исхода.

Можно не сомневаться, что среди тех, кто когда-то покинул Финляндию по политическим соображениям, оставалось много людей, верных своей мечте о коммунизме и мировой революции. Советская Карелия виделась для них местом воплощения этой мечты в жизнь. Те, кто писал в газеты: «Мы приехали в Советский Союз для того, чтобы вместе с вами строить социализм»[207], не лукавили; они действительно так думали, по крайней мере поначалу. Весьма активная пропагандистская кампания, развернутая левой печатью и предшествовавшая вербовке, принесла свои плоды. Отметим, однако, что, по нашим примерным подсчетам, из всей массы переселенцев коммунисты составляли менее 15 %[208]. Эти данные косвенно подтверждаются и действиями компартий США и Канады, руководство которых вводило ограничительные квоты для выезжающих в Карелию членов партии в 15–20 %[209].

Кроме того, никакая пропаганда даже среди радикально настроенных слоев иммигрантов не смогла бы оказаться столь действенной, не разразись Великая депрессия. Политические и идеологические мотивы, несомненно, сыграли свою роль при принятии людьми решений о переезде, но на первом месте всё же стояли экономические причины. Это относится практически ко всем иммигрантам из Канады и большинству переселенцев из США. Во многих воспоминаниях и интервью рисуется примерно одна и та же картина:

В Финляндии был голод… Тогда папа решил поехать в Америку. Он уехал в 1926 году, а мама в 1927 году. Поехали они в Канаду, говорили, что там рабочие нужны на лесозаготовки. Там они хорошо жили, я имею в виду в материальном плане. У отца было две лошади, две коровы, дом; в скале они вырубили огромные холодильники – тогда же не было таких, как сейчас. Финны жили колонией. Они во всем друг другу помогали. С местными (канадцами) и другими поселенцами не очень много общались. Конечно, сложно было, так как языка совсем не знали. А многие и вообще учить не хотели. Когда родились мы с братом, родители уже более или менее встали на ноги. У них было крепкое хозяйство, стабильная зарплата у отца, но все-таки Америка совсем чужая была. Потом, в начале 1930 года началась безработица. А по радио и в газетах всё время звали в СССР, социализм строить. Тогда родители и решили ехать в Россию[210].

Во время кризиса жизнь стала очень и очень тяжелой. Мой муж всё время пытался найти работу. Если в месяц ему удавалось проработать хотя бы неделю, это было большой удачей для нас[211].

В Америке мы жили в Детройте – это автомобильный город. Отец работал на заводе «Форд», а мама подрабатывала у одного миллионера. У него и свои слуги были, но мама приходила дополнительно два раза в неделю и убиралась. Жили неплохо. Был свой форд, но тогда у всех машины были. Жили мы в своих домах… Потом в Америке началась безработица. Очень тяжело было. Отец уходил каждый день искать работу, а возвращался усталый, голодный. Мама сначала спрашивала каждый день: «Ну, как?» Он лишь вздыхал… А потом мама и спрашивать перестала[212].

Вербовщики убеждали людей в том, что «гораздо лучше строить своими руками социализм в Карелии, чем страдать в эксплуататорской стране от голода и безработицы»[213]. Левые газеты апеллировали и к чувству долга – русские товарищи сражаются не только за свою свободу, но и за свободу всего пролетариата; в свою очередь американские рабочие должны своим трудом помочь в укреплении революционных достижений[214]. Но для людей, угнетенных безработицей и страхом за будущее детей, гораздо важнее были другие аргументы: «В СССР все имеют равные возможности. Здесь нет ни одного нищего, ни один человек не ложится спать голодным, нет очередей за хлебом; оказывается бесплатная медицинская помощь, выплачиваются пенсии престарелым, предоставляются санатории и дома отдыха рабочим»[215].

Усиливали действие пропаганды и рассказы очевидцев, посещавших Карелию в качестве гостей, делегатов конференций и т. д. Побывавшие в Петрозаводске рассказывали о высоких заработных платах и низких ценах, об уверенности людей в завтрашнем дне, что производило сильное впечатление на людей, живших в постоянном страхе перед будущим. Одна из иммигранток Айно Стренг, например, вспоминала:

Объявление о прощальном концерте в зале рабочего объединения в г. Портланд, штат Орегон, в связи с отъездом в Карелию Тойво и Хилмы Тасанен.

Источник: НАРК Ф. Р-3631. Оп. 1. Д. 1. Л. 1

Наш сосед Хенрикссон приехал из Карелии. Он говорил: «Заработные платы в Карелии очень хорошие. Лесной рабочий зарабатывает в среднем 12 и далее 20 рублей в день. А квалифицированные рабочие получают по меньшей мере 600 рублей в месяц…» Я спросила: «А сколько там стоит жизнь?» Хенриксон ответил: «Скажу так: бутылка водки стоит семьдесят копеек». Это выглядело сказочно! Семьдесят копеек! Никто не знал, что это значит в канадской валюте, но сопоставление ясно показывало, как всё дешево[216].

Для канадских финнов главным было то, что в Карелии можно было найти работу, которой они лишились здесь, а вместе с ней высокую заработную плату и дешевую жизнь. Напомним, что основная волна финской эмиграции в Канаду – это первая половина 1920-х гг. Многие до депрессии еще не успели как следует обустроиться в чужой стране, и потеря работы для них оборачивалась катастрофой. Иммигрантов увольняли первыми, к тому же финны трудились в наиболее пострадавших во время кризиса отраслях – строительстве, лесной, горной промышленности и сельском хозяйстве.

Для большинства переселенцев из США экономические причины также стояли на первом месте, однако они не ограничивались только угрозой безработицы. Если основной поток иммигрантов из Канады составляли финны, потерявшие работу во время кризиса и находившиеся в бедственном положении, то социальный состав переселенцев из США был гораздо более пестрым. Многие из них принадлежали к достаточно обеспеченным слоям населения, о чем свидетельствовали взносы в машинный фонд и имущество, которое переселенцы везли с собой. Большинство имело собственные дома и машины, что считалось уже нормой в финской иммигрантской диаспоре США. Встречались среди переселенцев и богатые люди: в личных карточках некоторых значились такие сведения, как «владелец собственной адвокатской конторы», «хозяин фермы ценностью в 20 тысяч долларов», «собственник авторемонтной мастерской стоимостью 8 тысяч долларов» и т. д.[217]

Для этих людей, уже многого добившихся в Америке, важными мотивами к переезду были не только желание найти достойную работу по специальности, но и обеспечение своей старости и будущего детей. Возможность дать детям образование, от дошкольного до высшего, причем на финском языке, становилась для многих семей одним из решающих аргументов в пользу переезда в Карелию. Дагнэ Сало, приехавшая с родителями в Петрозаводск в 1931 г. и ставшая впоследствии заслуженным учителем Карелии, вспоминала:

Почему родители решили иммигрировать? Отец до этого был два года безработным… Я окончила среднюю школу, брат мой восемь классов… Мне пятнадцать лет, будет шестнадцать, очень трудно найти работу без специальности, а денег нет, чтобы учиться дальше. У брата то же самое, в той деревне, где он жил, средней школы нет. Сможет ли он устроиться где-нибудь, чтобы пойти в среднюю школу? То есть передо мной и перед Тойво было пусто. Неизвестно, что и как… Поэтому как только мы приехали в Петрозаводск, на третий день отец меня отправил в финскую девятилетку[218].

Переезд в Карелию вполне благополучных в экономическом отношении семей во многом можно объяснить и тем, что практически никто из иммигрантов абсолютно не представлял себе реального положения вещей и страны, куда они ехали. Конечно, далеко не все безоговорочно верили вербовщикам, тем более что те, как правило, изначально предупреждали о трудностях, которые ждут иммигрантов. Им не обещали золотые горы сразу по приезду, а напротив, говорили о проблемах со снабжением, жильем, советовали взять с собой достаточное количество одежды, предметов домашнего обихода, рабочих инструментов, поскольку многого в Карелии просто нет. Матти Тенхунен, которого впоследствии часто обвиняли в обмане, с самого начала предупреждал переселенцев: «Мы нуждаемся в действительных работниках, а не в искателях счастья и благополучия. Советский Союз – это не дом отдыха для престарелых… Вам надо привыкнуть есть черный хлеб вместо белого… Вы не получите ни мяса, ни масла, ни многих других продуктов, которые вы привыкли видеть на своем столе…»[219]

Многие иммигранты понимали, что жизнь в Советском Союзе будет непростой. По воспоминаниям Мириам Ноусиайнен, которой в момент переезда в Карелию было восемь лет, перед отправлением отец сказал ей: «Допивай свое молоко, мы едем туда, где ты его очень долго не увидишь…» Много лет спустя она говорила: «Сейчас я не могу представить, как мог отец решиться поехать с двумя маленькими детьми в страну, где, как он прекрасно знал, не было никаких условия для нормального существования? О чем он думал? На что надеялся?»[220] Такие вопросы впоследствии задавали многие, и объяснить, пожалуй, это можно лишь одним: то, с чем переселенцы столкнулись в реальности, среднестатистический американец, привыкший к определенному, пусть даже и невысокому по американским меркам уровню жизни, просто не мог себе представить. Тем более что часто о трудностях говорили лишь мимоходом, подчеркивая их временный характер. Главный же упор в агитации делался на обеспечение стабильной работой и заработной платой и на построение скорого счастливого будущего. И эти обещания стабильности и уверенности в завтрашнем дне в бескризисном обществе вдохновляли людей на переезд.

Помимо политических и экономических причин не следует забывать и культурный фактор. Большинство финнов, уехавших когда-то с родины в поисках работы и лучшей доли, нашли себе занятие за океаном. Но Америка так и не смогла заменить им отечество, что еще острее ощущалось в условиях кризиса. Этническая и культурная изолированность финнов, языковые проблемы и подозрительное отношение властей из-за их политического радикализма еще острее ставили вопрос об интеграции в американское общество. Многие решали этот вопрос отъездом. В то же время для тех, кто сражался на стороне красных в Гражданской войне и активно участвовал в деятельности коммунистических организаций в Северной Америке, возвращение в Финляндию – где компартия была официально запрещена – было проблематично. Для многих других это было равносильно капитуляции, поскольку дало бы повод для насмешек со стороны тех, кто изначально не советовал ехать в Новый Свет. Многим просто некуда было возвращаться.

И в этой ситуации Карелия становилась еще более привлекательной. Она была географически близка к Финляндии, имела такую же природу и климат, и финский был в ней вторым официальным языком. Как вспоминала Айно Стренг: «Мы были очень довольны, что едем в финноязычную Восточную Карелию. Нам было радостно осознавать, что Финляндия так близко. Лишь большой лес был между нами»[221]. В газетных статьях, посвященных Советской Карелии, действительно много внимания уделялось развитию финского языка, национальной культуры и той поддержке, которую республиканские власти оказывали финским переселенцам. Вербовщики утверждали, что в Карелии финны будут занимать не последнее, а первое место среди иммигрантов, они получат новый, высокий статус именно благодаря своей принадлежности к финской нации[222]. И многие действительно были полностью уверены в покровительстве и всеобщей любви, которые они найдут на новой родине. Некоторые даже смеялись над ехавшими в Карелию шведами, не понимая, что те будут там делать, абсолютно не зная финского языка[223].

Следует учитывать и такую распространенную в финской диаспоре культурную ценность, как корпоративность. Во многих воспоминаниях можно найти тому свидетельства: «В Детройте было много финнов. Все мы помогали друг другу. Еще там была очень сильная коммунистическая партия. Многие наши знакомые в ней состояли, хотя и не все понимали смысл идей. Но у финнов просто так принято, если твой сосед или хороший знакомый советует где-то участвовать, то почему бы и нет…»[224] Это в полной мере можно отнести и к принятию решений о переезде в Карелию. Для многих важным аргументом было то, что все вокруг уезжали, и они решали, что лучше присоединиться к соседям, родственникам и друзьям, чем остаться одним в Америке[225]. «Мой отец хотел переехать, он так решил, и мы переехали. Отец не вступил в партию, но многие его друзья были коммунистами и переехали в СССР. Финны жили вместе, как единая семья, и все решили ехать строить социализм. Отец сделал то же самое»[226].

Были среди иммигрантов и те, кто надеялся округлить свой капитал, занявшись предпринимательством на новом месте. Были и откровенные авантюристы, искатели приключений. Продолжение поисков Эльдорадо в наибольшей степени свойственно именно тем, кто уже однажды искал его и не нашел.

Энтузиазм и предвкушение перемен испытывали все переселенцы, даже те, кто не слишком верил пропаганде коммунистической печати. При отправлении кораблей люди кричали «ура» и пели Интернационал. Тяжелое многодневное путешествие многим запомнилось именно этим небывалым подъемом и восторженным ожиданием чего-то светлого и радостного. «Мы ехали строить социализм, мы ехали в свободную страну, где нас встретили как лучших друзей!» – вспоминал 70 лет спустя Юрьё Мюллюхарьо[227]. Никто не знал, какие трудности ожидают их впереди.

Глава 4

Крах переселенческой политики

Первые впечатления и первые трудности

Организованный характер эмиграции в Советскую Карелию позволил Комитету технической помощи Cоветской Карелии получить специальные условия у одной из пароходных компаний, осуществлявших трансатлантические перевозки. Основным перевозчиком, совершавшим рейсы с группами североамериканских финнов, стала шведская компания Svenska Amerika Linjen (Шведско-американская линия). Ее пароходы «Грипсхольм», «Дроттнингхольм» и «Кунгсхольм» ходили по маршруту Нью-Йорк – Галифакс – Гётеборг, откуда переселенцев поездом доставляли до Стокгольма, и затем на пароходе «Кастельхольм» в Ленинград[228]. Эта компания перевезла в СССР не менее двух третей иммигрантов. Чтобы получить столь выгодный контракт, ее руководство заключило соглашение с Комитетом технической помощи Карелии о выплате ему комиссии в размере 11,5 американских долларов за взрослого пассажира и 5,75 – за ребенка из групп, организованных комитетом. Эти отчисления стали важной доходной статьей в бюджете комитета[229]. Некоторые группы отправлялись из Нью-Йорка рейсами других компаний до Лондона или Гамбурга, откуда их перевозили в Ленинград пароходами Совторгфлота[230]. Из Ленинграда в Петрозаводск ехали, как правило, в жестких вагонах без удобств.

Схема трансатлантического маршрута Шведско-Американской линии.

Источник: НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 127. Л. 14

Упоминается в документах и группа американских финнов, добиравшаяся до Карелии через Владивосток и Транссибирскую магистраль[231]. Можно предположить, что это были жители Западного побережья, которые самостоятельно организовали группу для переселения.

Переезд был тяжелым, но то, что видели переселенцы по прибытии в СССР, заставляло сразу забыть о трудностях долгого пути. Первая реакция на советские реалии, которая упоминается почти во всех интервью и воспоминаниях, – это культурный шок, разочарование и бесконечное удивление.

Мы ехали все вместе. Было много финнов, почти весь корабль был полным. Помню, что мы ехали через Швецию. Путешествие длилось несколько дней… Взрослые и дети пели всё путешествие. Это было замечательно. Мне было всего лишь семь лет, но я помню это. Родители были счастливые, верили, что всё будет хорошо. Мы прибыли в Петрозаводск. Вокзал был грязный. Мама надела красивое платье, однако ступенек не было, и мы прыгали с камня на камень. Мама упала в грязь и начала плакать. Отец сказал: «Это твой коммунизм». Это мое первое впечатление. Сначала мы жили на улице Лесной. Там было много бараков. Это был действительно город бараков[232].

В СССР мы плыли на корабле, через Ленинград. Что меня сразу поразило, так это то, что встречающий нас мужчина первым делом сказал: «Не раскрывайте рты, смотрите за своими кошельками и сумками, иначе без всего останетесь!» Родители тогда страшно удивились, мама даже спросила: «А разве в СССР воруют?» Он рассмеялся и ничего не ответил. Петрозаводск нас встретил неприветливо. Моя первая мысль была: «Как же здесь грязно». Улицы были деревянные и очень узкие. Всю дорогу до дома мама молчала, а когда увидела наш новый дом, то заплакала…[233]

Как только приехали в Ленинград – это было 27 мая 1933 г., нам сразу сказали: «Держите свои карманы и чемоданы, в России очень крепко воруют». Потом поехали на поезде в Петрозаводск. Нас поселили сначала на Голиковке, здесь в бараке жили несколько месяцев. Барак был неуютный. Вообще, у родителей шок был. В это время многие финские семьи ссорились, женщины обвиняли мужей, зачем те привезли их в СССР[234].

Необходимо отметить, что столь негативные впечатления были характерны для взрослых иммигрантов. Дети иначе воспринимали новую жизнь. Мейми Севандер, в то время десятилетняя девочка, вспоминала свою первую встречу с Петрозаводском так:

29 апреля 1934 года поезд приближался к Петрозаводску. На подступах к городу открылась необычная панорама: в основном деревянный город, на утреннем солнце поблескивали купола, в центре города дымила высокая труба. Но главное, отчего дух захватывало – огромное озеро. Это очаровало нас, привыкших жить на больших водоемах – озере Верхнем и на Атлантике. И название какое-то чудное, трудно произносимое: Петрозаводск. Суть его отец нам тут же объяснил – Peter’s Factory. Одним словом, всё предвещало нечто новое, интересное, кроме ужасного вокзала, куда вскоре подкатил поезд[235].

Двенадцатилетнему Карло Ранта, в отличие от перепуганных родителей, тоже казалось, что «всё не так уж плохо: мы получали из Инснаба хлеб и масло, бегали целыми днями на улице, что еще надо?»[236]

Первое знакомство с советскими чиновниками и советской бюрократической системой происходило у иммигрантов на таможне, и эти впечатления для многих стали откровением, наложившим отпечаток на всё дальнейшее восприятие окружающей их новой действительности. При вербовке переселенцам говорили, что они могут беспошлинно провезти с собой продовольствие, одежду, предметы быта из расчета двухгодичного потребления, а также нужные для работы механизмы и инструменты. И люди везли с собой всё необходимое для обустройства на новом месте вплоть до двуспальных кроватей, комодов, велосипедов, пишущих и швейных машинок, фотоаппаратов, граммофонов, музыкальных инструментов и бейсбольных бит.

На самом деле вопрос о нормах беспошлинного ввоза товаров обсуждался очень долго – Главное таможенное управление, Наркомвнешторг и СНК КАССР согласовывали список вплоть до 1933 г.[237] Как следствие, на таможне нередко возникали недоразумения. В одном случае большая группа финнов, отплывшая в СССР из Нью-Йорка 25 сентября 1931 г., по прибытии в Гётеборг, сложив последние доллары, закупила велосипеды для Карелии. Велосипеды до места не доехали, поскольку были конфискованы ленинградской таможней[238].

Помимо бюрократических трудностей, иммигрантам приходилось сталкиваться и с прямым беззаконием. Иногда багаж конфисковывался без каких-либо объяснений или досматривался без участия иммигрантов, никаких квитанций они не получали и, лишь прибыв на место, обнаруживали пропажу многих вещей. Набор изъятого или украденного отражал нехватку самых базовых промышленных товаров СССР: это могли быть поношенные рубашки, старая обувь, чулки, баки для белья, ведра и даже детские горшки[239]. В отдельных случаях пропадал весь багаж, и на все просьбы разобраться следовал один ответ: «Таможенное управление сообщает, что никаких вещей на имя указываемого адресата не поступало»[240].

Порой таможенники занимались даже откровенным шантажом. У Айно Отто, приехавшей в Карелию в мае 1933 г., были конфискованы практически все вещи, вплоть до старых платьев и одеял. После неоднократных попыток женщины вернуть свой багаж начальник таможни открыто заявил ей, что для этого надо уплатить «лично ему дополнительную государственную пошлину в инвалюте»[241]. Решить все эти проблемы удавалось лишь после вмешательства карельских властей и лично Э. Гюллинга, у которого и искали защиты иммигранты[242]. Едва ли удивительно, что после подобной встречи с советскими реалиями многие североамериканские иммигранты начали терять веру в обретенное Эльдорадо.

Было несколько случаев, когда сразу после переезда в Карелию глава семьи умирал или становился инвалидом (как правило, после инцидентов на производстве), и оставшиеся члены семьи оказывались в подвешенной ситуации: социальные выплаты от советского государства были им не положены, а уехать обратно не было средств. Для этих целей в мае 1931 г. Переселенческое управление основало специальный фонд, складывавшийся из пожертвований других переселенцев и отчислений от продажи привезенного ими оборудования[243]. Однако более поздние архивные документы, в первую очередь жалобы ставших инвалидами иммигрантов на отсутствие какой-либо помощи из официальных источников, свидетельствуют о неэффективности этой инициативы[244].

Пока иммигранты боролись со своими первыми негативными впечатлениями от советских реалий, принимающая сторона – руководство Советской Карелии – сражалась на другом фронте с противниками переселенческой программы. С самого начала, несмотря на поддержку на высшем уровне, вербовка рабочей силы в Северной Америке осложнялась сопротивлением различных советских учреждений, старавшихся замедлить или полностью остановить иммиграцию в Карелию. Причиной этого являлось как совершенно иное понимание роли приграничного региона, характерное для ОГПУ, возражавшего против вербовки граждан других государств в пограничную с Финляндией республику, так и волокита и неэффективность, отличавшие работу наркоминдела СССР, который регулярно задерживал выдачу виз. В сентябре 1931 г. Гюллинг

вынужден был обратиться в НКИД с просьбой урегулировать процесс выдачи виз переселенцам. Он писал, что с мая месяца в визах отказано 141 человеку, среди которых, кроме крайне важных для народного хозяйства специалистов, насчитывается значительная доля жен и членов семей рабочих, получивших разрешение на въезд или уже находившихся в Карелии. Подобное разъединение семей спровоцировало крайне неблагоприятные настроения среди приехавших и осложнило дальнейшую вербовку новых кадров рабочих в Америке и Канаде[245].

В 1931 г. карельское правительство планировало завезти в республику 2846 иностранных рабочих. Как явствует из отчетной докладной записки, план был выполнен на 58,5 % – рабочих в разные организации приехало лишь 1664 человека (без членов семей), из них североамериканских финнов было 1387, а остальные прибыли из Финляндии и Швеции[246]. Гюллинг жаловался, что препятствия, чинимые Наркоминделом и ОГПУ, привели к потере жизненно необходимых для экономики Карелии специалистов[247]. Но органы безопасности волновало не экономическое развитие карельской республики, а совсем другое. В январе 1932 г. первый секретарь Карельского обкома партии Густав Ровио получил из Ленинграда пакет от Сергея Кирова, в котором находились «соображения ГПУ и ЛВО[248] по вопросу о переселенцах из Канады». В этом документе указывалось, что в Карелию прибыло уже 2 тыс. финнов из Канады и США, в 1932 г. планировалось завезти еще 10 тыс. человек, а вопрос о запретных пунктах для расселения иностранцев оставался не решенным. Высказывая в целом сомнения относительно целесообразности массового завоза в Карелию иностранной рабочей силы, авторы документа «по соображениям оборонного порядка» предлагали «считать невозможным расселение иностранцев в нижеперечисленных районах и пунктах Карелии по следующим мотивам»:

а) Кандалакшский район – наибольшее сближение с границей, плюс Нивастрой, консервный завод, подготовительные работы к постройке химкомбината, наличие кулацких поселков, железнодорожная линия.

б) Кестеньгский р-н – погранрайон, военный тракт Кестеньга-Лоухи и озерное дефиле, имеющее оборонное значение.

в) Ухтинский р-н – пограничность, насыщенность белобандитскими элементами, стратегический тракт Ухта – Кемь.

г) Западная половина Ругозерского р-на – пограничность, насыщенность белобандитскими элементами, стратегический тракт Ругозеро – Парандово.

д) Ребольский р-н – пограничность, наличие антисоветских элементов, стратегический тракт Реболы – Ругозеро.

е) Петровский р-н – пограничность, наличие больших связей с Финляндией, стратегический тракт Поросозеро – Петрозаводск.

ж) Пряжинский р-н – пограничность, насыщенность бывшими участниками авантюры, стратегический тракт Пряжа – Петрозаводск.

з) Олонецкий р-н – пограничность, наличие бывших белобандитов, важнейшие стратегические тракты Видлица – Олонец – Петрозаводск и Олонец – Лодейное поле.

и) Лоухский р-н – военный тракт Лоухи – Кестеньга, наличие заключенных УСЛАГа и проходящая по центру района ж/д линия.

к) Кемский р-н – сосредоточение заключенных УСЛАГа, торговый порт, ж/д линия, стратегический тракт Кемь – Ухта.

л) Кондопожский р-н – электрокомбинат, бумажная фабрика, лесопильные заводы и проч. Этот район считается запретным условно, так как он частично уже заселен иностранцами, но впредь считать допуск в этот район также нежелательным.

м) 60-километровая зона (30 км на восток и 30 км на запад) на протяжении Карельско-Мурманской ж/д магистрали в районах Сорокском, Тунгудском и Медвежьегорском с захватом зоны, где производятся работы по Беломорстрою и где сосредоточено громадное число заключенных УСЛАГа^22.

Предложения Ленинграда не были приняты карельскими властями в полном объеме, и американские финны работали во многих вышеперечисленных районах. Тем больше оснований к торможению переселенческих процессов было у органов безопасности. С февраля 1932 г. НКИД по распоряжению ОГПУ перестал выдавать визы завербованным и рассматривать оформленные переселенческими органами анкеты. Переписка по этому поводу карельских руководителей и заместителя председателя ОГПУ комиссара госбезопасности Всеволода Балицкого весьма наглядно демонстрирует специфику взаимоотношений властей различного уровня в сталинском государстве. В ответ на запрос Гюллинга и Ровио, почему срывалось выполнение решения Политбюро по завозу американских рабочих в Карелию, что они назвали «политически недопустимым положением», Балицкий прислал следующую телеграмму:

Председателю СНК Карелии Гюллинг.

Постановлением СНК СССР от 5 марта 1931 года Вам было разрешено привлечь для лесоразработок в Карелии до 2000 лесных квалифицированных рабочих из Канады, постановлением СНК СССР от 30 марта это разрешение было распространено и на САСШ.

По 25 февраля 1932 года было дано разрешений на въезд в Карелию 2956 человекам.

Таким образом, контингент разрешенных СНК иностранных рабочих Вами уже использован, поэтому необходимо возбудить ходатайство перед инстанцией об установлении для Вас нового контингента инрабочих для лесозаготовок[249].

В ответ карельское руководство указало, что в этих подсчетах ОГПУ не приняло в расчет разрешения СНК СССР на ввоз дополнительно 785 рабочих осенью 1931 г. и 250 рыбаков весной 1932 г., а также подсчитало визы, выданные всем переселенцам (вместе с членами семей), в то время как квоты относились только к рабочим[250].

В этом случае единственной инстанцией, способной повлиять на изменение ситуации, оставалось партийное руководство. В мае 1932 г. Густав Ровио направил в ЦК ВКП(б) на имя Сталина докладную записку «По вопросу о завозе рабочей силы из САСШ и Канады»[251]. В ней коротко напоминалась предыстория проблемы и далее сообщалось следующее. К 1 мая 1932 г. в Америке было завербовано 3734 рабочих, с членами семей – 6425 человек. Приехало из них в республику к середине мая 1764 рабочих, с членами семей – 3228 человек. Остальные заполнили анкеты и были готовы к отъезду, но из-за противодействия представителя ОГПУ Наркомат иностранных дел не выдал им въездных виз. Сложилось, по мнению Ровио, безобразное и скандальное положение: сотни завербованных рабочих с семьями упаковали вещи, распродали лишнее имущество и месяцами сидят на чемоданах в ожидании визы. В результате некоторые уже не имели возможности приехать, так как они за это время проели деньги, отложенные на дорогу, и билеты стоимостью около 100 долларов за человека были им просто не по карману.

Обосновывая свои просьбы к ЦК партии воздействовать на ОГПУ и НКИД, с тем чтобы они немедленно возобновили выдачу виз, Ровио привел целый ряд фактов, доказывающих, по его мнению, целесообразность переселенческой политики. Он напоминал, что завоз велся на безвалютной основе, рабочие ехали за свой счет и при этом везли с собой необходимый инструментарий и машины. В общей сложности в Карелию уже было завезено оборудования на сумму свыше 130 тыс. долларов. Свои валютные сбережения американские финны также отдавали в заем карельскому правительству для покупки машин, и к тому же приобрели облигаций государственных займов на сумму более 100 тыс. руб. Только в Петрозаводске инрабочие собрали деньги на два самолета (60 тыс. руб.), моторизацию погранвойск (6386 руб.) и на танк имени Куусинена (4542 руб.). Среди переселенцев было много ударников и высококвалифицированных специалистов, они вносили многочисленные рацпредложения и внедряли новые технологии в производство. Наконец, почти все приезжали с семьями, что свидетельствовало о серьезности их намерений обосноваться в Карелии. Из 3228 человек за полтора года домой вернулись лишь 73. В заключение Ровио просил Сталина поддержать ходатайство СНК Карелии о дополнительном завозе из США и Канады еще 6 тыс. рабочих.

Это обращение возымело определенное действие. В июле 1932 г. СНК СССР дал разрешение на приглашение в Карелию еще 2 тыс. рабочих из США, Канады и Швеции[252]. Всего в 1932 г. республиканское правительство планировало принять 5225 иностранных рабочих разной квалификации (с членами семей около 11 тыс.): из США – 3790 чел., из Канады – 956, остальные из северной Швеции[253]. План завоза формировали исходя из заявок организаций и промышленных предприятий Карелии и с учетом заявлений о переезде, поданных в отделения Комитета технической помощи в США и Канаде. Этим планам, впрочем, не суждено было сбыться.

Тем временем, несмотря на оптимистические заверения Ровио о низком количестве реэмигрантов, предназначенные для Сталина, всё больше и больше североамериканских финнов продолжали уезжать из Карелии. Причины, по которым переселенцы покидали республику, вполне понятны. Вот, например, письмо, посланное с дороги, из Финляндии, в марте 1932 г. Эдвардом Масоном и объясняющее его отъезд (письмо написано на английском языке, здесь приводится его перевод):

Дорогой товарищ,

Я выехал из Петрозаводска и нахожусь на пути в США. Когда я прибыл с группой Лехтимяки, я обнаружил, что здесь всё совсем по-другому, чем нам рассказывали в Нью-Йорке. Нам обещали работу на авиационном заводе, однако здесь нет ничего подобного, и в перспективе совершенно не похоже, что подобный завод будет построен в ближайшем будущем. Нам обещали трехкомнатные квартиры, но таких домов во всем Петрозаводске нет и не строится, и нам пришлось жить в беднейших условиях, о которых только можно подумать. Нас обещали кормить до отвала, но хуже еды мне не доводилось есть за свою жизнь. И зарплата – а обещали 300 рублей в месяц – была чуть больше 200 рублей в месяц за то время, что я работал на строительстве. А потом они потребовали, чтобы я перешел на работу лесорубом, а когда я отказался и потребовал работу, которую мне обещали, они сказали, что я могу уволиться, что я и сделал. Я потребовал, чтобы мне вернули деньги, которые я заплатил тебе и Лехтимяки, но они отказались и вместо этого предложили рубли, которыми я не смогу воспользоваться…[254]

Многие реэмигранты, возвращаясь домой, писали статьи в американские газеты, рассказывая о тех мытарствах, которые им пришлось пережить. Карельская пресса называла это «гнусной клеветой на социалистический образ жизни» и печатала опровержения приблизительно такого содержания:

Порицание: Мы, луголамбинские рабочие, прибывшие из Америки, выносим глубокое порицание тем лицам, которые прибыли сюда, имея товарищеское доверие, а сами, вольно или невольно, попали в презираемую грубую провокацию против рабочего класса СССР и Карелии. Мы заявляем, что являемся свободными гражданами СССР, работаем с энергией по собственному желанию, а не так, как говорят контрреволюционеры, будто здесь принудительный труд и прочие невыносимые условия. Констатируем, что жилища и другие условия вполне удовлетворительные, и единодушно осуждаем тех кулацких пособников, которые распространяют ложные слухи и служат фашистам и прочим контрреволюционерам.

Мы осуждаем действия тех лиц, которые приехали сюда строить Советскую Карелию, а по прошествии нескольких месяцев бросили работу, бросили заготовленные бревна, не сплавив их до места. Думаем, что каждый мужчина и женщина стоит на производственном фронте, как часовой, дезертирство – это позор. Мы, здесь остающиеся, обещаем сплавить бревна до места, выполнить поставленные перед нами задачи и трудиться под руководством рабочего класса. Принято на собрании рабочих 19 апреля 1932 г.[255]

Подобные опровержения, публикуемые в региональной советской прессе, едва ли могли достичь ушей финских иммигрантов в США и Канаде. В то же время рассказы реэмигрантов отрезвляюще подействовали на соотечественников. В 1933 г. поток переселенцев в СССР сократился почти в 4 раза, а к лету 1935 г. он практически иссяк. Впрочем, желающих приехать в Карелию оставалось еще довольно много, особенно в Канаде. Если верить сохранившимся в Национальном архиве запискам Гюллинга, к началу сентября 1935 г. свыше 3 тыс. человек (2232 из Канады и 971 из США) были готовы к отправке в СССР. Им были выданы визы, но они не имели денег на билеты, и Гюллинг просил Москву обеспечить перевозку рабочих силами Совторгфлота^30. Как видим, контингент переселенцев существенно изменился, взносы в машинный фонд перестали поступать, Комитет технической помощи и Переселенческое управление остались без средств, и это означало конец переселенческой политики. Да и действовать комитет продолжал только в Канаде. С отъездом Оскара Коргана в 1934 г. из США вербовка там практически прекратилась.

Адаптация к советской повседневности

Одной из основных причин краха переселенческой политики была полная неподготовленность обеих сторон к столь долгожданной встрече. Со стороны карельского руководства, правда, подготовке к приему иностранных рабочих уделялось особое внимание. Об этом свидетельствуют сохранившиеся в архивах многочисленные протоколы специальных собраний и заседаний, проводившихся высшими советскими и партийными органами с руководителями крупных промышленных предприятий и организаций, а также отчеты этих организаций о проделанной работе по подготовке к приему переселенцев, о состоянии их жилья, условий жизни и работы. Однако практический эффект от этих собраний и заседаний был очень ограниченным.

В марте 1931 г. на большом совещании в наркомате труда Карелии, на котором присутствовали руководители всех предприятий и организаций, где трудились иностранные рабочие, были выработаны новые положения по организации приема и устройства переселенцев, поскольку уже тогда правительство обеспокоилось текучкой среди североамериканцев и их отъездом из Карелии. Основные решения совещания заключались в следующем: определить новые нормы жилья для иностранных рабочих – 1 комната для двоих одиноких и 1–2 комнаты для одной семьи; увеличить ставки оплаты труда и платить твердые месячные оклады, причем в них включать амортизацию инструментов; установить для иностранцев повышенные нормы питания, создать для них специальные фонды продовольствия, продукты выдавать через закрытые распределители и организовать специальные столовые в местах наличия больших групп. Для лучшей адаптации иностранцев было решено распределять их на предприятия большими группами и селить компактно, не распыляя[256].

Сказать, что деятельность руководителей предприятий и организаций по выполнению этих решений была активной и качественной, трудно – отчеты свидетельствуют о вполне советском подходе к делу, когда слова серьезно расходились с делами. Да и возможно ли было в Карелии 1930-х гг. создать привычные иностранцам условия? Что же касается североамериканцев, то большинство из них, несмотря на весь свой энтузиазм, оказалось абсолютно не готово к условиям жизни в СССР.

То, что в документах именуется «жилищно-бытовыми условиями», вызывало у переселенцев шок: они не привыкли жить в бараках по 5–6 человек в комнате, без всяких удобств (один умывальник на три барака). В некоторых организациях в одну комнату селили по 2–3 семьи. В помещениях, не приспособленных для зимы, не было света, мебели, они кишели насекомыми. Вот одно из типичных воспоминаний о первой встрече иммигрантов с советской действительностью: «Последовала первая тяжелая ночь… Дети плакали, так как не могли спать на жестких лавках. В одной комнате спали двадцать пять человек. Никаких постельных принадлежностей не было. В углу комнаты еле тлела печка; на потолке слабо горела лампа накаливания. Барак был настолько дряхлым, что мы видели небо сквозь расщелины на крыше»[257].

Жилищный вопрос действительно был одним из самых болезненных. В мечтах иммигрантов Петрозаводск представлялся большим красивым городом с прямыми широкими улицами, многоэтажными домами и многочисленными парками и садами[258]. На самом деле в начале 1930-х гг. столица Карелии была маленьким грязным городом, в котором было замощено менее трети улиц, практически отсутствовало их освещение, коровы и козы паслись прямо на перекрестках. Основным городским транспортом были лошади. Электроснабжение домов велось с большими перебоями, около четверти населения жило вообще без электричества. Не было канализации и водопровода. Более 97 % домов в Петрозаводске составляли 1-2-квартирные деревянные постройки, средний возраст которых приближался к сорока годам, а каждый десятый дом стоял свыше 80 лет. Новых домов почти не строили. В одной квартире, большинство из которых были однокомнатными, проживало в среднем до 6 человек[259]. Многие семьи не могли и мечтать о собственной квартире, довольствуясь комнатой или частью комнаты. Густо заселены были и низкие, сырые, заливаемые вешними водами и абсолютно непригодные для жилья подвалы. Чрезвычайная скученность при очень неблагоприятных санитарных условиях вела к повышенной заболеваемости и смертности среди населения[260].

Естественно, что в этих условиях основным местом размещения переселенцев стали плохо пригодные для жилья бараки. И в воспоминаниях иностранцев, и в архивных документах можно найти множество одинаковых описаний тех условий, в которых люди вынуждены были жить месяцами. Вот, например, описание условий жизни рабочих одной из петрозаводских строительных организаций: «Бараки, предоставленные иностранным рабочим, являются неприспособленными для зимнего периода (тонкие стены слабо ограждают жителей от холода). Нормы совершенно не соблюдаются, имеется чрезмерная перегрузка жилплощади, пребывание в одной комнате нескольких семейств. В бараках, в коих помещаются семейные рабочие, не имеется плит, электроосвещение совершенно слабое. Как правило, полное отсутствие мебели. <…> Чрезвычайная скученность населения бараков привела к тому, что в них развелись насекомые… Имеются случаи массовых заболеваний, особенно детей»[261].

В многочисленных правительственных постановлениях 19311932 гг. неоднократно говорилось о необходимости «обязать все хозяйственные органы, связанные с приемом переселенцев, усилить темпы строительства жилищ и культурно-бытовых учреждений». Строительство жилья для переселенцев было объявлено «сверхударным, подлежащим обеспечению финансированием, стройматериалами и рабсилой в первую очередь, с таким расчетом, чтобы были точно обеспечены сроки их выполнения»[262]. Однако ситуация если и улучшалась, то очень медленно. Как показывали многочисленные обследования условий жизни североамериканцев, регулярно проводившиеся в 1932 г., ни одна из хозяйственных организаций своевременно не выполняла своих планов по постройке жилья для иностранных рабочих. Главными причинами нереализации строительных планов назывались отсутствие стройматериалов и рабочей силы[263]. Вот результаты одной из таких проверок (осень 1932 г.):

В жилых домах, занимаемых инрабочими, по пр. Ленина д. 97а, работающими в Кареллесстрое, до сих пор вовсе не имеется печей, крыши текут и т. д. Такое же положение и в доме инрабочих по Шоссе 1-го Мая, д. № 108, где уже в течение целого года крыша настолько течет, что во время дождей нельзя находиться в комнате, а нужно перебираться в коридор. Несмотря на неоднократные обращения рабочих к администрации Кареллеса, которому дом принадлежит, последний очень медленно раскачивается. Ремонт крыши дома был начат, но на половине прекратился из-за отсутствия гвоздей[264].

Кроме указанного плохого состояния жилищ в домах Кареллесстроя и Кареллеса, также в плохом состоянии находится приемный барак на ст. Петрозаводск, где инрабочие проживают до распределения их по предприятиям. Стены барака имеют щели размером до 5 см… Дом Карелавто (каковой заселен исключительно инрабочими) до сих пор не достроен, нет внутренней, не говоря о внешней штукатурке, в результате чего при ветре по жилым комнатам летят опилки. Внутренние штукатурные работы идут, но очень медленно, за месяц отштукатурено 4 квартиры из 16, причем ныне из-за отсутствия извести работы приостановлены[265].

Еще более сложной на первых порах была ситуация с жильем на многочисленных лесопунктах, куда отправляли работать переселенцев. Там людей зачастую селили в сезонных, не приспособленных для жизни летних времянках или хозяйственных бараках. Так, инспекторы из Петрозаводска докладывали: «В матросском лесопункте в бараке № 1 проживает 12 семей. Печей и плит в комнатах нет. Есть только 2 печи в коридоре, но они никак не могут отопить всех квартир. Коридор темный, пол требует срочного ремонта. Столовая грязная, темная, не хватает столовых приборов (ложек, тарелок, вилок), нет умывальников»[266]. В некоторых местах жилья не было вообще. Например, в деревне Шуньга, где летом 1932 г. на разработках шуньгита трудился 61 переселенец (с членами семей 109 человек), рабочим приходилось снимать комнаты и углы в домах местных крестьян[267].

Поначалу приезды проверяющих в городской барак или лесной поселок ожидались американскими финнами с нетерпением – люди надеялись на скорое изменение ситуации. Однако многочисленные комиссии только констатировали ужасающее положение, но изменить мало что могли. Не имея рычагов воздействия на руководителей предприятий, отвечавших за рабочих, проверочные комиссии ограничивались лишь общими постановлениями, адресованными непонятно кому: «в двухнедельный срок приобрести бачки» или «в десятидневный срок изжить всех тараканов». Иногда рекомендации проверяющих выглядели и вовсе абсурдно: «предлагается в течение трех дней провести канализацию»[268].

Панорама района Голиковка в Петрозаводске; в центре – дома Американского городка по улице Красноармейская, между 1932 и 1935 гг. Автор съемки не установлен. Из фондов Национального архива Республики Карелия

Очень скоро переселенцам стало понятно, что было мало смысла рассчитывать исключительно на помощь сверху, и они начали решать жилищный вопрос своими силами. Вначале строилось временное жилье, которое, однако, сильно отличалось от местных бараков. На улице Урицкого (сейчас проспект Александра Невского) появился целый Американский городок – восемь двухэтажных домов с двумя входами, разделенных на четыре части, в каждой из которых была общая кухня и восемь комнат. Между домами находилась большая площадка, которая была оборудована для игр детей и для занятий спортом[269].

Одновременно в Петрозаводске и близлежащих лесных поселках рабочие создавали строительные кооперативы и на свои средства строили себе жилье. Так появились первые три кооперативных дома вблизи Онежского озера в Петрозаводске, затем еще один на одноименной улице, который сразу в народе окрестили «валютным»[270]. Двухкомнатные квартиры с кухнями и помещениями под будущие санузлы были предметом зависти местного населения. По мере того, как строились кооперативные дома, люди переезжали туда, в отдельные квартиры. Напротив Американского городка в 1936 г. по американскому проекту тоже был построен шестнадцатиквартирный дом, так называемый «Iskurintalo» – «Дом ударников», где каждая квартира была оснащена ванной комнатой и туалетом, хотя ни водопровода, ни канализации в районе еще не было[271]. С середины 1930-х гг. на окраинах Петрозаводска и Кондопоги, а также в лесных поселках, где кучно жили иностранцы, начали появляться и индивидуальные дома, построенные рабочими для своих семей[272].

Второй большой проблемой было питание. Советские планы культурно-социального развития включали в себя создание централизованной сети общественных столовых с целью освободить советских женщин от бремени домашней работы. Приезжавшие иммигранты, которых сразу прикрепляли к таким столовым, быстро убеждались, насколько огромен мог быть разрыв между прогрессивной идеей и ее реальным воплощением на практике. «Живем неважно, – писал из Кондопоги домой один из переселенцев. – Всё время нажимают, а насчет питания не заботятся. Здешние обеды ни в какое сравнение не идут с питанием американского безработного: на первое суп – водянистая похлебка, на второе несколько штук ряпушек, и стоит это 1,5 рубля»[273]. В некоторых районах даже за таким скудным обедом приходилось выстаивать по 2 часа в очереди, поскольку не хватало не только продуктов (мяса, масла, овощей), но и столовых. Вот, например, как выглядела ситуация с питанием иностранных рабочих в Карелстройобъединении (март 1932 г.):

Из двух имеющихся столовых инрабочих одна обслуживает группу инрабочих и членов их семейств (столовая № 1) в числе 800 человек. Между тем как помещение этой столовой по своему размеру и количеству столов может вместить лишь 200 чел. С другой стороны, пропускная способность кухни не разрешает в один прием заготовить пищу для всех потребителей. Такое положение создает огромные очереди, которые обычно тянутся в несколько рядов, от одной стены барака до противоположной. Люди стоят в очереди в продолжение 2–3 часов. Пищу приготовляют для всех одинаковую. Отсутствует диетическое питание для лиц, нуждающихся в нем, и специальное питание для детей. Они наравне со взрослыми стоят в длинных очередях[274].

Шокировала людей и антисанитария, царившая в общественных столовых: в огромных помещениях, в которых должны были питаться сотни людей, не было отдельных цехов для разделки и приготовления пищи, мойки посуды, отсутствовали кладовые для хранения продуктов, зато было огромное количество крыс и тараканов[275]. Попытки, предпринимавшиеся американскими финнами, чтобы хоть как-то изменить ситуацию, порой оканчивались плачевно. Например, иностранные рабочие Стройобъединения за свой счет полностью оборудовали столовую, в которой должны были питаться их семьи. Спустя какое-то время столовую закрыли под предлогом ремонта, а еще через несколько дней выяснилось, что администрация распродала значительную часть инвентаря. Разговаривать с иммигрантами по поводу продажи их личного имущества никто не посчитал нужным[276].

Из-за недоброкачественной и непривычной пищи многие приехавшие сразу начинали болеть, был зафиксирован целый ряд смертных случаев от желудочно-кишечных заболеваний[277]. Недостаток в рационе овощей и фруктов приводил к тому, что у переселенцев развивалась цинга: летом 1933 г. только на Онегзаводе от цинги страдало свыше 100 иностранных рабочих[278]. Качественная медицинская помощь оказывалась далеко не всегда и не везде. Очереди к врачам превышали очереди в столовые, да в некоторых местах и не было врачей, лишь фельдшер с весьма скудным набором лекарств, не понимавший к тому же своих пациентов[279].

Особенно в этой ситуации страдали дети. Мириам Ноусиайнен вспоминала, как, приехав с семьей в Карелию в 1932 г., впервые попробовала в столовой отвратительную на вкус недоваренную ржаную кашу. Ребенок есть отказался. Спустя три дня отец избил восьмилетнюю дочку, пытаясь заставить ее есть советскую пищу[280]. Эльза Баландис вспоминала иное:

В нашем бараке жил знакомый отца, который из Америки приехал раньше нас. Он как-то варил пшенную кашу, в Америке ее варят только курам. А у нас из еды ничего не было. И вот он пришел, сел, начал есть – я тоже сижу и смотрю. Он спрашивает: «Хочешь кашу?» Ну как же, ребенок не хочет? В общем, я съела столько, что меня вырвало. Мама заплакала и начала ругать отца: зачем ты привез нас сюда, ребенок такой голодный, что кушает куриную еду[281].

Несмотря на трудности с продуктами, многие люди, особенно семейные, переставали посещать общественные столовые, пытаясь прокормиться сами[282]. Первое время существенным подспорьем для иммигрантов были магазины Инснаба. Всесоюзная контора по снабжению иностранцев (Инснаб) была создана в 1932 г., главным назначением этой организации было обеспечение дефицитным продовольствием и промышленными товарами иностранных рабочих, приехавших на многочисленные стройки первой пятилетки. Это было необходимо прежде всего из политических соображений, в том числе с целью пропаганды образа СССР за рубежом[283], в то время как страна жила в условиях карточной системы. Огосударствление и централизация экономики на рубеже 1920-1930-х гг., разрушение рыночных отношений периода НЭПа, утверждение централизованного распределения, что руководство страны считало необходимым для осуществления индустриализации, в конечном итоге привели к продовольственному кризису и карточкам. Стихийное распространение карточной системы распределения хлеба началось в стране с 1928 г., а с 1929 г. закрытое нормированное распределение многих продуктов и товаров существовало уже в большинстве городов. В начале 1931 г. Политбюро ввело всесоюзную карточную систему на основные продукты питания и непродовольственные товары и определило единые принципы распределения и нормы, действовавшие по всей стране. Карточки выдавались только тем, кто трудился в государственном секторе экономики, а также их иждивенцам. Вне государственной системы снабжения оказались крестьяне и лишенные политических прав («лишенцы»), составлявшие более 80 % населения страны. Снабжение тех, кто получал карточки, представляло сложную иерархию групп и подгрупп и зависело от близости к индустриальному производству. С начала 1931 г. в стране существовало четыре списка снабжения (особый, первый, второй и третий), преимущества в снабжении имели особый и первый список, куда вошли ведущие индустриальные центры страны. Жители Карелии по этой иерархии снабжались по второму и третьему спискам и должны были получать из центральных фондов только хлеб, сахар, крупу и чай, к тому же по более низким нормам, чем жители городов особого и первого списков. Остальные продукты должны были обеспечиваться им из местных ресурсов, которые были весьма скудны. Словом, вопреки официальной пропаганде советское бескризисное общество в мирные годы первой пятилетки жило в условиях, которые некоторые нации не испытали даже в периоды мировых войн[284]. И в этих условиях иностранных рабочих надо было убедить в том, что, в отличие от рыночной экономики, не дающей гарантий благополучия завтрашнего дня, социалистическая экономика гарантирует прожиточный минимум и определенное социальное обеспечение на завтрашний день. Такой гарантией и стал Инснаб, который просуществовал до 1935 г., до отмены карточной системы.

Нормы снабжения иностранных рабочих и специалистов существенно отличались от местных карточных норм, хотя к середине 1930-х гг. эти различия постепенно нивелировались. Тем не менее каждый переселенец имел право на приобретение в течение месяца определенного количества продуктов питания по низким ценам. Табл. 1 представляет инснабовские нормы в Карелии осенью 1932 г. Для сравнения нормы снабжения советского населения по второму и третьему спискам (1931 г.) приведены в табл. 2.

Таблица 1

Нормы продовольственного снабжения в Инснабе для иностранных специалистов и рабочих. Осень 1932 г.

Источник: НАРК. Ф. 3. Оп. 2. Д. 791. Л. 104. По хлебу, молоку и папиросам – нормы дневные, остальные – месячные.

Инснабовские нормы были предметом зависти у местного населения, таких льгот не имевшего. Однако приобрести положенные товары можно было далеко не всегда. Лучшие магазины (в том числе валютные) были в Петрозаводске, в республике же перебои с продуктами являлись нормой, да и паек постоянно уменьшался. В магазинах, складах, столовых Инснаба нормой было расхищение товаров, замена их недоброкачественными или просто плохое хранение в неприспособленных помещениях: «Имеются случаи снабжения иммигрантов недоброкачественными товарами. При магазине Инснаба № 1 в г. Петрозаводске не имеется помещения для хранения мяса, благодаря чему таковое часто портится. В результате недоброкачественных продуктов у многих иммигрантов наблюдаются желудочные болезни»[285].

Таблица 2

Продовольственные нормы, по которым снабжалось население КАССР

Источник: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». С. 251. По хлебу – нормы дневные, по чаю – годовые, остальные – месячные.

Наконец, очереди были и здесь, многие служащие карельской конторы Инснаба не владели финским языком, контора не занималась созданием собственной продовольственной базы, довольствуясь тем, что поступало из центра[286].

В мае 1932 г. в ведение Инснаба были переданы столовые для иностранных рабочих, что привело к удорожанию питания почти в полтора раза и вызвало серьезное недовольство переселенцев[287]. В целом нареканий на работу этой организации, призванной снижать напряженность среди иностранцев, было очень много, что с тревогой констатировали даже органы безопасности:

Переход столовых инрабочих в полное ведение Инснаба вызвал массу разговоров, недовольств и вопросов, до сих пор не разрешенных. В Матросах, кроме 300 инрабочих, имеется около 10 ч[еловек] перебежчиков, которые до мая месяца столовались вместе с инрабочими. Инснаб же, взяв столовую под свое ведение, категорически потребовал исключения указанных 10 перебежчиков из столовой, несмотря на коллективную просьбу инрабочих, заявивших о своем желании из своих пайков кормить этих 10 человек, чтобы для таковых не открывать новой столовой. Однако Инснаб не согласился, и ныне в Матросах существует две столовые (как их называют инрабочие, одна для «господ», вторая для «пролетариев»). Кроме того, в прошлую зиму для каждой бригады и группы рабочих, работающих на л[есо]заготовках, на месте работ в лесу была обеспечена горячая пища. Инснаб же категорически отказывается открывать в лесу столовую менее чем на 60 человек, а группы рабочих в лесу представляют 15–20 чел[овек] и не более 30 ч[еловек]. Данный вопрос до сих пор не разрешен и нервирует рабочих. Плохо обстоит вопрос с переброской Инснабом продуктов на места, например: в Ухте, где ныне имеется около 250 чел[овек] инрабочих и их семей, магазин Инснаба имеет продуктов из расчета 70 чел[овек] и то только на 4 месяца[288], причем отсутствуют первоочередные продукты, как то: крупа, макароны, мука, мясо и др. Имеется со стороны инрабочих недовольство на нечуткость и бюрократизм Инснаба. В Ухте один работник является уполномоченным Инснаба, приказчиком, зав. складами и бухгалтером-счетоводом, в связи с чем не сумеет справиться со всеми этими обязанностями, рабочие для получения продуктов должны стоять в очередях. То же в магазине Инснаба в г. Петрозаводске. Обслуживающий персонал грубо обращается с покупателями[289].

Постоянные перебои в центральном снабжении и неспособность карельской конторы создать собственную продовольственную базу привели к тому, что в январе 1933 г. правительственная комиссия решила пересмотреть списки иностранных рабочих, прикрепленных к Инснабу, оставив в них только высококвалифицированных специалистов[290]. Новые списки составлялись формально, без учета мнения руководителей предприятий, часто высококвалифицированные рабочие не попадали в них просто из-за ошибок в переводе названия профессий с финского на русский язык[291]. В результате около трети иностранцев остались без дополнительного снабжения. Это решение вызвало весьма бурную реакцию среди переселенцев, во всех организациях состоялись собрания протеста. Вот, например, что говорил на собрании рабочих Петрозаводского авторемонтного завода Ниило Вильпус, приехавший из Детройта: «Теперь, когда инснабовские нормы изъяты, пропитание обходится на 300 руб. дороже, чем раньше. Это заставляет рабочих задуматься об отъезде. На моем столе, например, с момента отмены норм масла не было. Если в капиталистическом обществе человек работает, то ему голодать не приходится. Здесь же – голод каждый день, а мы, рабочие, прибывшие из Америки, не привыкли работать голодными»[292].

На первых порах многих иммигрантов спасали привезенные с собой доллары. В Карелии было несколько магазинов Торгсина, где за валюту можно было приобрести дефицитные товары. Кроме того, доллары можно было обменять на рубли. Как уже отмечалось выше, курс Торгсина был в несколько раз выше официального, а на черном рынке доллар стоил еще дороже. Как писал родственникам один из иммигрантов, «те, у кого есть американские деньги, ведут более или менее сносную жизнь… Американские деньги очень дороги – за один доллар платят тридцать-пятьдесят рублей…»[293] Однако проблему снабжения не всегда можно было решить, даже имея деньги. Очень мучило иностранцев, например, отсутствие кофе, который просто нигде нельзя было купить: «Ты спрашиваешь, можно ли купить на рубли кофе. Я вообще не надеюсь, что он когда-нибудь будет… Конечно, многие ждут, как и я, но это бесполезно. Надо радоваться, что получаем хотя бы черный хлеб. Вот уже два года, как я не пробовала кофе, а о том, что ОНИ едят и что ОНИ пьют, я лучше говорить не буду.»[294]

Камнем преткновения для многих становилась и производственная деятельность. Несмотря на то что в ряде мест у иностранцев условия труда были значительно лучше, чем у местных рабочих (повышенные расценки, лучшие делянки, техническое оснащение), труд, ради которого они ехали в Карелию, не приносил удовлетворения. Адаптироваться к специфическим карельским условиям было очень трудно, на первых порах даже у некоторых высококвалифицированных рабочих выработка была вдвое ниже, чем у местных, – они просто не привыкли к такой организации труда, когда всё приходилось делать самому. Как писали проверяющие, основной причиной невыполнения норм и получения низкой заработной платы иностранными рабочими было то, что они «привыкли работать в высокотехнических условиях производства»[295].

Часть рабочих использовалась не по специальности, а для некоторых специалистов просто не было еще работы. Один из иммигрантов так описывал свое положение: «Я поехал в Карелию из-за надежды найти работу водопроводчика. Мне сказали, что в Карелии много водопроводных работ… Но меня обманули. В Петрозаводске нет канализации и, конечно, нет отдела, который этим занимается, да и не будет еще несколько лет, я в этом уверен. Меня наняли водопроводчиком туда, где даже не знают слова “канализация”. Я в полном ужасе»[296].

Иммигрантов поражали бесхозяйственность на производстве, условия, в которых приходилось трудиться, безалаберное отношение к делу многих рабочих и даже руководителей. Раздражали постоянные вызванные нехваткой материалов простои, сказывавшиеся на зарплате. Иногда возникали конфликты с администрацией: рабочие отказывались выполнять бессмысленные, на их взгляд, задания, или руководители не принимали новые методы труда, предлагаемые иностранцами. Так, на первых порах постоянно происходили конфликты у канадских лесорубов с дирекцией Матросского лесопункта из-за внедрения новых технологий рубки леса[297]. Многие руководители предприятий воспринимали инициативу иностранцев, их рацпредложения и самостоятельность в принятии решений как недисциплинированность и нежелание признавать авторитет руководства[298].

Во многих случаях опыт иностранных рабочих, их квалификация и оборудование оказывались невостребованными. В мае 1931 г. финны из США привезли в Петрозаводск машину для кирпичного завода стоимостью свыше 16 тыс. долларов, выпускающую в час 17 тыс. кирпичей[299]. Год спустя рабочие иностранного поселка Голиковка жаловались, что машина простаивает уже 9 месяцев и никому до этого нет дела[300]. Рацпредложения иностранцев внедрялись слабо, рабочие почти не премировались. На производстве царила уравниловка, разброс в зарплате по организациям был очень велик (так, столяр на Лыжной фабрике получал 7–8 рублей в день, а в Каржилстрое – только 5)[301]. Выплату денег нередко задерживали по два-три месяца. Как выразилась одна из работниц, «в Америке в качестве пособия по безработице я получала 30 долларов, хорошие с маслом и мясом бутерброды, и не надо было работать, а здесь, как ни работай, получишь одну похлебку»[302].

Весьма угнетало приехавших и то, что поменять место работы оказалось чрезвычайно сложно. Формально американские финны не были лишены свободы передвижения, как, например, финпере-бежчики, но на практике всё обстояло иначе – Петрозаводск не мог принять всех желающих, в целый ряд мест их не пускали, в результате многие иностранцы оказались в роли «приписных крестьян». Оставался только один выход – уехать насовсем. «Что это за демократия, – удивлялись они, – когда не можешь поступить на работу по своему усмотрению?»[303]

И еще одна вещь делала жизнь в Карелии для многих непереносимой: полное порой отсутствие какой-либо культурной жизни. Рабочие готовы были сами организовать свой досуг, но для этого практически нигде не было пригодных помещений. Особенно страдали женщины, вынужденные из-за отсутствия хороших яслей и детских садов сидеть дома с детьми. «Мы можем ходить в пять мест, – говорили женщины в лесных поселках, – в лавку, за дровами, в баню, на колодец и в уборную. Разве это может удовлетворить живого человека?»[304] В отличие от занятых работой мужчин, они гораздо хуже переносили тяготы быта и во многих случаях являлись инициаторами отъезда. На это с тревогой обращали внимание власти: «Работа с семьями очень слабая. Женщина беспризорна. Много случаев желания жен рабочих хотя бы ненадолго уехать в Финляндию»[305].

Как видим, причин для отъезда у американских финнов было более чем достаточно. Тем более удивительно, что большинство из них всё же остались в республике. Объяснить это, пожалуй, труднее, чем причины переезда в Карелию. Скорее всего, многим просто некуда и не на что было уже ехать. Как вспоминал Рой Нисканен, которого родители привезли в Петрозаводск в 1932 г. годовалым ребенком, «всё было продано, там ничего не осталось. По-моему, говорили, что весь участок, всю эту ферму продали за тысячу долларов – то есть почти ни за что отдали кому-то. А была ферма, коровы, овцы. Уезжали насовсем. Поэтому даже если и вставал вопрос, чтобы обратно вернуться, то как обратно вернуться? Опять начинать всё сначала? Там же пустое место»[306].

Некоторые в конце концов привыкли, кто-то приспособился, кто-то обзавелся в Карелии семьей. Разумеется, среди оставшихся было немало людей, действительно нашедших себе работу по душе и получивших в новых условиях возможность реализовать свои способности. Были и те, кто продолжал верить в «светлое коммунистическое завтра». Они пытались оправдать существующие трудности, называя их явлением временным, преходящим. Одна из иммигранток вспоминала: «Моя бабушка никак не могла понять проблемы со снабжением едой. Как это было возможно, чтобы в рабочем раю населению не хватало даже хлеба… Однако у дяди было готово ясное объяснение. Продовольственный кризис скоро пройдет, это лишь временное явление. Как только люди научатся работать добросовестно, нищета сразу исчезнет, и расцветет всеобщее благополучие»[307]. Вера в грядущее благополучие помогала переносить невзгоды, и иммигранты писали родственникам: «У всех здесь есть работа, есть деньги… Покупательная способность населения очень велика. В магазинах очереди. В товарах нужда. Заводы пока не могут полностью обеспечить потребности, но это, без сомнения, скоро пройдет. Ведь пятилетний план мы выполнили на 100 %»[308].

Таким образом, насколько сложными были мотивы эмиграции финнов из Северной Америки, настолько же комплексными были и причины, заставившие их остаться в республике, невзирая на все трудности и разочарования. Экономические мотивы – невозможность оплатить обратный проезд или профессионально реализовать себя на новом месте – соседствовали с возможностями дать детям образование на финском языке, что почти нереально было в Северной Америке. Иммигранты быстро освоили риторику социалистического строительства («пятилетний план мы выполнили на 100 %»), и для многих из них вера в социалистические идеалы были слишком важной, чтобы «дезертировать… с производственного фронта». Работа в Советской Карелии все еще оставляла надежду на светлое будущее, в то время как возвращение в Америку означало бы поражение и крах всех надежд. А эти надежды грели многих: «Мы жили в ужасающих условиях, но, несмотря на это, родители были полны энтузиазма… Они были готовы переносить любые лишения ради будущего счастья»[309].

Социальный портрет североамериканских иммигрантов

Вопрос о том, сколько всего финнов из Канады и США переехало в начале 1930-х гг. в Карелию и какое количество вернулось обратно, до сих пор вызывает споры. Оценки, встречающиеся в литературе, варьируются от двух до пятнадцати тысяч, хотя большинство исследователей сходятся на том, что реальное число находится где-то посередине[310]. В этой книге мы использовали комплекс источников по промпереселению из архивов Карелии[311]. Эти материалы обильны, но при этом разноречивы и запутанны, и нам потребовались значительные усилия для обработки, проверки и сопоставления приведенных там сведений и цифровых данных. Однако эти усилия вполне компенсируются возможностью составить социальный портрет американских и канадских финнов.

В основу наших подсчетов положено несколько коллекций документов, наиболее точно, на наш взгляд, отображающих динамику в изменении численности североамериканских финнов в республике и дающих возможность составить социологический портрет иммигрантов. Это прежде всего данные Переселенческого управления и документы партийных органов и органов безопасности, следивших за процессом переселения и размещения иностранных рабочих, а также контролировавших условия их труда, быта и «политико-моральное» состояние (т. е. степень политической благонадежности). Кроме того, в архивах сохранилось огромное количество различных списков и анкет переселенцев (составленных по разным организациям, по годам, датам прибытия, по месту жительства и т. д.), наиболее полными из которых можно считать списки пароходных компаний и список иммигрантов (с краткими биографическими данными), прибывших из США и Канады в 1931–1933 гг., который был составлен для карельского обкома в январе 1934 г. Мы свели эти документы в единую базу данных, которая на момент написания этой книги включала информацию о 5557 североамериканских финнах, иммигрировавших в Советскую Карелию[312]. Хотя это число является заниженным[313], материалы из нашей базы данных позволяют нарисовать социальный портрет иммиграции. Для верификации наших подсчетов мы также использовали материалы переписи 1933 г. в КАССР[314].

Основные статистические данные, отложившиеся в архивах, можно представить в сводной табл. 3.

Таблица 3

Иммиграция североамериканских финнов по годам прибытия

Эти данные нуждаются в уточнении. Остается неясным, кем и с какой целью составлялся список 1934 г., но тот факт, что хранился он не в фонде Переселенческого управления, а среди документов карельского областного комитета партии[315], свидетельствует, на наш взгляд, о том, что составляли его для высшего партийного руководства республики и, скорее всего, в нем уже зафиксированы реэмиграционные процессы. Иными словами, в список были включены только те иммигранты, которые проживали в Карелии на январь 1934 г. Это предположение помогает объяснить несовпадение с данными Переселенческого управления 1931–1933 гг. и слишком малые цифры для 1930 г. и предыдущих лет.

Кроме того, во второй главе мы упоминали, что несколько групп американских финнов прибыло в Карелию уже в 1920-е гг. В 1922 г. на побережье Белого моря в местечке Княжегуба хорошо оснащенной артелью из 9 человек, прибывшей из США, был основан рыболовецкий кооператив. Вскоре в «Knösäs» (так финны стали называть трудно произносимое название места) приехала вторая группа, состоявшая из четырех семей и пяти неженатых мужчин. Кооператив весьма успешно работал все годы НЭПа, после чего его члены разъехались по всей республике[316]. В 1925 г. под Олонцом начала действовать сельскохозяйственная коммуна «Сяде», основанная канадскими шахтерами из города Кобальт (провинция Онтарио). На протяжении 1925–1927 гг. в коммуну прибыло три группы канадских финнов, и к 1932 г. ее население составляло 52 человека[317]. Тогда же в республике появились и другие североамериканские финны, ехавшие в Карелию, чтобы, как писал в 1922 г. домой в Форт Брагг (Северная Каролина) один из них, Энок Нельсон, «наполнить большим содержанием свою жизнь»[318].

Согласно всекарельской переписи 1933 г., с 1920 по 1929 г. в республику на постоянное место жительства переехали 1167 финнов, из них 314 рабочих[319]. Большую часть иммигрантов 1920-х гг., как уже отмечалось, составляли красные финны, однако зафиксированная в переписи трудовая миграция в большей степени относится к американским финнам. Половина рабочих – 154 человека, прибыли в Карелию с 1920 по 1926 г., т. е. именно тогда, когда советским правительством поощрялась сельскохозяйственная иммиграция. Таким образом, к 1930 г. в Карелии трудилось не менее нескольких десятков, если не сотен американских финнов.

В 1930 г., после получения соответствующего разрешения от советского правительства, в Карелию прибыли как минимум две организованные группы: 25 сентября – уже упоминавшаяся группа лесорубов из Канады и 14 декабря – группа рабочих из США. Численность первой группы, как отмечалось ранее, в разных документах указана по-разному, но наиболее достоверными нам представляются сведения Переселенческого управления 1931 г., в которых говорится, что группа состояла из 25 мужчин, 3 женщин и одного ребенка[320]. Вторая группа известна поименно, сохранился ее полный список – 48 мужчин, 19 женщин и 11 детей. В основном это были промышленные рабочие, автомеханики, строители и даже один инженер[321]. Как видим, численность только этих двух групп составляла 107 человек. В это же время в Карелию начали перебираться и те американские финны, которые ранее приехали в другие регионы СССР, например из сельскохозяйственной коммуны «Kylväjä» в Ростовской области. Все эти ранние иммигранты остались практически незамеченными в документах Переселенческого управления.

Таким образом, к 5496 иммигрантам – числу, которое Переселенческое управление назвало «окончательным» (см. правую часть табл. 3), – необходимо добавить еще как минимум несколько сотен человек, прибывших до 1931 г. Однако нельзя назвать исчерпывающими и его данные за 1931–1935 гг. Во-первых, следует иметь в виду, что это, как говорится в документах, были «сведения о завезенных и водворенных промпереселенцах в постоянные кадры за время с 1931 г. по 10 апреля 1935 г.»[322], т. е. сведения о тех людях, которые прошли оформление в Переселенческом управлении и были им направлены на работу. Однако известно много случаев неорганизованного приезда, когда иммигранты искали работу самостоятельно, или ехали непосредственно к родственникам и друзьям, не регистрируясь в Переселенческом управлении. Так, по данным управления, в 1931 г. в Карелию приехали 2598 американских финнов, однако получили разрешения на въезд в СССР (КАССР) на основании правительственных постановлений 1930–1931 гг. не менее 2770 человек[323]. Конечно, кое-кто мог передумать уже после получения разрешения на переезд, но для иммиграции 1931 г. это было нехарактерно. Скорее наоборот, люди любыми способами пытались попасть в СССР, и помимо организованных групп, сформированных КТП, ехало много отдельных семей или небольших компаний, которые самостоятельно оформляли туристические визы и потом оставались в Карелии. Полномочный представитель СССР в Швеции Смирнов в августе 1931 г. в своем письме к Гюллингу критиковал деятельность американских переселенческих организаций за небрежное составление списков иммигрантов. По словам Смирнова, на кораблях оказывалась масса народу, не обозначенного ни в одном из списков[324]. В архивных документах и биографических интервью часто встречаются имена, не упомянутые ни в одном сводном списке завербованных и прибывших иммигрантов. Эти люди ускользнули от внимания Переселенческого управления, но их следы можно обнаружить в других документах, и в нашем (далеко не всеохватном) исследовании мы встречали десятки подобных «невидимых» иммигрантов.

Во-вторых, данные за 1935 г. охватывают лишь первый квартал (январь – март). По спискам же, сохранившимся в архивном фонде Переселенческого управления, с 22 апреля по 20 сентября в Петрозаводск прибыло еще 13 небольших групп из США и Канады общей численностью не менее 120 человек[325]. Это были, надо полагать, последние переселенцы.

Наконец, в материалах 1935 г., подготовленных карельским ГПУ для обоснования ликвидации Переселенческого управления, говорилось, что за время его работы в республику было завезено из Северной Америки 4681 человек, из них остались в Карелии 3713, остальные уехали[326]. Отметим, что речь в документе идет только о взрослых мужчинах и женщинах, в той или иной степени занятых на производстве. Если принять во внимание, что в среднем не менее трети североамериканских иммигрантов составляли дети и неработающие женщины, то численность приехавших только в начале 1930-х гг. должна была превышать 6 тыс. человек.

Таким образом, представлется правомерной оценка общего числа американских и канадских финнов, иммигрировавших в Советскую Карелию, в диапазоне от шести до шести с половиной тысяч человек – вероятно, ближе к верхней границе.

Социально-демографический анализ материалов 1930-х гг. затруднен также тем, что в газетных и журнальных публикациях того времени превалируют такие выражения, как «канадские финны» или «канадские лесорубы». Так нередко называли всех североамериканцев, хотя основной поток переселенцев был из США, а не из Канады. Одно из возможных объяснений заключается в том, что первая группа иммигрантов, прибывшая осенью 1930 г. и получившая исключительное внимание советской прессы, целиком состояла из канадских лесорубов. В результате «канадские лесорубы» превратились в устойчивое словосочетание в лексиконе советской прессы и официальных документов; в дальнейшем оно применялось ко всем иммигрантам из Северной Америки безотносительно их профессии и страны, откуда они эмигрировали. К тому же большинство канадцев, в отличие от более разнообразного контингента переселенцев из США, действительно были лесорубами или имели другие, вполне пролетарские специальности. Публикации и документы того времени также нередко использовали более обобщенный термин «инрабочие». Чаще всего он применялся по отношению к североамериканским финнам, но так называли и других зарубежных граждан, работавших в Советской Карелии в 1930-е гг., в том числе шведов, датчан, норвежцев, немцев, чехов, британцев и даже китайцев. Наконец, большинство финнов прибывали из Северной Америки (особенно из Канады) с финскими паспортами, поскольку только некоторые из иммигрантов первого поколения успели получить американские или канадские паспорта[327].

Лица финской иммиграции в Карелию. Слева сверху: Васанен (имя неизвестно), 1936 г. Фото Г. А. Анкудинова; справа сверху: Анна Хямяляйнен, 1937 г. Автор съемки не установлен; снизу: Укконен (имя неизвестно), 1935 г. Фото В. Котова. Из фондов Национального архива Республики Карелия

Созданная нами база данных (см. предисловие) позволяет тем не менее точно определить страну происхождения 5309 североамериканских финнов: 3098 человек (58 %) приехали из США, а 2211 (42 %) – из Канады. Поскольку эта выборка включает примерно 80 % всех иммигрантов, данная пропорция (6 к 4) должна быть верна для всего иммиграционного потока.

Распределение иммигрантов из США по штатам

Конкретные места исхода определить крайне сложно, поскольку в карельских документах они указываются очень редко. Впрочем, в отношении США такую возможность дает список американских финнов-иммигрантов, составленный Рикардом Лайхо и Рудольфом Пинола на основе источников, хранящихся в архивах Финляндии и Исследовательского центра по истории иммиграции при Университетах Миннесоты[328]. Данный список содержит сведения о почти трех тысячах иммигрантов, при этом у большинства из них указан населенный пункт и штат, из которого они переехали в Советскую Карелию. Анализ этого списка позволяет говорить о том, что половина всех переселенцев была выходцами из трех штатов – Мичиган, Нью-Йорк и Миннесота, что вполне закономерно, поскольку именно там в 1930 г. проживали 50 % всех финнов США[329]. На круговой диаграмме показано распределение иммигрантов по штатам, из которых они переехали в Карелию. Крупнейшими городами-донорами стали Нью-Йорк, Детройт, Чикаго и Кливленд.

Динамика иммиграционного потока по месяцам

Иммиграция в Карелию не была равномерным процессом – у нее были свои пики и спады. Одной из причин был переход советской экономики на плановые рельсы: вербовка и переселение организовывались согласно ежегодным планам, которые требовалось согласовывать на высшем уровне; это объясняет, почему приток иммигрантов снижался в начале каждого нового года, когда планы еще подвергались согласованию, и достигал своего пика осенью, когда были преодолены все возражения и получены необходимые разрешения. Из графика видно, что два основных пика иммиграции пришлись на осень 1931 и затем осень 1932 гг. Примечательно, что если в первом случае наибольшее число переселенцев прибыло из США, то во втором – уже из Канады.

Для объяснения этих различий необходимо сравнить американских и канадских иммигрантов друг с другом, а также обе группы – с иммиграционным потоком из Финляндии в Северную Америку. При переселении финнов в Америку в конце XIX – начале XX в. примерно 70 % иммигрантов находились в возрасте от 15 до 35 лет, при этом в некоторые годы средний возрастной порог был значительно ниже. Например, в 1873 г. – менее 27 лет, а в 1905 – даже 24. Женщины в среднем составляли 37 % иммигрантов и были на пару лет моложе мужчин[330]. Основу иммиграции, таким образом, определяли молодые неженатые мужчины или супружеские пары, переезжавшие из Финляндии в США или Канаду в поисках лучшей доли.

Половозрастная структура канадских переселенцев

Половозрастная структура американских переселенцев

Иммиграция американских финнов в Карелию оказалась не совсем типичной в этом отношении. Впрочем, если говорить о канадских переселенцах, то половозрастная структура этого потока не слишком отличалась от среднестатистической: средний возраст мужчин был 31 год, женщин 27. Однако во многом это определялось тем, что 17 % иммигрантов составляли дети (до 17 лет включительно), 71 % из которых были в возрасте до 10 лет. В целом люди в возрасте от 25 до 35 лет составляли среди канадских переселенцев 42 %.

Однако канадские финны были относительно молодым сообществом, сложившимся лишь после того, как американское правительство приняло в 1921 г. закон о квотах на иммиграцию, который ограничил поток переселенцев в США и перенаправил их в Канаду. Как следствие, большую часть финских иммигрантов из США составляли финны, прибывшие в Америку перед Первой мировой войной. К моменту переезда в Карелию это были уже люди среднего возраста с семьями и подросшими детьми, что видно на графике. Средний возраст мужчин был 34 года, женщин 30, что также обусловливалось значительным количеством детей, которых было еще больше, чем в канадском потоке (20 %). Но дети были старше, 51 % среди них были подростками в возрасте от 11 до 17 лет. В целом же 53 % всего потока составляли люди в возрасте от 35 до 54 лет.

Соотношение мужчин и женщин в обоих потоках также несколько различалось: доля мужчин старше 17 лет в американском потоке составляла 53 %, в канадском – 59 %, женщин соответственно 27 и 24 %. Из Канады ехало больше одиноких мужчин (на различных пароходных рейсах, которыми североамериканские финны прибывали в СССР, доля одиноких мужчин среди канадских иммигрантов составляла от 35 до 60 % численности группы), в то время как среди американских финнов одинокие мужчины составляли меньшинство – от 16 до 30 % в разных рейсах. Что касается структуры семей, то здесь картина оказывалась вполне стандартной: и в канадском, и в американском потоках преобладали семьи с одним или двумя детьми, реже ехали бездетные или многодетные (трое и больше детей) семьи.

В Карелии большинство переселенцев трудилось в таких крупных и разветвленных организациях, как Кареллес, Стройобъединение, Карелдортранс, Совхозтрест и др. Если говорить о лесозаготовителях, то самые многочисленные группы иммигрантов работали в Петрозаводском показательном леспромхозе, на заготовительных пунктах Матросы, Вилга, Интерпоселок, на лесозаводах Ильинский, им. Октябрьской революции, а также в Ухтинском, Тунгудском и Сегозерском ЛПХ. Потребности республиканских предприятий в рабочей силе для лесозаготовок были настолько велики, что часто туда направляли иммигрантов, не имевших соответствующих навыков. Так, лишь 50 % переселенцев, направленных в Сегозеро, и 15 % – в Тунгуду, имели навыки работы в лесу, хотя в анкетах у большинства в графе «Профессия» значилось «лесоруб»[331]. В целом в лесной отрасли трудилось свыше 60 % приехавших рабочих. Большинство лесных рабочих были выходцами из Канады, в остальных отраслях преобладали американские финны.

Распределение иммигрантов из Северной Америки по сферам занятости

Самые крупные американские колонии были в Петрозаводске, Кондопоге, Прионежском и Пряжинском районах, однако затруднительно назвать точную численность населения того или иного иностранного поселка. Переселенцы постоянно переезжали, хотя поменять место работы было чрезвычайно трудно. Некоторые хозяйственные организации занимались переманиванием рабочих друг у друга, например, неофициальную вербовку среди иммигрантов вела Кондопожская бум-фабрика[332]. Перемещение шло от периферии к центру, люди пытались отыскать приемлемые для себя условия жизни и работы, что обычно приводило их к одному из крупных городских центров в Карелии – Петрозаводску или Кондопоге. Одновременно уже с середины 1931 г. начало быстро возрастать число желающих покинуть Карелию.

Судить о количестве реэмигрантов можно лишь приблизительно – документы содержат самые разные, противоречивые и трудно проверяемые цифры. Многие рабочие уезжали, не дождавшись окончания срока трудового договора, иногда даже без расчета, и далеко не все информировали Переселенческое управление о своем отъезде. Так, если верить документам, за 1931–1932 гг. республику покинуло 290 взрослых американцев (без учета детей), из них 232 человека уехали за границу, а 58 – в другие области СССР[333]. Пик реэмиграции пришелся на 1933 г., и к осени 1935 г., по данным карельского ГПУ, число реэмигрантов возросло до 968 человек (взрослые мужчины и женщины)[334]. Сведения Переселенческого управления несколько иные: к 1 октября 1935 г. Карелию покинуло 1678 человек, однако среди этого числа могли быть иммигранты из Финляндии и других стран[335].

Соотношение американских и канадских рабочих в различных сферах занятости

С 1936 г. уехать постепенно становилось труднее, и всё же в 1936–1938 гг. еще не менее 170 североамериканских финнов, не принявших советского гражданства, покинуло республику (79 человек уехало в Америку, остальные в Финляндию)[336]. В целом анализ различных данных позволяет утверждать, что республику в 1931–1935 гг. покинули примерно 1300–1500 североамериканских финнов. Это предположение вполне согласуется и с нашими общими подсчетами численности финской диаспоры в Карелии. К 1935 г. она составляла примерно 15 тыс. человек, две трети из которых были выходцами из Финляндии и треть – 4,5–5 тыс. – из Северной Америки[337].

Глава 5

Американские и канадские иммигранты в экономике Советской Карелии

Иммигранты и советская экономическая система 1930-х гг

Трудности, с которыми пришлось столкнуться североамериканским переселенцам, как, впрочем, и всему населению Советского Союза, во многом были связаны с общими процессами огосударствления и централизации экономики страны. В 1930-е гг. в СССР сложилась система управления народным хозяйством, позже получившая название командной, или командно-административной. Отличительными чертами этой модели были плановость, иерархичность, функционально-отраслевой принцип организации аппарата. Громоздкая бюрократическая машина для передачи команд из центра на места и контроля над выполнением этих команд включала в себя несколько уровней управления: правительство, наркоматы, главки, тресты и предприятия[338]. Вся экономическая деятельность в стране должна была подчиняться пятилетним планам, которые определяли темпы, объемы и характер промышленного и сельскохозяйственного производства. В советской официальной риторике выполнение и перевыполнение планов являлось одним из наиболее актуальных лозунгов, связанных с хозяйственной деятельностью. Призыв «Пятилетку в четыре года!», ставший привычным лозунгом для нескольких поколений советских людей, появился уже в пленарной речи И. Сталина на XVI Съезде ВКП(б) в июне 1930 г.[339] Спустя два с половиной года, в январе 1933, советскому народу было объявлено, что первая пятилетка выполнена за 4 года и три месяца[340]. На самом деле советскую экономику 1930–1933 гг. можно оценить как кризисную, а плановые задания первой пятилетки по всем важнейшим параметрам (электроэнергетика, металлургия, уголь, минеральные удобрения и тракторы) были провалены, хотя в целом темпы развития были всё равно впечатляющие, особенно на фоне глубокого экономического кризиса, охватившего другие страны[341]. При этом непрерывное увеличение вложений в тяжелую промышленность и несоответствие между огромными инвестициями в строительство предприятий и реальными возможностями поставок сырья и оборудования вели к серьезному отставанию развития других отраслей и производственной инфраструктуры, прежде всего транспорта и энергетики, а тем более инфраструктуры социальной – жилье, социально-культурные учреждения и т. д.

Карелия не могла оставаться в стороне от общесоюзных процессов. Потеря экономической автономии сказалась и на проведении в жизнь переселенческой политики. Изначально республиканские власти стремились завезти в Карелию как можно больше квалифицированных специалистов разных профессий, что соответствовало планам по созданию сбалансированной республиканской экономики, в которой разные отрасли производства могли бы развиваться относительно равномерно. Однако в новой модели плановой централизованной экономики все местные ресурсы должны были подчиняться задаче ускоренной индустриализации СССР, что на практике подразумевало интенсивную эксплуатацию ключевых, наиболее прибыльных региональных отраслей промышленности или сельского хозяйства. Для Карелии такой отраслью оказалась лесная.

При этом общесоюзные наркоматы не были заинтересованы в экономическом развитии северной республики, требовавшем повышенных капитальных затрат. Вместо этого лучшим способом справиться с несбалансированностью региональных экономик объявлялось централизованное распределение ресурсов и потребительских товаров. За годы первой пятилетки в Карелии не было построено ни одного предприятия по механической обработке и химической переработке древесины, хотя первоначальные планы предусматривали постройку пяти новых лесопильных заводов, пяти целлюлозно-бумажных и четырех лесохимических[342]. Все планы свелись к постоянному наращиванию объемов заготовки леса, продажа которого за границу могла обеспечить приток валюты, необходимой для нужд индустриализации. Фактически, вопреки планам республиканского руководства, Москва превращала Карелию в поставщика сырья для развития промышленности в других регионах страны[343].

Высокие планы по заготовке древесины, спускаемые сверху, привели к изменению структуры иммиграционного потока в пользу лесных рабочих. Более того, для выполнения планов многих североамериканских рабочих других специальностей начали отправлять на лесозаготовки, подчас против их желания. Как уже отмечалось, в лесной отрасли трудилось свыше 60 % североамериканских финнов, и именно здесь их вклад в экономику республики оказался наибольшим.

Технологический импорт: иммигранты в лесной отрасли

Исторически заготовка леса в Карелии была сезонной работой, осуществлявшейся зимой и ранней весной: при отсутствии дорог вывозить лес с места рубки можно было только зимой, используя лошадей и санные пути, после чего во время весеннего половодья древесину сплавляли по мелким порожистым рекам. Основной рабочей силой в лесу были крестьяне, для которых лесозаготовки являлись побочным заработком в свободное от сельскохозяйственной деятельности время. Работа велась по старинке, обычным инструментом – двуручными пилами и топорами, которые крестьяне использовали в своих хозяйствах.

Канадские лесорубы в общежитии Матросского лесопункта.

Пос. Матросы, 1930-е гг. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Массовый завоз сезонных рабочих ситуацию не менял – их производительность труда была ниже производительности местных рабочих на 20–30 %[344]. Без профессиональных кадров лесорубов и с примитивным инвентарем осуществить амбициозный план лесозаготовок в промышленных масштабах было невозможно. Знания, опыт и профессиональные орудия труда североамериканских переселенцев имели революционное значение для становления лесной отрасли Карелии и в конечном итоге оказали влияние на лесную промышленность всего СССР.

Уже к осени 1932 г. в тресте Кареллес трудилось 1049 рабочих из Америки (с членами семей – 1742). Большая часть из них работала на лесопунктах, расположенных недалеко от Петрозаводска (Матросы, Лососинное, Шуя, Вилга), однако несколько групп (288 лесорубов, с членами семей – 473 человека) были направлены

в отдаленные северные лесопункты Сегозерского (Тумча), Тунгудского (Луголамбина) и Ухтинского (Ухта) районов[345].

Контраст между местными и североамериканскими лесорубами был существенным. Если в целом по республике в 1931 г. средняя производительность труда карельских лесорубов составляла 4,3 кубометра леса в день на человека, лесных рабочих из других регионов – чуть больше 3 кубометров, то производительность труда североамериканцев достигала 8,5 кубометра[346], а на образцовом Матросском лесопункте уже тогда канадским рабочим удалось добиться уникальной по карельским меркам производительности – 12 кубометров леса в день на человека[347].

Во многом столь высокая производительность труда достигалась использованием специализированных инструментов – лучковых пил, двуручных поперечных пил и так называемых канадских (или американских) топоров. Знаменитый канадский топор с узким лезвием и длинным топорищем, изготовленным из прочной хорошо полирующейся древесины, подходил для любых лесных работ. Лучковые пилы шведского дизайна, дававшие самый узкий пропил, позволяли вальщикам леса работать по одному и заметно уменьшали расход их усилий. Технические характеристики американских двуручных пил «кроскотов», или «роскотов» (от английского «crosscut (saw)» – «поперечная (пила)»), также были на порядок выше обычных двуручных пил[348].

Многие североамериканские лесорубы почти весь необходимый инвентарь привозили с собой, иногда даже по 2–3 комплекта. Везли и столярный, слесарный, пилоправный инструмент. Кроме того, пилы и топоры закупались Комитетом технической помощи на средства машинного фонда: уже к июню 1932 г. трест «Кареллес» получил инструментов на сумму около 20 тыс. американских долларов[349].

Раскряжевка дерева лучковой пилой канадским рабочим.

Прионежский район, 1931 г. Фото Я. М. Роскина, из фондов Национального архива Республики Карелия

Импортный лесорубочный инструмент ценился очень высоко, подлежал строгому учету, по тресту был выпущен даже специальный приказ, согласно которому каждый топор и пилу следовало пронумеровывать, выдавать только квалифицированным рабочим и периодически контролировать их хранение и использование[350].

Специалисты Кареллеса, изучавшие иностранные инструменты, для чего на фирмах-изготовителях заказывались образцы пил и топоров, качество которых проверялось на опытных делянках, настаивали также на необходимости местного производства инвентаря, дающего «значительное увеличение производительности»[351]. Вскоре топоры и пилы по канадскому и шведскому образцам начали производиться на Онежском заводе в Петрозаводске[352].

Очень важным для становления лесной отрасли оказался американский опыт организации работы в лесу и механизации производства. Собственно, механизация лесозаготовок в Карелии, использование тракторов и автомобилей в отрасли началось лишь с приездом североамериканских иммигрантов, до этого в республике просто не было специалистов, способных работать с моторной техникой[353]. Первые трактора на Лососинском и Матросском лесопунктах появились уже в сезон 1929/30 г., но по-настоящему использовать их на тракторных ледяных дорогах стали лишь с приездом североамериканских механиков и водителей[354]. Это были американские «Катерпиллеры» и советские «Фордзоны», выпускавшиеся ленинградским заводом «Красный Путиловец» по лицензии компании «Форд» (так называемые «Фордзон-Путиловец»). В 1932 г. в Петрозаводске на финском языке было издано «Руководство тракториста», предназначенное для водителей «Красных Путиловских Фордзонов»[355]. В том же году на лесопунктах Вилга и Лососинский началась регулярная вывозка леса автомобилями, водителями которых на первых порах были только североамериканские финны[356]. Первыми автомобилями, применявшимися на вывозке леса, были американские полуторатонные «Форды-АА», в 1931–1932 гг. в парке Кареллеса их было 23, и почти все они были либо привезены иммигрантами, либо закуплены на средства их денежных взносов[357]. В это время почти вся техника была сосредоточена в лесопунктах, где трудились иммигранты, – Лососинский механизированный лесопункт, Матросы, Вилга[358].

Помимо постоянного усовершенствования средств транспортировки и механизмов по погрузке, разгрузке и штабелевке древесины американские рабочие обучали работе с механизмами местных лесорубов, передавали опыт бригадной и звеньевой организации труда. Из числа опытных иммигрантов были выбраны инструкторы, которые работали с местными бригадами, обучая их обращению с импортным инструментом и внедряя зарубежные формы организации труда. Периодически проводились экскурсии специалистов и рабочих из других леспромхозов в Матросы, Лососинное, Вилгу, Интерпоселок[359]. Одним из самых известных в Карелии сразу стал лесозаготовительный пункт Матросы, где обосновалась первая артель канадских лесорубов. К 1933 г. в Матросах проживало 480 финнов, главным образом североамериканских (82,5 % его населения)[360], и поселок превратился в центр по передаче опыта эффективной работы в лесу. В Матросах существовала специальная школа по освоению американского опыта и новых орудий труда, в которой обучались не только карельские лесорубы, но и рабочие Урала, Сибири, Кавказа, Коми, Чувашии, Ленинградской и Северной областей[361]. Специальные бригады ездили по стране для передачи опыта. Так, канадцы Давид Ярвис и Аарне Лехтинен несколько раз выезжали на Урал и в Архангельскую область, где прямо на делянках, в лесу проводили специальные курсы по обучению местных лесорубов новым технологиям. Этим занимались также бригады Отто Раутиайнена в Коми АССР, Калле Лехтонена в Ленинградской области и др.[362] Опыт иммигрантов обобщался специалистами лесной секции Карельского научно-исследовательского института; на экспериментальном Падозерском опытном участке, выделенном секции, трудилось много североамериканцев[363].

Всю первую половину 1930-х гг. республиканская пресса – и русская, и финноязычная – уделяла много внимания североамериканскому опыту работы в лесу, газеты и журналы пестрели заголовками «Заимствовать опыт американцев», «Канадские рабочие в карельских лесах», «Начать по-настоящему передавать опыт канадцев», «В борьбе за лес» и т. д.[364] Вскоре появились и большие аналитические статьи, а затем и брошюры, обобщающие опыт американцев[365]. Одним из активных пропагандистов этого опыта был Иосиф Тонкель, автор целого ряда статей и нескольких книг, печатавшихся значительными тиражами на русском и финском языках в Петрозаводске, Ленинграде и Москве[366]. Основные выводы всех авторов сводились к одному: опыт канадских лесорубов, давший прекрасные результаты в Карелии, «указывает конкретные пути рационализации лесозаготовительного процесса и повышения производительности и заслуживает серьезного внимания и скорейшего внедрения в широкую практику лесной промышленности»[367]. И действительно, новые методы организации труда, новые приемы валки, трелевки и погрузки леса, апробированные в Карелии, внедрялись во многих местах Советского Союза. В самой же республике благодаря опыту североамериканских переселенцев ко второй половине 1930-х гг. сложились профессиональные кадры лесорубов, с помощью которых основная отрасль карельской экономики – лесная – была значительно модернизирована.

На ликвидации прорывов

Амбициозные задачи, поставленные в первой пятилетке, породили мобилизационную экономику, характеризовавшуюся разрывом между нереалистичными производственными планами и реальными экономическими возможностями. Советская экономическая жизнь в начале 1930-х гг. была непрерывной чередой прорывов (устойчивая метафора того времени), вызванных не столько экономическими трудностями, сколько агрессивной риторикой ускоренной индустриализации, требовавшей выполнения основных задач экономической модернизации в смехотворные сроки от нескольких месяцев до нескольких лет. Советские политические и экономические руководители должны были регулярно отчитываться об успешном выполнении поставленных планов; в противном случае их ждало увольнение или даже уголовное преследование[368]. Североамериканские переселенцы, большинство из которых были квалифицированными рабочими и специалистами, представляли собой важный, пусть и малочисленный ресурс, который руководство КАССР могло использовать на ликвидации прорывов, вызванных нереалистичным планированием, неэффективной бюрократической системой и популизмом советской прессы.

К концу 1920-х гг. Карелия продолжала оставаться аграрным регионом со слабо развитой промышленностью и преобладанием крестьянского населения. По переписи 1926 г. среди самодеятельного населения рабочие и служащие, включая лиц свободных профессий, составляли лишь 25,7 %. В промышленности республики (без лесозаготовок, рыболовства и охоты) было занято 7,2 % всех работающих. В годы первой пятилетки произошло резкое увеличение численности и удельного веса рабочего класса: к началу 1933 г. только в фабрично-заводской промышленности (без лесозаготовок) работало свыше 17 тыс. человек, что в 2,7 раза превышало их численность по переписи 1926 г. Кроме того, около 20 тыс. рабочих было занято на лесозаготовках, 12,5 тыс. – в строительстве, свыше 10 тыс. – на железнодорожном транспорте[369]. Однако республике по-прежнему катастрофически не хватало квалифицированной рабочей силы, и финны-иммигранты, получившие опыт работы на различных производствах в Северной Америке, оказались самой квалифицированной и востребованной частью карельского пролетариата.

Помимо самой распространенной у североамериканских переселенцев профессии «лесоруб» (примерно 45 % от всех приехавших), среди иммигрантов было много рабочих строительных специальностей – плотники, столяры, маляры, штукатуры, кровельщики, бетонщики, водопроводчики, электрики и т. д. (около 30 %)[370]. Большинство из них работало в республиканском Стройобъединении, возводя жилые дома и социально-культурные объекты в Петрозаводске и Кондопоге. Из-за катастрофической нехватки жилья и государственных средств на его строительство американские рабочие часто объединялись в строительные артели и бригады с тем, чтобы на кооперативных началах обеспечить квартирами себя, своих близких, а потом и всех желающих. В Петрозаводске наиболее удачным опытом подобного строительства стал кооператив «Rakentaja» («Строитель»). К 1932 г. в кооперативе состояло 1500 членов, из которых свыше половины (56 %) были финнами. Любопытно, что в условиях продовольственного кризиса рабочие использовали кооператив не только для основной цели – жилищного строительства, – но и для организации собственного продовольственного снабжения, налаживая связи с сельскохозяйственными предприятиями[371].

Нужды карельской строительной отрасли учитывались и при использовании денежных средств, вносимых переселенцами в машинный фонд. Для Стройобъединения было закуплено инструментов и механизмов на сумму большую, чем для любого другого карельского треста, включая Кареллес: на июнь 1932 г. эта сумма составила 40 тыс. долларов. Сами иммигранты везли практически всё, начиная от гвоздей и заканчивая оборудованием для целых заводов и фабрик. Например, только в 1931 г. они привезли 100 т гвоздей на сумму 8 тыс. долларов и машину для кирпичного завода, в 1932 г. было завезено оборудование для механизированной столярной фабрики и т. д.[372]

Иммигранты приняли участие в строительстве таких крупных и важных для экономики Карелии объектов, как Кондопожский целлюлозно-бумажный комбинат и Петрозаводская лыжная фабрика. Кондопога, расположенная примерно в 50 км к северу от Петрозаводска, благодаря развернутому там широкомасштабному строительству и близости к столице оказалась одним из главных мест расселения финнов-иммигрантов. Первые планы по строительству гидроэлектростанции и бумажной фабрики в Кондопоге появились в 1921 г. в связи со знаменитым планом ГОЭЛРО, и два года спустя, летом 1923 г. для их возведения была организована строительная организация «Кондострой». Первая очередь кондопожской ГЭС вступила в строй в январе 1929 г., а в июне начала работу бумажная фабрика, оснащенная современной техникой шведского и немецкого производства. В 1935 г. завершилось строительство целлюлозного завода, и предприятие было преобразовано в Кондопожский целлюлозно-бумажный комбинат[373].

Вклад финнов-иммигрантов в строительство этого крупнейшего индустриального объекта Карелии 1920-1930-х гг. трудно переоценить. Многие из них были квалифицированными рабочими, некоторые имели специальное техническое образование, что позволило им успешно трудиться на самых разных участках производства. Первым директором бумажной фабрики (1929–1937) стал известный деятель финской социал-демократической партии Ханнес Ярвимяки, его заместителем, начальником Кондопожской стройконторы Ленлесстроя, был другой красный финн – Калле Экман, инженер-огранизатор целлюлозно-бумажной промышленности по образованию. Должность заместителя директора Целлюлозного завода занимал Ээро Антонен, имевший среднее специальное образование и профессию техника-целлюлозника, заместителем директора кирпичного завода был Ансельм Мякинен, зав. отделом стройконторы – Эдуард Кальске, главным электриком фабрики – Эйно Линтунен, начальником отдела кадров – Симо Суси[374]. К 1933 г. в поселке Бумфабрики (Кондопожский поселковый совет) проживало уже 744 финна (19,4 % жителей); столь высокой концентрации финского населения не было нигде в республике[375].

С конца 1920-х гг. на Кондострое быстро росло число эмигрантов из Канады и США. Несмотря на сопротивление органов безопасности, финское руководство строительства старалось привлечь в Кондопогу как можно больше квалифицированных рабочих, знакомых с импортной техникой. Была поставлена задача «сделать Кондопожскую бумфабрику школой национального пролетариата»[376]. На 1 октября 1932 г. в Кондопожском стройобъединении и на бумфабрике трудилось 150 рабочих из Северной Америки. Всего в Кондопоге проживало тогда 278 североамериканцев[377].

Еще одним предприятием, в становлении и развитии которого важную роль сыграли финны-иммигранты, была Петрозаводская лыжная фабрика. Введенная в эксплуатацию в 1931 г., фабрика считалась одной из важных новостроек СССР периода первой пятилетки, была хорошо оборудована для своего времени и снабжала лыжами как гражданское население, так и Красную армию. Финские и американские специалисты проявили себя уже на этапе строительства фабрики – при проектировании разработчики не учли ряд местных условий, и опыт иммигрантов активно использовался для многочисленных переделок и оптимизации технологического процесса[378]. Директором фабрики был красный финн, талантливый инженер, спроектировавший и построивший механический завод шпалопиления, Илья Туомайнен[379]. Техническим директором производства стал Виктор Снеллман. Это был опытный и квалифицированный специалист, хорошо знавший лыжное производство, приглашенный на работу в СССР по договору. До приезда в Карелию он основательно изучил работу различных лыжных фабрик Финляндии, их технологические процессы и оборудование[380].

Так же как и Кондопожскому ЦБК, Петрозаводской лыжной фабрике предстояло стать кузницей национальных рабочих кадров Карелии. По установкам Наркомтруда, предприятие на 75 % должно было комплектоваться национальными кадрами[381], что к 1934 г. и было выполнено: из общего числа занятых на фабрике рабочих 15 % были карелами и 60 % финнами[382]. Из более чем 300 рабочих-финнов примерно половина была выходцами из Северной Америки[383]. На фабрике работала школа по обучению новых кадров, выпускавшая ежегодно 25–30 квалифицированных рабочих[384]. Подобная кадровая политика себя оправдала: если в 1932 г. план по производству лыж был выполнен лишь на 93 % (93 тыс. пар вместо 100 тыс.), то в 1933 г. он был перевыполнен на 4 % (115 тыс. пар вместо 110 тыс.), и фабрика оказалась в числе тех немногих предприятий Карелии, которые справились с годовым планом. Выпускаемые в Петрозаводске лыжи считались лучшими в Советском Союзе и были, согласно заключению экспертов, близки к мировым стандартам[385].

Наконец, североамериканские иммигранты участвовали в ряде инфраструктурных проектов в Карелии. В значительной степени их усилиями в столице Карелии был построен первый водопровод. Осенью 1932 г. с этой целью была сформирована специальная бригада, состоявшая главным образом из канадских и американских рабочих, возглавили которую бригадир Лаури Луома и мастер Юрьё Салми. В задачу бригады входило строительство почти километрового деревянного водозаборного трубопровода и укладка его на дно Онежского озера в специально вырытую канаву. Под собственным давлением вода по трубопроводу должна была поступать в водоприемник на берегу, а оттуда подаваться насосами по металлическим трубам в город. Трубопровод сооружали прямо на льду озера в трескучие морозы, одновременно во льду пилилась траншея и по ее линии рылась на дне канава. При укладке трубопровода очень важной оказалась работа водолаза Вильо Сеппя (водолазное снаряжение он привез с собой из Детройта) и его помощника Вяйнё Хеймола[386].

Строительство водопровода в Петрозаводске, 20 апреля 1934 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Героизм знаменитой бригады был воспет газетами, однако другие работы – рытье траншей в городе, строительство насосной и трансформаторной станций, прокладка труб – растянулись на 3 года. Периодически не хватало цемента, труб, других материалов. Помогать строителям на субботниках выходило всё население. Американским специалистам пришлось исправлять и ошибки ленинградских проектировщиков, не принявших во внимание особенности рельефа и грунтов города. По проекту и чертежам Куста Юлена резервуар большого водохранилища на Голиковке был также сооружен из дерева. Наконец, 5 ноября 1935 г. первая очередь петрозаводского водопровода была введена в строй. В ознаменование этого события из колодца на углу площади Кирова был пущен фонтан[387]. Деревянный водозаборный трубопровод, сооруженный американскими финнами, проработал почти 40 лет.

Трудились североамериканские переселенцы и на других предприятиях республики. Приблизительно 7 % из них имели профессии, связанные с транспортом (шоферы, трактористы, автомеханики), еще 6 % – навыки работы в машиностроительной (механик, литейщик, токарь, металлист и пр.) и горной (шахтер, дробильщик и др.) промышленности[388]. Согласно первоначальным планам Э. Гюллинга по организации промышленного переселения из Северной Америки, именно приток иммигрантов должен был модернизировать горную промышленность республики. Однако какого-либо заметного вклада в горную промышленность республики иммигранты внести так и не смогли. Эта неудача, впрочем, также представляет научный интерес, поскольку дает представление об особенностях советской экономики 1930-х гг.

Гараж треста «Карелавто» в Петрозаводске, 1930-е гг. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Поскольку карельское руководство должно было каждый год подавать заявки в Москву с указанием точного числа иммигрантов, которые должны были переехать на работу в Карелию, то при формировании планов завоза рабочих из США и Канады многие организации стремились заранее закрепить за собой как можно больше специалистов, часто не учитывая, будет ли действительно для них работа. Именно с такой проблемой столкнулись в 1932 г. североамериканские финны, направленные на работу в республиканский трест «Карелшунгит». Трест был основан руководством Карелии в апреле 1932 г. для добычи шунгита – горючего ископаемого минерала, который предполагалось использовать на ряде ленинградских промышленных предприятий в качестве замены угля. Под эти планы Карелшунгит в 1932 г. заключил договор с Переселенческим управлением о поиске и найме специалистов в США и Канаде, и в том же году в Карелию из Америки приехало 76 человек для работы на рудниках треста. Однако ни одно из ленинградских предприятий так и не перевело свой производственный процесс на использование шунгита, в результате чего завербованные горняки (как иностранные, так и местные) остались без работы[389].

Кроме того, как уже отмечалось, между североамериканскими финнами и руководством их предприятий довольно часто возникали конфликты, особенно на первых порах, поскольку местное начальство не понимало или не принимало тех форм организации труда, которые пытались внедрить иммигранты. Так, в 1932 г. произошел крупный скандал между иностранными рабочими и дирекцией рудника Карелгранита в селе Шокша, расположенном примерно в 50 км к югу от Петрозаводска. Помимо стандартного списка претензий бытового характера (жилищный вопрос, медицинское обслуживание, питание и пр.), переселенцы открыто обвинили дирекцию в саботаже. В частности, они сообщили руководству треста, что им приходится работать в руднике на добыче гранита самыми примитивными орудиями труда – ломами – без специальной обуви и даже рукавиц, в то время как привезенные ими из США машины в течение нескольких месяцев простаивали на складе, а одна даже успела прийти в негодность[390]. Несмотря на эти обвинения, забюрократизированность советской экономики была столь велика, что руководство треста оказалось не в силах заставить управляющего шокшинскими разработками улучшить их бытовые или рабочие условия. Переписка руководства с рудником шла почти полгода и практически ни к чему не привела.

Неудивительно, что в подобных условиях некоторые организации довольно быстро теряли квалифицированных специалистов из США и Канады, которые переводились на другие предприятия, уезжали из Карелии в другие регионы СССР или реэмигрировали. Однако будет упрощением подчеркивать исключительно негативные стороны участия иммигрантов в первой пятилетке. В Карелии они также столкнулись с иным отношением к труду, что способствовало их осознанию себя как активных строителей социализма.

Добыча шунгита, 1930-е гг. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Несмотря на очевидные успехи ускоренной индустриализации, многие трудовые достижения в годы первых пятилеток были следствием жесткой интенсификации труда. Выполнение нереальных повышенных заданий достигалось путем чудовищного напряжения сил рабочих, или, как писал Лев Троцкий, «в огромной степени за счет человеческих мускулов и нервов»[391], что подхлестывалось газетными лозунгами, скорее напоминавшими военные сводки, когда пресса сообщала о «подвигах» и «прорывах» на «трудовом фронте». Трудовой мобилизации были посвящены речи руководящих работников всех рангов, и фраза Сталина о том, что «кадры решают всё», стала одним из символов советской индустриализации[392].

Вместе с тем энтузиазм и самоотверженность миллионов трудящихся в те годы не были выдумкой сталинской пропаганды, а являлись несомненной реальностью того времени. Свидетельства атмосферы массового трудового воодушевления можно отыскать и в художественной литературе 1930-х гг., и во многих личных документах – письмах, дневниках, воспоминаниях. Восторг созидания, ожидание счастья, справедливости и братства были эмоциями того времени – продуктами советской культуры, но одновременно и неотъемлемой частью личного опыта миллионов советских людей. Советское руководство рассматривало массовый энтузиазм как ценный рабочий ресурс и активно апеллировало к нему – сначала через внедрение ударничества и социалистического соревнования, а в годы второй пятилетки через поощрение стахановского движения. В то же время в этом исключительном напряжении человеческих сил был элемент социального контракта, и он относился не только к материальному поощрению ударников и подспудной реабилитации идеологии потребления, которые нашли выражение в одной из расхожих фраз Сталина, произнесенной им на Первом всесоюзном совещании стахановцев в 1935 г.: «Жить стало лучше, жить стало веселей»[393]. Для советских людей – по крайней мере для тех из них, кто освоил и воплотил в себе социалистические идеи культуры и прогресса – энтузиазм был эмоцией, позволявшей им преодолевать «временные трудности», которые стали неотъемлемой частью жизни и работы в СССР начала 1930-х гг.

Иностранные рабочие, какими бы странными ни казались им порой методы организации труда, после приезда в СССР не могли не проникнуться атмосферой времени и сразу начинали активно включаться в советские ритуалы, нарративы и практики. Например, следующий фрагмент воспоминаний Вильо Нурминена, рабочего Лыжной фабрики, приехавшего в Карелию из Канады, показывает, как североамериканские иммигранты впитывали новые социалистические ценности и идеалы:

На нас, рабочих, прибывших в Советский Союз из капиталистических стран, большое облагораживающее влияние оказывал самоотверженный труд советских людей для общего дела социалистического строительства. После мытарств в капиталистических странах – Финляндии, США и Канаде – мы впервые в Советском Союзе познали радость свободного созидательного труда. Невозможно забыть энтузиазм социалистического соревнования тех лет: все цеха и отделы фабрики горели желанием достичь лучших показателей производства. Это, совершенно незнакомое нам ранее патриотическое трудовое движение, безудержно захватывало и нас[394].

Воспоминания Нурминена были написаны в 1976 г. в жанре социалистических мемуаров, и автор едва ли мог предложить для интерпретации своего опыта работы в 1930-х гг. иные термины, кроме самоотверженности, энтузиазма и превосходства над капиталистическими формами труда. В то же время личный опыт Нурминена, лежащий в основе этого нарратива, – вовсе не вымысел. Действительно, Лыжная фабрика славилась своими ударниками, передовиками и стахановцами, среди которых немало было и североамериканских финнов[395]. Самоотверженность и работоспособность американских и канадских рабочих в первой половине 1930-х гг. часто упоминалась и в прессе того времени, и в более поздних воспоминаниях. Наконец, взгляды иммигрантов на социалистический труд отражали стихи и песни, которые они сочинили в Советской Карелии. В этих произведениях рабочий энтузиазм оказывался гораздо лучшим вложением в будущее, чем доллары или недвижимость:

Взялись за дело, взметнулся топор —

Треска такого лес не знал до сих пор.

Из шахт и из кузниц наперебой

Наковальни и молота доносится спор.

Сталь клокочет в плавильной печи,

Рабочая республика расправляет плечи!

Много преград неизвестных

Путь сей тернистый таит – что ж!

Люд трудовой их все победит!

День тот настанет! Рабочий народ

Счастье своими руками скует![396]

В местной прессе североамериканские рабочие стали олицетворением энтузиазма и солидарности рабочего класса. Неудивительно, что именно квалифицированные американские рабочие сооружали в столице Карелии памятник вождю мирового пролетариата. Памятники Ленину после его смерти возводились по всей стране, между регионами шло даже негласное соревнование «у кого Ленин выше». Карелия оказалась впереди многих: выполненный по проекту известного ленинградского скульптора Матвея Манизера, монумент оказался весьма внушительным по размерам и не слишком вписывался в архитектурный ансамбль XVIII в. Круглой площади, которая с тех пор стала называться площадью Ленина. Высота фигуры – 6,5 м, общая высота с гранитной трибуной, с которой революционный вождь будто бы произносит пламенную речь, – 11 м. Вся композиция сложена из 14 глыб серого гранита совокупным весом свыше 140 т[397].

Весной 1933 г. в республике был проведен добровольный сбор средств на строительство памятника. На острове Гольцы в Онежском озере заключенные нарождавшегося ГУЛАГа заготовили гранитные плиты и блоки, которые на баржах были перевезены в Петрозаводский порт. От порта до площади многотонные глыбы на деревянных санях тащили к месту тракторами.

Памятник Ленину в Петрозаводске на площади 25 Октября (сейчас площадь Ленина), 25 февраля 1937 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Провоз наиболее тяжелых блоков занимал несколько суток, поскольку самый прямой и удобный путь следования был исключен: проспект Карла Маркса, напрямую соединявший порт с площадью, был тогда единственной заасфальтированной улицей в Петрозаводске и перевозка по ней тяжелых блоков разрушила бы асфальтовое покрытие. Поэтому гранитные глыбы перевозили по маршруту, в три раза превышавшему оптимальный. Возглавить эту ответственную и тяжелую работу поручили Эйно Туоми, трактористу Матросского лесопункта, родившемуся в Мичигане и переехавшему в Карелию из Канады в 1932 г.[398]Обрабатывали гранитные блоки опытные каменотесы, многие из которых были североамериканскими финнами: Ёхан Хаутамяки, Август Раутио, Виктор Римпиля и др.[399] Памятник высекали

по деревянному эскизу, процесс контролировал сам Манизер. Работа оказалась тонкой, требовавшей особого мастерства: каменотесы смогли высечь даже такие мелочи, как шнурки на ботинках вождя. 7 ноября 1933 г., в годовщину революции, монумент был торжественно открыт. Во многих отношениях памятник Ленину в Петрозаводске воплотил мечты 1930-х гг. о грандиозном будущем, которое можно достичь через труд и энтузиазм, – мечты, которые разделяли большинство канадских и американских иммигрантов.

Североамериканские сельскохозяйственные коммуны

В сельском хозяйстве трудилось чуть более 3 % североамериканских переселенцев, однако именно они стали в республике одними из первых организаторов сельскохозяйственных коммун и коллективных хозяйств.

В российской истории концепт «коммуна» стал синонимом социальных экспериментов первой половины ХХ в., приобретя в итоге односложную социально-бытовую трактовку («коммунальная квартира»)[400]. Но сразу после революции трудовые коммуны – и как национально-административные образования (Карельская трудовая коммуна, трудовая коммуна немцев Поволжья), и как формы организации труда и быта небольших коллективов людей – многим в мире представлялись символом народовластия, когда все наравне со всеми участвуют и в производительном труде, и в управлении производством, и в организации жизни. Желающих поучаствовать в новом социальном эксперименте оказалось немало, и советское правительство в начале 1920-х гг., как уже отмечалось выше, всячески поощряло промышленную и сельскохозяйственную иммиграцию иностранных рабочих и фермеров, которые должны были дефицитными орудиями и передовыми знаниями помочь строить социалистическое хозяйство.

В июне 1921 г. Совет труда и обороны издал постановление об американской промышленной эмиграции, первый пункт которого гласил: «Признать желательным развитие отдельных промышленных предприятий или групп предприятий путем сдачи их группам американских рабочих и индустриально развитым крестьянам на договорных условиях, обеспечивающих им определенную степень хозяйственной автономии»[401]. Следствием этого постановления стали, в частности, договоры с американскими представителями международной рабочей организации «Индустриальные рабочие мира» об эксплуатации ряда предприятий Сибири (Кузбасс, Томск) и на Урале (Надеждинский завод). Так, в январе 1922 г. в Кемерово появилась Автономная индустриальная колония «Кузбасс», просуществовавшая до 1926 г. [402] В октябре 1922 г. в Сальском районе Ростовской области (Северный Кавказ) американские финны основали интернациональную сельскохозяйственную коммуну «Сеятель» (название было выбрано как отсылка к городу Сиэттл, откуда приехали ее основатели), на полях которой трудились рабочие одиннадцати национальностей. Кроме этой коммуны, на Дон прибыли из США еще три группы, создавшие коммуны – «Койт», «Калифорния» и «Сан-Франциско»[403].

Основание сельскохозяйственной коммуны в Карелии было делом более проблематичным. Географическое положение Карелии – в 1920-1930-е гг. южная и северные границы республики проходили по 61-й и 68-й параллелям северной широты соответственно – определило достаточно суровые природно-климатические условия, вследствие чего сельскохозяйственное производство не являлось основным видом занятий крестьян. Почти половину дохода крестьянского хозяйства составляли заработки от отхожих промыслов. В северных районах и Поморье отходничество являлось основным видом деятельности крестьян – своего хлеба хватало лишь на два-три месяца в году и здесь на хозяйство в среднем приходилось лишь 0,1 га пахотной земли. В южной Карелии хозяйства имели около 1,8 га посевов[404]. В 1920-е гг. экономическую основу развития карельской деревни продолжало составлять мелкотоварное крестьянское производство. Дробные единоличные хозяйства обрабатывали небольшие земельные площади, использовали отсталую агротехнику (подсека, трехполье) и примитивный инвентарь (деревянная соха, борона-«суковатка», косы, серпы). Местные породы скота были малопродуктивными, давая в среднем 700 л молока в год[405].

Тем не менее еще до начала коллективизации в карельской деревне начали внедряться коллективные формы труда, прежде всего в виде сельскохозяйственной и промысловой кооперации. Первые коммуны и совхозы (государственные сельскохозяйственные предприятия) возникли в республике в 1919 г. на месте бывших монастырских или церковных хозяйств, поскольку крупных помещичьих имений в крае просто не было. Так, коммуна имени Ленина располагалась на землях бывшей архиерейской дачи в окрестностях Петрозаводска, а Совхоз № 1 был организован путем преобразования бывшего «городского огорода», и его основной задачей стало «снабжение горожан продуктами огородничества, кролиководства и молочной фермы»[406]. Несмотря на все меры, принимаемые к развитию новых форм социалистической собственности, приживались они плохо. Коммуны разваливались через несколько месяцев (за исключением коммуны им. Ленина, просуществовавшей до 1926 г.), а четыре созданных в начале 1920-х гг. совхоза влачили жалкое существование из-за отсутствия оборотных средств, малой производительности труда и дороговизны рабочих рук. В 1926 г. чистый доход Совхоза № 1 (самого жизнеспособного из четырех) составил за год 41 руб. 12 коп.[407]

Тем разительнее на этом фоне выглядели успешно работающие коллективные хозяйства, организованные финнами-иммигрантами. В середине 1920-х гг. появились коммуны «Pohjan pojat» («Сыны Севера») в Ухтинском районе и «Raataja» («Труженик») в Кондопожском. Наибольшую же известность получила коммуна «Säde» («Луч»), созданная финнами из канадской провинции Онтарио.

Еще в 1922 г. финские шахтеры города Кобальта объединились в артель для переселения в Карелию, однако переговоры с карельским правительством затянулись на три года и лишь в 1925 г. был решен вопрос о выделении коммуне участка земли в 91 га примерно в 2 км от г. Олонец на юге республики. К этому времени артелью было собрано 14 тыс. долларов, часть средств была потрачена на покупку трактора «Фордзон», пилорамы и самого необходимого инвентаря. Осеню 1925 г. первая группа коммунаров из трех человек прибыла в Карелию. В июне 1926 г. приехала вторая группа переселенцев – 9 человек, которая привезла с собой еще один трактор, циркульную пилу, сельскохозяйственный инвентарь и различные столярные и слесарные инструменты. К осени было расчищено и распахано 11 га заболоченной поросшей кустарником земли, построены жилой дом, баня, скотный двор, погреб, помещение под пилораму и дорога до Олонца. Весной 1927 г. прибыли из Канады еще 5 семейств, и в этом же году члены коммуны расчистили дополнительно 12 га земли, пополнили скотный двор до 11 коров и положили начало свиному стаду[408]. Так начиналась история «Сяде».

К 1930 г. строительство усадьбы было закончено. В центре возвышалась водонапорная башня, куда при помощи электрического двигателя качали воду из колодца. Вода подавалась по трубам на кухню и в пекарню, скотный двор, в конюшню, свинарник, маслобойню, баню. Здесь же находились кузница, лесопилка, рига, овощехранилище, зерносушилка, сараи для машин[409]. Это было одно из наиболее современных и технологически продвинутых хозяйств в Карелии того времени.

Основным направлением хозяйства коммуны было животноводство. Первые коровы были местной породы («тасканки»), затем из Финляндии привезли скот восточно-финской породы. К 1930 г. в хозяйстве было 15 дойных коров, 7 нетелей и 8 телят. Условия содержания, ухода и кормления скота были образцовыми, серьезное внимание уделялось травосеянию и созданию кормовой базы, скотный двор был хорошо оборудован и электрифицирован. Как следствие, коммуна сразу же стала занимать первые места в районе по удоям. Выяснилось также, что местный скот, считавшийся мало-молочным, при должном содержании был способен давать не меньшие удои, чем импортный. В 1928/29 хозяйственном году средний удой коров восточно-финской породы в коммуне был 2560 л, а местных пород – 2250 (при среднем удое по республике 700800 л)[410]. Продажа молока приносила большой доход, как и выращивание породистых быков по заказу Наркомзема и продажа свиного мяса и поросят. В мае 1933 г. животноводческое хозяйство коммуны было названо одним из лучших в Карелии[411].

В 1929 г. в «Сяде» впервые посеяли пшеницу. С 1930 г., когда от опытной станции Ленинградской области было получено 10 кг яровой пшеницы для испытания ее в условиях севера, коммуна в течение нескольких лет снабжала соседние колхозы семенным материалом[412]. Урожаи были на 40–50 % выше средних урожаев по РСФСР, что во многом объяснялось широкой механизацией работ: помимо тракторов, которые впервые появились на Олонецкой равнине, коммунары использовали механическую молотилку и ряд других сельскохозяйственных машин[413]. Несколько раз коммуна была представлена на сельскохозяйственных выставках в Москве, и в 1934 г. участники выставки получили золотые медали и автомашину в качестве премии[414].

Первые годы члены коммуны не получали денежного вознаграждения за свой труд, им предоставлялись лишь бесплатное питание и жилье. Несколько окрепнув, правление стало выдавать каждому работнику по 10 руб. в месяц и на детей, в зависимости от возраста, от 20 до 40 руб. в год. Женщины были освобождены от многих домашних обязанностей. Общественная столовая обеспечивала всех четырехразовым питанием, в коммуне работали прачка и уборщица. Всей жизнью и работой руководило правление из пяти человек, в состав которого обязательно входила женщина. Первым председателем правления был Калле Лахти, в 1929 г. его сменил Калле Сийканен. Большое внимание уделялось культурной работе: в коммуне была библиотека, выписывалось 11 наименований газет и журналов, в клубе был четырехламповый приемник, бильярд, шашки, шахматы. Работал драматический кружок и самодеятельный эстрадный оркестр, под звуки которого танцевали в субботние вечера[415].

Понятно, что коммуна вызывала живой интерес у жителей района и в республике в целом – подобного хозяйства раньше никто не видел. В «Сяде» постепенно стали вступать местные крестьяне, сюда приезжали делегации из различных уголков Карелии и соседних российских областей. Например, только в 1931 г. коммуну с экскурсиями посетило 92 группы из Ленинградской области и КАССР[416]. На опытных участках проходили практику ученики школы колхозной молодежи и студенты Ленинградской сельскохозяйственной академии. Пресса активно пропагандировала опыт коммуны, особенно много материалов о «Сяде» публиковалось на рубеже 1920-1930-х гг. с началом коллективизации: жизнь и труд коммунаров преподносились как наглядный пример преимуществ колхозного строя. Писатели Эмиль Паррас и Лаури Луото с восторгом отзывались о коммуне в своих произведениях[417], ее гостями были знаменитый датский писатель Мартин Андерсен-Нексе и немецкий художник Генрих Фогелер[418].

В столовой коммуны «Сяде», Олонецкий район, 1932 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Однако с ускорением темпов коллективизации характер хозяйства и атмосфера в «Сяде» постепенно изменились. В первую очередь это коснулось базовых принципов ее работы: экономическую автономию сменили спускаемые сверху планы. Основавшие «Сяде» коммунары начали ее покидать, и к февралю 1935 г. из 54 членов коммуны только шестеро были из Канады и трое – из США[419]. Осенью того же 1935 г. в коммуне начались первые аресты, а сама она

была преобразована в колхоз (с 1939 г. колхоз имени И. Папанина). Председателем правления после ареста Калле Сийканена был избран Эйно Стенфорс, которого вскоре ждала та же участь[420].

Финское руководство Карелии, вынужденное выполнять установки центра по проведению сплошной коллективизации, на первых порах всё же сумело несколько смягчить ее методы. В 1930 г. уровень коллективизации в республике был 15 %, т. е. в 4 раза ниже, чем средний по СССР, и одним из самых низких среди национальных районов[421]. Лишь после нажима центра и усиления репрессий Карелия стала «догонять» другие регионы. Однако в крае, где земледелие играло подсобную роль в народном хозяйстве, колхозы, помимо прочего, должны были выполнять государственные задания по лесозаготовкам и сплаву, а уклоняющиеся от этих работ привлекались к административной и уголовной ответственности[422]. В результате колхозы превратились в удобную форму мобилизации рабочей силы на лесозаготовки: большинство трудоспособных мужчин и рабочего скота были заняты в лесу и на сплаве, а в сельском хозяйстве главной рабочей силой стали женщины. Как следствие, выполнить в срок основные сельскохозяйственные работы колхозники не успевали.

Но были и обратные примеры, когда при лесопунктах создавались подсобные сельские хозяйства для обеспечения рабочих и их семей продовольствием, что в конечном итоге весьма положительно сказывалось на выполнении планов лесозаготовок. Инициаторами в создании таких хозяйств также были финские иммигранты, и почти каждый лесопункт, где преобладало финское население, создавал свои небольшие подсобные хозяйства. Наиболее ярким примером в этом плане является лесосовхоз «Интернационал».

Основателями нового карельского лесного поселка в Олонецком районе, в 120 км от Петрозаводска стали 25 североамериканских лесорубов, которые в 1931 г. обосновались на территории усадьбы заброшенного и разрушающегося Задне-Никифоровского монастыря[423]. Назвали поселок «Интернационал», поскольку основным населением нового лесопункта Кареллеса были иммигранты из США, Канады и Финляндии (современное название Интерпоселок). К 1933 г. в поселке проживало 185 финнов (83,7 % от всего населения)[424]. Хотя основным занятием населения были лесозаготовки, с самого начала руководство «Интернационала» задалось целью создать при лесопункте совхоз, который бы снабжал коллектив собственными продуктами. Уже в 1932 г. лесосовхоз – так стали называть новое хозяйство – имел 16,5 га земли, засаженной кормовыми травами, картофелем и овощами, стадо в 20 коров и 50 свиней, была налажена ловля рыбы на Важозере[425].

Подсобные хозяйства в условиях продовольственного кризиса, как уже отмечалось, стремились создавать и другие финские коллективы – строительные бригады, рабочие крупных предприятий. Например, зимой 1932 г. кондопожские строители, прибывшие из Америки, обратились к руководству республики с просьбой выделить им в районе участок земли для создания подсобного хозяйства с целью обеспечения питанием своих семей. На собственные деньги, оставшиеся в зарубежных банках (около 6 тыс. долларов и 10 тыс. марок), они готовы были закупить в Финляндии скот и необходимое оборудование[426]. К тому времени в районе, в деревне Сюрьга (100 % финского населения на 1933 г.[427]) уже существовала сельскохозяйственная артель «Mullistaja»[428]. Усилиями иммигрантов создавался и Сунский совхоз, снабжавший продовольствием строителей ЦБК. В 1933 г. население совхоза на 84 % было финским[429].

Канадские финны в совхозе «Ильинский», начало 1930-х гг.

Из личного архива В. В. Лекандера

Работа по расширению сети государственных сельских хозяйств – совхозов продолжалась в республике параллельно с коллективизацией. В 1929 г. был создан Совхозтрест, директором которого был назначен красный финн Армас Раасу. К началу 1932 г. в ведении Совхозтреста находилось 9 совхозов, большинство из которых располагалось на лесных и болотных массивах, требующих для освоения сложных мелиоративных и культурно-технических работ. Средств на это, как и на всё остальное – технику, строительство, закупку скота и пр., – у треста не было, и совхозы влачили жалкое существование[430]. Уже упоминавшийся Совхоз № 1, призванный снабжать овощной и молочной продукцией столицу Карелии, не имея практически никакой техники, хронически не выполнял план. Вероятно поэтому правительство республики приняло решение создать под Петрозаводском Совхоз № 2 и поручено это было американским финнам, переехавшим в Карелию из упоминавшейся выше ростовской коммуны «Сеятель»[431].

Совхоз был основан в 1930 г. в 9 км от Петрозаводска на так называемом Угольном болоте, откуда и пошло его финское название «Hiilisuo». Хозяйству было отведено 40,8 га земли и еще 1 тыс. га для освоения. Правда, треть почв была полностью непригодна для земледелия, а для освоения остальных, большую часть которых составляли моховые болота, требовались огромные капиталовложения – до 2 тыс. руб. на единицу площади[432]. Но финны за эту работу взялись, и в совхоз со своей техникой начали прибывать переселенцы из США и Канады. К осени 1932 г. в «Хиилисуо» трудилось 69 иммигрантов (с членами семей – 167 человек)[433].

Первые два года существования совхоза были очень тяжелыми. Освоение болот только началось, катастрофически не хватало кормов для закупленных животных, которые поступали в совхоз ослабленными и больными. В июле 1931 г. совхоз получил 167 голов скота, однако всё поголовье находилось в крайне истощенном состоянии, большинство дойных коров было старого возраста, и вскоре пришлось зарезать на мясо всех 24 телят из-за нехватки молока для их вскармливания. К декабрю из-за разных болезней и истощения погибло почти всё поголовье. Кроме того, привезенная переселенцами техника оказалась непригодной для работы на болотах – гусеничный трактор «Катерпиллер» был слишком тяжел, а у «Клетрака» оказались слишком узкие для болота гусеницы[434].

Однако энтузиазм, упорная работа, а также инвестиции переселенцев и здесь принесли свои плоды. Так, значительный вклад в развитие совхоза внес фермер из США Ёнас Харью, приехавший в Карелию осенью 1931 г. На свои деньги он приобрел большое стадо высокопородного скота, трактор, два автомобиля и радиоустановку[435]. С 1933 г. газеты начали писать о «Хиилисуо» как о передовом хозяйстве, с которого всем следовало брать пример[436]. Судя по всему, Совхоз № 2 для руководства республики и, прежде всего, для Эдварда Гюллинга был чрезвычайно важен в плане поиска оптимальных моделей развития сельского хозяйства края в условиях тотальной коллективизации. На базе совхоза планировалось открыть сельскохозяйственную школу, которая, по словам Гюллинга, стала бы «кузницей кадров для социалистического сельского хозяйства»[437]. Работа школы началась летом 1935 г., когда судьба правительства Гюллинга была уже предопределена. К этому времени в совхозе трудилось 308 рабочих (459 человек с членами семей), из которых было 56 американских финнов и 160 финнперебежчи-ков. Такой кадровый состав, так же как и особое отношение Гюллинга к своему детищу, сыграли роковую роль в судьбе «Хиилисуо» и тех, кто его создавал, во время репрессий 1937–1938 гг.

Таким образом, в Карелии периода коллективизации успешно работали только действительно добровольно созданные сельскохозяйственные коллективы, в которых были решены организационные вопросы, имелась нужная техника, опытные кадры и мотивация к труду. Поскольку большинство таких успешных коллективов были созданы иммигрантами из Финляндии и Америки, с окончанием финского периода истории Карелии и началом гонений на финнов всё, что было сделано их создателями, было сначала дискредитировано официальной пропагандой, а позже забыто.

Если взять более широкий контекст, противодействие со стороны центральных органов власти и неподготовленность местных организаций к приему переселенцев не позволили североамериканским финнам стать массовой рабочей силой в Карелии, невзирая на реальную возможность с учетом количества заявлений, поданных в офисы Комитета технической помощи Карелии в Нью-Йорке и Торонто. Однако и относительно немногочисленная североамериканская диаспора, сложившаяся в республике в начале 1930-х гг., сделала очень многое для развития целого ряда отраслей карельской экономики.

Глава 6

Иммигранты в советской культуре

На каком языке должны говорить освобожденные?

С первых дней Октябрьской революции большевики активно использовали риторику освобождения для легитимизации своей власти. Их политическая программа включала в себя освобождение рабочих и крестьян от капиталистической эксплуатации, эмансипацию женщин и помощь угнетенным народам в борьбе против империалистических стран. Вооруженные марксистской критикой буржуазной идеологии как ложного сознания, большевики также объявили в качестве одной из основных целей широкомасштабное культурное строительство. Старая буржуазная культура, с их точки зрения, являлась инструментом, который использовали господствующие классы для защиты своих интересов и который заставлял угнетенные классы ошибочно принимать интересы эксплуататоров за свои собственные. Для настоящего освобождения рабочих и крестьян требовалось создание новой социалистической культуры[438].

Как следствие, за революционными экономическими и социальными реформами нового правительства последовали масштабные культурные преобразования. Они вылились как в борьбу со старыми культурными формами, через которые, как считалось, воспроизводился дореволюционный социальный порядок, так и в попытки создать новую классовую культуру и образование. Главными задачами на культурном фронте были ликвидация безграмотности среди рабочих и крестьян, реорганизация управления образовательными и культурными учреждениями, создание нового быта и воспитание новой советской интеллигенции. В основе этих преобразований лежал вопрос, который не формулировался в развернутом виде в работах советских теоретиков культуры, но который позволяет по-новому взглянуть на теорию и практику ранней советской культурной политики. Перефразируя название знаменитой работы Гаятри Спивак («Могут ли угнетенные говорить?»[439]), этот вопрос можно сформулировать следующим образом: на каком языке могли (и должны) были говорить освобожденные советские граждане?

В современной историографии отношения между языком, властью и обществом в довоенном СССР являются одной из наиболее обсуждаемых тем. В ее рамках современными исследователями рассматриваются следующие вопросы: какие новые языковые и литературные формы возникли в ходе революционных преобразований большевиков? Как использовали (и использовали ли вообще) советские люди эти новые формы? Какие новые идентичности и формы субъектности возникали у них в результате освоения новых советских практик письма и речи? И, наконец, какую роль сыграла языковая политика и новая литература в социальных и политических преобразованиях 1930-х гг.?[440] Все эти вопросы были особенно важны на национальных окраинах СССР, где языковое строительство было не метафорой, а самым что ни на есть реальным процессом создания новых литературных языков и построения национальных культур. Уже в 1925 г. Сталин впервые произнес свою знаменитую фразу о том, что в многонациональном советском государстве при диктатуре пролетариата культуры народов СССР должны стать «социалистическими по содержанию и национальными по форме»[441]. В течение всех 1920-х и большей части 1930-х гг. шли ожесточенные споры о том, кто будет определять, какие культурные формы и значения отвечают классовым интересам советских людей, а какие являются пережитками буржуазной идеологии. Иными словами, шла борьба за то, кто будет обладать правом на культурное производство в Советском Союзе. Резкое повышение уровня грамотности, стремление нести культуру в массы и формирование широкой сети школ, университетов и клубов привели к тому, что всё больше и больше людей и институтов заявляли о своих правах на определение приоритетов в культурном строительстве. Финские политэмигранты, стоявшие за основанием Советской Карелии в 1920 г., активно включились в эту борьбу.

Несмотря на то что финны являлись количественно незначительным меньшинством среди преимущественно русского и карельского населения КАССР, именно финский язык был вторым официальным языком в республике с 1920 по 1937 г. В Карелии были финноязычные пресса и книжное издательство, театры, радиостанция, детские сады, школы и педагогический техникум. Расцвет финноязычной культуры в Карелии стал возможен благодаря тому, что красные финны занимали в автономии руководящие позиции. Не менее важным оказалось и то, что карельский язык в то время (как и сейчас) существовал в виде нескольких диалектов, существенно различающихся между собой. В сочетании с географическим фактором (карелы жили на большой территории, преимущественно в сельской местности) это затрудняло формирование нормативного литературного языка. Наконец, несмотря на все региональные особенности, языковая политика красных финнов в Карелии должна была соответствовать генеральной линии, определяемой руководством ВКП(б) для национального строительства в СССР, и колебалась вместе с ней.

В современной историографии советской языковой политики 1920-1930-х гг. различается три основных периода. В течение 1920-х гг. советское руководство отдало инициативу в деле национальной мобилизации местной интеллигенции – естественно, на условиях лояльности общим целям социалистического строительства. В этот период произошел расцвет литературных языков крупных народов СССР, особенно тех, у которых письменная культура возникла еще в дореволюционный период. В то же время у многих небольших по численности народов на тот момент еще не сложилась прослойка национальной интеллигенции. Как следствие, за этот период у них не появилось развитой литературной культуры, а во многих случаях – даже письменности.

Второй период советской языковой политики хронологически связан с началом первой пятилетки и характеризовался ускоренным – в духе времени – созданием письменности для многих бесписьменных языков в СССР. Фактическим стандартом для новых литературных языков стала латиница; использование местных языков поощрялось и в образовательной, и в государственной сфере, поскольку руководство СССР считало, что распространение грамотности на языках местных народов будет способствовать экономическим, социальным и культурным преобразованиям в стране. В то же время советские лидеры заняли более радикальную позицию в отношении дореволюционной интеллигенции и всё больше и больше полагались на первое поколение советской интеллигенции – людей, которые были не только более лояльны целям коммунистического строительства, но и, как предполагалось, были не так сильно укоренены в дореволюционной буржуазной идеологии.

Наконец, начиная примерно с 1934 г. советское руководство перешло к поддержке русского языка как основного языка в национальных регионах. Во второй половине 1930-х гг. многие письменные языки, включая созданные совсем недавно, были переведены на кириллицу, и их нормативные словари и грамматика подверглись определенной русификации. В это же время в советской языковой политике происходит «укрупнение», в ходе которого произошел отказ от ряда новых письменных языков в пользу их более крупных соседей[442]. Смена периодов была обусловлена колебаниями в «генеральной линии» ВКП(б)[443], которая жестко увязывала языковую политику с идеологическими и политическими сдвигами в СССР.

Впрочем, языковая политика в Советской Карелии в рассматриваемый период зависела не только от общенациональных тенденций, но от региональных особенностей: в первую очередь это касается исторической траектории карельского языка и целей культурного строительства, которые преследовало правительство красных финнов.

До Октябрьской революции карельский язык существовал как совокупность устных диалектов, в то время как русский занял позицию языка образования и «высокой» культуры среди тех карелов, кто мигрировал из сельской местности в городские центры Олонецкой и Архангельской губерний. В начале ХХ в. было несколько попыток создания и популяризации карельского алфавита и литературы, но они были ограничены религиозной литературой. Карелы, жившие вдоль границы с Великим княжеством Финляндским, часто уходили туда на заработки или для торговли, что способствовало распространению финской грамотности в приграничных регионах, особенно в северной Карелии. Однако для большей части карельского населения не было нужды учить второй язык, будь то русский или финский, и двуязычие среди карелов оставалось весьма ограниченным явлением: лишь небольшая часть мужчин, занятых на отходных работах или в торговле, говорили на языке своих соседей[444].

Когда в 1920 г. руководство РКП(б) и РСФСР обсуждало с красными финнами вопрос о создании карельской автономной коммуны, среди прочих стоял вопрос и о том, какие языки получат официальный статус в автономии. Финское языкознание XIX – начала ХХ в., возникшее в контексте финляндского национального движения, рассматривало карельские диалекты в качестве диалектов финского языка, и красные финны приводили этот аргумент, чтобы настоять на использовании финского литературного языка в качестве письменного языка для карельских диалектов. Они также утверждали, что это позволит избежать трудного и долгого процесса создания собственно карельского литературного языка[445]. Для доказательства общности карельского и финского языков был создан новый термин «карело-финский язык». Он, в частности, использовался в тексте декрета 1923 г. о преобразовании Карельской трудовой коммуны в Карельскую автономную советскую социалистическую республику[446]. Гюллинг утверждал, что равноправное положение русского и карело-финского языков в Советской Карелии будет способствовать улучшению политической обстановки, а также ускоренному освоению грамотности и новой советской культуры местным населением[447]. Два первых Всекарельских съезда советов (февраль и октябрь 1921 г.) приняли законодательные акты, установившие использование обоих языков в официальной сфере[448]. В марте 1922 г. ЦК РКП(б) закрепил этот статус указом, разрешившим школьное обучение на обоих языках[449].

Для того чтобы избежать негативной реакции среди карельского населения, руководство Карелии подчеркивало, что использование финского языка в качестве официального не преследует цель вытеснения или ущемления карельских диалектов, для которых в будущем предполагалось разработать собственный литературный язык. Однако на данном этапе использование карельского языка ограничивалось сферой повседневного устного общения, в то время как финский взял на себя функции нормативного письменного языка – схема, закрепленная в резолюции ЦИК КАССР 1924 г.[450] Тем самым концепция карело-финского языка становилась де-факто оправданием феннизации карелов, по крайней мере в области письменной культуры. Финское руководство Советской Карелии утверждало, что литературный финский язык служит естественным продолжением диалектов карельского языка, а его использование поможет сблизить карельские диалекты и со временем устранить препятствия, которые на данный момент ограничивали его применение за пределами устной речи[451].

В течение первой половины 1920-х гг. использование финского языка в делопроизводстве и образовании ограничивалось преимущественно северными уездами Карелии, где местное население говорило на диалекте, наиболее близком литературному финскому языку. В южной (Олонецкой) Карелии доминирующим письменным языком оставался русский. С середины 1920-х гг. финский язык получил большее распространение благодаря политике коре-низации, проводившейся во всех национальных регионах СССР. Эта политика, сформулированная на XII съезде РКП(б) в 1923 г., по замыслу советского руководства должна была помочь народам СССР преодолеть сложившееся де-факто неравноправное положение их языков по отношению к русскому, продолжавшему доминировать в официальной и культурной сфере во многих национальных регионах. Одним из основных принципов политики коренизации было пропорциональное представительство местных национальностей в партийных и советских органах. Другим стало более активное использование языков титульных национальностей в управлении и образовании. Основной посыл этой политики был озвучен Сталиным, в то время наркомом по делам национальностей: «Для того чтобы Советская власть стала и для инонационального крестьянства родной, – необходимо, чтобы она была понятна для него, чтобы она функционировала на родном языке, чтобы школы и органы власти строились из людей местных, знающих язык, нравы, обычаи, быт нерусских национальностей»[452]. Посредством этих уступок в сфере языка, культуры и управленческих кадров советское руководство надеялось окончательно устранить проблему местного сепаратизма и создать новые и лояльные национальные элиты.

В КАССР эта политика получила название карелизации, однако в действительности она заключалась в интенсивной экспансии финского языка, особенно в образовании, и дальнейшем продвижении финнов (за счет карелов) в официальной иерархии. Финский язык стал основным языком образования в большинстве школ в карельских районах. Так, в 1929/1930 учебном году из 250 школ в районах с преимущественно карельским, вепсским или финским населением преподавание в 191 школе осуществлялось на финском и в 59 – на русском. На карельском или вепсском обучения не велось, хотя они могли использоваться для устного общения между учителем и учениками. В шести пограничных районах КАССР, где карелы составляли от 80 до 90 % населения, финский был языком обучения во всех школах[453]. Эта ситуация отражалась в системе подготовки учителей: в 1920 г. в Петрозаводске был основан финский педтехникум в дополнение к уже существовавшим курсам подготовки русскоязычных «красных учителей». Он просуществовал в течение всех 1920-х и первой половины 1930-х гг.[454] В то же время не предпринималось никаких попыток начать подготовку карелоязычных учителей.

Реакция местного населения на эту политику была неоднозначной. Если в северных районах обучение на финском не встречало серьезных возражений, в южной Карелии, где были наиболее существенные различия между местными диалектами и литературным финским языком, большинство карелов предпочитали русский в качестве языка обучения для своих детей[455]. Осуществление последовательной языковой политики в школе осложняли и практические трудности: так, во второй половине 1920-х гг. в более чем половине начальных школ в карельских районах первоклассники начинали учиться на местном диалекте, и обучение переходило на один из двух официальных языков лишь постепенно в течение учебного года[456]. Возможность выбора между русским и финским для обучения в школе, а также использование диалектов карельского языка для устного общения в школе, органах госуправления и судах на некоторое время смягчило оппозицию насаждению финского языка.

Этот статус-кво устраивал финское руководство Советской Карелии до тех пор, пока никто не ставил под сомнение положение финского языка как второго официального языка республики. Ситуация изменилась в конце 1920-х гг., когда советское руководство провозгласило курс на ускоренное развитие языков национальных меньшинств. Вопрос о создании единого литературного карельского языка снова встал на повестке дня. Реакцией финского руководства Карелии стал переход от гибкой языковой политии, зафиксированной в понятии карело-финского языка, к более бескомпромиссной позиции, сформулированной карельском обкомом ВКП(б) в августе 1929 г. Карелы больше не могли свободно выбирать между русским и финским в качестве языка образования для своих детей; вместо этого финский провозглашался единственным письменным языком карельской культуры[457]. Такое радикальное изменение языковой политики в пользу ускоренной и даже принудительной феннизации карелов стало реакцией красных финнов на возобновившуюся дискуссию о необходимости создания письменного карельского языка. На рубеже 1920-1930-х гг. ряд финно-угорских народов СССР получили письменность. Среди них были и тверские карелы – этническая подгруппа карелов, проживающих на тот момент в Московской области, для которых в 1930 г. была разработана собственная система письменности. Введение письменности для тверских карелов поставило под сомнение использование финского языка в качестве литературного в Советской Карелии и спровоцировало «лингвистическую войну» между финскими политиммигрантами и сторонниками карельской письмености. Наиболее активным и влиятельным защитником прав карелов на собственный письменый язык был профессор Дмитрий Владимирович Бубрих из Ленинградского государственного университета. Видный последователь Н. Я. Марра[458] и ведущий специалист советского финно-угроведения, в своей деятельности Бубрих активно использовал социолингвистический подход Марра, главный тезис которого заключался в том, что язык является частью общественной надстройки и, как следствие, отражает классовую природу того общества, где он бытует. Экстраполированный на карельскую почву, этот тезис означал, что язык «буржуазной Финляндии» не мог использоваться в качестве официального языка пролетарско-крестьянской Советской Карелии. Бубрих проводил жесткое разграничение между финским и карельским языками как языками соответственно эксплуатирующих и эксплуатируемых классов; одно из обвинений, которое он предъявлял сторонникам финского литературного языка, заключалось в их поддержке теории общего протоуральского языка, разработанной «фашиствующими» финскими лингвистами. Тем самым, утверждал Бубрих, красные финны играли на руку финским националистам, мечтавшим об объединении всех финно-угорских народов СССР в «Великую Финляндию»[459]. Его аргументы нашли поддержку у определенной части центрального советского руководства, и 25 апреля 1931 г. Президиум Совета национальностей ЦИК СССР подписал постановление, обязавшее правительство КАССР разработать карельскую письменность и перевести образование во всех национальных районах Карелии с финского на карельский язык[460].

Однако для красных финнов на кону стояло слишком многое, чтобы сдаться без боя. Им удалось убедить руководство ВКП(б) в том, что финский язык являлся революционизирующей силой в карельских районах, и в июне 1931 г. Политбюро ЦК ВКП(б) отменило декрет от 25 апреля, что позже подтвердил и Президиум ЦИК СССР[461]. Эта поддержка, предположительно, отразила стратегические планы советского руководства, рассчитывавшего на революционные преобразования в Финляндии, в случае которых финноязычные кадры из Карелии смогли бы быстро заполнить руководящие позиции в новой красной Финляндии. Закрепляя достигнутые успехи, осенью 1931 г. ЦИК КАССР принял очередное постановление, согласно которому финский язык вновь объявлялся основным языком обучения в национальных карельских районах[462]. Выступления сторонников карельской письменности подтолкнули красных финнов к ускореному решению языкового вопроса в образовании. Уже к 1932 г. 99,6 % школьников, указавших свою национальность как карельскую, учились на финском языке[463]. Аналогичная тенденция наблюдалась и в кампании по ликвидации безграмотности среди взрослого населения. Если в 1929 г. на финском языке обучались лишь 21 % карелов, посещавших школы ликбеза, то к 1932 г. эта цифра выросла до 70 %[464].

Эта история является хорошей иллюстрацией того, как в период раннего сталинизма многие политические изменения были результатом борьбы между разными группами, которые преследовали свои цели, искали союзников, стремились дискредитировать и устранить оппонентов, отстаивая свое понимание социалистического будущего. Высшее партийное руководство модерировало эту борьбу, оказывая поддержку тем группам, которые демонстрировали большую лояльность, чем оппоненты. В начале 1930-х гг. красные финны сумели убедить партийное руководство в том, что поддержки заслуживает именно их языковая и национальная политика. Однако негативная реакция карелов на насаждение финского языка привела к росту напряженности в отношениях между карельским руководством и обществом, и с 1933 г. центральные органы начали критиковать красных финнов за недоработки в культурной политике. Эта критика также сигнализировала о том, что период открытого диалога между партийным руководством и региональными элитами подходил к концу – процесс, завершившийся репрессиями 1937–1938 гг., которые окончательно перевели отношения между центром и периферией в СССР из политической в бюрократическую сферу. Ведь протесты против феннизации карелов были особенно сильны на рубеже 1920-1930-х гг., в то время как к середине 1930-х гг. этот вопрос отошел на второй план в условиях кризиса продовольственого и товарного снабжения. Однако именно культурная и языковая политика правительства КАССР стала поводом, который использовало советское руководство для смещения Гюллинга и других красных финнов с занимаемых ими руководящих позиций в 1935 г.

К середине 1930-х гг. пятнадцать лет культурных преобразований, запущенных красными финнами, радикально изменили карельский культурный ландшафт. Для красных финнов, небольшой группы политиммигрантов, которые в силу политической конъюнктуры оказались во главе гораздо более многочисленного, но при этом малограмотного карельского населения, язык и культурная политика были средствами для сохранения политической власти и привилегированного социального положения. Неудивительно, что правительство Советской Карелии инвестировало в культуру и образование больше, чем преобладающая часть советских регионов: например, в 1929 г. эти расходы составляли 12 % от бюджета КАССР, или в два раза больше, чем в среднем по СССР[465].

Преподаватели и сотрудники финского педтехникума, Петрозаводск, 1934 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Другой важной частью этой политики была подготовка учителей на финском языке. Выше уже упоминалось, что в 1920 г. в Петрозаводске был открыт финский педтехникум, куда набирались студенты со всей Карелии. Преподавательский состав включал видных политиков и ученых из числа красных финнов, в том числе Хейно Раутио, директора техникума с 1921 по 1930 г., Лаури Летонмяки, бывшего члена сейма и уполномоченного по делам юстиции в недолго просуществовавшем революционном правительстве Финляндии, и Ханнеса Пулкинена, еще одного бывшего члена сейма. В 1930 г. в Ухте был открыт второй финский педтехникум, где готовились преимущественно учителя начальной школы[466]. Выпускники обоих техникумов вливались в ряды быстро растущей национальной интеллигенции Карелии, способствуя распространению финской культуры и грамотности в республике.

Здание финского педтехникума в Петрозаводске, 1930-е гг. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Таким образом, в течение 1920-х и начале 1930-х гг. правительство Советской Карелии выстроило систему образования на всех уровнях – от начального до профессионального. В 1933 г. в республике функционировало более 500 школ (половина из них национальные), около пятнадцати техникумов, педагогический институт и Высшая коммунистическая сельскохозяйственная школа[467]. В 1931 г. в дополнение к системе учебных заведений появился Карельский исследовательский институт[468].

Карельский исследовательский институт, в создании которого непосредственное участие принимал председатель СНК КАССР Эдвард Гюллинг, начинался с восьми штатных сотрудников. Первоначально его исследовательская деятельность ограничивалась историей Финляндии и Карелии и финно-угорским языкознанием. Историко-революционную секцию возглавил Ээро Хаапалайнен, видный член финляндского рабочего движения, а этнографолингвистической секцией заведовал Виктор Сало, оставивший пионерские труды по карельскому и вепскому языкам и их диалектам[469].

Научные исследования, проводимые в Карельском исследовательском институте, имели и политическую составляющую. Призыв Сало к «очищению» финского языка от «буржуазных» форм был ответом на марристскую критику («язык как социальная надстройка») финского как языка, отражавшего капиталистический характер современной Финляндии, что – с точки зрения сторонников Марра – делало его непригодным для революционной Карелии. В противовес этой теории Сало и другие лингвисты из числа красных финнов утверждали, что в советском обществе освобожденного труда финский язык начинает отражать новый социальный базис и сам претерпевает революционные изменения[470]. Что касается исторических исследований сотрудников института, то во многих из них подчеркивались исторические связи и культурная и этническая общность между карельским и финским народами; тем самим они служили как альтернативный нарратив тем работам русскоязычных историков, где Карелия рассматривалась преимущественно в контексте формирования российской государственности[471].

Результаты языковой политики красных финнов были неоднозначными. С одной стороны, резко возрос уровень грамотности среди местного населения. В 1920 г. грамотными были лишь 24 % жителей Карелии, причем этот процент был существенно выше среди русскоязычных горожан и, соответственно, ниже для сельского карельского населения[472]. К 1933 г. уровень грамотности карелов возрос до 46 %, почти половина из них (48 %) владела финской грамотой или русской и финской одновременно[473]. Можно также утверждать, что распространение финской грамотности среди карелов замедлило их русификацию. С другой стороны, стремление красных финнов сформировать из карелов единую национальную общность приняло форму цивилизационной миссии, в ходе которой финский язык по сути безальтернативно насаждался среди карельского населения. Если на уровне риторики финское руководство Карелии придерживалось принципов социализма и интернационализма, то на уровне практики ради целей революционного преобразования карельского общества оно пришло к политике его феннизации – по крайней мере в культурной и языковой сфере. Этот процесс получил дополнительный импульс со стороны руководства ВКП(б), которое в этот период поддерживало распространение более «передовых» языков и культур среди «отсталых» народов ради их скорейшего социально-культурного развития – так, например, с 1932 по 1938 г. румынский язык был де-факто нормативным письменным языком среди молдавского населения СССР.

В своем исследовании советской национальной политики Терри Мартин предложил дополнить трехчастную схему национального развития, предложенную Мирославом Хрохом, четвертой стадией – «стадией D»[474]. По его мнению, на этой стадии советское руководство контролировало национальные настроения в регионах посредством созданных им же национальных языков и местных элит – иными словами, искусственно доведя процесс национального развития до его логического завершения, что должно было предупредить социальные и политические конфликты, вызываемые спонтанной национальной мобилизацией. Языковую политику в Карелии можно интерпретировать как часть этого процесса, в ходе которого советское руководство воспользовалось опытом и знаниями красных финнов для создания и развития национального региона и превращения его жителей в политически грамотных и лояльных граждан страны советов. Американские и канадские иммигранты начали прибывать в Карелию, когда языковая политика красных финнов находилась в самом расцвете. Многие из них активно включились в этот процесс и способствовали развитию уникальной советской финской литературы и культуры в республике.

От романтизма к новой советской литературе

Языковой вопрос был одним из ведущих факторов карельской лихорадки. Вербовщики из Комитета технической помощи Карелии расписывали перед американскими и канадскими финнами, что в Карелии их родной язык используется во всех сферах жизни, и этот аргумент нередко становился решающим в принятии решения о переезде[475]. Привлеченные в Карелию возможностью использовать свой родной язык в повседневном общении, североамериканские иммигранты часто оказывались в роли производителей новой культуры – социалистической по форме, национальной по содержанию.

Почва для их культурной деятельности была уже подготовлена, поскольку развитие национальной литературы Карелии являлось важной частью программы культурных преобразований правительства красных финнов. Материальным основанием для этих преобразований стало издательство «Кирья» («Kirja»). Основанное финнами-иммигрантами в 1923 г. в Петрограде как кооперативное предприятие, в 1927 г. оно открыло филиал в Петрозаводске, а в 1931 г. было реорганизовано в государственное издательство при ЦИК КАССР и Ленинградском облисполкоме. Издательство активно выпускало художественную, политическую, научную и учебную литературу. Так, в 1932/1933 операционном году оно опубликовало тридцать художественных произведений в дополнение к ряду работ научного и политического характера[476]. Активно развивалась в республике и финноязычная периодическая печать. Уже с ноября 1920 г. в Петрозаводске выходила газета «Karjalan kommuni» («Карельская коммуна»); в 1923 г. в связи с преобразованием Карельской трудовой коммуны в автономную республику она были переименована в «Punainen Karjala» («Красная Карелия»). Ее тираж вырос с 1350 экземпляров в 1923 г. до 3 тыс. в 1928 г. и до 14 500 в 1931 г. Первый литературно-художественный журнал Советской Карелии появился в 1928 г. под названием «Punakantele» («Красное кантеле»); в 1932 г. он был переименован в «Rintama» («Фронт»). Издавались альманах «Isku» («Удар»), «Lokakuu» («Октябрь»), сборники «Illankuluksi tukkikämpässä» («Как провести вечер в избе»), «Valtatielle» («На трассу») и детский журнал «Nuoret iskurit» («Молодые ударники»). По числу названий и общему тиражу издаваемых книг «Кирья» занимала четвертое место среди национальных издательств РСФСР[477]. В массовых библиотеках с 1921 г. стали создаваться отделы финноязычной литературы, и к середине 1930-х гг. в общем библиотечном фонде республики издания на финском языке составляли 13 % всех фондов, а в северных карельских районах – и до 85 %[478]. Иными словами, к началу 1930-х гг. в Советской Карелии были созданы все предпосылки для расцвета финноязычной литературы.

Типография им. П. Ф. Анохина, в Петрозаводске, где печаталась продукция издательства «Kirja», 1930-е гг. Фото Я. М. Роскина, из фондов Национального архива Республики Карелия

В 1926 г. в Петрозаводске была создана первая писательская организация – Карельская ассоциация пролетарских писателей (КАПП). Как и другие подобные культурные организации, финны-иммигранты составили ее костяк. Из 44 членов (на 1931 г.) лишь девять человек писали по-русски и тридцать пять – по-фински; в обществе также состояло 46 членов-корреспондентов из других городов и сел Карелии, из них 31 финн, 14 карелов и 1 эстонец[479]. Свыше десяти лет руководителем республиканской писательской организации (с 1934 г. – карельское отделение Союза советских писателей) был красный финн, поэт Ялмари Виртанен.

Выбор названия для писательской организации был симптоматичен: она создавалась по образцу Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), которую основатели карельской ассоциации предпочли другим писательским союзам и организациям. Руководство РАПП называло себя «орудием» ВКП(б) в деле проведения культурной политики и борьбы против всех отклонений от партийной линии. Выбор похожего названия профессиональными писателями Карелии определил, помимо подчеркнутой лояльности политике партии, еще и определенную эстетическую программу. Эта программа подразумевала не просто призыв к рабочим и крестьянам становиться писателями и включаться в литературный процесс: пролетариат должен был сам в массовом порядке создавать новую советскую литературу[480]. Американские и канадские иммигранты должны были стать именно такими рядовыми на фронте национальной литературы Советской Карелии.

Как уже упоминалось выше, североамериканские финны вербовались в Карелию на рабочие и технические специальности, однако некоторые из них прибывали с весьма внушительным портфолио опубликованных работ. Сантери Мякеля (1870–1937 или 1938) опубликовал первые стихи еще в Финляндии в конце 1880-х гг. В 1890 г. он эмигрировал в США, где нашел работу на разработках железной руды в Мичигане. Там он опубликовал роман «Жизнь в вечной тьме», основанный на личном опыте[481]. Его поэма «Песнь рудокопа» («Kaivantomiehen laulu», 1903), лирический символизм которой активно использовал марксистскую риторику классовой борьбы, стала основой для популярной песни среди американских финнов[482]. В 1907 г. он вернулся в Финляндию, где стал депутатом сейма от социал-демократической партии (1910–1914 и 1917–1918), и после поражения красных в гражданской войне бежал в Россию[483]. Здесь он занялся политической журналистикой, и в течение 1920-х и первой половины 1930-х гг. его статьи (реже стихотворения) публиковались в советских финноязычных журналах[484].

Если Мякеля активно использовал марксистскую риторику, позволявшую ему создать новые литературные формы для интерпретации революционных событий, – путь, который сделал его в первую очередь журналистом и только потом поэтом, то другой американский финн, Лаури Луото (псевдоним Вяйнё Шёгрена, 1886–1938), работал в жанре революционного приключенческого романа. Еще в юности Луото переехал в США, где работал шахтером и лесорубом, но позже он вернулся на родину и принял участие в гражданской войне на стороне красных. Вынужденный бежать в Советскую Россию, он снова попытался переехать в США через Сибирь и Дальний Восток, но Транссибирская магистраль контролировалась белыми, и ему пришлось остаться в России. В 1920-е гг. он переехал в Карелию. Его первый роман «Беженец», посвященный событиям Гражданской войны в Сибири, был опубликован в 1925 г. в финском издательстве в г. Супериор, штат Висконсин. Это же издательство выпустило три других книги Луото, написанных в том же самом жанре приключенческого революционного романа, но рассказывающих уже о событиях финской гражданской войны[485]. Луото был плодотворным писателем: общий листаж его четырех романов превышал 1400 страниц, и в условиях коммерческого книжного рынка и дефицита бумаги в СССР в 1920-е гг. их публикация была, очевидно, нерентабельной для советских финноязычных издательств. Была и другая причина, почему его книги нашли американского, но не советского читателя: в советской литературе 1920-х гг. жанр приключенческого романа ассоциировался с мелкобуржуазной литературой, поскольку он развлекал читателей, а не воспитывал их[486]. Так, автор статьи о Луото в «Советской литературной энциклопедии» критически отзывался о его литературном стиле и утверждал, что в опубликованных в США романах «есть идеологические срывы (недооценка руководящей роли пролетариата, преувеличение инициативы крестьянства в ряде местных восстаний). При всей богатой фантазии и фабульном мастерстве произведения Л[уото] недостаточно продуманы. Язык небрежен, пестрит “романтической” вычурностью»[487]. В советскую финноязычную литературу Луото вошел благодаря своим малым литературным формам. Он публиковал статьи и очерки в финских газетах и литературных журналах, и в начале 1930-х гг. опубликовал два сборника очерков о жизни американской рыбацкой колонии на Белом море и канадской сельскохозяйственной коммуны «Сяде»[488]. Три пьесы, написанные им между 1931 и 1935 гг., были поставлены финским театром Карелии[489].

Микаэль Рутанен (1883–1932), сын бедного крестьянина из центральной Финляндии, с детства работал в финской лесной промышленности и в 1898 г., в возрасте 15 лет, переехал в США. Здесь он стал известен как пролетарский финский поэт, писавший о тяжелом ручном труде в традиции европейского романтизма[490]. Через эту же традицию воспринимал он и Карелию, куда переехал в 1931 г. Едва ли был другой финский поэт, писавший о Карелии с таким же энтузиазмом и романтизмом. Труд – в частности тяжелый ручной труд – был центральной темой его стихов, но писал он о нем скорее как романтический, нежели марксистский поэт[491]. Рутанен погиб во время трагического инцидента на рабочем месте менее чем через два года после иммиграции, и его карельские стихи были опубликованы уже после его смерти[492].

Еще одним североамериканским иммигрантом, выбравшим писательскую стезю, стал Эмиль Паррас (1884–1939). Ему принадлежат самые ранние работы на финском языке, написанные в жанре социалистического реализма. Паррас эмигрировал в Канаду в 1902 г. в возрасте 18 лет в погоне за идеалами утопического социализма. За год до этого группа финских социалистов под предводительством Матти Курикка, видного сторонника утопического социализма, основала финскую коммуну Сойнтула («место гармонии») на острове Малькольм в Британской Колумбии. В коммуне публиковалась первая в Канаде финноязычная газета «Aika» («Время»)[493]. Паррас вступил в коммуну, но в 1905 г. из-за финансовых трудностей она была распущена, и он нанялся рабочим в медную шахту. Он также вступил в компартию Канады и начал вести партийную пропаганду среди канадских и американских финнов. В 1907 г. Паррас вернулся в Финляндию, но уже через три года снова переехал – на этот раз в США, где продолжил активную деятельность в рабочем движении. Он читал лекции в рабочих клубах и публиковался в социалистических финских газетах «Työmies» («Рабочий») и «Toveri» («Товарищ»)[494]. Его первая книга рабочей поэзии «Со дна» была опубликована в 1910 г.[495] Стремление описать социальные и политические противоречия привело его из поэзии в прозаические жанры: драму и роман. Его пьеса «Дикие горы» об американских шахтерах была опубликована в 1911 г.[496], а его роман «Горячая кровь и холодный пот» о жизненном пути трех американских финнов вышел три года спустя[497]. Политический радикализм Парраса привел к тому, что в 1932 г., после вступления в компартию США, он был арестован и депортирован в Финляндию. По дороге он поменял билеты и вместо Хельсинки прибыл в Ленинград, откуда переехал в Петрозаводск.

В Карелии Паррас работал редактором художественной литературы в издательстве «Кирья». Параллельно он продолжал много писать: некоторые из его стихов, очерков и рассказов этого периода вошли в его последнюю книгу «На обоих берегах океана»[498]. Однако наиболее важным произведением этого периода был роман «Жители Юмюваары», ставший первым произведением на финском языке, написанным по канонам соцреализма – литературно-художественной системы, поставившей своей целью преобразование советского человека и построение социализма методами литературы и искусства. «Жители Юмюваары», вышедшие одновременно в СССР[499]и США[500], были эпическим романом, посвященным нескольким поколениям финской семьи Юмюваара с 1860-х гг. до финской гражданской войны и описывающим исторические изменения в Финляндии в терминах разрушения старого патриархального быта, классовой эксплуатации и неизбежности революционных изменений, которые должны были неминуемо привести к построению нового общества. Этим произведением Паррас задал стандарт соцреалистического романа в советской литературе на финском и позднее карельском языках[501]. Оно же стало его золотым билетом на вершину советской литературы: в 1934 г. он стал членом Союза писателей СССР и представлял Карелию на Первом съезде советских писателей в том же году. В 1937 г. Паррас завершил второй исторический роман «Маура». К сожалению, он не успел опубликовать его до своего ареста в 1938 г., после чего рукопись была конфискована и в дальнейшем уничтожена[502].

Призыв к массовому участию в создании новой советской литературы привлек в ряды советских писателей целый ряд иммигрантов без литературного опыта, в том числе американских финнов Сакариаса Канканпяя[503] и Ээмели Раутиайнена[504] и канадских финнов Салли Лунд[505] (псевдоним Салли Хилл) и Илмари Сааринена[506], ставших знаменитыми уже после Великой Отечественной войны. Виено Левянен из г. Ханкок, штат Мичиган, перевела на финский язык ряд ключевых произведений русской литературы[507].

Литературные произведения, созданные североамериканскими финнами, не были единым культурным феноменом, но все-таки в них можно выделить общие черты и, что, пожалуй, более важно, общее направление их стилистической и содержательной эволюции. Упомянутые выше работы позволяют обозначить это направление и понять, как финские авторы с опытом жизни в США и Канаде и социалистической идентичностью включились в процесс формирования новой советской литературы. Эти авторы приехали в Карелию с весьма разнообразным культурным багажом, варьировавшимся от неоромантизма до социалистической прозы, которая использовала марксистскую терминологию и революционную риторику для создания художественной образности. В Карелии они активно создавали новую литературу социалистического реализма, поскольку ее эстетическая и политическая программа обещала радикальные изменения в деле строительства социализма. Как неоромантизм, так и пролетарский символизм североамериканских финнов, несмотря на свою кажущуюся противоречивость, стали структурными элементами соцреализма как системы, которая стремилась вобрать в себя даже стилистически взаимоисключающие формы и значения, пока они удовлетворяли самому широкому определению пролетарской литературы, искусства или музыки – именно за эту способность соцреализма включать в себя любые, в том числе противоречивые, элементы Борис Гройс назвал его «полтора стиля»[508].

Советская литература на финском языке заняла собственную нишу в этой системе соцреализма: сам факт использования финского языка для письма делал ее частью иной интертекстуальности, где Элиас Лённрот или Алексис Киви занимали куда более важное место, чем А. С. Пушкин или И. С. Тургенев. Симптоматично, что ведущий литературный журнал, публиковавшийся в СССР на финском языке с 1928 г., назывался «Punakantele» («Красное кантеле»), синкретично соединив в себе пролетарский и национальный символизм[509]. В то же время писатели-иммигранты в процессе создания новой советской литературы не могли избежать обратного процесса: новые формы письма, новые интерпретации социальной реальности и новые отношения между государством и литературой превращали их в советских писателей. Финны-иммигранты помогли сформировать канон соцреализма, включив в него национальный символизм и свои тексты, а также подстроившись под его требования и поставив свой стиль и талант на службу «общему благу». Выражаясь метафорически, они стали активными строителями клетки соцреализма, а когда она была достроена, оказались внутри ее тесных рамок. В этих рамках можно было создавать произведения «национальные по форме», но их содержание должно было сооветствовать текущему политическому курсу. Это объясняет, например, почему на рубеже 1920-1930-х гг. Лаури Луото прекратил писать в жанре приключенческого революционного романа или почему в 1937 г. Ялмари Виртанен, председатель Карельского отделения Союза советских писателей, написал поэтический панегирик Сталину и начавшимся чисткам[510], жертвой которых он вскоре стал сам – однако, несмотря на это, продолжил посылать из тюрьмы письма, в которых выражал свою абсолютную веру в Сталина и дело построения социализма[511]. Участие финских писателей Карелии – пусть малозаметное в национальном масштабе – в формировании и легитимизации советского политического и символического порядка не оставляло им иного выбора, кроме как поддерживать режим, который в конечном итоге расправился со многими из них.

Репрессии против финнов и финского языка в Карелии начались осенью 1935 г., в то же самое время, когда был наконец создан письменный карельский язык. Принятая в июне 1937 г. конституция КАССР включила пункт о карельском как о третьем официальном языке республики наряду с русским и финским. К концу 1937 г. использование финского языка на официальном уровне фактически прекратилось, и в апреле 1938 г. карельский обком обратился к Сталину с просьбой о внесении поправки в конституцию, чтобы удалить финский из числа официальных языков республики[512]. Многие из финских писателей, включая североамериканских иммигрантов Луото, Парраса, Мякеля и Раутиайнена, были репрессированы.

Социализм на сцене и стадионе

Несмотря на все усилия, которые предпринимало советское правительство для ликвидации безграмотности среди населения СССР, в течение 1930-х гг. всеобщая грамотность продолжала оставаться недостижимой целью. Уровень грамотности в Карелии вырос с 61,9 % в 1926 г. до 76 % в 1932 г. и продолжал расти[513], однако прирост достигался за счет курсов ликбеза, слушатели которых получали лишь самые базовые навыки чтения и письма. Новые формы и практики письменной культуры были эффективны для воспитания новой советской интеллигенции, но для малограмотных советских масс требовался иной подход. Более эффективной формой пропаганды советского строя стал профессиональный и любительский театр и другие зрелищные искусства, а с развитием материальной базы – радио и кинематограф, который Ленин назвал «самым массовым из искусств». С одной стороны, они служили инструментами эффективной общественной мобилизации для таких задач, как запись в Красную армию, совершение трудовых подвигов и, в более широких масштабах, пропаганда социализма. С другой стороны, они позволяли партийному руководству контролировать эстетическое и политическое самовыражение революционных масс, особенно молодежи. Зрелищные искусства как форма культурного производства и потребления, а также рабочие, крестьянские и молодежные клубы как места, где оно происходило, стали важной частью советской культурной политики[514].

Культура североамериканских финнов делала их идеальными проводниками этой политики. Финское население США и Канады было разделено на два лагеря по политическому принципу: с одной стороны, в жизни иммигрантов, придерживавшихся консервативных политических взглядов, центральную роль играла финская лютеранская церковь; с другой стороны, общественная жизнь среди радикальной части финской диаспоры строилась вокруг рабочих клубов, где действовали многочисленные любительские театры, оркестры и труппы[515]. Поскольку Комитет технической помощи Карелии вел вербовку исключительно среди второй группы, вскоре после прибытия в СССР иммигранты нередко обнаруживали, что их опыт на любительской сцене в рабочих клубах в США и Канаде был востребован для строительства новой национальной культуры. В течение следующих лет многие из тех, кто приехал работать строителями или лесорубами, поменяли работу на театры, оркестры и радиостанции.

Больше всего иммиграция американских и канадских финнов повлияла на театральную сцену в Карелии. Любительские финские театры существовали в Карелии в 1920-е гг., но только после прибытия из Америки целой любительской труппы под руководством Кууно Севандера возникли условия для создания профессионального театра, который открылся осенью 1932 г. в Петрозаводске под официальным названием «Национальный театр Карельской АССР». Художественным руководителем и режиссером театра до своего ареста в 1937 г. был профессиональный актер, педагог, писатель и сценарист Рагнар Нюстрём (литературный псевдоним Рагнар Руско)[516]. Помимо работ признанных русских и финских авторов, Национальный театр ставил и пьесы, написанные финнами-иммигрантами. Большая их часть, включая все пьесы за авторством Нюстрёма, были посвящены Гражданской войне – факт едва ли удивительный, учитывая, что и актеры, и значительная часть аудитории были ее участниками на стороне красных или симпатизировали им. Обращение через театр к историческому прошлому – поражению в гражданской войне, репрессиям со стороны победителей и началу новой жизни в Советской России – было важным способом сохранения революционного духа и социалистической идентичности для иммигрантов, особенно на фоне культурной политики в СССР, которая становилась всё менее и менее революционной. В ряде этих пьес было заметно и влияние американской культуры: так, в 1935 г. Национальный театр поставил сатирическую музыкальную комедию «Господин Мальбрук в поход собрался» («Herra Melperi lähtee sotaan»), посвященную неудачному походу белофиннов в Карелию летом 1919 г. Калле Раутио, один из соавторов комедии и выпускник музыкального факультета Калифорнийского университета, привнес в нее элементы бродвейского мюзикла, что, согласно прессе того времени, сделало ее хитом среди карельской публики[517].

Похожая профессионализация сложилась в СССР и по отношению к художественной самодеятельности. В 1930-е гг. по всей стране появились многочисленные профессиональные и полупрофессиональные коллективы, работавшие в жанрах национального танца и песни. Как и литература на национальных языках, эти коллективы должны были способствовать созданию культуры «социалистической по содержанию, национальной по форме», используя фольклорные (а иногда и псевдофольклорные) формы для пропаганды нового образа жизни[518].

Финны – участники художественной самодеятельности Дома культуры Кондопожской бумажной фабрики в постановке балета «Ледяной дом» в Летнем саду г. Петрозаводска. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Североамериканские финны с их опытом художественной самодеятельности в рабочих клубах США и Канады и социалистическими взглядами стали идеальными проводниками этой культурной политики и активно включились в создание национальной танцевальной и песенной культуры в Карелии. Они сыграли ключевую роль на начальном этапе деятельности национального ансамбля песни и танца Карелии «Кантеле», основанного в 1936 г. В частности, Калле Раутио написал для него аранжировки карельских и финских мелодий для народных инструментов. Сиркка Рикка, чья карьера певицы началась на сцене рабочего клуба в Детройте, была солисткой ансамбля с 1939 до 1960-е гг. Родившаяся в Чикаго Кертту Вильянен была одним из основных музыкантов ансамбля с его основания до 1960-х гг., а карьера танцовщицы Эльзы Баландис продолжалась с 1942 по 1962 г., прервавшись лишь на три года (1947–1950 гг.) из-за ареста. Были и другие североамериканские финны, чьи карьеры не были столь примечательными, но все они составили костяк первого поколения исполнителей национальных форм сценического искусства в Карелии[519].

Сиркка Рикка, заслуженная артистка Карело-Финской ССР, выступает на концерте во время Недели карело-финской музыки и танца в Москве, октябрь 1951 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Симфоническая музыка была еще одной областью, на которую оказал существенное влияние приток иммигрантов. У некоторых из них было профессиональное музыкальное образование, а другие (их

было большинство) до иммиграции играли в любительских ансамблях в рабочих клубах. Упомянутый выше Калле Раутио был одной из наиболее значительных фигур в истории симфонической музыки в Карелии. Он переехал из США в 1922 г. со степенью музыкального колледжа Калифорнийского университета, а в 1931 г. стал основателем симфонического оркестра в Петрозаводске. Из его пятнадцати музыкантов одиннадцать были из США и Канады. В 1933 г. оркестр получил статус симфонического оркестра карельского радиокомитета, став, таким образом, первым профессиональным симфоническим оркестром в Карелии. К этому времени в его составе были уже пятнадцать музыкантов из Северной Америки[520].

Американские финны добавили в культурную жизнь Карелии и джаз: в начале 1930-х гг. в Петрозаводске появился джазовый оркестр, где играли иммигранты из США. Первоначально аудитория состояла из таких же иммигрантов, но вскоре оркестр обзавелся и местными поклонниками. Он регулярно играл в городских парках, став частью космополитичного духа Петрозаводска того времени, пока почти все его члены не были арестованы в ходе репрессий 1937–1938 гг.[521]

Подходы к преобразованию общества в эпоху модерна не ограничивались воспитанием души через литературу и искусство – объектом не менее пристального внимания современного государства стало и тело. Именно с этим связано появление на рубеже XIX и XX вв. таких институтов, как спорт и физическая культура, с помощью которых государства стремились воспитать более сильных и дисциплинированных граждан. СССР не был исключением. С точки зрения большевиков, помимо необразованности и некультурности – качеств, которые они стремились исправить своей культурной политикой, – население СССР в целом страдало и от плохой физической подготовки, что негативно влияло на процесс социалистического строительства[522]. В 1935 г. газета «Красная Карелия» так описывала текущее состояние и развитие физкультуры в республике:

Физкультурное движение в Карелии – молодое. <…>

Что представляют собой наши физкультурники?

Есть у нас очень незначительная группа старых физкультурников Карелии. Есть тысячи молодых физкультурников, большинство которых еще не имеет ни хорошей техники, ни достаточного практического опыта и навыков. Есть у нас и третья группа физкультурников (и довольно большая). Это финские товарищи, переселившиеся в Карелию из Финляндии и Америки. Все они хорошие физкультурники, – с раннего детства занимающиеся легкой атлетикой, гимнастикой, лыжным спортом, борьбой и другими видами спорта.

Эти-то физкультурники и держат сейчас первенство почти по всем видам легкой атлетики в Карелии. Из их среды мы и комплектуем лучшие команды лыжников, борцов и легкоатлетов для участия во всесоюзных физкультурных соревнованиях[523].

Автор заметки с готовностью признавал, что в отношении физической подготовки финны-иммигранты заметно превосходили советских граждан, которые только начинали учиться («еще не имеет ни хорошей техники, ни достаточного практического опыта и навыков»), как воплощать – буквально через собственное тело – социалистический идеал физического развития. Иммигранты из Финляндии, США и Канады подходили под этот идеал современного тела, поскольку их навыки в спорте и физкультуре являлись продуктом западной модерности, которая в течение 1920-1930-х гг. оставалась образцом развитого общества как для советских руководителей, так и для рядовых строителей социализма[524].

Выступление гимнасток – учащихся финской средней школы № 2 г. Петрозаводска, 1933 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Что касается самих иммигрантов, для многих из них спорт был важной частью их североамериканского опыта, и в Карелии он стал способом поддержания своей американской или канадской идентичности. Самым популярным видом спорта среди иммигрантов до 1937 г. оставался бейсбол. Бейсбол не был исключительно карельским феноменом – как упоминалось в первой главе, финны были лишь одной из групп, переехавших в СССР из Северной Америки в этот период, и бейсбол был чрезвычайно популярен среди американской молодежи в СССР. В Москве и Нижнем Новгороде – городах с наибольшим числом иммигрантов – было несколько бейсбольных команд. В июне 1934 г. советская англоязычная газета «Moscow news» организовала любительский бейсбольный турнир, на котором встречались команды из этих двух городов; победителем стала сборная московского Клуба иностранных рабочих[525].

Физкультурники финской средней школы № 2 г. Петрозаводска на стадионе, 1933 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Бейсбольная лихорадка среди американских финнов в Карелии была столь сильна, что к 1933 г. у них было пять мужских и две женских команды[526]. К 1934 г. в Петрозаводске была своя любительская лига, и «Moscow news» периодически публиковала статистику игр[527]. Через ее же редакцию петрозаводские бейсболисты бросили вызов команде московского Клуба иностранных рабочих. Московские американцы вызов приняли и в июле 1934 г. отправились в столицу Карелии на серию из двух игр. Карельская команда, возглавляемая Альбертом Лонгом, уроженцем Детройта, выиграла обе игры (12-7 и 12-2). Ответный матч прошел в Москве через месяц и также был выигран карельской командой со счетом 14-9[528].

Выступление спортсменов на стадионе «Динамо», г. Петрозаводск, 1935 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Несмотря на то что бейсбол был специфически американским видом спорта, в первой половине и середине 1930-х гг. советское руководство поощряло и популяризировало его как часть своей программы по модернизации институтов спорта и физической культуры в СССР[529]. Впрочем, лояльное отношение к бейсболу со стороны власти продолжалось недолго и закончилось уже в 1937 г. Многие из карельских бейсболистов были репрессированы, включая капитана петрозаводской команды Альберта Лонга, арестованного в июле 1938 г. и приговоренного к трем годам лагерей[530].

Праздничные гуляния рабочих лыжной фабрики на Бараньем берегу.

Окрестности Петрозаводска, 1930-е гг. Автор съемки Иванова, из фондов Национального архива Республики Карелия

Истории, приведенные в данной главе, являются хорошими иллюстрациями того, насколько извилистой была линия культурной модернизации, проводимая лидерами и идеологами ВКП(б) в отношении советского общества 1920-х и первой половины 1930-х гг. В Карелии эта линия осуществлялась с помощью американских и канадских иммигрантов, служивших агентами правительства в сфере культурной модернизации. Зачарованная зрелищем технического и культурного прогресса на Западе, советская государственная элита обратилась к западным технологиям и культурным моделям для реализации своей собственной, социалистической версии того, что должно было представлять собой современное государство и население. То, что небольшая группа финнов-иммигрантов смогла занять ведущее место в культурной жизни Советской Карелии, стало возможным потому, что их навыки идеально укладывались в идеал социалистической культурности и нового образа жизни.

Отношение ко всему иностранному, в том числе и ко вкладу иммигрантов в советскую культуру, изменилось в середине 1930-х гг. С. В. Журавлев, изучавший иностранную иммиграцию в СССР, считает, что в это время расхожий лозунг 1920-1930-х гг. о необходимости учиться у иностранцев сменился противоположным: «Чему иностранцы должны научиться в СССР?»[531] Майкл Дэвид-Фокс метафорично охарактеризовал этот же процесс как «сталинский комплекс превосходства»[532]. В изменившемся контексте второй половины 1930-х гг. североамериканские иммигранты перестали восприниматься в роли коммунистических культуртрегеров, чьи культурные навыки должно было перенять население Карелии, а элементы американской культуры стали критиковать за буржуазность[533].

Глава 7

Проблемы межкультурной коммуникации

От образа соседа к образу врага

Реконструкция картины взаимоотношений между населением Карелии и североамериканскими финнами требует тщательной критики источников. Главная сложность заключается в том, что анализировать приходится в основном устные высказывания, сделанные по случаю и зафиксированные не всегда грамотными, доброжелательными и добросовестными осведомителями. Достоверность сведений, содержащихся в материалах местных партийных и советских органов, а также в документах ОГПУ-НКВД, в определенной степени позволяют проверить источники личного происхождения – письма, дневники, интервью, мемуары. Однако социальное происхождение этих двух групп источников, как правило, различно: если партийные органы и ОГПУ-НКВД интересовались в первую очередь слухами, мнениями и настроениями среди рабочих и сельского населения, то авторы дневников и мемуаров были, как правило, представителями интеллигенции. В случае с обоими группами источников также необходимо постоянно учитывать время, место, условия их возникновения, их назначение, а также цензуру (в том числе и личной переписки), идеологические и личностные мотивы, травматический синдром перенесших гонения людей и другие факторы.

Критика источников затрудняется еще одной проблемой: как сравнивать, оценивать и использовать эти разнородные, противоречивые и часто предвзятые источники для понимания особенностей межкультурной коммуникации в Карелии, если сама эта коммуникация основывалась на различных культурных ценностях и взаимных стереотипах? Восприятие финских иммигрантов жителями Карелии формировалось и видоизменялось под действием экономических трудностей повседневной жизни, весьма причудливо накладывавшихся на те образы и стереотипы, которые, с одной стороны, издавна бытовали в Карелии, с другой – настойчиво внушались идеологической пропагандой. В свою очередь североамериканским переселенцам пришлось столкнуться с обществом, которое было крайне далеко от их представлений о «социалистическом рае».

К началу ХХ в. в российском обществе сложился определенный образ финна, чему немало способствовали многочисленные путевые заметки и очерки, в изобилии публиковавшиеся российскими путешественниками, чиновниками, публицистами, литераторами. Даже начавшееся в конце XIX в. наступление на финляндскую автономию и появление в связи с этим огромного числа не слишком благожелательных по отношению к Финляндии публикаций не могли поколебать сложившиеся за столетие стереотипы. Большинство описаний сводилось к обобщенному образу финнов как трудолюбивого и аккуратного народа; они суровы, молчаливы, медлительны, надежны, честны и законопослушны[534].

У населения Восточной Карелии тесные экономические связи соседних народов, длительный период мира и спокойствия на границе после присоединения Финляндии к России также способствовали формированию достаточно позитивного образа финнов, который во многом совпадал с обобщенным образом финляндца, тиражируемым в литературе и публицистике. Многовековое русско-шведское противостояние, конечно, не могло не наложить свой отпечаток на восприятие соседями друг друга. Симптоматично, однако, что чужого, опасного человека, врага, даже если это был финский солдат, в карельских деревнях называли «ruocci» – швед[535]. Широкая финская миграция в Олонецкую губернию во второй половине XIX в. также не вызывала противодействия со стороны местного населения и не приводила к национальным конфликтам: в слабо населенной Карелии работы хватало всем, а крестьяне приграничных уездов, в свою очередь, могли хорошо заработать на продаже в Финляндию рыбы и дичи или на лесозаготовках у финских подрядчиков. Недаром об этих временах еще долго и с ностальгией вспоминали в голодное советское время[536].

Приход в России к власти большевиков, появление на политической карте независимой Финляндии, нараставшее противостояние на границе, порой выливавшееся в кровопролитные и опустошительные походы на сопредельные территории, не могли не повлиять на восприятие соседями друг друга. В годы революции, гражданской войны и походов финских добровольцев на территорию КТК карельские газеты, окрестив Финляндию «кошкой из породы тигров», «акулой, посягающей на чужое добро», писали о «наглой беззастенчивости гельсингфорсского правительства», протягивающего свои грабительские лапы к богатствам Олонецкой губернии и стремящегося превратить Карелию в колонию Финляндии[537]. В советской пропаганде 1920-1930-х гг. буржуазная Финляндия была объявлена врагом, стремящимся уничтожить молодую социалистическую республику. Рисуя образ белой Финляндии, газеты в соответствии с духом времени не слишком церемонились в выражениях, и в политических лозунгах и штампах этого времени ведущее место заняли «белобандиты», «лахтари» и «кровожадные палачи». В то же время с самого начала официальная советская пропаганда создала и активно тиражировала на страницах печати двойной образ Финляндии и финнов. Одновременно в прессе появился образ «истерзанной красной Финляндии», которая является «братом и ближайшим союзником» Советской Карелии и которую поднимет с колен «мускулистая рука красных финнов»[538].

С конца 1920-х гг. Финляндию часто называли «фашистской»[539], однако после провала восстания в Мянтсяля (карельские газеты окрестили это событие «фашистским путчем»[540]) и запрета лапуаского движения в 1932 г. на страницы прессы вернулось более привычное и облегченное определение «белая Финляндия». Но в целом, как это ни удивительно, число публикаций о Финляндии в карельской прессе на протяжении 1930-х гг. постоянно снижалось, основные материалы составляли либо статьи по случаю (празднование 15-летия финляндской революции, например), либо перепечатки из центральной прессы о подготовке Финляндии к войне и о некоторых аспектах советско-финляндских взаимоотношений[541].

Жители Карелии воспринимали столь настойчиво навязываемые им «бело-красные» стереотипы неоднозначно. В первые послереволюционные годы население, прежде всего пограничных районов, непосредственно задействованное в событиях гражданской войны и сильно пострадавшее от военных действий, могло вполне сочувственно относиться к сообщениям о «финской опасности» и испытывать вражду по отношению к «белофинским бандитам». Однако чем ближе к границе, тем сложнее было убедить людей в том, что их главным врагом являются соседи-финны. Реагируя на то, что происходило вокруг, люди скорее были склонны винить в наступившей разрухе новую власть, принесшую голод и безработицу. На этом фоне антисоветская пропаганда, шедшая в те годы со стороны Финляндии, во многом оказалась сильнее и эффективнее, чем агитация большевиков. Доказательство тому – тысячи карельских беженцев, которые опасность для себя увидели не в белофинских отрядах, а в пришедших к власти большевиках, и искали спасения в столь ненавистной последним белой Финляндии[542].

По окончании гражданской войны большевиками была поставлена задача «отвлечь внимание карела от Финляндии»[543], претворять которую в жизнь должны были, в частности, и финские политэмигранты. Правительство Э. Гюллинга посылало устанавливать советскую власть в национальные карельские районы красных финнов, полагая, что им легче будет найти общий язык с населением, плохо говорившим по-русски. Однако большинство из них были простыми рабочими с революционным энтузиазмом, минимальным образованием и полным непониманием особенностей местного крестьянского быта, что вызывало дополнительные проблемы при общении с населением. Политэмигранты с готовностью клеймили «финляндский белогвардейский режим», но эффективно бороться с голодом и безработицей им не всегда было по силам, тем более что в некоторые отдаленные районы Карелии из-за отсутствия дорог хлеб можно было доставлять только из Финляндии[544].

В результате в глазах местных жителей красные финны стали олицетворением новой власти и виновниками бед, обрушившихся на карелов. Как следствие, произошло своеобразное наложение образов: население экстраполировало предлагаемый властями образ белофинна-завоевателя на местных руководителей. Вот, например, как характеризовалась карельская ситуация в Обзоре политического состояния СССР за май 1928 г.:

Среди карельского населения в довольно широких размерах отмечаются антагонистические настроения к финнам, что вызвано с одной стороны введением изучения в школах финского языка, а с другой – наличием в центральном советском аппарате АК ССР работников-финнов. Это же вызывает разговоры о возможности присоединения Карелии к Финляндии: «У нас во главе правительства находятся финны, в школах преподают финский язык, и как бы нас не присоединили к Финляндии». Кулацко-зажиточные слои карельского населения пытаются обострить эти настроения, агитируя: «Пока у нас у власти будут финны, нам будет плохо жить, так как они издают неправильные законы», и в ряде случаев заявляют: «Нам нужно создать свою организацию и выгнать всех финнов из правительства»»[545].

На самом деле в низовых документах органов безопасности подобного рода высказываний не так много. Республиканское правительство людей, особенно живущих в глубинке, интересовало слабо. Всё недовольство было обращено прежде всего на местное начальство, которое всегда на виду. Людей не устраивали порядки на местах («Почему все финны занимают должности в дистанции Карел-леса, а карел не допускают?»), хотя обобщения иногда выглядели очень опасно с точки зрения властей. Некоторые возвращавшиеся домой карбеженцы, например, говорили о том, что в Финляндии к ним относились очень хорошо, в то время как здесь «всем руководят финны, жизни от них нет», и призывали: «Прочь красных подлецов из Карелии»[546]. Подобного рода недовольство высказывалось и рабочими на предприятиях, которыми руководили финны: отмечалась дискриминация русских по сравнению с карелами и финнами в оплате труда, а также замкнутость финнов, их желание отдалиться, «держаться своей национальной группы». На Кондопожской бумфабрике рабочие говорили: «В Карелии есть два класса, господствующий финны и угнетенный русские и карелы, это надо изжить, пока не поздно»[547].

Вполне очевидно, что противоречия между красными финнами и местными жителями по сути являлись конфликтом населения с советской властью. Точно такой же антагонизм наблюдался в местах, где у руководства стояли сами же карелы, русские или, скажем, евреи. Так, жители карельских волостей Кемского уезда говорили: «В Карелии одна революция была, но придется сделать вторую, т[ак] к[ак] к нам нагнали много русских совработников», а рабочие Медвежьегорского лесозавода заявляли о «еврейском засилии», поскольку «руководящие должности заполнены преимущественно евреями»[548].

Таким образом, к концу 1920-х гг. в обществе складывался весьма противоречивый образ финнов и Финляндии. Буржуазная Финляндия и ее революционный пролетариат, «страдавший под игом белого террора», как писали газеты, были где-то очень далеко, а красные финны находились рядом и именно они порой воспринимались населением как «господа», мечтающие лишить карелов их родины, а то и просто как «пятая колонна»: «Теперь при советской власти есть много финнов – советских служащих и, если будет война, то они изменят, как изменили в былое время при Николае немцы»[549]. И этот образ «чужого» в 1920-е гг. порой затмевал образ внешнего врага, навязываемый населению пропагандой.

В довершение ко всему вышесказанному, в течение 1920-х гг. влияние Финляндии на приграничное население оставалось достаточно сильным, и воспоминания о прежней жизни на фоне тяжелого настоящего провоцировали такие высказывания: «Присоединили бы нас к Финляндии и было бы жить лучше. Если бы финны в 1920 г. не отдали Карелии, то мы жили бы баронами»[550]. Население погранрайонов в конце 1920-х слушало почти исключительно финляндское радио, что, как с тревогой отмечалось в партийных документах, не могло не отразиться «на политически малоразвитых слушателях»[551].

В 1930-е гг. картина постепенно изменилась, в первую очередь благодаря тому, что стало политически активным первое советское поколение, которое выросло в новом советском символическом порядке и для которого межграничные контакты дореволюционного времени и периода Гражданской войны были делом прошлого. Население стало грамотнее, расширилась агитационная сеть, выросло число школ, клубов, библиотек, радиоточек, кинотеатров. Соответственно и идеологическое воздействие государства на людей стало глубже и эффективнее.

Правда, старые проблемы остались и появились новые: всё та же бедность, перебои с хлебом и другими товарами, плюс нарастающая коллективизация, налоговый гнет, усиление прямой репрессивной политики. На этом фоне национальная рознь отошла на второй план, власть уже не ассоциировалась с красными финнами, тем более что в 1935 г. «финский период» истории Карелии закончился. Теперь критиковалась собственно советская власть, которая «доправила до того, что рабочих морит голодом или кормит кониной» и издевается над крестьянами, загоняя их в колхозы как рабов[552]. Вместе с тем всё больше людей были склонны верить тому, что пытается им внушить государство: основными виновниками трудностей, переживаемых советским народом, являлся мировой капитал и внутренние враги. В этих условиях образ Финляндии как враждебного государства превратился в устойчивый стереотип среди населения республики.

С появлением новых волн финской иммиграции – американских переселенцев и перебежчиков – появились и новые проблемы в отношениях пришельцев и местных жителей. Но это был уже другой уровень взаимоотношений, где поводом к конфликтам являлись не столько политические, сколько бытовые и производственные проблемы.

«Понаехали к нам буржуи»

Североамериканские переселенцы в начале 1930-х гг. оказались в обществе, в котором понятия «красный» и «белый», «пролетарий» и «буржуй», «социализм» и «капитализм» были хорошо усвоены. Адаптация в этом обществе для приезжих из тоже политизированного, но совсем другого мира была сопряжена со значительными трудностями.

С началом массового переселения североамериканских финнов в Карелию республиканская пресса активно включилась в формирование положительного образа иммигрантов у населения. Республиканские и районные газеты печатали восторженные отзывы самих иммигрантов о стране советов и рассказывали о трудовых подвигах приезжих. Газеты пестрели заголовками «Заимствовать опыт американцев», «Канадские рабочие в Карельских лесах», «Канадские лесорубы приветствуют обращение Обкома», «Ни один из нас не вернется обратно в Америку!», «Не рабы, а хозяева», «Мы приехали помочь»[553]. В обществе сразу начал формироваться совсем иной образ иммигрантов – слишком уж велики были различия в культурных приоритетах и ценностных ориентациях уже во многом урбанизированных североамериканцев и жителей бедной крестьянской Карелии. Но основной причиной была все-таки экономика: американские и канадские финны воспринимались полуголодным местным населением не как этническая группа, а как «иностранцы», «нахлебники» и «буржуи», отнимающие у них права и работу.

Покидая Америку, иммигранты надеялись, помимо всего прочего, и на то, что они едут в страну, где царит равенство, нет кризисов и безработицы, все живут одной большой дружной семьей, вместе работают и отдыхают[554]. В действительности они оказались в стратифицированном обществе, основанном на политическом и экономическом неравенстве различных социальных слоев. Но теперь именно они оказались на одной из высших ступеней этого общества. Иммигранты были освобождены от обложения единым сельскохозяйственным налогом на десять лет и подоходным налогом на три года, имели право первоочередного получения жилья и поступления в учебные заведения, дополнительное снабжение, отсрочку 22 от призыва в армию и т. д.[555]

Сами американские финны прекрасно понимали особенность своего положения: «Мы были не какими-нибудь перебежчиками, а легальными иммигрантами, приехавшими по приглашению, работавшими по контракту. Мы имели особые права и особые привилегии»[556]. Иммигранты считали эти привилегии само собой разумеющимися: «Мы находились на особом положении, у нас была своя продовольственная норма… Если бы не это, ни один из нас не смог бы прожить здесь в Карелии и недели»[557]. И им было совсем непонятно, как могло выжить местное население на столь нищенскую заработную плату, не получая никакого дополнительного снабжения: «В магазинах Инснаба покупали продукты только американские финны… К тому же у нас были свои, особые нормы снабжения. Но как выжили русские люди, не имеющие таких надбавок, я не могу понять до сих пор»[558].

Естественно, льготы, которые имели иностранные переселенцы, были предметом зависти и поводом для ненависти со стороны местного населения. Люди говорили: «Американцы приехали сюда, чтобы есть наш хлеб!», «Понаехали к нам буржуи, их кормят, а русские рабочие хоть с голоду помрут, никто не позаботится»[559].

На многих предприятиях заработная плата американских финнов была значительно выше, чем у местных рабочих, и не всегда это было обусловлено более высокой квалификацией приезжих. Разница в зарплате могла достигать 80 %, как на Онежском заводе, где средняя зарплата иностранного рабочего составляла 180 руб. в месяц, в то время как местного – лишь 100 руб.[560] В тресте «Строй-объединение» русские рабочие получали в среднем на 45 % меньше иностранных (143,3 и 207,45 руб. соответственно)[561]. Местных рабочих возмущало, что приезжим сразу устанавливали высокие оклады и что их ставили на выгодные работы в ущерб местным: «У нас в мастерской не любят русских, на все хорошие работы ставят американцев, а нас почти всех перевели работать поденно, зато мы так и работаем – в столовую, курилку, да в уборную»[562].

Сложные, нередко конфликтные взаимоотношения между иммигрантами и местным населением были обусловлены не только конкуренцией за ограниченные экономические ресурсы. Большое значение, как уже отмечалось, имел культурный фактор, который разделял людей (различия в системе социальных ориентиров, ценностей и представлений о желательном порядке вещей).

Приезжие очень многого не понимали и не принимали в окружающей их действительности. Если говорить о производстве, то наиболее острой была реакция иностранцев на несправедливость и обман при расчетах, на дезорганизованность работ, простои и постоянную штурмовщину, а также на бюрократизм и инертность руководства разного уровня. В отличие от русских рабочих, которые многое принимали как должное, иностранцы требовали от администрации нормальной организации труда, ликвидации простоев, высокой зарплаты, правильных расчетов, регулярного отпуска, хороших жилищных условий и т. д. В конфликтных ситуациях они нередко использовали те же методы, что и на капиталистических предприятиях: прекращение работы, забастовки, ультиматумы[563]. Подобные действия вызывали недоумение и раздражение со стороны местных рабочих, а властями расценивались как полное непонимание иностранцами «практических вопросов нашего строительства, трудностей переходного периода и особенно тактики партии»[564].

Разжиганию розни между населением и иностранными рабочими способствовала и неграмотная политика местных властей. Решения партийных и государственных органов о необходимости обеспечить достойные условия жизни и работы промпереселенцам на местах порой претворялись в жизнь самым абсурдным образом. Это выражалось и в необоснованно завышенных расценках заработной платы для иммигрантов, и в обеспечении жильем, и в распределении продуктовых пайков и т. д. Документы начала 1930-х гг. пестрят свидетельствами того, что многие вспыхивавшие тогда конфликты между населением и иммигрантами были спровоцированы даже не столько действиями, сколько высказываниями местных чиновников, такими, например, как: «Продукты не для вас, а для американцев, а вы и так обойдетесь»[565] или «Вам нужно жилье? Я это знаю. У меня хотя и есть нормальное жилье, но вам я его не дам. Мы ждем квалифицированных иностранных рабочих, жилье бережем для них. А вы что? Так, чернорабочие. Не можем же мы чернорабочим тоже давать жилье»[566].

То повышенное внимание, которое уделяла приезжим местная пресса, тоже порой раздражало и обижало людей. Некоторые публикации просто провоцировали новые вспышки неприязни. Так, в августе 1932 г. десять рабочих (местные и финны) отправились на лодке в дачное местечко Бараний Берег, лодка перевернулась и шесть человек (четыре финна и двое русских) утонули. В центральной республиканской прессе был напечатан большой некролог, в котором руководство Карелии выражало соболезнования семьям иностранных рабочих. Для них были выделены средства на похороны, их семьям выплачены пособия по тысяче рублей. О двух погибших местных мужчинах не было сказано ни слова[567].

Подливали масла в огонь и сами финны. Многие североамериканские переселенцы, особенно на первых порах, весьма цинично и презрительно относились к местному населению, считая русских отсталыми, неспособными к порядку и прогрессу людьми[568]. Находясь на ответственных должностях, они прежде всего старались помочь своим землякам, и делалось это порой в ущерб местным рабочим. В апреле 1932 г. на лесозаводе им. Октябрьской революции местные рабочие отказались работать, заявляя, что заведующий механическим цехом Петерсон и его помощник Мяки отдают предпочтение «своим», ставя их на выгодные работы, часто в ущерб производству. Так, рабочий Торопов был снят с должности мастера, на его место Петерсон поставил своего сына, у которого абсолютно не было опыта в данной деятельности. Зарплата родственнику была повышена до 47 руб. в сутки, что являлось огромной по тем временам суммой[569]. Было и немало случаев прямого сокрытия неприглядных поступков соотечественников. В документах встречаются жалобы рабочих, например, такого рода: «Иностранцы постоянно пьянствуют, прогуливают по 3 дня, администрация всё знает, но мер никаких не принимает, тогда как нас, русских, за один день прогула выгоняют с завода, отбирают карточки и выселяют с квартир»[570].

Конфликты на рабочем месте выливались порой в серьезные столкновения, наносившие урон производству и угрожавшие жизни людей. Так, по заявлению главного механика Онегзавода, в течение одной декады на заводе случилось 4 аварии, которые были подстроены явно умышленно. Например, в апреле 1933 г. механик машинного отделения Кирпасов перед уходом с работы выпустил всю воду из нагретого бака, зная, что следом придет бригада рабочих, недавно прибывших из Америки. В результате произошла авария, несколько человек получили ожоги[571].

Очень непросто складывались отношения с местным населением и в быту, где еще ярче проявлялись культурные различия. Если в США и особенно в Канаде финны-иммигранты находились на низких ступенях социальной иерархии, то после иммиграции в СССР они оказались частью привилегированной социальной группы, и местное население нередко называло их «богачами» и «буржуями». Однако это повышение социального статуса не принесло ожидаемых экономических благ – наоборот, привыкшие к определенному уровню жизни переселенцы на новом месте оказались без самого, на их взгляд, необходимого. В письмах они просили родственников и друзей прислать нужные вещи, перечень которых отнюдь не ограничивался одеждой (свитера, нижнее белье, носки, обувь) или продуктами (кофе, печенье, сладости). Людям не хватало того, что прочно вошло в их жизнь в Америке и чего не было в новой жизни – будильников, фотоаппаратов, пишущих машинок, календарей, записных книжек, музыкальных инструментов. Молодежь скучала по жевательной резинке[572]. Вещи, которые привозили или получали в посылках иммигранты, были в диковинку местному населению, многого никогда прежде не видевшему. Одежда приезжих также сильно отличалась от того, в чем ходили местные жители, что поначалу вызывало обоюдный шок. Например, первые впечатления Эльзы Баландис, приехавшей с родителями из Канады в 1933 г., были связаны именно с этими удручающими условиями жизни местного населения:

Мы жили в бараке за бумкомбинатом в Кондопоге. Люди ходили на работу – а там же грязь была да всё – так они ходили в лаптях! Лапти были. В стене барака были вбиты гвозди, и я всё удивлялась, для чего гвозди. А лапти-то мокнут, они эти лапти вешали на гвозди, чтобы они сохли, и все знали свой гвоздь. А я эти лапти собрала, принесла в барак и говорю маме: «Посмотри, что я нашла». Она мне сразу: «Ты что, ты что – это же обувь!» – «Какая обувь? Это – обувь?» – «Скорее отнеси обратно, люди же будут искать, завтра на работу надо идти!»[573]

Стремление финнов даже в чудовищных условиях барачной жизни создать хоть какое-то подобие уюта и чистоты воспринималось соседями как мещанство и мелкобуржуазность. Иммигранты, в свою очередь, не могли скрыть брезгливого отношения к соседям

из-за неопрятности и грязи. Даже спустя семьдесят лет один из них вспоминал: «Дома русских и финнов можно было различить издалека. Они (русские) никогда не чистили двор, выбрасывали мусор прямо у порога, за всё время нашей совместной жизни они ни разу не покрасили даже оконные рамы»[574]. Особенно остро эти различия ощущали женщины. Советские женщины, трудившиеся до изнеможения наряду с мужчинами, не понимали, как можно сидеть дома с детьми, и называли финок «тунеядками», «лентяйками», привыкшими в своей буржуазной стране жить «за чужой счет». А те презирали соседок за вечно грязные полы, неухоженных детей, запущенный двор[575]. Антагонизм по отношению друг к другу рядился, таким образом, в культурные клише. Власти фиксировали и эти конфликты: «Жены инорабочих, оторванные от производства, не знающие языка, ведут изолированный образ жизни и зачастую поддаются нездоровым настроениям на почве бытовых неполадок»[576]. Похожие ситуации, когда в силу своей большей погруженности в быт женщины смотрели на советские реалии гораздо более скептически, чем их мужья, были характерны и для других иммигрантских сообществ в СССР[577].

Культурная активность финнов – создание драматических кружков, хоровых студий, спортивных секций, организация собственного оркестра, различные мероприятия – также вызывала открытое непонимание местного населения. Соседи часто не могли поверить, как в такое сложное время, не имея нормальных средств к существованию, можно заниматься какой-то развлекательной деятельностью. Зачастую рождались подозрения, что американцы помимо инснабовского снабжения получают от финского руководства еще дополнительные средства, иначе «почему они могут петь, играть, заниматься спортом в то время, когда все голодают»[578].

Непросто складывались отношения и между детьми. По воспоминаниям американских финнов, многие всё время боялись, что местные дети будут над ними смеяться или побьют[579]. Часто возникали ссоры в школах, где существовали финские и русские классы. Это тоже отразилось в воспоминаниях: «Во дворе школы мы часто видели русских детей, но никогда с ними не общались, а только дразнились. Русские кричали нам “Finka-blinka”, а мы отвечали им “Russki-pusski”…»[580] Иногда местные дети отбирали у американских сверстников еду, те в свою очередь издевались над их плохой одеждой и стоптанной обувью. Нередко случались и драки.

Важной причиной, затруднявшей процессы интеграции и провоцировавшей конфликты, был языковой барьер. На первых порах переселенцы, особенно сидевшие дома женщины, не слишком стремились учить русский, что с тревогой отмечалось в партийных документах. По данным профсоюзов, например, в конце 1932 г. в спортивных клубах Петрозаводска занимался 821 иммигрант, а в кружке русского языка – только 21[581]. Нежелание учить русский язык обусловливалось не только широким распространением в республике в первой половине 1930-х гг. финского языка. Это свидетельствовало и о том, что для многих представителей первого поколения иммигрантов Карелия не стала родиной, и они продолжали ощущать себя здесь временными постояльцами. Неприятие окружающей действительности выливалось в крайне негативное отношение к русскому языку и нежелание знакомиться с местной культурой. «Как только мама видела русский алфавит, – вспоминала Мейми Севандер, – у нее тут же начиналось головокружение»[582]. По сути, повторялось то, что уже было с иммигрантами в Америке – финского языка оказалось недостаточно для успешной психологической и социокультурной адаптации в новом обществе.

Понятно, что большинство производственных и бытовых конфликтов были вызваны сложными причинно-следственными связями. За малозначительным, на первый взгляд, поводом (таким, например, как проигрыш русскими финнам в шахматы, едва не закончившийся массовой дракой[583]) нередко прослеживается целый ряд существенных скрытых причин – от конкретных недостатков на производстве и бытовых неурядиц до специфики восприятия иностранцами всех аспектов советской действительности и серьезных культурных различий. Для населения Карелии всё в приезжих было чужое – и манера работать, и инструменты, и образ жизни, и одежда, и поведение в быту, и реакция на окружающую действительность. Поэтому на все жалобы иностранцев о плохом питании, жилищных условиях, на недостатки в работе ответ зачастую был примерно один и тот же: «Езжайте в свою Финляндию или Америку, буржуям нечего здесь делать!»[584]

В создавшейся ситуации вполне понятно стремление иммигрантов самоизолироваться, замкнутся в тесном мирке себе подобных. Обычно иностранцы селились компактно, старались работать отдельными коллективами, как можно меньше соприкасаясь с местными рабочими, администрацией и соседями. Отдыхать и общаться они также предпочитали в своей среде. Изоляционизм финнов, который впоследствии послужил одним из поводов к обвинению всех иммигрантов в буржуазном национализме, был формой культурного самосохранения.

Проблемы самоидентификации и интеграции

Изоляционизм, попытка дистанцироваться от местного населения были характерны и для выходцев из Финляндии, и для выходцев из Америки. Но при этом различные группы иммигрантов тоже не всегда понимали друг друга. Политэмигранты часто считали американских финнов аполитичными, приехавшими на заработки индивидуалистами, в свое время покинувшими родину в поисках богатства. С другой стороны, многие американцы, сами ехавшие в Карелию с социальными иллюзиями, не понимали политической активности красных. И обе группы с пренебрежением относились к финперебежчикам, которые находились в самых тяжелых условиях, но их считали неудачниками и виновниками собственных бедствий.

Вместе с тем именно здесь, в Карелии, идентичность иммигрантов претерпела определенные трансформации. Точнее, менялись приоритеты при самоидентификации – на место социальным и политическим факторам (финская идентичность в Северной Америке выстраивалась, среди прочего, вокруг идей социализма и политического радикализма[585]) приходили этнические. Если политическая верхушка красных финнов продолжала идентифицировать себя прежде всего как коммунистов и пролетарских интернационалистов, то у большинства рядовых политэмигрантов политический энтузиазм строителей нового общества угас довольно быстро. Это беспокоило руководство Советской Карелии, поскольку потеря идеалов и желание отвлечься от действительности приводили к растущему пьянству среди красных финнов[586]. Если говорить об американских финнах, то можно вполне согласиться с теми исследователями, которые считают, что, покидая Америку, иммигранты чувствовали себя скорее частью «интернационального пролетариата», нежели представителями финской нации[587]. Мотивы национальной гордости и идентичности тоже лежали в основе агитации вербовщиков наряду с политическими аргументами[588], но не они являлись решающими для принятия решения о переезде. Однако и в этом случае постепенно, под действием внешних обстоятельств, на смену социалистическим идеалам и энтузиазму строителей нового мира пришло ощущение этнической идентичности и культуры.

Подобная трансформация, происходившая с финнами-иммигрантами, вполне естественна и объяснима. Подобно многим другим европейским нациям, Финляндия прошла через период национальной мобилизации во второй половине XIX и начале ХХ в. Как и в случае с другими национальными проектами, финляндский национализм реализовывался через культуру и образование; в случае с Финляндией важную роль в качестве системообразующего «другого» играла Россия и русские как имперская нация. Финская этническая идентичность, являвшаяся результатом этого нациестроительства, могла временно уступить место социалистическим идеям, хотя даже в США и Канаде радикально настроенные финны всё равно, как правило, вступали в финноязычные социалистические или рабочие организации. Переезд же в Советскую Карелию, где иммигранты столкнулись с многочисленными трудностями, пошатнул веру многих из них в социалистическую идею и реактуализировал этнические идентичности.

В новом политическом и социально-культурном окружении под влиянием взаимодействия с местным населением самовосприятие иммигрантов не могло не измениться. Лишь немногие в новых условиях сохраняли свои социалистические идеалы, принимали новый образ жизни и идентифицировали себя как пролетарских интернационалистов, а позднее и как советских людей. Даже в среде молодежи, которая быстрее, чем взрослые, ассимилировалась в советскую культуру, далеко не все оказались готовы забыть о своей этнической принадлежности. Большинство же иммигрантов старшего возраста, получивших воспитание и образование в символическом порядке финляндской национальной культуры и имевших опыт жизни в Северной Америке, были меньше других склонны восхищаться достижениями социалистического строя и испытывали недоверие к русской культуре; с началом же поворота официальной политики от интернационализма к строительству социализма в одной стране в середине 1930-х гг. они всё больше и больше замыкались в своих этнических сообществах. Осознание своей принадлежности к финскому этносу становилось стратегией, позволявшей людям ориентироваться в быстро меняющейся социальной и политической ситуации.

У жителей республики было свое восприятие приезжих, и оно отнюдь не всегда совпадало с их самоидентификацией. Первоначально, как уже отмечалось, местное население воспринимало американских финнов не столько как этническую группу, сколько как неких пришельцев-чужаков, представлявших, как казалось людям, угрозу их жизни и благополучию. Этот образ «чужого» этнически был окрашен очень слабо, зато часто сливался с представлениями о сытой буржуазной жизни.

Вместе с тем в документах, письмах, воспоминаниях можно найти и примеры того, что уже в первые годы переселенческого процесса появляются ростки взаимопонимания и уважения друг к другу. Интернациональные вечера, совместные выступления русских и иностранных рабочих против произвола администрации предприятий, соседская помощь, ремонт общего жилья[589] – всё это свидетельствовало о начале сближения. Особенно ярко проявлялось взаимопонимание в трагических случаях, когда кто-то серьезно заболевал или семья лишалась кормильца. В этих случаях зачастую на помощь иммигрантам первыми приходили не государство или организация, где работал человек, а простые люди – соседи или совсем незнакомые[590].

К американцам тоже постепенно приходило понимание, насколько местным живется тяжелее, чем им: «Конечно, они не выполняют норму. Но если бы нас, финнов, заставить работать на такой пище, такими инструментами и в таких условиях, мы нарубили бы еще меньше, и большинство из нас загнулось бы уже через несколько недель…»[591] Отдавалось должное и характеру русских: «У них столь бедная еда и такие бедные жилища, а они не только работают, но и имеют хороший характер. Они дружелюбны и даже гостеприимны»[592]. Женщины между собой находили общий язык, когда дело касалось нарядов – некоторые американские финки шили платья, и их клиентками были как финки, так и русские женщины[593]. Этнические стереотипы, которые обе стороны усвоили через воспитание и социализацию в своей среде, подчас оказывались сильнее риторики социалистической дружбы, но и те, и другие отступали перед повседневными реалиями, которые сводили людей вместе и заставляли вырабатывать новые формы коммуникации.

Свои взаимоотношения с окружающим миром строила молодежь, и происходило это не только через политические организации (пионерские отряды, комсомольские ячейки), в деятельности которых, следует отметить, многие молодые американцы с удовольствием принимали участие[594]. Художественная самодеятельность, спорт, кино, вечеринки с танцами, романтические встречи и сексуальные отношения – всё это было важными составляющими молодежной культуры Карелии 1930-х гг. и расширяло возможности адаптации и социализации юных иммигрантов[595]. Интересно, что, если в семьях большинство американских переселенцев говорило только на финском языке, молодежь между собой часто разговаривала по-английски[596]. Русский язык усваивался в общении: сближали и порождали взаимовыручку совместная учеба, развлечения, коммунальный быт. Дагнэ Сало, ставшая впоследствии заслуженным учителем Карелии, вспоминала, что ни разу в жизни не была на уроке русского языка, выучив его исключительно в повседневном дружеском общении, а когда жила в общежитии пединститута, кормила своих товарищей инснабовскими пайками[597].

Еще быстрее адаптировались в новых условиях дети, которые во многих случаях становились единственными посредниками между своими родителями и окружающим русскоязычным миром. Павел Корган вспоминал свое удивление белыми ночами Карелии и то, как местные дети научили его ловить рыбу по ночам[598]. Хотя в Петрозаводске и других местах, где жили иммигранты, были финские школы и американские дети на первых порах почти не соприкасались с русскими сверстниками, соседское и уличное общение постепенно делало свое дело. Дети помогали родителям решать общие соседские проблемы, и, как вспоминала Тойни Прянню, «тогда мы чувствовали, что постепенно начинаем понимать друг друга. Хотя мы еще совсем плохо знали язык, но могли как-то договориться, что-то обсудить. Мы, дети, часто переводили то, что говорили русские»[599].

По мере того как изменялась обстановка (отмена инснабовских норм, реэмиграция самых недовольных, совместная трудовая деятельность, улучшение условий жизни и т. д.), уровень взаимопонимания рос. С конца 1933 г. в документах практически перестают появляться свидетельства о конфликтах местного населения с иммигрантами. Как это ни парадоксально, происходит это как раз тогда, когда в республике начинает набирать обороты борьба с финским буржуазным национализмом. Наоборот, в архивных материалах второй половины 1930-х гг., так же как в воспоминаниях и интервью самих финнов, можно отыскать свидетельства сочувствия к гонимым[600], а на смену образу надменного и презрительного «буржуя-американца» вновь приходят старые этнические стереотипы. Переселенцев называли по-разному: «финнами», «американцами», «канадцами», «финно-канадцами», но ближе всего именно к этническому стереотипу можно отнести эпитет «колопаец», появившийся в разговорной речи жителей Карелии в середине 1930-х гг. и означавший работящего, аккуратного, медлительного тугодума-финна.

Годы Большого террора и войны внесли свои коррективы в самоидентификацию иммигрантов: многие из тех, кто пережил это страшное время, долгие годы предпочитали не вспоминать (или не напоминать окружающим) о своем происхождении. Последующая жизнь в СССР для большинства из них стала временем окончательной аккультурации и интеграции в советское общество, а в Карелии выросло поколение людей, никогда не слышавших об американских финнах. Холодная война и превращение США в одного из главных врагов социалистического мира также не способствовали публичным воспоминаниям о прошлом. Лишь в 1990-е гг. многие решились заговорить вслух об истории своей семьи. И здесь вновь победила финская идентичность – большинство уехавших тогда из России людей предпочло вернуться в Финляндию, а не в Америку. Те же, кто остался, уже считали себя гораздо ближе к русской культуре, или, как Карло Ранта, попавший в Карелию в одиннадцать лет, так и не смогли дать ответ на вопрос, кто они такие: «Я сам не знаю, кто я такой. Вроде родители финны, сам родился в Америке, был гражданином США, а всю жизнь прожил в России. Вот и судите сами…»[601]

Глава 8

Большой террор и судьбы североамериканских финнов

На пути к Большому террору

Об эпохе так называемого Большого террора в Советском Союзе написаны сотни книг, в той или иной степени отражающих механизм и ужасы политических чисток и массовых репрессий 1937–1938 гг. В отличие от проводившихся ранее кампаний арестов или ссылок, нацеленных на определенные категории населения, эти репрессии захватили все без исключения слои советского общества, от высших уровней партийной номенклатуры до рядовых граждан. Другой их отличительной чертой было то, что, хотя они и были инициированы сверху, свой огромный масштаб они приняли в результате инициативы «снизу», со стороны региональных и местных властей, а также самих «масс».

Массовые репрессии 1937–1938 гг. осуществлялись по двум основным направлениям – так называемые «кулацкая» и «национальная» линии. Наряду с уничтожением внутренних врагов – «кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов», были проведены широкомасштабные этнические чистки, призванные продемонстрировать борьбу с «внешним врагом, столь же опасным для государства»[602]. Или, как позже сформулировал эту политику председатель СНК СССР тех лет Вячеслав Молотов, «1937 год был необходим… Мы обязаны тридцать седьмому году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны»[603]. Эта извращенная логика привела к тому, что главными жертвами национальных операций стали этнические меньшинства, представлявшие нации из граничивших с СССР «буржуазно-фашистских» государств: немцы, поляки, латыши, эстонцы, финны, корейцы и др.

Наличие двух направлений Большого террора определило специфику и масштабы репрессий на местах. Карельская специфика была обусловлена близостью Финляндии и значительным количеством финнов-иммигрантов. Как следствие, доля репрессированных в 1937–1938 гг. по национальным приказам здесь составила 55 % (в среднем по стране эта доля не превышала 40 %[604]), а главной линией оказалась финская, по которой специального приказа не было. Финны, чья численность в середине 1930-х гг. едва превышала 3 % населения республики, составили свыше 41 % всех репрессированных. Для сравнения, доля репрессированных среди двух самых больших национальных групп в Карелии, русских и карелов (в совокупности 85 % населения республики), составила соответственно 25 и 27 %[605].

Большому террору предшествовала борьба с внешней и внутренней контрреволюцией, начавшаяся с первых дней Октябрьской революции. Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК, или чека) была основана уже 7 (20) декабря 1917 г.; после завершения активной стадии Гражданской войны органы безопасности продолжали вести наблюдение за населением страны, вникали во все стороны политической, хозяйственной, культурной жизни. Массовые масштабы репрессивная политика по отношению к «чуждым элементам» и «классовым врагам» приобрела в конце 1920-х гг., после того как на июльском (1928 г.) пленуме ЦК РКП(б) Сталин выдвинул концепцию усиления классовой борьбы по мере приближения к социализму. Наряду с активными политическими противниками большевиков (эсерами, меньшевиками, троцкистами, зиновьевцами и другими оппозиционерами), жертвами террора стали сотни тысяч крестьян, которые в ходе борьбы за коллективизацию объявлялись кулаками и должны были быть «ликвидированы как класс». 1929 г. положил начало такому явлению, как спецпоселенчество, или «кулацкая ссылка». В 1930–1931 гг. из разных мест было выселено и направлено на спецпоселение в отдаленные районы Севера, Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии 381 026 крестьянских семей общей численностью 1 803 392 человека[606].

Тогда же, на рубеже 1920-1930-х гг., по всей стране развернулась борьба с так называемым «национал-уклонизмом». Национальной вопрос в СССР всегда был важной частью государственной политики, в том числе репрессивной, поскольку лидеры большевиков считали национальное строительство не самоцелью, а всего лишь этапом на пути коммунистического строительства. Общество будущего должно было стереть или по крайней мере сделать незначительными национальные различия, и в конечном итоге всё человечество должно было слиться в единое целое, а это значило, что национальная политика должна была подчиняться более широким государственным задачам, по крайней мере в понимании Москвы. Как следствие, национальное строительство под лозунгами «коре-низации» неизбежно вело к противоречиям между экономическими и политическими интересами советских регионов, с одной стороны, и тенденциями к централизации со стороны центрального руководства, с другой[607]. Всё это позволило Сталину заявить, что в условиях обострения классовой борьбы неизбежно нарастают и национальные противоречия, проявляющиеся в виде усиления уклона к буржуазному национализму на местах. «Национал-уклонисты» были обвинены в стремлении поддержать подготовку новой иностранной интервенции с целью расчленения СССР. XVI съезд ВКП(б) (1930 г.) в своей резолюции по отчетному докладу Сталина назвал борьбу с уклонами в национальном вопросе одной из главных задач партии[608]. Так была подведена теоретическая база под последовавшие далее действия руководства страны, которые зачастую в литературе называют «генеральной репетицией» 1937 г.[609] В соответствии с решениями съезда обвинения в местном национализме зазвучали в адрес многих партийных и государственных деятелей союзных и автономных республик. ОГПУ сфабриковало целый ряд дел против «национал-уклонистов»: дела контрреволюционных организаций украинских националистов, «Союза освобождения Белоруссии», «Союза освобождения финских народностей» (СОФИН), антисоветской организации «Туркмен азатлыгы» и т. п. Главными жертвами этих «дел» стали тогда деятели науки, образования и культуры национальных республик[610].

В Карелии, как и по всей стране, акции по «изъятию разного рода контрреволюционных элементов»[611] начали осуществляться органами безопасности сразу после установления советской власти. Особое внимание в приграничной республике уделялось шпионажу, что обусловливалось не только активной деятельностью финской тайной полиции[612], но и имевшими глубокие исторические корни и продолжавшимися до конца 1920-х гг. контактами населения пограничных районов.

Долгое время главным объектом внимания органов ОГПУ в Карелии были так называемые «карбеженцы», или «каравантюристы», – жители пограничных районов, главным образом карелы, ушедшие в Финляндию в годы Гражданской войны и возвращавшиеся домой по амнистии 1923 г. По мнению советских органов безопасности, чуть ли не все они были завербованы финской охранкой. Информационные сводки ГПУ середины 1920-х гг. свидетельствуют о том, что во многих приграничных волостях регулярно проводились облавы с целью поимки вражеских агентов. Большинство этих акций трудно назвать успешными, поскольку чаще всего донесение заканчивалось сообщением, что «шпионы убежали», а вместо них были арестованы местные жители[613]. Судя по количеству контрабанды, конфискованной при подобного рода операциях, речь может идти прежде всего именно о продолжавшейся на приграничных территориях нелегальной торговле. По мере того, как росло финское население республики, всё больше внимания органы безопасности уделяли и иммигрантам, большинство из которых, цитируя сводки ГПУ, считались «элементом неблагонадежным, нуждавшимся в постоянной разработке»[614]. В первую очередь это касалось перебежчиков из Финляндии, причем так в документах зачастую называли всех, кто нелегально переходил советско-финляндскую границу, т. е. и красных финнов, и финских крестьян, спасавшихся от голода, и карельских беженцев, и русских эмигрантов.

Не менее пристальное внимание уделялось политэмигрантам. Под наблюдение компетентных органов попадали и люди, занимавшие достаточно высокие номенклатурные должности, причем отслеживался чуть ли не каждый вздох человека[615]. Информационные сводки ГПУ 1920-х гг. включали постоянный раздел «Национализм», в котором скрупулезно фиксировались все случаи национальной розни и противостояния между политэмигрантами и местным населением. Чаще всего речь шла о конфликтах между русскими рабочими и финской администрацией предприятий. Отмечалась дискриминация русских по сравнению с карелами и финнами в оплате труда, а также замкнутость финнов, их желание отдалиться, «держаться своей национальной группы»[616]. Все сводки подобного рода кончались стандартной фразой «национальная рознь резких форм не имеет». Действительно, все эти конфликты носили скорее характер социального, нежели национального противостояния, проблемы с администрацией у рабочих были на всех предприятиях[617]. В этом контексте противоречия между красными финнами и местными жителями по сути являлись конфликтом населения с советской властью.

К концу 1920-х гг. модель взаимоотношений между центром и регионами радикально изменилась, что отразилось непосредственно на автономии Советской Карелии. Экономическая и национальная политика правительства Эдварда Гюллинга, особенно усилия, направленные на развитие пограничной полосы с преимущественно карельским населением, всё сильнее вступала в противоречие с генеральной линией партии, подразумевающей жесткую централизацию. Фактически эта политика была похоронена уже в 1929 г., когда был принят первый пятилетний план, – Карелия лишилась экономической самостоятельности, а республиканская парторганизация оказалась в подчинении Ленинградского обкома ВКП(б). В результате национальные разделы практически исчезли из сводок ГПУ, и основное внимание начало уделяться настроениям населения в связи с разворачивающимися кампаниями по коллективизации и раскулачиванию, а также надвигающимся на республику голодом. Массовый голод начала 1930-х гг., который явился следствием происходивших в стране перемен, не миновал и Карелию. Органы безопасности фиксировали страшные картины:

1. В Ухтинском районе: В декабре 1932 и в январе 1933 г. население примешивало в хлеб древесную кору.

2. В Медвежьегорском районе: В феврале текущего года значительное количество женщин вступило на путь массовой проституции в погоне за хлебом, получаемым от заключенных Белбалтлага.

3. В Кемском районе: В марте т[екущего] г[ода] зафиксированы на почве голода случаи тяжелых опуханий.

4. В Пряжинском районе: В январе 1933 г. значительная часть населения употребляла почти исключительно древесную кору с незначительным количеством примеси хлеба[618].

Как и по всей стране, сложившуюся ситуацию руководители ОГПУ объясняли «результатом контрреволюционной деятельности повстанческих и вредительских элементов»[619], что позволило развернуть в республике широкомасштабные акции по борьбе с «буржуазной националистической контрреволюцией». Апогеем этой «борьбы» стало так называемое дело о «Заговоре финского генштаба».

Кропотливая работа по созданию дела проводилась ГПУ Ленинградского военного округа с октября 1932 по май 1933 г. Главными его исполнителями были начальник карельского ГПУ Карп Шершевский и заместитель полномочного представителя ОГПУ в ЛВО Иван Запорожец[620]. По мнению авторов дела, непосредственное руководство всей контрреволюционной разведывательной работой осуществлялось Вторым отделом Финского генерального штаба, который охватил разветвленной сетью своей агентуры всю территорию Карелии и ингерманландские районы Ленинградской области[621]. Операция, проведенная ГПУ Ленинградского военного округа и АКССР и призванная запугать недовольных политикой коллективизации и последствиями форсированной индустриализации, оказалась на тот момент одной из самых масштабных в стране. В докладной записке Сталину «О ликвидированных с 1930 по 1933 год наиболее важных контрреволюционных организациях по СССР» (25.12.1933) заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода писал, что самыми крупными из них являлись контрреволюционная организация в Наркомземе – 6 тыс. человек, и так называемая «Промпартия» – 2 тыс. человек. На третьем месте – «контрреволюционная диверсионно-повстанческая организация, созданная финским генштабом, охватившая 15 районов Карелии и 8 районов Ленинградской области. Ликвидирована в 1933 г. Крупную работу организация развернула в частях Отдельной Карельской егерской бригады»[622].

Всего по «Делу о Заговоре ФГШ» было арестовано 2982 человека, более половины из них – 1641 человек – были причислены к диверсионным и повстанческим организациям и шпионским резидентурам финского генштаба, еще 427 человек оказались шпионами эстонского генштаба[623]. Социальный состав обвиняемых свидетельствовал о том, что главными жертвами операции стали карельские и ингерманландские крестьяне. Следствие не утруждало себя поисками конкретных фактов и доказательств вины арестованных. Такие факторы, как «сосредоточие» карелов в пограничных районах, «засоренность» этих районов «бывшими каравантюристами», систематическое отставание в выполнении различных народно-хозяйственных планов, являлись для ГПУ неоспоримым доказательством наличия здесь контрреволюционных организаций. В обвинительном заключении следствием были сделаны выводы о том, что «агентура ФГШ проникла во все важнейшие звенья советского партийного и военного аппарата» и с ее ликвидацией «предотвращено вооруженное восстание в Карелии и пограничных районах Ленинградской области»[624]. В мае 1933 г. обвиняемые были приговрены к различным срокам заключения, почти половина осужденных получила по 5-10 лет лагерей и не менее 10 % приговорили к расстрелу[625].

В 1956–1962 гг. по делу о «Заговоре финского генштаба» Военным трибуналом Северного военного округа была проведена проверка, полностью доказавшая, что «дело» это со всех точек зрения является фальсификацией, не подтверждено никакими объективными данными, и в отношении большинства репрессированных по нему справедливость была восстановлена[626]. Однако эта первая крупномасштабная операция ОГПУ в северо-западном регионе страны показала, что борьба со шпионажем является хорошим предлогом для массовых политических репрессий. Органы безопасности республики заявили о себе как о силе, не считающейся с местными партийными и советскими властями и выполняющей только указания сверху.

В 1933 г. первой серьезной критике было подвергнуто и финское руководство республики, обвиненное в ориентации на Финляндию и в том, что при осуществлении национальной политики в Карелии было допущено «отклонение от ленинско-сталинской линии»[627]. Главной опасностью в карельской парторганизации был объявлен «местный национализм, прикрывающий буржуазно-националистическую контрреволюцию и смыкающийся с интервентами»[628]. Враг был назван, и борьба с местным национализмом стала фактически началом необъявленной войны центра с финнами Карелии.

Затишье перед бурей

После «генеральной репетиции» начала 1930-х гг. последовал период относительного затишья. В мае 1933 г. было даже принято специальное постановление об ограничении кампании массовых выселений и арестов[629]. Действительно, многие реалии 1934 г. – второй пятилетний план и отказ от «большого скачка», ликвидация карточек на хлеб, преобразование политотделов МТС и т. д. – создавали впечатление, что готовится переход к менее радикальной экономической и социальной политике. На протяжении 19351936 гг. репрессии дозировались сравнительно небольшими «порциями», перемежаясь временными отступлениями: сторонников жесткого курса сдерживали недостаточная прочность экономического положения страны, а также противодействие политике репрессий со стороны более умеренных сил в партии[630]. Однако это не означало поворота курса. Напротив, те самые четыре года, на которые, по словам Сталина, «НКВД опоздал»[631], были использованы вождем народа и его окружением для подготовки общества и партии к тотальному террору. При помощи массовых репрессий высшее руководство страны рассчитывало решить реально существовавшие проблемы и преодолеть противоречия избранной модели общественного развития. Для Сталина это была и реальная возможность окончательно избавиться от старых соратников по партии и привести к власти новое поколение, всецело преданное вождю. Для рядовых коммунистов большая чистка в партии открывала массу возможностей для карьерного роста и упрочнения своего материального благосостояния в условиях хронического дефицита 1930-х гг. Наконец, чистки, следующие одна за другой на протяжении всех 1930-х гг. и сопровождающиеся массированной пропагандой, имели своей целью и дисциплинирующее воздействие на советское население, которое должно было принять абсолютный приоритет интересов государства над нормами человеческой морали. И многое режиму удалось: неискушенные люди редко ставили под сомнение действия руководства страны и готовы были списывать на врагов многочисленные трудности и вопиющие проблемы. В полной мере для нагнетания атмосферы страха и подозрительности было использовано и реальное ухудшение международной обстановки, нарастание угрозы войны. Постепенно механизм репрессий затягивал всё новые и новые слои общества, террор из избирательного превращался во всеобщий и трудно остановимый. Решения февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. лишь официально закрепили курс на развертывание массовых репрессий.

В Карелии об ослаблении репрессий середины 1930-х гг. говорить вряд ли уместно: для финнов республики точкой отсчета Большого террора можно считать уже 1935 г. После операции по вскрытию «Заговора ФГШ» органы безопасности продолжали внимательно следить за политической обстановкой в крае, докладывая на бюро обкома о ликвидации каждой очередной группы «вражеской агентуры»[632]. Всё чаще поводом для уголовного и политического преследования ни в чем не повинных людей становились обыкновенные производственные конфликты. В апреле 1934 г. в связи с аварией на строительстве Петрозаводского водопровода впервые было заведено следственное дело, обвиняемыми по которому стали американские финны.

Поводом к возникновению дела, названного в следственных документах «Труба», послужил конфликт, разгоревшийся между иностранными рабочими и инженерами строительного треста, спроектировавшими укладку двух параллельных самотечных деревянных труб (каждая 700 м длиной и диаметром 48 см) на дно Онежского озера. Американские технические специалисты усомнились в правильности предложенного способа и настаивали на своем варианте затопления труб, который, по их мнению, был более эффективным и выгодным. Их предложения приняты не были, и иностранные рабочие отказались участвовать в сомнительном, на их взгляд, предприятии. Затопление труб тем не менее было начато, что и привело к предсказанной американскими финнами аварии. Вопреки логике, виновниками аварии были названы те, кто всячески пытался ее предотвратить – начальник 2-го строительного участка Вакс, десятник Ялава, предложивший новый способ затопления, техник Хийско и инженер Лойкконен. Руководители строительного треста обвинили их в нарушении трудовой дисциплины и принципов единоначалия, в следственных документах это было названо уже «саботажем финно-американцев на стройке городского водопровода»[633]. Арестов по делу тогда удалось избежать – на защиту иностранных рабочих встал первый секретарь обкома партии Густав Ровио. Но дни финского руководства Карелии были уже сочтены.

Убийство Сергея Кирова 1 декабря 1934 г. положило начало новому витку репрессий. После процесса так называемого «московского центра» (январь 1935 г.) по всей стране началась волна арестов бывших участников оппозиции. В Карелии борьба с оппозицией сопрягалась с продолжением работы по очистке погранрайонов от «контрреволюционного элемента» и поиску шпионов. В феврале 1935 г. начальник Карельского НКВД Карп Шершевский докладывал в обком, что «вскрытые и ликвидированные в 193334 гг. повстанческие организации усилиями финских разведорганов возрождаются вновь», и требовал жестких мер по их ликвидации[634]. С подачи союзного и республиканского НКВД весной 1935 г. республиканский обком утвердил планы мероприятий «О выселении из города Петрозаводска классово чуждых элементов» (март) и «Об очистке 22-х км погранполосы КАССР от кулацкого и антисоветского элемента» (апрель). Вслед за операциями по выселению последовала «паспортизация жителей 50-ти км погранполосы»[635]. В результате всех этих мероприятий численность населения приграничных территорий значительно сократилась – без рабочих рук остались многие колхозы Калевальского, Ребольского, Олонецкого районов[636].

Существенные изменения происходили и в парторганизации республики. Чистка партийных рядов сменилась проверкой и обменом документов, причем «с особой тщательностью, всеми доступными средствами», как говорилось в особом постановлении бюро обкома, велась проверка финских политэмигрантов, перебежчиков, бывших карбеженцев и лишь затем «участников троцкистско-зиновьевской оппозиции»[637]. Если во время чистки 1933–1934 гг. около 73 % исключенных из партии составляли русские, 20 % карелы и лишь около 3 % финны, то за последующие четыре года численность финнов в республиканской парторганизации сократилась более чем в 4 раза[638].

В политической жизни республики начало 1935 г. внешне не сулило никаких кардинальных перемен. В январе председателем Совнаркома вновь был избран Эдвард Гюллинг[639]. Состоявшийся в августе IV Пленум Карельского обкома партии тоже носил весьма мирный характер. Представитель Ленинградского обкома Михаил Чудов объявил собравшимся о решении ЦК отозвать партийного руководителя республики Густава Ровио в Москву, однако никаких политических обвинений в адрес него выдвинуто не было. Члены пленума говорили о некоторых ошибках, допущенных партийным руководством, в частности по вопросу о финском языке, о формировании национальных кадров, о приеме в партию. При этом ни привлечение в республику иностранных специалистов, ни признание финского языка вторым государственным не ставились под сомнение. «Надо заставить людей учить финский язык», – заявил в ходе обсуждения Чудов. Гюллинг высказался более откровенно: подготовка двуязычных кадров, знающих русский и финский, весьма пригодится «после революции в Финляндии»[640].

Однако перевод Ровио на работу в Москву и назначение на должность первого секретаря Карельского обкома ВКП(б) ленинградского латыша Петра Ирклиса означали, что финская диаспора потеряла важный политический ресурс – контроль над самым важным органом власти в республики. После этого у карельских органов безопасности не осталось препятствий по «разработке» финнов-иммигрантов, в том числе и бывших привилегированных групп в их рядах. Уже летом наряду с перебежчиками главным объектом внимания органов безопасности стали политэмигранты, в первую очередь участники так называемых групп содействия финляндской компартии.

Коммунистическая партия Финляндии, созданная в 1918 г. в Москве, с момента своего основания и до 1944 г. действовала в Финляндии нелегально, а ее руководство находилось в СССР. В 1931 г. секретариат ИККИ прекратил субсидирование КПФ в советских деньгах и предложил Загранбюро ЦК КПФ для покрытия части расходов партии организовать сбор денежных средств среди финского населения, проживающего в СССР[641]. Возможно, это решение явилось следствием той критики, которой была подвергнута деятельность финских коммунистов в исполкоме Коминтерна в 1930 г.[642] Твердо следуя тактике «класс против класса», выработанной IX Пленумом ИККИ и закрепленной решениями VI Конгресса Коминтерна (1928 г.), финская секция «единой мировой коммунистической партии» оказалась одной из первых жертв нового ультралевого курса. Вероятно и то, что, лишая КПФ финансовой поддержки в столь сложный для нее момент (разгром коммунистического подполья и левых рабочих организаций в Финляндии), руководство Коминтерна стремилось таким образом активизировать ее внутрироссийскую деятельность среди быстро растущего финского населения Северо-Запада. Пока речь шла о политэмигрантах, деятельность их можно было контролировать и направлять через партийные организации, поскольку большинство из них являлись членами ВКП(б). В начале 1930-х гг. ситуация изменилась – переселенцы из Северной Америки и перебежчики из Финляндии требовали уже особого внимания. «Воспитательная работа» среди всех слоев финского населения была возложена на Загранбюро ЦК КПФ. Одной из форм этой работы должен был стать сбор средств в пользу партии, для чего в Ленинграде и Петрозаводске были созданы специальные бюро[643]. Очень скоро выяснилось, что случайные сборы дают мизерный результат. Тогда в ЦК КПФ и возникла мысль о создании постоянных групп поддержки партии.

Группы содействия КПФ (в документах их также называли «опорными группами») были созданы в Карелии в 1932–1933 гг. по прямому указанию Коминтерна и решению Загранбюро ЦК КПФ[644]. Действовали они под эгидой обкома ВКП(б), и руководили ими люди, занимавшие достаточно высокие в республике партийные и советские посты. Возглавлял всю работу уполномоченный Загранбюро ЦК КПФ при Карельском обкоме, бывший подпольщик финляндской компартии и Коминтерна в Финляндии, Швеции и Норвегии Отто Вильми[645]. Членами групп являлись в основном «красные финны», т. е. участники революционных событий в Финляндии, а также их более молодые товарищи, члены коммунистических и левосоциалистических партий Финляндии и Северной Америки. Большинство из них состояло и в ВКП(б). Основными задачами групп являлись оказание материальной помощи КПФ, информационно-просветительская работа среди финского населения республики и подготовка руководящих кадров для будущей социалистической Финляндии[646].

Советское партийное руководство, которое в тот момент всемерно способствовало деятельности КПФ в Карелии, благословило создание опорных групп, имея в виду и собственные интересы. В своей деятельности группы содействия КПФ обязаны были «активно проводить и отстаивать политическую линию ЦК ВКП(б)» среди финского населения страны. Должны были быть «взяты на учет кадры, владеющие финским языком, которые в случае войны могли бы быть использованы финской компартией и советскими органами». Кроме того, руководителям групп вменялась в обязанность «специальная работа по оказанию помощи советским властям в выявлении в среде финнов контрреволюционных активных элементов и врагов КПФ»[647]. Впрочем, судя по обвинениям, предъявленным позже активистам КПФ, этой работой гораздо успешнее занимался НКВД.

Несмотря на то что группы содействия были весьма немногочисленны (3–5 человек, реже 15 человек и более), не слишком активны и действовали лишь в некоторых местах скопления финнов (Петрозаводск, Кондопога, Интерпоселок, Лососинное, Ухта)[648], сам факт их существования был использован руководством страны как предлог для антифинской кампании. В документах органов безопасности 1935 г. они превратились уже в «нелегальные, подпольные» и «контрреволюционные» организации. Сигналом к началу кампании послужил разгром так называемой «московской оппозиции КПФ» и арест в Москве летом 1935 г. ее лидеров – Куллерво Маннера (председатель КПФ в 1920–1935 гг., член ИККИ[649]) и Ханны Малм, которые были обвинены в «контрреволюционной националистической деятельности и борьбе против Коминтерна и ЦК КПФ»[650]. Вслед за этим, в июле – августе, последовали аресты членов карельских опорных групп. Осенью пришел черед руководителей.

С открытием 29 сентября 1935 г. V Пленума Карельского обкома стало ясно, что «охота на ведьм» началась. На пленуме прозвучали уже серьезные политические обвинения в адрес финнов, занимавших ответственные посты в республике, и была провозглашена борьба с «финским буржуазным национализмом»[651]. Новый первый секретарь обкома Петр Ирклис в рекордно короткий срок собрал «компрометирующие материалы» на финских коммунистов, постоянно консультируясь в своих действиях то с Москвой (Ежов, Молотов), то с Ленинградом (Чудов)[652]. Существование опорных групп КПФ было названо «исключительно карельским, очень похабным явлением»[653]. Робкие попытки заведующего финской секцией Коминтерна Матти Штейна (настоящее имя Ханнес Мякинен, председатель КПФ в 1935–1937 гг.[654]) осторожно защитить финских коммунистов вызвали негативную реакцию участников пленума. Выступление постоянно прерывалось репликами из зала, особен – но когда он пытался доказать, что грубые и голословные обвинения в адрес финнов могут лишь подлить масла в огонь финского национализма. В конце концов Штейн поддался настроениям аудитории и закончил свою речь панегириком пролетарскому интернационализму. Он даже рассказал анекдот о медлительном тугодуме-финне, которому надо приставить нож к горлу, дабы он понял, что от него хотят. «Хорошо, что сейчас говорят ясно», – резюмировал Штейн под аплодисменты зала[655].

После пленума в ЦК ВКП(б) было принято решение об отстранении Эдварда Гюллинга от должности председателя Совнаркома. Он был отозван из Карелии в Москву, а республику возглавил присланный из Ленинграда тверской карел Павел Бушуев[656]. Газеты запестрели разоблачительными статьями; тщательной проверке, а иногда и разгрому подвергались целые парторганизации. Наряду с исключениями из партии и увольнениями по всей республике, прежде всего в Петрозаводске и погранрайонах, началась волна арестов. В октябре – ноябре были арестованы многие активисты опорных групп КПФ, в том числе и Отто Вильми[657]. Всего за 1935 г. из числа исключенных из ВКП(б) финнов органами НКВД было репрессировано свыше 40 человек, около 50 находились в розыске, примерно столько же подлежало выселению с территории Карелии[658].

Перемены, происходившие в республике, сразу же были замечены в Финляндии[659], однако аресты активистов КПФ и финской секции Коминтерна, похоже, мало беспокоили руководство финляндской компартии. В начале декабря Ирклис получил два письма от Штейна, в которых ни слова не говорилось о событиях в Карелии. Лишь в письме от 3 декабря имелась следующая сентенция: «…КПФ больше не будет содержать в Карелии никакого представителя. Наша деятельность в Карелии в форме групп, представителя и пр. раз и навсегда ликвидирована. Нам остается только та деятельность, о которой шел разговор с вами и тов. Шершевским»[660]. О чем договорились Штейн с Ирклисом и начальником республиканского НКВД, нетрудно предположить, зная о дальнейшей судьбе финских коммунистов в Карелии. Позицию московского руководства КПФ, в принципе, понять можно – отдавая на заклание своих товарищей, оно старалось спасти себя, да и партию в целом. В то страшное время все были потенциальными жертвами, превращенными силой обстоятельств в вольных или невольных соучастников взаимного уничтожения. Впрочем, вопрос о том, быть или не быть финской компартии, тогда еще не стоял, хотя Ирклис и Чудов в своих отчетах Сталину и Ежову со всей определенностью писали о «недопустимых методах нелегальной работы со стороны финской секции Коминтерна»[661]. Бескомпромиссной борьбой с оппозицией в собственных рядах ЦК КПФ удалось реабилитировать себя в глазах сталинского руководства. Но эта логика поведения московской верхушки финляндской компартии оставляла финское население Советской Карелии, включая иммигрантов из США и Канады, на произвол судьбы.

В 1936 г. серьезных гласных акций в отношении финнов не проводилось, однако люди продолжали исчезать. Без каких-либо комментариев со стороны прессы финнов снимали с руководящих постов, исключали из партии. В Москву одна за другой шли докладные записки о продолжении борьбы «с националистическими, шпионскими и интервенционистскими элементами»[662].

Североамериканских финнов кампания 1935–1936 гг. коснулась лишь отчасти. Переселенческое управление было ликвидировано, и в недрах НКВД тщательно пополнялись досье на иностранцев, однако открыто нападать на американских финнов власти не осмеливались, и, более того, в их сторону делались реверансы. В своей разгромной речи на октябрьском пленуме 1935 г. Ирклис, обрушившись на кадровую политику своих предшественников, всё же поспешил заметить: «Мы, конечно, против приехавших к нам рабочих ничего не имели и иметь не можем, мы рады от души, что они вместе с нами под руководством нашей партии строят великое дело социализма»[663]. Тем не менее некоторые превентивные меры были предприняты и относительно американских переселенцев.

Первыми попали под удар члены опорных групп КПФ, хотя среди североамериканских финнов их насчитывалось очень немного. В основном это были те, кто был связан с КПФ еще до иммиграции в Америку, как, например, Тойво Уйтти, возглавлявший группу содействия в Лососинском лесопункте. Будучи подпольщиком КПФ, под угрозой разоблачения он иммигрировал в Канаду, откуда через полтора года переехал в СССР. В 1934 г. по поручению партии он возглавил в Лососинном группу поддержки КПФ, но летом 1935 г. был объявлен «шпионом фашистской Финляндии» и арестован. Парторг лесопункта и член группы Матти Торплунд, бывший член компартии Америки, «за классовую слепоту» (не распознал в товарище шпиона) был исключен из ВКП(б)[664].

Осенью 1935 г. были арестованы три члена коммуны «Сяде» – Калле Сийканен (председатель) и Элис Ахокас, основатели коммуны, приехавшие в Карелию из Канады в 1926 г., а также Юхо Ниеми, эмигрировавший из США в 1932 г. Их обвиняли во вредительстве, участии в контрреволюционной группе, а Сийканена – еще и в том, что он «являлся правой рукой Эдварда Гюллинга по вопросам сельского хозяйства»[665]. Семьи арестованных были высланы на север Карелии, переезд в Петрозаводск им запрещался.

Состав «Сяде» к середине 1930-х гг. существенно изменился: из 54 членов коммуны лишь шестеро были переселенцами из Канады и трое из США[666]. То, что под удар попали именно североамериканские финны, также можно объяснить их контактами с опорными группами КПФ, хотя в самой коммуне такой группы не было. Комитет содействия, созданный в Олонецком батальоне Карельской Егерской бригады, за пределы воинской части свою деятельность практически не распространял. Но другую группу создали в Олонце студенты Петрозаводской высшей коммунистической сельскохозяйственной школы, приезжавшие в 1934 г. на практику в коммуну «Сяде». Группы эти были немногочисленными и не слишком активными, что не помешало впоследствии органам НКВД причислить к ним чуть ли не всё финское население района[667].

Интересно, что самую большую группу американских финнов, членов комитета содействия КПФ в Кондопожском районе, где из 50 участников 16 были бывшими членами компартий Канады и США[668], гонения середины 1930-х гг. не затронули. Большинство из них (не менее 9 человек) было репрессировано позже, в 1937–1938 гг.[669]

Вообще аресты 1935 г. среди американских финнов носили скорее предупредительный, устрашающий характер. Уйтти вскоре был отпущен, Торплунда восстановили в партии. К тому же в середине 1930-х гг. судьбы людей вершил еще суд. Весной 1936 г. оправдали и освободили Ниеми и Сийкканена, они съездили за своими семьями и вернулись в коммуну. Элис Ахокас был приговорен по статье 58–10[670] к году исправительных работ и затем тоже вернулся в «Сяде». 1937–1938 гг. не пощадили уже никого из них.

В октябре 1935 г. разгрому была подвергнута и парторганизация Совхоза № 2 («Хиилисуо»). Совхоз – детище Гюллинга – был создан в 1929 г. американскими финнами, переехавшими в Карелию с Северного Кавказа, из коммуны «Kylväjä» («Сеятель»). Он, как уже отмечалось выше, должен был стать образцовым хозяйством, кузницей сельскохозяйственных кадров. К осени 1935 г. в совхозе работало около 300 финнов, главным образом перебежчиков, русских же и карелов было не более десятка[671]. Численность североамериканских финнов не превышала 50 человек, из бывших коммунаров «Kylväjä» оставалось 16 (плюс 9 членов семей)[672].

Гонения в «Хиилисуо» усугубились трагическим совпадением – массовым отравлением скота, случившимся по халатности или неосторожности скотников 18 октября 1935 г.[673] Происшедшее сразу же квалифицировали как вредительство, председатель совхоза Ааро Холопайнен, приехавший из США в 1931 г., в тот же день был арестован. К этому времени органы НКВД уже давно проявляли пристальный интерес к деятельности колхоза: первые аресты среди финнов-перебежчиков, работавших в «Хиилисуо», были произведены уже в 1934 г., а с 1 января по 1 августа 1935 г. из «Хиилисуо» было уволено 140 человек, из них 131 финн[674].

Реагируя на новости о масштабном падеже скота, 30 октября 1935 г. Петрозаводский горком ВКП(б) принял решение о роспуске парторганизации Совхоза № 2. Руководство совхоза – председатель Ааро Холопайнен и секретарь парторганизации Ида Терхо – было обвинено в «проведении буржуазно-националистической политики и связях с буржуазной Финляндией», в результате чего «стало возможным массовое отравление племенных коров». Новым руководителям было предписано в кратчайший срок проверить весь наличный состав рабочих совхоза и очистить его «от чужаков», выявив «классово-чуждые и националистические элементы»[675]. Собственно, этим «выявлением» уже в полную силу занимался НКВД. Основными жертвами «дела Совхоза № 2» стали финны-перебежчики: несколько человек было арестовано, большая группа «изъята» органами безопасности и перевезена на другое место работы, еще 20 человек НКВД наметил к «увольнению обычным порядком»[676].

Среди уволенных оказался и бывший фермер из США Ёнас Харью, вложивший в развитие «Хиилисуо» немалые собственные средства (закупка племенного скота и техники в Финляндии). Его увольнение в феврале 1936 г. вызвало столь серьезный протест со стороны рабочих, что новый директор Прасолов, именовавший Харью не иначе как «капиталистом» и «хозяином совхоза», вынужден был отменить свое решение. Харью на работу не вернулся, хотя и продолжал навещать своих товарищей[677]. Дальнейшая его судьба неизвестна[678].

Главные обвиняемые по «делу Совхоза № 2» Ааро Холопайнен и скотник Симо Кивонен были приговорены к большим срокам заключения (10 и 7 лет). В результате проверки, проведенной уже после вынесения приговора, обвинения во вредительстве были с Холопайена сняты, срок заключения уменьшен. Но в сентябре 1938 г. он получил новый приговор и 1 октября был расстрелян под Петрозаводском. Неделю спустя там же был расстрелян его двадцатитрехлетний сын Тойво, родившийся в США. Симо Кивонена расстреляли 14 октября 1938 г.

В документах 1935–1936 гг. часто упоминается и «антисоветская деятельность финнов в Кестеньгском районе». По данным НКВД, там, в пограничных лесопунктах «группировались контрреволюционные националистические элементы, проводившие террористические настроения против вождей партии»[679]. Подобного рода обвинения строились зачастую на основании пьяной болтовни испуганных происходящим людей. В районе был арестован бывший красногвардеец, участник гражданской войны Юхо Копонен, который на одной из вечеринок заявил: «Сталин ведет неправильную национальную политику, издевается над финнами. Ровио и Гюллинга убрали, но наши силы растут. Мы еще покажем. Коммунистов надо вешать, они кровопийцы»[680]. Это дало повод органам безопасности раздуть целое дело, жертвами которого стали и простые лесорубы, и руководители района из числа красных финнов. Вероятно, с этим делом связан и арест 19 февраля 1936 г. в Софпороге (Sohjanankoski, Кестеньгский, ныне Лоухский район) четырех американских финнов, рабочих леспромхоза. Двоих из них, приехавших из Канады Ёхана Хейниеми и Ялмари Ранделя, вскоре отпустили, двое переселенцев из США – Рейно Нумминен и Каарло Сипиля – были приговорены по статье 58–10 к трем годам лишения свободы. Дальнейшая судьба их неизвестна, но тот факт, что реабилитированы они были лишь в 1992 г., означает, скорее всего, что эти люди погибли в лагерях и их никто никогда не искал.

Организаторов политики переселения североамериканских финнов в Карелию – Матти Тенхунена, Калле Аронена, Оскара Коргана – репрессии середины 1930-х гг. не затронули, если не считать смены места работы. Не исключено, что кто-то помог им выйти из-под удара. Так, среди арестованных осенью 1935 г. финнов был директор издательства «Kirja» Хейно Раутио. После его ареста разгрому была подвергнута вся парторганизация издательства. За один день, 13 ноября 1935 г., на бюро обкома были исключены из партии 14 ее членов (Теему Тёрмяля, Кости Клемола, Феликс Келлосалми, Виктор Паю, Лаури Летонмяки и др.)[681]. Однако накануне этих событий работавшие в издательстве Тенхунен и Корган были переведены на другую работу: Оскар Корган получил назначение в Ухту (Калевала, погранрайон) заведующим книжным магазином[682], а Тенхунен возглавил издательство обкома партии[683]. Аронен после ликвидации Переселенческого управления работал водителем в Петрозаводске.

Однако планомерная «разработка» лидеров финской диаспоры в Карелии не могла в конечном итоге не затронуть организаторов переселенческой кампании из Северной Америки. Документы свидетельствуют, что компрометирующие материалы на организаторов переселенческого движения тщательно собирались органами безопасности с момента создания Переселенческого управления. Судя по так называемым «агентурным данным», сохранившимся в архивах, в среде американских финнов были свои осведомители, которые снабжали НКВД материалами. Особого внимания заслуживают сводки 1934 г. агента по кличке «Ветеран», который подробно информировал органы о финских организациях Америки, интересе к ним со стороны финляндского правительства и деятельности Комитета технической помощи в США. Большинство компрометирующих материалов относилось к деятельности Тенхунена и Аронена, которые и стали впоследствии главными фигурантами по «Делу Общества технической помощи Карелии и Переселенческого управления»[684].

В сентябре 1935 г., когда началась кампания против финского руководства республики и накопленная информация оказалась востребованной, начальник карельского НКВД Карп Шершевский составил докладную записку о деятельности Переселенческого управления, в которой он обобщил все имеющиеся материалы и сделал соответствующие выводы. Основное внимание в документе уделялось «коммерческому уклону в деятельности Тенхунена и Аронена», который выражался в том, что вербовались прежде всего люди, способные внести солидную сумму в машинный фонд. В результате такой «спекулятивной деятельности» в Карелию ехали «не лесорубы, а разорившиеся кабатчики, кулаки, контрабандисты, явные аферисты и рвачи». Этим якобы пользовались зарубежные разведывательные органы, вербуя в свои ряды шпионов[685].

Собранные материалы легли в основу решения о ликвидации в октябре 1935 г. Переселенческого управления. Шершевскому было поручено проверить работу аппарата управления «в плане возможных политических преступлений»[686]. Два года спустя материалы «проверки» использовали по назначению. Тенхунен и Корган были арестованы осенью 1937 г. и расстреляны в Медвежьегорске, Аронен попал в последнюю волну арестов летом 1938 г. и был расстрелян в Петрозаводске в сентябре. Все были реабилитированы в 1956–1958 гг.

Реакция финнов на изменения, происходившие в республике после V Пленума обкома и смены руководства, была неоднозначна. Уже осенью 1935 г. в Петрозаводске пошли слухи, что национальная политика меняется, грядут массовые гонения на финнов и из Карелии надо во что бы то ни стало уезжать[687]. Некоторые так и поступили, другие старались скрыться в отдаленных лесопунктах, третьи не верили в происходящее, считая это дурным сном, который скоро кончится. По мере расширения антифинских мероприятий страх в обществе нарастал, среди финских коммунистов всё шире распространялось мнение, что они брошены на произвол судьбы. Многие повторяли слова ветерана финляндской компартии Эйно Рахья о том, что ЦК КПФ палец о палец не ударил для предотвращения разгрома финнов в Карелии[688]. Но были люди, которые пытались противостоять этой политике. Исключенный из партии и изгнанный с работы управляющий трестом «Kirja» Теему Тёрмяля поехал искать правду в Москву. Он побывал в ЦК ВКП(б), ЦК КПФ, в редакции газеты «Правда» и всюду, по его словам, получил заверения, что перегибы в Карелии будут исправлены, гонения на финнов прекратятся, справедливость будет восстановлена[689]. Некоторая передышка в борьбе с финскими буржуазными националистами действительно наступила в конце 1936 – начале 1937 г., но это было затишье перед бурей.

Финская операция 1937–1938 гг

Февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 г., принявший решение о перестройке партийной работы, открыл новый, самый страшный этап в истории государственной репрессивной политики. Тотальным террор стал уже к концу лета, когда на основании постановления Политбюро ЦК нарком внутренних дел СССР Николай Ежов подписал оперативный приказ № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов» (30.07.1937). Операцию предписывалось начать 5 августа 1937 г. (в некоторых южных и восточных регионах – 10 и 15 августа) и завершить в четырехмесячный срок. Для ее проведения НКВД из резервного фонда Совнаркома было выделено 75 млн руб. Для каждой республики, области, края указывались контрольные цифры по количеству арестов; для Карелии они изначально составляли 1 тыс. человек, 300 из которых были отнесены к первой категории (расстрел). Всего по приказу № 00447 в стране должны были быть репрессированы 268 950 человек, из них 75 950 – расстреляны[690]. На деле операция в ряде регионов несколько раз продлевалась, выделялись дополнительные лимиты, в результате количество осужденных по приказу № 00447 к ноябрю 1938 г. составило не менее 818 тыс. человек, из них свыше половины (436 тыс.) было приговорено к расстрелу[691].

Параллельно с разворачиванием «кулацкой» операции шла подготовка и других массовых репрессивных акций. 15 августа 1937 г. Ежов подписал приказ № 00486 «Об операции по репрессированию жен изменников родины», который послужил основой для расправ над родственниками «врагов народа», в том числе и над «социально опасными детьми осужденных»[692]. По неполным данным, только за первые полгода после принятия приказа в стране было репрессировано не менее 43 тыс. жен и детей «врагов народа»[693].

В то же самое время появились и так называемые национальные приказы, главными из которых стали № 00439 «Об операции по репрессированию германских подданных, подозревавшихся в шпионаже против СССР» (25.07.1937), № 00485 «Об операции по репрессированию членов ПОВ, военнопленных полесской армии, перебежчиков из Польши, политэмигрантов и политобменных из Польши, бывших членов ППС и других польских политических партий» (11.08.1937) и № 00593 «Об операции по репрессированию бывших служащих Китайско-Восточной железной дороги и реэмигрантов Маньчжоу-Го (харбинцы)» (20.09.1937)[694]. Конечно, «национальными» эти приказы, особенно последний, назвать можно лишь с большой долей условности, тем не менее именно они стали основой для массовых репрессий против многих этнических меньшинств Советского Союза, в том числе и финнов.

Число национальных операций с августа 1937 по февраль 1938 г. постоянно расширялось, хотя специальными документами (приказы и директивы НКВД) четко были определены лишь 8 линий: немецкая, польская, румынская, харбинская, латвийская, греческая, иранская и афганская. Однако параллельно появлявшиеся документы постепенно расширяли эти направления за счет других национальностей. В декабре 1937 г. в состав репрессируемых по «латвийской линии» специальной директивой были включены «перебежчики финны, эстонцы, литовцы и болгары»[695]. В Директиве НКВД СССР от 1 февраля 1938 г. о продлении национальных операций появляется указание провести «аналогичную операцию» в отношении болгар и македонцев[696]. Всего в документах названы представители 17 национальностей, включая первых депортируемых (корейцы, курды). При этом следует иметь в виду, что перечисленными в документах категориями аресты не ограничивались, да и национальный состав репрессированных по той или иной линии мог оказаться весьма пестрым. С весны 1938 г. национальные операции становятся основным направлением в массовых репрессиях.

Принятые документы вводили новый упрощенный порядок ведения следствия и приведения приговоров в исполнение. Расправу над арестованными по «кулацкому» приказу вершили специальные несудебные органы, утверждаемые Москвой, – тройки, состоявшие, как правило, из начальника местного УНКВД (председатель), первого секретаря ЦК / обкома / крайкома партии и главного прокурора. Тройки имели самые широкие полномочия, включая право массовых расстрелов. Судьи не видели обвиняемых, сам процесс происходил очень быстро, об этом говорит статистика приговоров. В один день тройка могла осудить 200–500 человек, а были случаи, когда и больше тысячи[697]. В Карелии, как, впрочем, и везде, состав тройки неоднократно менялся, так как в ходе расправ судьи нередко превращались в обвиняемых. За полтора года массовых операций в республиканской тройке сменилось 4 первых секретаря обкома (Ирклис, Никольский, Иванов, Куприянов) и два наркома внутренних дел (Тенисон, Матузенко). Постоянной оставалась лишь фигура прокурора Михайловича, сумевшего продержаться на своем посту до ноября 1938 г.

Польский и харбинский приказы еще больше упростили процедуру принятия решений, впервые введя в практику НКВД «альбомный» порядок осуждения с тем, чтобы одним росчерком пера можно было решить судьбу сразу нескольких десятков человек. На каждого арестованного по национальным линиям составлялась короткая справка с предложением о приговоре (расстрел или заключение в лагерь на 5-10 лет), справки комплектовались в специальные списки-альбомы, которые подписывали начальник УНКВД и местный прокурор. Затем альбом направлялся в Москву, где окончательное решение выносила так называемая «двойка», комиссия, состоящая из наркома внутренних дел Н. Ежова и прокурора СССР А. Вышинского. По возвращении альбомов на места приговоры приводились в исполнение. «Национальная» линия репрессий курировалась третьим отделом НКВД (борьба со шпионажем), «кулацкая» – четвертым (борьба с внутренней контрреволюцией).

В Карелии работа по «ликвидации антисоветских элементов» активно началась сразу после февральско-мартовского пленума, и о развертывании массовых операций в республике можно говорить уже начиная с марта 1937 г., т. е. почти за пять месяцев до выхода приказа № 00447. Со второй половины марта 1937 г. из Петрозаводска потоком шла информация в ЦК о перестройке партийной работы и одновременно о фактах «оживления буржуазного национализма». Буквально за месяц были вскрыты и ликвидированы «фашистские националистические группы террористов-финнов» и «контрреволюционные шпионско-вредительские повстанческие организации» во всех пограничных районах республики, в тресте «Кареллес», Наркомземе[698]. Бывший председатель Карельского Совнаркома Эдвард Гюллинг продолжал еще жить и работать в Москве, однако специальным постановлением бюро обкома 26 марта все колхозы и улицы, носящие его имя, были переименованы[699].

Вообще расчленить «кулацкую» и «национальные» операции трудно: многие дела представляли «внутреннюю и внешнюю контрреволюцию» как единую угрозу, и самый наглядный пример тому – дело «о контрреволюционной националистической организации в Карелии» (условное название «дело Гюллинга-Ровио»)[700]. Первая сводка по этому делу была отправлена в Москву в конце июля 1937 г. Список членов организации, еще не названной пока «финской», состоял из 50 человек, и все они, за исключением карелов Поттоева и Ющиева и вепса Макарьева, были именно финнами. Интересно, что, называя руководителей организации, карельский нарком внутренних дел Карл Тенисон просил начальство арестовать в Москве Эдварда Гюллинга и Густава Ровио «с последующим направлением в наше распоряжение»[701]. Это была явно местная инициатива – в Петрозаводске просто не знали, что Ровио находится в тюрьме уже три недели, а Гюллинг – две.

Официальный отсчет массовых операций начался в Карелии с 5 августа 1937 г. Каждые 5 дней в Москву, в 8-й отдел ГУГБ НКВД (учетный), отправлялась телеграмма со сведениями о количестве арестованных и осужденных тройкой, и, судя по этим данным, только за первый месяц операции (с 5 августа по 5 сентября 1937 г.) было арестовано 728 человек[702].

26 сентября на пленуме обкома партии председатель тройки, начальник НКВД Карл Тенисон докладывал об операции по ликвидации в Карелии «организации контрреволюционных буржуазных националистов». Организация эта, по словам Тенисона, была одной из самых разветвленных и существовала с 1920 г., с момента приезда в республику Гюллинга и других красных финнов. Именно они стали создателями «националистического центра», позднее в него вошел Ровио, и «расстановка сил в республике целиком оказалась в руках националистов». Гюллинг и Ровио добивались расширения вербовки иностранцев, настаивали, чтобы перебежчикам, находившимся в ссылке и лагерях, было дано разрешение на переезд в Карелию. Что касается американских финнов, то «они неплохо жили и за океаном, были там подрядчиками, а здесь соглашались работать простыми рабочими… Ясно, что они приезжали с определенной целью, устраивая через своих жен легальную связь с заграницей». Главной задачей «центра» являлось, конечно же, присоединение Карелии к Финляндии и «реставрация капитализма путем интервенции». С этой целью в различных местах якобы создавались опорные базы, где были сосредоточены антисоветские элементы, финперебежчики и американские финны (Кондопожский бумкомбинат, Петрозаводская лыжная фабрика, Матросы, Вилга). Главной опорной базой, по утверждению Тенисона, стала Кондопога, всего же повстанческие организации были вскрыты в 11 районах Карелии. «Основным ядром» на случай вооруженного восстания должна была стать Егерская бригада, кроме того, в отдельных местах создавались специальные военизированные отряды. Центральный отряд находился в Петровском районе и должен был «в момент военных действий захватить Вохтозерский тракт, отрезать Петрозаводск и дать путь финским войскам». Повстанческие организации занимались также националистической пропагандой, шпионажем, вредительством «во всем народном хозяйстве Карелии», готовили террористические акты, «посылая в Москву, под видом стахановцев леса, террористов, которые старались попасть на прием к тт. Сталину и Молотову». По мнению Тенисона, работа по ликвидации «националистического центра» предстояла еще большая[703].

Все мероприятия по борьбе с внешней и с внутренней контрреволюцией планировалось, как уже отмечалось, закончить в три, максимум четыре месяца, однако уже первые недели показали, что многих руководителей на местах ни сроки, ни цифры, определенные ежовскими приказами, не удовлетворяли. В ЦК ВКП(б) и НКВД СССР пошли телеграммы с мест с просьбами увеличить число репрессируемых, особенно по первой категории. Карелия также не осталась в стороне от этого «почина», и центральное руководство охотно шло навстречу пожеланиям с мест[704]. В результате к 20 ноября, когда сроки проведения операций подходили к концу, республиканская тройка вместо 300 приговорила к расстрелу 1690 человек (72 % всех осужденных)[705].

Однако в целом с принятием основных приказов карельское руководство оказалось в достаточно сложном положении. Основными контингентами, «разрабатываемыми» 3-м и 4-м отделами УНКВД, были финны и карелы, приказы же предписывали заниматься поиском немцев, поляков, латышей, эстонцев, численность которых в республике (не говоря уж о «харбинцах») была весьма невелика[706]. Рассылая в районы директивы по национальным приказам, Карл Тенисон одновременно продолжал требовать от подчиненных вести «тщательный учет всех финских националистических элементов, прежде всего из числа политэмигрантов, бывших социал-демократов, бывших членов ФКП и ВКП(б), финперебежчиков, финно-американцев и шведов»[707]. В Москву же от него шли жалобы на отсутствие официальных директив по финской линии. Проект приказа НКВД СССР о проведении финской операции был разработан, причем его автор – комкор Михаил Фриновский – предлагал не ограничиваться репрессиями против финнов, а провести их «и среди карельского и вообще финно-угорского населения»[708]. К счастью, приказ так и не увидел свет, вероятно, потому что одновременно велась работа по подготовке латышской операции, которая началась с 3 декабря 1937 г.[709] 14 декабря она была распространена и на финнов, после чего «финская линия» в национальных операциях Карелии стала главной уже официально.

В декабре 1937 г. появились первые списки-альбомы, составляемые «на контингенты, обвиняемые в шпионаже и диверсионной деятельности», и заработала так называемая «двойка». Только по первым 9 спискам-альбомам, составленным с 4 по 30 декабря, прошло 900 человек, из них 727 (80,8 %) были приговорены к расстрелу. Существенным образом изменился и национальный состав обвиняемых, 64,2 % которых теперь составляли финны[710].

Первые итоги были подведены в обширной докладной записке, которую Тенисон направил Ежову и Фриновскому 10 января 1938 г. Всего в республике на 1 января 1938 г. было арестовано 5340 человек, из них «70 резидентов и 1267 агентов иностранных разведок». Из 874 человек, арестованных по финской линии, 59 были объявлены резидентами финской разведки, 283 – агентами, еще 480 человек оказались «участниками контрреволюционных националистических повстанческих и диверсионно-вредительских организаций»[711].

В начале января аресты и деятельность несудебных органов (но не приведение приговоров в исполнение!) были приостановлены – формально сроки проведения всех операций истекли. Однако это была лишь передышка перед решающим броском. 1937 г. стал понятием нарицательным, символизирующим весь ужас того времени, но во многих местах, в том числе и в Карелии, самые кровавые события разворачивались в следующем, 1938 г.

31 января последовало распоряжение о продлении до 15 апреля 1938 г. национальных операций и деятельности несудебных органов. Тогда же по 9 союзным республикам, 12 краям и областям и одной автономии – Карелии – до 15 марта была продлена и операция по приказу № 00447 и определялись дополнительные лимиты по арестам. Карелия получила право расстрелять по кулацкой линии еще 1500 человек и 500 отправить в лагеря[712]. Однако и 15 марта действие приказа НКВД № 00447 не было остановлено. Операция продлевалась решениями Политбюро по ходатайствам с мест. Весной – летом 1938 г. тройки продолжали работать по дополнительным лимитам в целом ряде регионов страны. По Карелии такое решение за подписью Сталина было принято 19 марта: «Удовлетворить просьбу Карельского обкома ВКП(б) о продлении работы тройки по рассмотрению дел на бывших кулаков, уголовников и антисоветских элементов до 15 апреля и об увеличении дополнительно лимита по 1 категории на 600 чел. и по второй – на 150 чел.»[713].

Судя по документам, аресты и деятельность тройки в республике были приостановлены всего на две недели, с 5 по 17 января, а в некоторых районах и не прекращали выполнять установки по финской операции[714]. С конца января из Петрозаводска в районы уже потоком шли распоряжения об активизации работы «по разгрому шпионско-диверсионных контингентов». Поначалу это вызвало серьезное замешательство у начальников РО и Погранотрядов. Из районов следовали просьбы о разъяснении ситуации – кого арестовывать, кого нет – и жалобы на то, что «нет материала на выход»[715].

Нервозность объяснялась и переменами в самом аппарате НКВД: новый виток массовых операций сопровождался чисткой органов безопасности. В Карелии это коснулось лишь главных действующих лиц. В январе из республики был отозван заместитель наркома капитан Солоницын, правая рука и главный исполнитель всех начинаний Тенисона. Самого наркома отозвали в начале февраля. Латыш по национальности, он, очевидно, не мог достойно продолжать проведение национальных операций. В апреле 1938 г. Тенисон был арестован по обвинению в правотроцкистской деятельности и как агент латвийской охранки. Месяц спустя, он, не дождавшись суда, умер в больнице Бутырской тюрьмы[716]. Наркомом внутренних дел Карелии стал полковник Степан Матузенко, в прошлом украинский крестьянин и псаломщик, выпускник церковно-приходской школы и пограничной школы ОГПУ[717].

Порядок был наведен быстро. Разъяснения нового наркома по поводу «окончательного разгрома работы иноразведок среди финской колонии», четкие указания – кого арестовывать (практически всех финнов), как вести дела (максимально ускоренными темпами), как оформлять справки для альбомов – расставили все точки над i. Следственные дела на финнов предписывалось заканчивать в самые короткие сроки. На каждого арестованного заводилось отдельное дело, к делу в двух экземплярах прилагалась короткая справка об арестованном по присланному образцу, готовые дела нарочным отправлялись в Петрозаводск, в 3-й отдел НКВД[718].

Образец справки, разосланный по республиканским РО, еще был за подписью старого наркома (документ приводится без купюр и изменений)[719]:

Хууки

Калле Карлович 1898 г.р. урож. САСШ, Мексика, проживал в Финляндии, финн, гр. СССР, б/п, в 1918 г. участвовал на стороне белых добровольцев.

До ареста работал столяром тракторной базы. Петрозаводск.

В 1926 г. Хууки Калле был завербован финохранкой и по ее заданию выявлял подпольные рабочие организации.

В 1927 г. Хууки был переброшен в Америку, где продолжал работать в пользу охранки.

В 1931 г. Хууки переброшен в СССР.

В 1936 г. Хууки связался с повстанческой организацией в Кестеньгском районе, где проводил контрреволюционную националистическую агитацию, восхваляя Финляндию. Работая в районном промкомбинате по деревообработке, Хууки проводил вредительство.

В 1937 г. по переходе на работу в Интерпоселок Пряжинского района Хууки там связался с шпионско-националистической организацией, где принимал участие в обсуждении вопросов подготовки вооруженного восстания против СССР.

Виновным себя признал, а также изобличается показаниями обвиняемого Харью[720].

Отнести к первой категории.

НКВД

(Тенисон)

Прокурор Кар. Республики

(Михайлович)

В «целях наиболее полного учета движения и результатов операции» были разработаны специальные формы отчетности: подробнейшие таблицы по всем национальным линиям, которые следовало отправлять в центр каждое 1 и 15 число месяца[721]. С конца февраля из районов начали поступать списки финнов, подлежащих аресту, с просьбой о санкциях, которые следовали незамедлительно, иногда даже по телефону. Выполняя указания начальства по «увеличению числа допрашиваемых до 30 человек сразу»[722], во многих районах к арестам и ведению следствия широко привлекали партийно-комсомольский актив.

Ударными темпами работала и специальная следственная бригада, получившая среди посвященных название «железная», или «стальная». Она была создана в Медвежьегорске в декабре 1937 г. специально для работы по финской операции, возглавлял ее лейтенант госбезопасности Н. Г. Тидор. Именно к Тидору со всей республики этапировали арестованных финнов (бригада занималась исключительно финнами) для завершения следствия и получения нужных показаний. В документах это деликатно именовалось «следственной обработкой». Руководствуясь принципом «при допросе все средства хороши», стальная команда добивалась исключительных результатов – у нее арестованные подписывали всё[723]. Медвежьегорск стал и главным местом расстрела по приговорам двойки[724]. Масштабы работы расстрельной команды, возглавляемой начальником 3-го отдела ББК НКВД А. Ф. Шондышом, ужасают: 28 декабря 1937 г. в 4 часа 00 минут расстреляно 138 человек, из них 89 финнов; 2 января, время то же, расстреляно 60 человек (59 финнов); 10 января – 148 человек (83 финна), 20 января – 150 человек (82 финна), 21 января – 104 человека (62 финна)[725].

«Особые методы» ведения следствия, естественно, не афишировали, о них стало известно гораздо позже от выживших в сталинских застенках людей. Но многое сохранилось и в документах. Вот лишь одно страшное свидетельство (документ приводится без купюр и изменений)[726]:

Совершенно секретно

Серия «К»

Начальнику 72 Погранотряда НКВД Майору тов. Долматову с. Княжая Кандалакшского района

При этом возвращается следственное дело за № 46359 по обвинению Хилл Виктора Еносовича для расследования причин его смерти во время допроса и установления виновных, давших распоряжение и производивших потопление трупа без вскрытия судебно-медицинской экспертизы.

Расследование поручите Уполномоченному группы ОО.

Материал расследования вместе с делом на Хилл вышлите в НКВД АКССР к 27.3.38 г.

Матузенко, Антонов 16.3.38.

Других материалов нам обнаружить не удалось. По всей видимости, речь идет о Викторе Йонасе Хилле, 1888 г. р., прибывшем в Петрозаводск 27 декабря 1931 г. из США[727]. Это всё, что известно об этом человеке. Его имя не значится ни в одном списке репрессированных/реабилитированных. Весной 1938 г. человек исчез навсегда, и о нем забыли. Скорее всего, этот случай был далеко не уникальным, и мы никогда не узнаем о многих аналогичных судьбах финнов-иммигрантов, сгинувших в сталинских репрессиях.

По мере развития операции органы безопасности на местах входили во вкус и становились всё активнее. И если в феврале Петрозаводск подгонял районные отделы НКВД, то в марте – начале апреля из районов уже потоком пошли списки для санкций на арест со слезными просьбами эти санкции не задерживать, «так как сроки поджимают»[728]. При этом список мог сопровождаться запиской, скажем, такого содержания: «Прошу дать санкцию на арест 9 финперебежчиков, особоучетников НКВД, проживающих в Матросах. Показаний на вышеуказанных финнов у нас нет, но народ очень интересный. Их нужно немедленно изолировать»[729]. Как вскоре выяснилось, торопились зря. Операция по финнам сначала была продлена на месяц, а затем последовал приказ НКВД СССР № 1160 (28.05.1938) об очередном продлении национальных операций до 1 августа 1938 г.[730] В Карелии массовые аресты продолжались до 10 августа, единичные случаи можно встретить и после указанного срока.

Окончательные итоги операции были подведены в середине августа, и они со всей очевидностью продемонстрировали, насколько «эффективнее» действовали органы безопасности республики в 1938 г.: по сравнению с 1937, число репрессированных финнов, например, увеличилось в 3,3 раза, с 743 до 2446 человек[731]. Оказалось, что на территории Карелии шпионскую работу вели иностранные разведки 10 государств – Японии, Германии, Англии, Франции, Польши, Латвии, Эстонии, Турции, Норвегии и, конечно же, Финляндии[732]. Всего с 1 января по 10 августа 1938 г. было репрессировано 5164 человека, в том числе по «кулацкому» приказу 1903 человека (33 %) и по национальным – 3208 (55 %)[733].

Эти данные, базирующиеся на материалах карельского НКВД 1938–1939 гг., нельзя назвать исчерпывающими: они не вобрали в себя результаты операций по выселению семей «врагов народа», развернувшихся в республике в июле – августе. Полной картины того, что происходило в Карелии летом 1938 г., до сих пор нет. В основных местах проживания финнов – Прионежском, Кондопожском, Калевальском, Пряжинском районах и, конечно, в Петрозаводске – продолжались ежедневные аресты, людей стали хватать прямо на улицах, на глазах у изумленных прохожих. С крупных предприятий (Кондопожский бумкомбинат, Петрозаводская лыжная фабрика) в отдельные, наиболее «горячие» дни арестованных увозили в кузовах грузовиков[734]. Одновременно в полную мощь были развернуты и операции по выселению из Петрозаводска и погранрайонов семей репрессированных финнов.

9 июня 1938 г. нарком внутренних дел Карелии Степан Матузенко отправил в Москву «лично тов. Ежову» докладную записку «О выселении за пределы КАССР финнамериканцев и семей репрессированных финнов». Этот документ заслуживает подробного цитирования. В нем, в частности, говорилось:

На территории Карельской АССР вскрыта и ликвидирована антисоветская организация финских буржуазных националистов. Главари этой контрреволюционной организации председатели Гюллинг и Ровио, не найдя поддержки своим замыслам среди трудящегося населения карелов, использовали финперебежчиков, остатки недобитого кулачества и участников каравантюры.

Помимо этого, Гюллинг через специально созданное переселенческое управление пополнял вражеские ряды завозом из Канады финнамериканцев. Такое мероприятие мотивировалось отсутствием в Карелии квалифицированной рабочей силы для лесных разработок. Из Канады финны прибывали с собственными автомобилями, пишущими машинками, валютой и заданиями иностранных разведок… Представляя собой разный сброд авантюристов, настроенных враждебно к Советской власти, они в погоне за наживой с охотой продавались разным разведывательным органам фашистских стран и в первую очередь Финляндии. В числе арестованных в 1937-38 гг. финнов оказалось шпионов 2100 чел., или 20 % от всего числа финнов, проживающих в Карелии.

Буржуазно-националистическая финская организация расставляла на ответственные и руководящие должности только своих сторонников – финнов. Таким образом в их руках были главнейшие партийные, советские и общественные организации, а также промышленные предприятия, сельское хозяйство и транспорт. Финн-американцы, навербованные и завезенные в качестве специалистов по лесным разработкам, оказались во главе целого ряда учреждений и предприятий. В результате их руководства, направленного на срыв выполнения мероприятий партии и правительства, положение в Карелии по борьбе с последствиями вредительства до сих пор остается напряженным.

Национальная политика в Карелии, благодаря Гюллингу, Ровио и их приспешникам, в корне искажалась. Трудящихся Карелии принуждали читать газеты, книги, слушать радиопередачи, учить детей на непонятном им финском языке. Национальная рознь и вражда всячески культивировались.

Аппаратом НКВД КАССР проведена специальная работа по учету остатков финнамериканцев. Взято на персональный учет 1416 чел., из которых состоит в иностранном подданстве 81 чел. Большинство финнамериканцев проживает в пограничных районах и некоторая часть в г. Петрозаводске.

Прошу вашего распоряжения на выселение из пограничной Карельской республики 1416 человек финнамериканцев в Омскую или Архангельскую область, где использовать их исключительно как рабочую силу на лесных разработках. Помимо этого, прошу санкционировать выселение 1500 семей репрессированных финнов, проживающих в пограничных районах и г. Петрозаводске, за пределы Карелии[735].

Поступили ли из Москвы соответствующие документы, неизвестно. Скорее всего, конкретных распоряжений по выселению «финнамериканцев» получено не было, поскольку в конце августа Матузенко вновь обратился к Ежову с аналогичной просьбой: «Для того чтобы лишить благоприятной почвы иностранные разведки по насаждению новых шпионских организаций на территории Карелии, и особенно в пограничных районах, необходимо ускорить санкцию на выселение за пределы Карелии всех прибывших из Канады финнамериканцев, а также семьи репрессированных финнов, эстонцев, латышей, немцев и поляков»[736].

Этот запрос также остался без ответа, и североамериканские финны не стали жертвами тотальной депортации, которой подверглись некоторые другие национальные группы в СССР. Тем не менее «очистка» погранрайонов и столицы шла всё лето: из Петрозаводска, Калевальского, Ребольского районов людей вывозили в «тыловые» районы республики – Кемский, Пудожский, Заонежский. Согласно специально разработанной по этому поводу инструкции, выселению подлежали «семьи врагов народа, репрессированных финнов, шведов, эстонцев, латышей и национальностей, не входящих в состав Союза»[737]. На сборы людям давали сутки, иногда и вовсе два часа. О масштабах операции можно судить лишь по косвенным данным. Например, известно, что только с 20 июля по 23 августа из Петрозаводска было выселено 395 семей – 922 человека, в том числе 417 детей[738]. В октябре Матузенко докладывал Ежову, что в результате проведенных мероприятий в пограничных районах Карелии осталось 1350 финнов (включая и семьи репрессированных) и просил разрешения на завершение операции по переселению[739].

Последним аккордом массовых операций стали события осени 1938 г. 17 сентября Ежов подписал приказ № 00606 об образовании Особых троек «для рассмотрения дел на арестованных в порядке приказов НКВД СССР № 00485 и др.». Это означало немедленную расправу над теми, кто был арестован в течение весны – лета 1938 г. по национальным приказам. За два неполных месяца деятельности карельской Особой тройки (Куприянов – Матузенко – Михайло вич) ею была решена судьба 1805 человек (в том числе 1499 финнов). 1708 человек (94,6 % всех осужденных) были приговорены к расстрелу[740]. Таким образом, если исходить из того, что к 10 августа 1938 г. было арестовано и уже осуждено (как говорится в документах) 9536 человек, в том числе 3189 финнов[741], то работа Особой тройки увеличила количество репрессированных финнов в 1,5 раза, до 4688 человек.

Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» приостановило массовые репрессии. Пиковая точка Большого террора была пройдена[742].

Трагическая статистика

О судьбах многих американских финнов рассказано в мемуарах, воспоминаниях и в книгах Мейми Севандер. В результате деятельности карельского общества «Мемориал» в начале 1990– х гг. и поисков, осуществленных Мейми Севандер и Эйлой Лахти-Аргутиной, у нас есть достоверные данные о 739 североамериканских финнах, репрессированных в 1930-х гг.[743] Конечно, этот список не полный. Так, мартиролог Лахти-Аргутиной указывает страну рождения, но не всегда указывает место исхода в Карелию. Например, о репрессированном и расстрелянном в апреле 1938 г. рабочем Стройтреста Архо Эрола[744] мы лишь из архивных документов узнаём, что он прибыл в Карелию из США с одной из первых групп уже в декабре 1930 г.[745] Кроме того, о некоторых людях не сохранилось в документах вообще никаких сведений. Фредрик Линдхолм, главный художник финского национального театра в 1940-1950-е гг., приехал в Карелию из Канады в 1931 г. Весной 1938 г. он был арестован вместе с бригадой мастеров (12 финнов), строивших на железнодорожном вокзале Петрозаводска павильон. Затем была тюрьма, этап, лагерь в Соликамске, где художнику перебили руки. И всё же Линдхолму повезло: в числе очень немногих перед Зимней войной его освободили, он смог вернуться в Карелию и даже закончить учебу в изостудии в 1941 г.[746]Ни в одном известном нам списке репрессированных / реабилитированных имя Фредрика Линдхолма не значится. Таких примеров может оказаться много. И всё же существующие данные позволяют выявить основную статистику террора против североамериканских финнов и обозначить некоторые его особенности и закономерности.

Из 739 человек, репрессированных в 1930-х гг., 323 прибыли в Карелию из Канады (17 – родившихся в Канаде) и 416 из США (94 – родившихся в США). Это вполне сопоставимо с данными о соотношении потоков: из 6–6,5 тыс. североамериканских финнов, прибывших в республику в начале 1930-х гг., 58 % приехали из США и 42 % – из Канады. Если принять во внимание, что к концу 1930-х гг. в Карелии должно было оставаться не менее 4,5–5 тыс. переселенцев, доля репрессированных среди них составит примерно 15 %. Такой же – 15 % – оказывается доля североамериканцев среди всех финнов, репрессированных в республике в 1937–1938 гг. Соотношение мужчин и женщин среди репрессированных примерно одинаковое – 384 мужчины (92 %) среди американских финнов, 311 (96 %) среди канадцев. Это не означает, что женщин репрессии не коснулись – потеря кормильца и автоматическое причисление к родственникам «врага народа» делали их положение чрезвычайно трудным и в личном, и в социальном плане.

Возрастная структура мужчин-иммигрантов из США в 1937–1938 гг.: общее число (верхняя линия) и количество репрессированных (нижняя линия)

Возрастная структура мужчин-иммигрантов из Канады в 1937–1938 гг.: общее число (верхняя линия) и количество репрессированных (нижняя линия)

Для того чтобы визуализировать последствия сталинских репрессий среди американских и канадских финнов, мы наложили демографию репрессированных на демографическую статистику североамериканской диаспоры в Карелии. Графики на с. 278 показывают долю репрессированных (нижняя линия) на фоне общего количества мужчин-иммигрантов в 1937–1938 гг. (верхняя линия).

Эти данные хорошо показывают масштаб репрессий среди иммигрантов из США и Канады. Мы исходим из того, что на начало 1937 г. в Карелии проживало от 1300 до 1400 мужчин, эмигрировавших из США. Таким образом, доля репрессированных среди них составила примерно 28 % – иными словами, был арестован каждый четвертый финноамериканец. Распределение жертв репрессий по возрасту в целом совпадало с возрастной структурой диаспоры, хотя были и отклонения: так, были репрессированы почти все молодые мужчины, родившиеся в 1917 и 1918 гг. (17 из 19), тогда как для мужчин, родившихся в 1898 г., этот показатель составил 15 %, значительно ниже среднего. Наиболее затронутой репрессиями оказалась возрастная группа от 45 до 55 лет: 160 мужчин, или 42 % от всего числа репрессированных американских финнов.

Возрастное распределение жертв среди канадской части диаспоры повторяет ее общую возрастную структуру. Как и в случае с американскими иммигрантами, менее затронутой репрессиями оказалась группа от 20 до 30 лет – те, кто вырос и получил образование в СССР и был слишком молод на момент иммиграции, чтобы им можно было в массовом порядке предъявлять обвинения в вербовке иностранными спецслужбами до переезда в СССР (хотя подобные обвинения применялись и по отношению к этой группе). По нашим расчетам, в 1937 г. в Карелии проживало примерно 1100 мужчин-иммигрантов из Канады, и доля репрессированных среди них составила 28 %, т. е. столько же, сколько среди американских финнов. Больше всего жертв среди канадцев оказалось в возрастной группе от 30 до 40 лет: 156 мужчин, или 50 % от всего числа репрессированных иммигрантов из Канады.

Массовые аресты канадских финнов

Самым пожилым среди репрессированных североамериканцев был Юхо Пааво Ниеми, родившийся в 1873 г. в Финляндии. В 1932 г. он иммигрировал из США, работал в коммуне «Сяде», в июле 1938 г. арестован, осужден за шпионаж и расстрелян 12 октября 1938 г. в Олонце в возрасте 65 лет. Среди репрессированных было и одиннадцать совсем молодых людей в возрасте 18–19 лет. Все они родились в 1919 г. и были арестованы в Петрозаводске летом 1938 г. Один из них приехал в Карелию с родителями из Канады, остальные из США. Судя по всему, это были целенаправленные зачистки, поскольку трое молодых людей работали на Онежском заводе, а еще шестеро были музыкантами Петрозаводского дома народного творчества и студентами музыкального училища[747]. Семерых из них расстреляли за шпионаж в сентябре 1938 г. (в том числе одну девушку, Хелен Мелиссу Каллила), двое были приговорены к 10 годам лишения свободы и лишь двое, чьи дела рассматривались в январе 1939 г., были отпущены на свободу.

Массовые аресты американских финнов

Репрессированные среди общего числа мужчин североамериканской диаспоры

Пики арестов среди североамериканских финнов пришлись на декабрь 1937 – февраль 1938 г. и июль-август 1938 г., т. е. на период, когда официально была провозглашена финская операция и перед самым завершением массового террора. Это наиболее отчетливо видно, если проанализировать даты арестов среди канадских финнов (см. график на с. 280). Для иммигрантов из США самыми страшными оказались летние месяцы 1938 г. (см. график на с. 281). Тотальность террора прослеживается и в том случае, если задаться вопросом, какие из потоков иммигрантов разных лет подверглись наибольшим репрессиям. Даже неполные данные свидетельствуют о том, что основательной чистке было подвергнуто всё взрослое мужское население североамериканской диаспоры вне зависимости от года прибытия (табл. 4, график на с. 281).

Таблица 4

Статистика репрессированных по годам иммиграции в Карелию

Практически все арестованные были осуждены по одному или нескольким пунктам 58-й статьи УК РСФСР «Контрреволюционные преступления»: 58-2 (подготовка контрреволюционного восстания), 58-6 (шпионаж), 58-7 (саботаж), 58–10 (антисоветская пропаганда) и 58–11 (подготовка контрреволюционных преступлений). Чаще всего в приговорах встречается статья 58-6, отдельно и в сочетании с другими. Из тех, чьи приговоры известны, в шпионаже был обвинен 61 % арестованных и почти все они (91 %) были приговорены к расстрелу. Всего среди канадских финнов доля приговоренных к расстрелу составила 84 %, среди американских – 71 %. Основными местами расстрела для большинства из них стали Петрозаводск и Медвежьегорск.

Реабилитация, память и забвение

Первые, единичные реабилитации состоялись сразу после окончания Большого террора: в 1939 г. был реабилитирован один человек, в 1940 г. – трое. Массовая реабилитация невинно осужденных в 1930-х – начале 1950-х гг. в стране началась лишь после смерти Сталина и постановления ЦК КПСС от 4 мая 1954 г. о пересмотре уголовных дел для лиц, осужденных за контрреволюционные преступления[748]. Дела пересматривались по официальному заявлению самого пострадавшего или его родственников. Всего за период с 1955 по 1965 г. было реабилитировано 311 человек (42 % от общего числа репрессированных североамериканских финнов). Родственникам часто сообщали, что заключенный умер по причине болезни, и только во время второй волны реабилитации, которая началась в годы перестройки, они узнавали о реальной причине смерти. Родственникам также сообщали заведомо ложную дату смерти, чтобы скрыть масштаб репрессий 1937–1938 гг. В случае Оскара Коргана, главы Комитета технической помощи Карелии с 1932 по 1934 г., родственникам сообщили в 1956 г., что он умер от рака желудка 18 июля 1940 г., и лишь тридцать пять лет спустя, в 1991 г., они узнали, что Корган был расстрелян 9 января 1938 г. (см. ил. на с. 284).

В середине 1960-х гг. в процессе реабилитации наступила длительная пауза, и лишь в конце 1980-х гг. дело восстановления доброго имени незаконно репрессированных было возобновлено. По Указу Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. была проведена массовая реабилитация тех, кто был осужден внесудебными органами. Принятый в 1991 г. Закон РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» (№ 1761-1 от 18.10.1991) существенно расширил круг подлежащих реабилитации, отнеся к ним, в частности, всех осужденных по так называемым контрреволюционным статьям. Пересмотр дел проводился на основе документов карательных органов, без заявлений и жалоб от самих репрессированных или их родственников, в результате чего были реабилитированы еще 326 человек – 44 % от общего числа репрессированных североамериканских финнов. Сведений о реабилитации 83 человек (11 %) мы не имеем до сих пор.

Свидетельство о смерти Оскара Коргана, выданное его семье в 1956 г. с ложной датой и причиной смерти (18 июля 1940 г., рак желудка). Из личного архива С. Севандер

Свидетельство о смерти Оскара Коргана, выданное его семье в 1991 г. с указанием истинной даты и причины смерти (9 января 1938 г., расстрел). Из личного архива С. Севандер

Тот факт, что больше половины репрессированных иммигрантов из США и Канады были реабилитированы только во время или после перестройки или не были реабилитированы вообще, свидетельствует о том, что их после ареста никто не искал. Объяснения здесь могут быть разные. Годы гонений и затем Великая Отечественная война привели к тому, что у многих репрессированных переселенцев просто не осталось в СССР родственников, которые могли бы после 1954 г. подать заявление о реабилитации.

Оставшиеся без родителей малолетние дети направлялись в детские дома, некоторых усыновляли, меняя им имена, и многие узнавали о своем происхождении лишь десятилетия спустя[749].

Есть и еще одна причина, по которой многие безвинно репрессированные оказались забытыми, вычеркнутыми из памяти на долгие десятилетия. Страх, который испытали люди в годы репрессий, для некоторых оказался столь сильным, что они меняли фамилии и старались больше никогда не вспоминать о своем прошлом и исчезнувших родственниках. Вот лишь один пример. В книге Мейми Севандер «Скитальцы» упоминается семья Сало из Кливленда, штат Огайо. Генри и Эмилия Сало в разгар репрессий предприняли отчаянную неудачную попытку бежать в Финляндию, и после ареста родителей их сын Тайсто остался один. Дальнейшая его судьба оставалась неизвестна в течение многих лет[750].

Найденные нами документы несколько уточняют эту историю. Уроженцы Финляндии Генри и Эмилия Сало приехали в Карелию из США в 1931 г., были арестованы в Кондопоге в один день 27 августа 1938 г., уже после завершения массовых операций. Судя по приговору, вынесенному им в октябре 1938 г. Особой тройкой НКВД КАССР (пять лет лишения свободы по ст. 19–84[751]), они действительно пытались бежать. Неизвестно, удалось ли им пережить заключение или нет, но реабилитировали их по указу прокурора Карелии лишь 51 год спустя, в 1989 г.[752] Тайсто Сало воспитывался в детских домах, где взял себе фамилию Лихачев. С 1958 г. он жил в Мурманской области, работал геологом и никогда не рассказывал о своем происхождении даже семье. Лишь после его смерти в 1991 г. его сын совершенно случайно узнал настоящее имя отца, как и то, что тот был американским финном[753].

Это не единичный пример. Многие из тех, кто пережил Большой террор, даже в 1990-е гг. отказывались рассказывать о репрессиях в своей семье, считая эту тему опасной. Забвение нередко оказывалось сильнее памяти и даже официальной политики реабилитации, чему является свидетельством тот факт, что как минимум 83 финна-иммигранта так и не были реабилитированы и, как следствие, до сих пор официально остаются виновными в преступлениях, которых они никогда не совершали.

За репрессиями против североамериканских финнов последовали меры советского руководства по замалчиванию памяти об их иммиграции и вкладе в строительство Советской Карелии. Официальные исторические нарративы в течение долгого времени обходили эту тему стороной. Из публичных документов упоминания об иммигрантах исчезают уже с 1936 г. Если читать газеты или партийные материалы второй половины 1930-х гг., то можно подумать, что в Карелии никогда и не было американских финнов. Даже в сводках НКВД они упоминаются редко и то в специфической формуле – «финамериканцы, прибывшие из Канады». В материалах, характеризующих обстановку в республике в целом, повсеместно речь идет о «враждебной деятельности финляндских фашистов» или «буржуазных националистов, выходцев из Финляндии». Это не относится к личным делам обвиняемых. Там могли быть собраны какие угодно сведения о жизни человека в Америке, ему могли инкриминировать «связь с американскими троцкистами» или, как у Тенхунена, проведение в США «враждебной Советскому Союзу деятельности»153. Но как самостоятельная (и весьма специфичная) группа населения американские финны нигде не упоминаются, против них не было сфабриковано ни одного крупного дела, где главным обвиняемым была бы страна, откуда они приехали (как это случилось с Финляндией). Во всех делах, по которым проходили североамериканцы, они были просто финнами или «уроженцами Финляндии». Когда речь заходила о шпионаже, то он мог иметь место тоже только в пользу Финляндии, даже если человек родился в Северной Америке и никогда на своей исторической родине не был. Канада и США остались в числе тех немногих стран, чьих шпионов, по мнению карельского НКВД, в республике не было.

Последний раз об американских финнах вспомнили в 1939 г., когда в газете «Правда» за 24 апреля появилась статья первого секретаря обкома партии Геннадия Куприянова «В лесах Карелии». Описывая достижения республики в лесоразработках, он упомянул трех передовиков производства, выходцев из Канады, – Партонена, Вуорелу и Сантенена. Публикуя этот материал, Куприянов выполнял задание Москвы. Ни советское руководство, ни Исполком Коминтерна уже не могли игнорировать то, что происходило в финских коммунистических организациях Северной Америки, прежде всего в компартии Канады. С момента прекращения переселенческой политики представители канадской КП неоднократно обращались к руководству Коминтерна с просьбами урегулировать финансовые вопросы, связанные с деятельностью Комитета технической помощи Карелии в Канаде. Проблема заключалась в том, что советское акционерное общество «Интурист», с которым заключались соглашения о перевозке иммигрантов, задолжало Комитету солидную сумму, 3695 долларов, что поставило организаторов вербовки в сложное положение – возвращавшиеся из Карелии недовольные переселенцы требовали назад свои доверенные Комитету деньги[754]. Новое карельское руководство, пришедшее на смену красным финнам, также игнорировало условия соглашений и даже выражало сомнения в их действительности.

О складывающейся в связи с этим ситуации в финской организации компартии Канады весьма красноречиво свидетельствуют письма, направляемые в ИККИ на протяжении почти четырех лет (1936–1939 гг.) секретарем финского бюро КПК Густавом Сундквистом, генеральным секретарем партии Тимоти Баком и представителем КПК в Коминтерне Томом Юэном[755]. По их оценкам, вопрос об утраченных сбережениях, из-за которых руководитель Комитета Джон Латва оказался под угрозой привлечения к суду, приобрел к 1939 г. политический характер и поставил финскую организацию КПК на грань развала. Кроме того, руководители организации не в силах были противостоять активной антисоветской агитации, которую вели возвращенцы, рассказывая о «суровых преследованиях финнов» в Карелии. За океаном не имели ни малейшего представления о том, что происходит в Советском Союзе и как отвечать на требования обеспокоенных людей «помочь и защитить наших несчастных товарищей в Карелии, которых подвергают пыткам и преследованиям»[756].

Апогеем переписки стало письмо Тома Юэна, отправленное руководителю Коминтерна Георгию Димитрову 4 апреля 1939 г. В нем, в частности, говорилось:

Уважаемый товарищ Димитров! В соответствии с указаниями коммунистической партии Канады, я написал в течение последних семи месяцев целый ряд писем и других замечаний к членам ИККИ, настаивая предпринять что-либо в отношении помощи коммунистической партии Канады и разрешить серьезное положение, которое возникло в результате возвращения большого числа недовольных канадцев-финнов в Канаду из Советской Карелии. Совсем недавно я представил Вам и тов. Куусинену целый ряд документов, заявлений, писем и проч., охватывающих период около 4-х лет, в которых я и бывшие представители коммунистической партии Канады пытались добиться какого-нибудь удовлетворительного решения по этому вопросу. Пока эти усилия не дали никаких результатов… Помимо финансовых затруднений финской организации Канады. тут имеется и более крупный политический вопрос. Эти финны, вернувшиеся на родину из Советской Карелии, пишут клеветнические статьи в фашистскую и троцкистскую печать Канады. Эти статьи в свою очередь переписываются слово в слово финской фашистской прессой и публикуются в Финляндии. Наша канадская партия и наши руководящие финские товарищи в Канаде не в состоянии ответить конкретно на эту клевету и обвинения. Я считаю, что оба эти вопроса можно было разрешить если не полностью, то хотя бы частично, уже несколько лет тому назад, и что дальнейшее промедление только ускорит деморализацию и полную ликвидацию ценной секции канадского рабочего движения – финской организации Канады[757].

Очевидно, поняв наконец всю сложность ситуации, Димитров обратился к секретарю ЦК ВКП(б) Андрею Жданову с запиской, озаглавленной «Об антисоветской деятельности финского населения в Канаде», которая Москвой в свою очередь была перенаправлена карельскому руководству. Власти республики в рекордные сроки – буквально за неделю – подняли все материалы, связанные с историей переселенческого движения. Так возникло «Дело Общества технической помощи Карелии и Переселенческого управления»158. В документах, собранных заместителем карельского НКВД Нефедовым, и в его же итоговой записке Куприянову речь шла обо всех североамериканских финнах. Выходцам из США уделялось даже больше внимания – главными «фигурантами» по «делу» были уже погибшие Тенхунен и Аронен. Тем не менее материал, подготовленный Куприяновым для Москвы, в тон письму Димитрова назывался «О финских переселенцах из Канады».

В этой пятнадцатистраничной докладной записке на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Андреева, датированной 14 апреля 1939 г., история североамериканских финнов в Карелии излагалась в полном соответствии с требованиями времени и ожиданиями Москвы. Политические оценки, факты и цифры (порой не совпадающие с данными Нефедова) призваны были способствовать тому, чтобы навсегда переписать иммиграцию финнов из США и Канады в Карелию из истории международной солидарности в историю саботажа и предательства дела революции.

Куприянов начал манипулировать фактами уже в самом начале своей записки, когда искусственно занизил численность иммигрантов до 4681 человека и написал, что все они переехали из Канады (США не были упомянуты вообще). Чтобы дискредитировать деятельность Переселенческого управления, он указал, что из всей массы приехавших только 20–25 % пошли работать на лесозаготовки, в то время как остальные устроились «в советские учреждения, торговые организации, театры, кино и т. д.». В таком же искаженном ключе записка излагала и результаты переселенческой кампании:

С 1930 по 1939 г. принято в гражданство СССР 3580 чел.[758] Уехало обратно в Канаду и САСШ с 1936 по 1939 г. 474 чел. финноканадцев, не принявших гражданство СССР. Из них выдворено в порядке циркуляра 68[759] от 1937 г. 215 чел. и 259 уехали добровольно. С октября 1937 по апрель 1939 г. поступило 139 заявлений о выходе из гражданства СССР…

[Переселенческое управление при СНК КАССР] было ликвидировано как совершенно ненужная организация, занимавшаяся больше коммерческой деятельностью, чем вербовкой лесорубов. Самое главное, как сейчас документально установлено, оно было широко использовано финской, американской и германской разведками для засылки в СССР шпионов, вредителей и диверсантов…

Всем заправляли разоблаченные антисоветские агенты Матвей Тенхунен и Калле Аронен. При вербовке финно-канадцев Тенхунен и Аронен преследовали лишь одну цель – наводнить Карелию финнами, через них финизировать карельское население и тем подготовить почву для отторжения Карелии от Советского Союза. Вся эта работа проводилась во имя идеи «Великой Финляндии».

Буржуазные националисты всячески разжигали национальную рознь, натравляя финнов на русских и на карел, многие из приехавших в Карелию канадцев в 1937–1938 гг. оказались агентами капиталистических разведок, часть канадцев была арестована за антисоветскую агитацию…

Это вызвало рост эмиграционных настроений среди финнов, но они необоснованны, с перегибами 1937 г. обком партии успешно борется[760].

Проигнорировав вклад иммигрантов в экономику и культуру Карелии и повторив расхожие обвинения 1937–1938 гг., докладная записка Куприянова представила «карельскую лихорадку» как фантом прошлого, который можно и нужно было убрать из анналов истории. Результатом стало постановление Оргбюро ЦК ВКП(б), в котором, в частности, говорилось:

1. Поручить делегации ВКП(б) в ИККИ внести в ИККИ вопрос о ликвидации Общества технической помощи Карелии в Канаде. Мотив – Карелия в помощи не нуждается.

2. Записку карельского обкома о деятельности Общества технической помощи Карелии и Переселенческого управления, а также о положении финно-канадцев, работающих в республике, передать в ИККИ для опровержения измышлений и клеветы, распространяемых антисоветской агентурой в Канаде и Америке.

3. Поручить Карельскому обкому немедленно организовать выступления финнов, переселенцев из Канады, для освещения действительного положения финно-канадцев и для противодействия антисоветской агитации против Карельской АССР…

5. Обязать «Правду» и «Известия» поместить в ближайшее время несколько статей для опровержения антисоветской клеветы буржуазной печати.

6. Передать в распоряжение ИККИ записку т. Крутикова[761] с приведенными данными о необоснованности финансовых претензий, предъявляемых к Интуристу Обществом технической помощи Карелии[762].

Официальная советская пропаганда стремилась не только утвердить единственно правильную версию истории в СССР, но и повлиять на то, как эти события вспоминались и интерпретировались среди финнов-иммигрантов в США и Канаде. Эта стратегия была относительно успешной, о чем свидетельствует еще одно письмо Тома Юэна, посланное Куусинену в октябре 1939 г. и существенно отличающееся от его предыдущих писем:

23 октября 1939 г.

Дорогой товарищ Куусинен:

[Нами] были подготовлены и отправлены в партийную прессу Канады и США следующие статьи на тему карельского вопроса:

23 мая: «Socialist Builders in Soviet Karelia», опубликовано в приложении к «The Daily Clarion», а также размноженное на мимеографе компартией США;

15 июля: «Canada’s Contribution to Soviet Karelia»;

6 августа: «Socialist Rulers in soviet Karelia»;

29 сентября: «In Soviet Karelia Tomorrow is Ours».

Я не видел самого номера, но товарищ Карр сообщил мне в письме, что вторая статья вышла в ежедневной финской газете «Vapaus».

Что касается двух последних статей, то я не знаю, были ли они опубликованы или нет, но они полностью основаны на материалах, полученных из ЦК компартии Cоветской Карелии по инструкциям ЦК ВКП(б).

В июне и августе я также написал тексты двух радиопередач о Cо-ветской Карелии для радиоцентра. У меня нет их копий, но я предполагаю, что их можно найти в документах радиоцентра. Как я понимаю, у вас имеются копии других статей, упомянутых выше.

В течение лета я написал несколько писем нашим канадским товарищам на тему карельского вопроса, некоторые из них я отправил почтой, а другие передал через надежных товарищей, возвращающихся в США. Канадский товарищ Салсберг был в Москве в августе этого года. Я обсудил с ним всю эту историю и посоветовал, следуя материалам из ВКП(б), что претензии со стороны наших товарищей из финской и других организаций [компартии] Канады по поводу возмещения убытков Комитета технической помощи Cоветской Карелии не будут приниматься карельскими товарищами, которые отнесутся к ним как к своего рода «шантажу».

Также на основании некоторых из материалов, полученных из ВКП(б), совершенно очевидно, что Джон Латва и другие, замешанные в этом деле, были не только агентами финской полиции, но также использовали эти так называемые претензии, чтобы клеветать на Советский Союз и вызвать раскол в финской организации [компартии] Канады. Наш товарищ вернулся в Канаду с четким осознанием того, что нужно делать: (1) считать все финансовые претензии необоснованными; (2) начать активную борьбу с троцкистскими элементами в финской организации и компартии и вычистить их; (3) пропагандировать в нашей печати, особенно в финноязычной печати, огромные достижения социалистического строительства и культурного развития в Советской Карелии. Мои материалы были приготовлены с учетом последней задачи, и полученные из карельской компартии и ВКП(б) материалы были очень ценны.

Проблему финансовых претензий можно считать решенной, однако у меня нет точной информации по поводу прогресса в борьбе с теми элементами в Канаде и США, кто вернулся [из Карелии] и мешает нашей работе с финскими жителями этих стран.

С товарищеским приветом, Том Юэн[763].

Как видно, строптивые канадские товарищи, занимавшие в коммунистическом движении сугубо подчиненную позицию, были поставлены на место, и им ничего не оставалось делать, как подчиниться указаниям ИККИ и ЦК ВКП(б) и скрыть правду о судьбах своих товарищей, переехавших в СССР. Начавшаяся Вторая мировая война вскоре и вовсе отодвинула все второстепенные вопросы на задний план.

В Карелии кампания 1939 г. прошла никем не замеченной и вряд ли повлекла за собой серьезные репрессивные меры по отношению к остававшимся в республике американским финнам: в то время активная карательная политика была уже приостановлена. Но главное было сделано. Жителей республики заставили забыть о североамериканских финнах на долгие пятьдесят лет. Неудивительно, что до сих пор многие и не подозревают, что среди нас живут потомки тех, кто в начале двадцатого столетия дважды менял отечество в поисках своего Эльдорадо.

Глава 9

Новые перемены

Испытания военного времени

После прекращения массовых арестов в августе 1938 г. жизнь североамериканских иммигрантов постепенно начала возвращаться в нормальное русло. Иммигранты больше не были привилегированной социальной группой, однако продовольственный и товарный кризис первой половины 1930-х гг. был позади, и отсутствие льготного снабжения уже не было для них таким болезненным. Кроме того, лишение привилегий и массовые аресты среди иммигрантов устранили причины для неприязненного отношения со стороны местного населения и породили если не симпатии, то по крайней мере сочувствие[764]. Наконец, в 1939 г. начали возвращаться первые репрессированные соотечественники – как правило, это были те, кого арестовали в августе 1938 г. и кто успел избежать рассмотрения своего дела в «упрощенном» порядке. И хотя это были единичные случаи (в общей сложности, согласно данным Э. Лахти-Аргутиной, до июня 1941 г. было освобождено всего 23 человека), сам факт возвращения репрессированных подпитывал надежды на то, что в советском руководстве вот-вот произойдет осознание допущенной несправедливости и все арестованные будут отпущены домой.

Однако 1939 г. так и не стал первым годом нормальной жизни для жителей Советской Карелии, включая североамериканских финнов. Милитаризация Европы, в первую очередь нацистской Германии, а также ее приближение к границам Советского Союза после присоединения Австрии к Германии (1938), аннексии Судетской области (1938) и Богемии и Моравии (1939) и увеличение немецкого влияния в странах Восточной Европы способствовали росту страхов неизбежной будущей европейской войны среди советского руководства. В то же время территориальные и политические изменения в Европе создали новые возможности для расширения собственного влияния, которыми советское руководство не преминуло воспользоваться. Летом 1939 г. вялотекущие переговоры между Великобританией, Францией и СССР о создании системы коллективной безопасности в Европе зашли в тупик, после чего 23 августа 1939 г. советское руководство заключило договор о ненападении с Германией[765]. Секретные приложения к данному протоколу включали пункт относительно Финляндии, которая относилась к «сфере влияния» Советского Союза.

В сентябре 1939 г., с началом Второй мировой войны, для Советского Союза открылась возможность территориальной экспансии на Запад. Во второй половине сентября Красная армия заняла территорию восточной Польши в рамках ее раздела между СССР и Германией. Следующей целью стала Финляндия. 30 ноября 1939 г., после того как финское правительство после нескольких раундов переговоров отказалось удовлетворить советские требования относительно обеспечения безопасности границы (в особенности ее южной части, проходящей вблизи Ленинграда), СССР начал против Финляндии войну, известную как Зимняя.

Не вдаваясь в подробности относительно причин конфликта между СССР и Финляндией – данной теме посвящено значительное количество исследовательской литературы, – отметим лишь, что начало военных действий в очередной раз изменило статус финской диаспоры в СССР. Советское руководство, для которого традиционно была важна легитимация внешнеполитических действий в риторике пролетарского интернационализма, не могло публично озвучить те стратегические цели, которые оно преследовало в данной войне. В результате незадолго до войны была начата подготовка к пропагандистской кампании, которая должна была убедить если не мировое сообщество, то хотя бы население СССР в том, что Красная армия вступает на финскую территорию по «приглашению» финского пролетариата, а не в качестве акта агрессии[766]. Для этого в конце ноября из уцелевших в репрессиях финнов-коммунистов было сформировано марионеточное Народное правительство Финляндии, целью которого было призвать финскую нацию к свержению буржуазного правительства. Марионеточное правительство базировалось в Териоки, первом финском городе, взятом под контроль Красной армией. Во главе его встал Отто Куусинен, финский коммунист и один из ведущих деятелей Коминтерна, призвавший финский народ поддержать советские войска и сбросить буржуазное правительство. Кроме того, между советским правительством и финским народным правительством был заключен договор, об условиях которого финские националисты могли только мечтать: в обмен на незначительные территориальные уступки на юге Финляндии, позволявшие отодвинуть границу от Ленинграда, Финляндия получала значительные территории Советской Карелии. Сформулированный в терминах «объединения братских финского и карельского народов», этот договор был, безусловно, шагом к включению Финляндии в состав СССР в качестве союзной республики[767].

Этот политический маневр позволил изобразить агрессию против Финляндии не как войну против суверенного государства, а как оказание помощи финскому пролетариату в осуществлении социалистической революции. Но если оправдание войны с Финляндией среди советских граждан представляло собой одну задачу, то совсем другой задачей было добиться симпатий среди финнов к коммунистическому правительству, действующему с захваченной врагом территории. Советское руководство предвидело, что Народное правительство Финляндии не будет пользоваться реальной поддержкой финского населения, поэтому еще в середине ноября из советских финнов и карелов началось формирование так называемой Финской народной армии – еще одного пропагандистского инструмента. Предполагалось, что после быстрого разгрома финских войск силами Красной армии Народное правительство Финляндии войдет в Хельсинки именно в сопровождении Финской народной армии, и тем самым будет создана иллюзия легитимной смены режима[768].

Американские и канадские иммигранты призывного возраста – все они к тому времени были советскими гражданами – составляли заметную часть Финской народной армии. Благодаря тому, что почти до конца войны это воинское формирование сберегалось для церемониальных целей и не участвовало в основных боевых действиях, потери среди американцев и канадцев были минимальными – так, Мейми Севандер упоминает лишь об одном американце, Роберте Кивикоски, и двух канадцах, Юрьё Пяятало и Матти Кананене, погибших во время Зимней войны[769].

Упорное сопротивление финской армии разрушило планы советского руководства. Хотя Финляндия потерпела поражение и по результатам Московского мирного договора от 12 марта 1940 г. была вынуждена уступить значительные территории, о немедленной советизации Финляндии речи уже не шло. Чтобы сохранить лицо, советское руководство пошло на изменение федеративного устройства Советского Союза. 31 марта 1940 г. из КАССР и захваченных у Финляндии территорий была сформирована новая союзная республика – Карело-Финская ССР. Так финны, численность которых согласно переписи 1939 г. составляла всего 8322 человека, или менее 2 % от почти 470-тысячного населения Карелии[770], и была совсем ничтожной в масштабах СССР, стали титульной нацией одной из союзных республик СССР[771].

Поскольку с 1937 г. письменный карельский язык так и не получил устойчивого употребления[772], возвращение финнов в «элиту» советских национальностей автоматически повлекло за собой и возвращение финскому языку статуса второго государственного языка в Карелии. Для обоснования такого языкового выбора использовались те же самые аргументы, которые приводили бывшие руководители Советской Карелии, погибшие во время репрессий. В основе решения лежала идея о культурной и лингвистической общности карелов и финнов, подразумевавшая, что финский язык, будучи высокоразвитым литературным языком, был хорошо понятен карелам и, таким образом, наилучшим образом подходил для развития культуры Советской Карелии («национальной по форме и социалистической по содержанию»), а также для развития «национальной» науки и образования. Также подчеркивалась внешнеполитическая важность финского языка, использование которого способствовала «объединению карельского и финского народов» и «достижению тесного сотрудничества» между ними[773].

Возобновилась деятельность финноязычных культурных организаций и преподавание на финском языке в школах в национальных районах Карелии. Осенью 1940 г. на базе Карельского педагогического института был создан Карело-Финский государственный университет, на тот момент самый северный классический университет в мире. Вновь был воссоздан финский театр в Петрозаводске, начали издаваться республиканская газета «Totuus» («Правда») и журнал «Punalippu» («Красное знамя»). Помимо этого выходило несколько региональных газет на финском языке в районах Карелии, где проживало большое количество этнических карелов. Характерно, что финский язык вернулся в Карелию в том же виде, в котором он существовал в Финляндии (т. е. в виде, в котором его знали финские иммигранты до приезда в Советскую Карелию). Не проходило никаких обсуждений развития «пролетарского» или «советского» варианта финского языка, несмотря на доминирование марризма в советской лингвистике (см. гл. 6). В то же время произошло возрождение понятий «карело-финский язык» и «карело-финский народ». В результате этих изменений финны-иммигранты снова стали востребованными специалистами в сфере образования и культуры.

Однако этот ренессанс советской финской культуры продолжался чуть больше года, и даже в течение этого года угроза дальнейших репрессий в адрес финнов не исчезала из советского политического пейзажа. После того как Германия оккупировала Норвегию, советское правительство усилило меры, направленные на очищение северных советских приграничных регионов от потенциально нелояльных элементов. 23 июня 1940 г. Народный комиссар внутренних дел Л.П. Берия подписал приказ № 00761, уничтожавший финские поселения на Кольском полуострове к северу от Советской Карелии. Вместе с норвежцами, шведами, литовцами, латвийцами и другими «гражданами инонациональностей» финны были насильно переселены с Кольского полуострова в Советскую Карелию, а позднее в Сибирь[774].

22 июня 1941 г. Германия напала на Советский Союз. Три дня спустя, 25 июня, в войну на стороне Германии вступила Финляндия. Это в очередной раз изменило статус финской диаспоры в СССР, которую советское руководство и без того рассматривало как потенциальную «пятую колонну», и привело к очередным репрессиям против финского населения.

Начало массовым депортациям военного времени в СССР положили операции по переселению советских немцев из Европейской России в Сибирь и Казахстан, начавшиеся в августе 1941 г. В общей сложности к началу 1942 г. депортации подверглись около 905 тыс. советских немцев, а к концу войны это число достигло примерно 950 тыс. человек. Помимо гражданского населения, в рамках этих мер 8 сентября 1941 г. вышло распоряжение о демобилизации немцев из рядов Красной армии, что затронуло около 33,5 тыс. человек[775].

Именно демобилизованные в сентябре немцы-красноармейцы и составили основу для формирования так называемых трудовых армий НКВД, организованных фактически по образцу лагерей ГУЛАГа – с вооруженной охраной и лагерным режимом, тяжелыми условиями труда и низкими нормами продовольственного снабжения. Организация трудармий должна была решить проблему острой нехватки рабочей силы в советском тылу в условиях военной экономики. В течение 1942 г. было принято несколько постановлений ГКО, согласно которым в трудовые армии мобилизовалось фактически всё трудоспособное немецкое население[776]. Уровень смертности в трудармиях НКВД был сопоставим с лагерями ГУЛАГа: так, в 1942 г. она превысила 10 %, в 1943 г. сохранялась примерно на том же уровне и лишь к 1945 г. снизилась до 2,5 %[777].

Депортация немцев стала прецедентной базой для дальнейших этнических депортаций в годы войны, включая депортацию советских финнов. Первыми под удар попали ингерманландские финны, проживавшие в Ленинградской области. В августе 1941 г. было принято первое правительственное постановление, согласно которому они подлежали высылке из Ленинградской области. Блокада Ленинграда помешала выполнению этих планов, однако с марта 1942 г. депортация советских финнов была продолжена. В общей сложности выселению подверглись около 45 тыс. финнов[778].

Очередь американских и канадских иммигрантов пришла осенью 1941 г., когда после «немецкого» приказа 8 сентября органы госбезопасности начали чистить ряды Красной армии и от других «подозрительных» элементов. Хотя отдельного «финского» приказа еще не было, многие финны-иммигранты, согласно личным свидетельствам, демобилизовались из действующих сил РККА и направлялись в трудовые армии уже в конце сентября – начале октября 1941 г.[779] Очевидно, в подобных случаях командиры тех частей, где служили финны-иммигранты, просто перестраховывались и спешили избавиться от ненадежных, как им казалось, красноармейцев, находившихся в их подчинении. Слишком свежи были еще воспоминания о репрессиях 1937 и 1938 гг. Как и «вычищенные» немцы, финны-иммигранты из рядов действующей армии попадали в трудовые армии со всеми вытекающими последствиями – тяжелыми условиями труда, низким продовольственным снабжением и высокой смертностью.

Впрочем, в первый год войны значительное число американских и канадских финнов еще оставались в действующей армии, особенно на Карельском фронте, где шли бои с финскими войсками и нужны были диверсанты со знанием финского языка. Именно в этом качестве финны-иммигранты наиболее часто использовались в начальный период войны. Диверсантов готовили в специальной школе НКВД в Беломорске, который стал столицей Советской Карелии после того, как финская армия захватила Петрозаводск осенью 1941 г. Однако незнание ими современного разговорного финского языка, а также эффективная работа финской контрразведки приводили к тому, что фактически все подобные задания заканчивались провалами[780].

Каждый из этих провалов был человеческой трагедией. Аате Питкянен, родившийся в Канаде в 1931 г., в возрасте 18 лет переехал из Кивикоски, Онтарио, в Петрозаводск. В первые месяцы войны он оставил свою беременную жену в эвакуации на юге России и отправился на обучение в Беломорск, после чего попытался внедриться в Петрозаводск, но был сразу же схвачен финской контрразведкой. Военный суд приговорил его к смерти как шпиона[781]. Пока шел суд, Аате написал письмо из финской тюрьмы в Петрозаводске своим родителям в Канаде, в котором он попытался подвести итог своей жизни в Канаде и СССР. Закончил письмо он после того, как узнал свой приговор:

Петрозаводск

10 июля 1942 г.

Дорогие родители, отец и мать!

Во-первых, большое спасибо вам за письмо, которое получил прошлой осенью… Я получил его в Медвежьегорске после захвата Петрозаводска. Оно было для меня большой радостью, поскольку я и не ждал от вас письма. Также получил ваши фотографии, которые подтверждают ваше доброе здравие. Ваши фотографии – это всё, что есть у меня сейчас за исключением собственного мусора и того, что осталось в памяти. Все остальное съела война. Сохранилась лишь пара чемоданов, с которыми может путешествовать Лидия (жена Питкянена. – Авт.)…

[Мое] обвинение очень серьезное, и надежд выбраться невредимым остается немного. Я беспокоюсь только, что не могу написать или помочь семье, и они не знают о моей судьбе.

Отец, ты сделал правильно, что вовремя отправился отсюда в Канаду, не пострадав от войны, и не оказался отделенным от дома и от семьи, как я. Надеюсь, что скоро закончится эта проклятая война, и я, если останусь жив, то надеюсь увидеть семью и вас…

С сердечным приветом, всегда помнящий вас сын,

Аате.

P.S. 12 июня 1942 г. Теперь всё разъяснилось, и ответ писать не нужно. Уже завтра я буду покоиться с миром в земле. С прощальным приветом,

Аате[782]

Судьба Питкянена была трагичной, но не уникальной. Те американские и канадские финны, которые были призваны в Красную армию в первые месяцы войны, были искренне готовы отдать жизнь за советскую власть. Может показаться удивительным, что люди, которые несколькими годами ранее стали свидетелями репрессий против своих родственников, друзей и знакомых, тем не менее добровольно встали на защиту советского строя, особенно учитывая, что сражались они, как правило, против финской армии, а не вермахта. Такой энтузиазм можно объяснить двумя факторами. Пааво Алатало, родившийся в США в 1920 г. и переехавший в Советскую Карелию с родителями в 1931 г., рассказывал в интервью одному из авторов, как он сам, его отец и их друзья из числа американских финнов с радостью восприняли новость о советско-финской войне. Он объясняет, что социальное разделение, вызванное гражданской войной 1918 г. в Финляндии, было всё еще живо в среде иммигрантов, и американские и канадские финны верили (или старались верить), что установление советской власти в Финляндии приведет к уничтожению существовавшего там социального расслоения[783]. Та же логика продолжала действовать и два года спустя, в 1941 г.

Другим, вероятно, еще более важным фактором стала советская предвоенная и военная пропаганда. Довоенная советская идеология подчеркивала важность добровольной военной подготовки молодых советских граждан (мужчин и женщин), которая осуществлялась такими организациями, как ОСОАВИАХИМ. Благодаря этой подготовке молодые американские и канадские иммигранты, прошедшие через систему советского образования в 1930-е гг., были подготовлены к участию в будущих войнах. Когда началась настоящая война, они были готовы реализовать свои новые социальные роли, вступая добровольцами в действующую армию и часто жертвуя своими жизнями. Так, Реймонд Нисканен, приехавший вместе с родителями из Миннесоты в 1932 г., в первые дни войны был призван в артиллерийские войска. Оказавшись в окружении, он предпочел плену самоубийство, взорвав собственную гранату[784].

В общей сложности, согласно подсчетам М. Севандер, в рядах Красной армии погибло тридцать четыре иммигранта из США и Канады[785]. Юрьё Мюккянен, один из наших респондентов, был бойцом партизанского отряда и в его составе весной 1942 г. принимал участие в походе в глубокий тыл финских войск. Вернувшись из похода, он был в качестве диверсанта переброшен через линию фронта – только для того чтобы тут же попасть в плен[786]. Подобно ему, в финский или немецкий плен во время регулярных боев или диверсионных операций попали, согласно подсчетам М. Севандер, 68 человек. Из них 24 – те, у кого до иммиграции в СССР сохранилось финское гражданство – были расстреляны решением финских военно-полевых судов, так как наличие финского гражданства автоматически превращало их в предателей. Остальные, канадские или американские граждане, были приговорены к тюремному заключению. После подписания перемирия финская сторона была обязана передать их в СССР, однако десять человек сумели бежать в Швецию и оттуда переправиться в США и Канаду. Тридцать четыре военнопленных из числа американских и канадских иммигрантов вернулись в СССР, где большинство из них тут же оказались в лагерях ГУЛАГа[787]. Именно эта судьба постигла Юрьё Мюккянена, который сбежал из заключения летом 1944 г., но тут же был арестован как немецкий шпион[788].

Истории жизни американских и канадских финнов во время войны отражают сложность их предвоенных биографий. В качестве примера приведем историю семьи Сантери Нуортева, известного члена финского социалистического движения в Америке в 1911–1920 гг. и председателя ЦИК Карелии с 1924 по 1927 г. У Сантери и его жены Санни было двое сыновей и дочь Кертту; все трое с начала войны занимались разведывательно-диверсионной деятельностью в Финляндии и на территориях, оккупированных финской армией. Братья Пентти и Матти перешли линию фронта 4 февраля 1942 г., сразу после чего были схвачены финской контрразведкой и расстреляны 20 апреля. Месяц спустя, 30 марта 1942 г., Кертту Нуортева была выброшена на парашюте на территорию Финляндии и несколько месяцев работала под прикрытием в Хельсинки. Ее арестовали 7 сентября, несколько месяцев ее допрашивала финская контрразведка, но только спустя полгода, в марте 1943 г. она выдала информацию о деятельности советской разведки в Финляндии. Кертту была приговорена к смертной казни, но исполнение приговора было отложено, и после подписания перемирия между Финляндией и союзниками она вернулась в СССР. В 1947 г. ее приговорили к 10 годам заключения в Казахстане, на свободу она вышла лишь в 1954 г., год спустя после смерти Сталина[789].

Окончательно ряды Красной армии от финнов, в том числе «американцев» и «канадцев» – невзирая на то, что обе нации к тому времени были союзниками СССР – были вычищены после приказа ГКО от 3 апреля 1942 г. Так же как и их соотечественники осенью 1941 г., иммигранты, демобилизованные из Красной армии по этому приказу, направлялись в трудовые армии НКВД[790]. Как следствие, прекратилось использование финнов и для диверсионных заданий на финской территории – так, на 1 ноября 1942 г. в составе диверсионного спецотряда НКВД на Карельском фронте оставалось всего два финна при личном составе около 100 человек[791].

Наконец, осенью 1942 г., в период тяжелейшей битвы за Сталинград, советское руководство решило окончательно изолировать представителей тех национальностей, чьи страны оказались втянутыми в войну против СССР. 14 октября 1942 г. Государственный комитет обороны принял постановление № 2409сс, согласно которому мобилизации в трудовые армии НКВД подлежали советские румыны, венгры, итальянцы и финны[792]. Именно на его основании из Ленинградской области были депортированы последние ингерманландские финны[793]. Впрочем, в отношении финнов-иммигрантов из США и Канады данное постановление выполнялось непоследовательно, так как в ходе эвакуации они оказались разбросанными по самым разным регионам Советского Союза, и в условиях военного времени советскому руководству, очевидно, просто не хватило ресурсов на широкомасштабную кампанию по их поиску и выселению[794]. Вейкко Лекандер, например, вспоминал, что в г. Кудымкар (в то время Коми-Пермяцкий автономный округ Пермской области) в годы войны проживала большая группа североамериканских финнов, которые были не затронуты данными операциями. Рой Нисканен, младший брат Реймонда Нисканена, о котором мы упоминали ранее, рассказал в интервью историю эвакуации своей семьи во время войны: из Петрозаводска через Вологду они были отправлены в Челябинскую область, оттуда в Омск и затем в Тюменскую область[795]. Семьи разделялись и затем вновь воссоединялись, люди искали любую доступную работу и ехали туда, где были хоть какие-то возможности. Иными словами, беспорядочные и часто хаотичные условия жизни в стране позволили иммигрантам затеряться в массе эвакуированных советских граждан.

Те американские и канадские финны, служившие в Красной армии, кто не погиб и не попал в плен в первые месяцы войны, так же как и многие оставшиеся в тылу иммигранты трудоспособного возраста, были мобилизованы в трудовые армии НКВД. Оценить численность этой группы можно только приблизительно. Согласно спискам Э. Лахти-Аргутиной, только в трудовой армии в Челябинске (которая, правда, была самой крупной из трудовых армий НКВД) в годы войны погибло 35 финнов, родившихся в США, и восемь финнов, родившихся в Канаде[796]. К сожалению, ее данные позволяют установить лишь место рождения погибших в Челябинске иммигрантов и не указывают страну происхождения. Учитывая то, что американцы и канадцы второго поколения составляли меньшинство в обоих иммиграционных потоках, особенно в канадском, можно предположить, что число американцев и канадцев, погибших в Челябинске, было в несколько раз больше. Наконец, если принять еще одно допущение – как указывалось выше, уровень смертности в трудовых армиях в 1942 и 1943 гг. достигал 10 %, т. е. за годы войны умер примерно каждый пятый заключенный, – то общая численность иммигрантов из США и Канады, мобилизованных в трудармии НКВД, по самым скромным подсчетам составит не меньше пятисот человек[797], из которых от тяжелых условий работы и голода умерло не меньше ста[798].

После окончания войны большинство финнов-североамериканцев вернулись в Советскую Карелию. Те, кто пережил войну в эвакуации и избежал мобилизации в трудовые армии, начали возвращаться уже осенью 1944 г., после освобождения территории Карелии от финских войск. Для других процесс возвращения затянулся на несколько лет или даже почти на целое десятилетие – вплоть до смерти Сталина в 1953 г. и последующей реабилитации заключенных ГУЛАГа. Так или иначе, но большинство американских и канадских финнов в конечном итоге вернулись в Карелию, с которой когда-то они связывали такие большие надежды и которая после многочисленных испытаний все-таки стала для них домом.

Послевоенные изменения

Сталинские репрессии и Вторая мировая война не только уничтожили значительную часть финского населения Карелии, но и разрушили компактный принцип расселения канадских и американских иммигрантов. В 1937 и 1938 гг. многие иммигранты пытались избежать ареста, скрываясь из финских поселений, в которые регулярно приезжали по ночам «черные воронки»[799]. Вторая мировая война привела к логичному завершению этого процесса. Эвакуация разбросала людей по всему Советскому Союзу, и те, кто вернулся после войны, застали самую массовую миграцию в истории Карелии. Новая миграционная политика карельских властей была нацелена на резкое повышение численности населения республики, и они активно вербовали рабочую силу в разоренных войной регионах СССР, в первую очередь в Центральной России, Белоруссии и Украине[800]. В результате этой миграционной политики доля финно-угорских народов в составе населения Карелии упала с 27 % она снизилась до 15 %[801]. Что касается собственно финнов, то в 1947 г. в республике их проживало 4999 человек, причем 40 % из них (1958 человек) жили в столице республики[802]. Согласно одному из отчетов МГБ КФССР, примерно треть из них были иммигрантами из Северной Америки[803].

Второе поколение североамериканских иммигрантов – те, кто прибыл в Карелию детьми или родились здесь, – во многих отношениях отличалось от поколения своих родителей. Они свободно владели русским языком, что устраняло препятствия к повседневному общению с местным населением, и в ситуации, когда компактное расселение финской диаспоры оказалось разрушенным, это привело к росту межнациональных браков[804]. В таких смешанных семьях обычно говорили по-русски, и дети, как правило, владели финским языком только на базовом уровне, достаточном для общения с бабушками и дедушками, или не говорили на нем вообще. Дети в таких браках также обычно идентифицировали себя с советской или русской культурой[805].

Канадские финны Валтер Лекандер (слева) и Эрвин Нива в п. Падозеро КФССР, примерно 1950 г. Из личного архива В. В. Лекандера

Впрочем, эта тенденция проявлялась среди различных групп советских финнов по-разному. Среди финнов-ингерманланд-цев, а также потомков красных финнов и особенно финнов-перебежчиков (см. гл. 1) процессы утраты финского языка протекали быстрее, в то время как многие североамериканские финны еще в 1960-х и 1970-х гг. разговаривали дома по-фински и даже по-английски[806]. Объяснение этому кроется, очевидно, в том, что первые три группы больше пострадали от репрессий и депортаций военного времени, и утрата финского языка шла быстрее в силу причин демографического и психологического характера. Передать финский язык и идентичность своим детям и внукам также смогли представители культурной и интеллектуальной элиты Карелии[807].

Вильё Лекандер, сын Валтера и Ауне Лекандер (и младший брат Ааррэ Лекандера, см. с. 21), на производственной практике в п. Падозеро КФССР, примерно 1950 г. Из личного архива В. В. Лекандера

Другим важным фактором культурных изменений в финской диаспоре в Карелии было советское образование. До 1937 г. система образования в Карелии позволяла пройти практически все ее стадии – от детского сада до педагогического техникума – на финском языке[808]. Однако в 1937 г. эта система была разрушена, и дети североамериканских финнов были переведены в русские школы. И сама школа, и связанные с ней пионерские и комсомольские организации, а также кружковая деятельность вовлекали иммигрантов второго и третьего поколений в советские культурные практики и формы идентификации.

Влияние, которое оказывала на иммигрантов советская система образования, можно проследить на примере семьи Лекандеров, переехавших из Канады в 1932 г. Для детей, родившихся в этой семье (1929, 1931, 1932 и 1934 г. р.), финский был родным языком, однако все они в конечном итоге окончили школу на русском языке. Один из авторов этой книги в 2005 г. взял интервью у Вейкко Лекандера, который рассказал, что во время эвакуации в г. Кудымкар (сейчас Пермский край) он прочитал все книги, доступные в городской детской библиотеке[809]. В то же время в интервью он признался, что не умеет читать по-фински – в тех случаях, когда членам семьи требовалось его знание финского языка, они читали ему вслух, и он переводил устно. Всё, что он когда-либо прочитал, было на русском языке. Это порождало предсказуемые последствия: национальная идентичность уступала место более общей, советской идентичности. Этот сдвиг в мировоззрении нового поколения финнов-иммигрантов хорошо показывает интервью с Дагнэ Сало (1915 г. р.), взятое в 2006 г.:

Мне больше народ понравился в Карелии, чем в Америке. Там больше замыкаются. Я в семидесятом ездила в Америку. Я так разочаровалась. Это жутко, когда [про меня] говорят, мол, я не жалею, что приехала в Советский Союз. Все остальные жалеют, а я не жалею. Я бы ни с одним из них – у меня есть двоюродные братья и сестры – я бы ни с одним из них не поменялась бы местами. И со своими знакомыми. Это всё деньги, деньги. Помню диалог между моим дядей Арвидом, доктором математических наук, и Мартином, мужем двоюродной сестры. Мартин рассказывает о своей фирме, где он работает, упоминает своего начальника. Арвид спрашивает: «How much is he worth?» [ «Сколько он стоит?»]. Прямо так и спрашивает. Мартин отвечает: «Around three hundred thousand» [ «Примерно триста тысяч»]. – «Is that all? I though he is a millionaire» [ «И это всё? Я думал, что он – миллионер»]. У меня тогда мелькнула такая мысль: «I am worth nothing. I don’t even have a bank account» [ «Я ничего не стою. У меня даже нет счета в банке»][810].

Именно это первое советское поколение североамериканских финнов, пожалуй, наиболее сильно усвоило идеалы советского общества. Для поколения их родителей опыт жизни в СССР в 1930-х гг. во многом стал разочарованием из-за трудностей повседневной жизни и особенно из-за репрессий. Поколение их детей, родившееся после войны, росло в обществе, уже утратившем значительную долю идеалов и иллюзий довоенного периода. И лишь первое собственно советское поколение финнов-иммигрантов, прошедшее школу и университет в 1930-х гг., дольше всех сохраняло веру в социалистическое будущее, которую часто не могли поколебать даже сталинские репрессии. Это видно, например, по заключительным страницам первой книги Мейми Севандер «Они забрали моего отца», где она писала про свои политические и социальные идеалы:

Хотя распад [СССР] был, очевидно, неизбежен, для меня всё еще трудно представить, что страна, в которую так страстно верили мои родители и ради которой они пожертвовали столь многим, потерпела крах. Однако она потерпела крах не потому, что социализм – плохая идея; эта неудача была вызвана тем, что социализм в ней никогда не практиковался. Я всё еще верю в то, что социализм осуществим, если возникнут правильные обстоятельства и для него будет прочное основание[811].

Повседневная культура североамериканских иммигрантов в послевоенный период также становилась ближе общепринятым культурным практикам. Бурное развитие спорта в послевоенной Карелии (как и везде в СССР) означало, что увлечение спортом перестало быть отличительной особенностью финской диаспоры, как это было до войны. То же самое произошло и с культурной самодеятельностью. Меньшую роль в национальной самоидентификации стала играть кухня. Отчасти это объяснялось дефицитом даже базовых продуктов питания, особенно в первые послевоенные годы в сельской местности. В городах, особенно в Петрозаводске, где снабжение было поставлено лучше, некоторые семьи иммигрантов продолжали готовить специфически североамериканские рецепты («сладкие паи», т. е. «pies» по словам одного из наших респондентов)[812]. Пожалуй, одним из наиболее характерных признаков в повседневной культуре финнов-иммигрантов было употребление кофе. Любовь к кофе была настолько сильной, что, когда они не могли достать кофейных зерен (например, во время войны), многие из них начинали делать суррогатный кофе из жареных зерен ячменя[813].

Таким образом, если в 1930-е гг. канадские и американские финны были, пожалуй, наиболее выделяющейся этнокультурной группой в Карелии, то к 1950-м гг. они в значительной степени ассимилировались. Идентичность иммигрантов, особенно во втором и третьем поколении, больше не основывалась на практиках повседневной культуры. Наиболее важным фактором ее сохранения остались личная и семейная история.

И всё же в культурном ландшафте Карелии финны-иммигранты из Канады и США и в послевоенные годы играли важную роль. Так, их творчество во многом определило послевоенный репертуар Карело-Финского национального театра. Калле Раутио, в значительной степени сформировавший академическую музыкальную традицию в предвоенной Карелии (см. гл. 6), после войны стал музыкальным директором театра. В театре продолжали работать артисты из предвоенной труппы Кууно Севандера, также иммигранта из США[814]. Важную роль играли североамериканские иммигранты и в Карельском симфоническом оркестре[815], и в ансамбле «Кантеле», ставшем визитной карточкой республики в послевоенном СССР[816].

Несмотря на свою немногочисленность в послевоенной Карелии, североамериканские финны оказали положительное влияние и на образование. В 1967 г. в Петрозаводске была основана школа с преподаванием ряда предметов на английском языке – по сути, первая элитная школа в Карелии, куда стремились отдать своих детей многие родители. Ее директором в течение 29 лет был Павел Корган, сын одного из организаторов «карельской лихорадки» Оскара Коргана[817]. Во многом благодаря его усилиям данная школа превратилась в своеобразный «флагман» карельского образования, задавая высокие стандарты, на которые ориентировались другие школы. Его старшая сестра Мейми Севандер сыграла важную роль в становлении факультета иностранных языков Карельского государственного пединститута, деканом которого она была в течение многих лет. В советское время, когда студенты-англисты советских вузов были лишены возможности соприкосновения с оригинальной языковой средой, они и другие финны-североамериканцы, для которых английский язык был родным (Мильред Росси, Хилка Хюрскюлуотто), смогли создать в Петрозаводске крупный центр по изучению и преподаванию английского языка[818].

Давид Мюккянен, переехавший в Карелию из г. Порт-Муди в канадской провинции Британская Колумбия, у себя дома в пос. Чална с внуками, 1950-е гг.

Из личного архива Ю. Д. Мюккянена

Годы перестройки стали периодом этнической мобилизации для многих народов СССР. В отличие от крупных этнических групп, малочисленные финны не имели возможностей для создания какой-либо автономии ни на позднем советском, ни на постсоветском пространстве. Как следствие, возрождение их этнической идентичности вместе с наложившимися экономическими проблемами в конце 1980-х – 1990-х гг. привело к очередному витку миграции. И сами американские и канадские иммигранты, и, конечно же, их дети и внуки в постсоветский период массово эмигрировали из Российской Федерации в Финляндию, США и Канаду.

Заключение

На протяжении всей книги, начиная с названия, мы периодически использовали метафору поиска применительно к жизненным траекториям наших героев – примерно шести с половиной тысяч американских и канадских финнов, которые в первой половине 1930-х гг. эмигрировали в СССР. Эта метафора была весьма полезной в анализе нашего материала. Сами иммигранты часто использовали ее для описания своего опыта переезда и жизни в Советском Союзе как поиска работы, более справедливого общественного устройства или лучшего будущего для своих детей. Экономическую и культурную политику правительства красных финнов в Карелии в 19201935 гг. также можно интерпретировать как поиск особой модели регионального развития. Наконец, и политику советского руководства в течение 1930-х гг. можно объяснить как поиск новых путей строительства социалистического государства и воспитания новых советских людей.

Продолжая эту метафору, можно сказать, что все эти поиски были на самом деле поисками мифического Эльдорадо, недостижимой цели. Однако в процессе этих поисков менялись индивидуальные судьбы, массы людей приходили в движение, создавались новые регионы и радикально изменилась вся советская нация. В этом отношении и судьбы североамериканских финнов, и взлет и падение красных финнов, стремившихся построить в Карелии новое социалистическое общество, основанное на финской культуре и идеях интернационализма, и в чем-то вся советская история, начавшаяся революцией и закончившаяся распадом СССР, – всё это напоминает символизм одного из стихотворений Эдгара Аллана По «Эльдорадо»:

Между гор и долин

Едет рыцарь один,

Никого ему в мире не надо.

Он всё едет вперед,

Он всё песню поет,

Он замыслил найти Эльдорадо.

Но в скитаньях – один

Дожил он до седин,

И погасла былая отрада.

Ездил рыцарь везде,

Но не встретил нигде,

Не нашёл он нигде Эльдорадо.

И когда он устал,

Пред скитальцем предстал

Странный призрак – и шепчет: «Что надо?»

Тотчас рыцарь ему:

«Расскажи, не пойму,

Укажи, где страна Эльдорадо?»

И ответила Тень:

«Где рождается день,

Лунных Гор где чуть зрима громада.

Через ад, через рай,

Всё вперед поезжай,

Если хочешь найти Эльдорадо!»

(перевод К. Д. Бальмонта)

Написанное в 1849 г. на тему «золотой лихорадки» в Калифорнии, это стихотворение представляет поиск утопии как недостижимую цель, где главным оказывается не результат, а процесс поиска. Наша исследовательская позиция была отчасти обусловлена похожим взглядом на иммиграцию североамериканских финнов в Советскую Карелию как на поиск социалистического Эльдорадо, который закончился неудачей. Даже среди оставшихся в СССР иммигрантов, кто реализовался в профессиональной и общественной деятельности и создал здесь семьи, очень многие в конечном итоге разочаровались в Советской Карелии. Массовая реэмиграция в Финляндию тех из них, кто дожил до 1990-х гг., а также их детей и внуков, является свидетельством того, что они больше не видели будущего в границах бывшего СССР. Более того, истории американских и канадских финнов свидетельствуют также и о неудаче политики советского мультикультурализма. Для североамериканских иммигрантов, их детей и внуков распад Советского Союза стал началом новых поисков – поисков новой идентичности и новой родины. И в этом отношении очень символично, что для иммигрантов, переехавших в 1990-е гг. в Финляндию, поиски Эльдорадо превратились в одиссею, в конце которой их ждали не мифические сокровища, а возвращение домой.

Однако при всей своей продуктивности метафора поисков Эльдорадо является всего лишь метафорой. Используя ее, мы занимаем позицию критиков, знающих конечный результат анализируемых событий, что приводит к соблазну объяснить их телеологически. Такая форма исторического объяснения может быть убедительной риторически, но при этом место иммигрантов в истории низводится до положения винтиков в машине и затушевывается всё многообразие их исторического опыта. Нашей целью было не только написать общую историю иммиграции североамериканских финнов в Карелию, но и показать индивидуальный опыт иммигрантов и то, как они его осмысляли, а также те идеалы и убеждения, которые заставили их распродать свою собственность в США и Канаде и переехать в СССР. Это нельзя сделать в одних терминах неудачи и провала: тот же Микаэль Рутанен, чья жизнь закончилась на пике энтузиазма начала 1930-х гг. (см. гл. 6), или те из иммигрантов, кто ушел из жизни на волне послесталинской оттепели, но до того, как советское общество захлестнула волна разочарования в социализме, были, как правило, счастливыми людьми, которым приходилось бороться с многочисленными трудностями и которые гордились своим вкладом в строительство социалистического общества – единственной на тот момент альтернативы капитализму с его социальным неравенством, эксплуатацией и империалистической политикой. Именно поэтому мы старались представить «пространство опыта» и «горизонты ожиданий» наших героев во всей их полноте и избежать упрощенного нарратива, сводящего всё историческое развитие 1930-х гг. к сталинским репрессиям[819].

Представить всю полноту исторического опыта финнов-иммигрантов в советском обществе и было одной из основных задач нашего исследования. Их история интересна не только сама по себе, но и как та капля воды, которая отразила целый мир советского социального, политического и культурного развития в 1920-1930-х гг. Этот мир содержал в себе массу исторических возможностей, из которых сталинизм был всего лишь одной, хотя исторически реализовался именно он. История Советской Карелии как зоны контактов и конкуренции между советскими и западными представлениями о социально-политическом развитии оказалась незаслуженно забытой – сперва советскими функционерами, а потом историками. Благодаря масштабной эмиграции из Финляндии, США и Канады, Карелия в 1920-1930-е гг. была местом, где возникли и развивались новые формы политической, социальной и экономической жизни. Карелия перестала быть зоной активных контактов после репрессий конца 1930-х гг., что можно интерпретировать как свидетельство того, что как модель она функционировала достаточно эффективно, чтобы советская партийная бюрократия сочла ее помехой своим собственным представлениями о «правильном» социально-экономическом и политическом развитии в СССР. И всё же, несмотря на все репрессии, влияние иммигрантов на местное общество продолжало ощущаться и в послевоенный период.

Большинство иммигрантов осознало, что Советская Карелия совсем непохожа на социалистическое Эльдорадо, сразу после переезда в республику, и поэтому трудно переоценить тот факт, что они остались здесь, несмотря на это осознание и все трудности, связанные со строительством нового общества. Они не искали легкого бегства от трудностей Великой депрессии в Северной Америке; наоборот, они были готовы строить новый мир своими руками. И они стали активными участниками социалистического строительства в Карелии как буквально, на многочисленных стройплощадках двух первых пятилеток, так и в переносном значении, создавая новые культурные формы, отражавшие их веру в социализм. Для руководства ВКП(б), которое в 1930-е гг. консолидировало свою власть над страной вокруг фигуры Сталина, успешное развитие подобной модели социалистического строительства «снизу» таило в себе угрозу бюрократическому партийному государству, в котором они видели будущее СССР. Финны-иммигранты со своим пониманием социалистического развития невольно препятствовали усилению партийного контроля над обществом и государством. С этой точки зрения трагедия репрессий конца 1930-х гг. против финской диаспоры заключается не только в том, что они принесли с собой смерть и страдания для многих иммигрантов, но и в том, что они разрушили целый мир, где встретились финская, американская, канадская, карельская, русская и советская культуры, – мир, который был пожертвован в угоду политическим амбициям советской партийной бюрократии.

Библиография

Источники

Неопубликованные источники

Архив Управления ФСБ по Республике Карелия (Архив УФСБ по РК), Петрозаводск

Ф. Уголовных дел.

Ф. КРО (фонд контрразведки).

Ф. СДП (фонд секретного делопроизводства).

Национальный архив Республики Карелия (НАРК), Петрозаводск

Ф. П-3 Карельский республиканский комитет Компартии РСФСР.

Ф. П-8 Центральный комитет компартии Карело-Финской ССР.

Ф. П-12 Кемский уком (1920–1927)

Ф. П-16 Карельская областная контрольная комиссия ВКП(б).

Ф. П-25 Тунгудский райком партии.

Ф. П-31 Ребольский райком партии.

Ф. П-33 Кондопожский райком партии.

Ф. П-35 Калевальский райком партии.

Ф. П-89 Петрозаводской лыжной фабрики.

Ф. П-93 Совхоз N 2 г. Петрозаводск.

Ф. П-207 Коммуна «Сяде»

Ф. П-1230 Петрозаводский городской комитет КПСС.

Ф. П-6153 Объединение профсоюзов Республики Карелия.

Ф. Р-46 Союзкарелгранит.

Ф. Р-286 Кареллес.

Ф. Р-550 Революционный комитет Карельской Трудовой Коммуны.

Ф. Р-659 Статуправление КАССР.

Ф. Р-682 Представительство Карельской АССР при Президиуме ВЦИК.

Ф. Р-685 Переселенческое управление при СНК КАССР.

Ф. Р-689 ЦИК КАССР.

Ф. 69 °CНК КАССР.

Ф. Р-695 Карколхозсоюз.

Ф. Р-698 Наркомзем КАССР.

Ф. Р-973 Государственный трест «Шунгит».

Ф. Р-1532 Управление народнохозяйственного учета КАССР.

Ф. Р-1632 Пряжинский леспромхоз треста «Южкареллес».

Ф. Р-2872 Рагнар Нюстрём.

Ф. Р-3579 Сиркка Рикка.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), Москва

Ф. 495. Оп. 16. Секретариат секретаря ИККИ О. В. Куусинена

Kansallisarkisto (KA), Helsinki

Etsivän keskuspoliisin – Valtiollisen poliisin (I) arkisto.

Pentti Renvallin arkisto. Itä-Karjala-aineisto.

Ulkoasiainministeriön arkisto (UM), Helsinki

11 – Itä-Karjalan ja Inkerin kysymys.

22 K – Neuvostoliittoon salatein menneet suomalaiset.

34 – Suomalaiset punakapinalliset ja kommunistit ulkomailla ja kommunistinen liike Suomessa.

100:89 – Eri maiden sisäiset olot (Venäjä).

Архив Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета

Интервью с Э. Леметти. Петрозаводск, февраль 2002 г.

Интервью с П. Корганом. Петрозаводск, апрель 2002 г.

Интервью с Э. Раутио. Петрозаводск, май 2002 г.,

Интервью с Ю. Мюллюхарьо. Петрозаводск, май 2002 г.,

Интервью с К. Ниеми. Петрозаводск, октябрь 2002 г.

Интервью с Т. Прянню. Петрозаводск, май 2003 г.

Интервью с Г. Ингстремом. Чална, июнь 2003 г.

Интервью с К. Ранта. Матросы, июнь 2003 г.

Интервью с Э. Баландис. Петрозаводск, апрель 2007 г.

Опубликованные документы

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране. Т. 6. М.: ИРИ РАН, 2002.

XX век: Письма войны / Под ред. С. Ушакина, А. Голубева. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Бугай Н. Ф. «Мобилизовать немцев в рабочие колонны… И. Сталин»: Сборник документов (1940-е годы). М.: Готика, 1998.

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел, 1–3 июля 1920 г. Первый всекарельский съезд советов, 11–18 февраля 1921 г. Протоколы. Петрозаводск, 1990.

ГУЛАГ (Главное управление лагерей). 1917–1960. Документы / Сост. А. И. Кокурин, Н. В. Петров. М.: Демократия, 2000.

Декреты Советской Власти. Т. VIII. М.: Политиздат, 1976.

Десять лет Советской Карелии. 1920–1930. Петрозаводск: Изд. ЦИК АКССР, 1930.

Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931. Документы и материалы. Петрозаводск: Карелия, 1991.

История Сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов. Собрание документов в 7 томах. Том 1. Массовые репрессии в СССР / Отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко; отв. составитель И.А. Зюзина. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.

Карелия в годы восстановления народного хозяйства, 1921–1925: Сб. документов / Под ред. А. И. Афанасьевой и В. И. Машезерского. Петрозаводск: Карелия, 1979.

Карелия в период гражданской войны и иностранной интервенции: сборник документов и материалов / Под ред. А. Я. Балагурова, В. И. Машезерского. Петрозаводск: Карельское книжное изд-во, 1964.

Коминтерн и Финляндия. 1919–1943: Документы / Под ред. Н.С. Лебедевой, К. Рентолы, Т. Саарелы. М.: Наука, 2003.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2. М.: Госполитиздат, 1953.

Красная Карелия: Сборник материалов официального характера. Петрозаводск, 1925.

Куприянов Г.Н. Отчетный доклад Карельского обкома ВКП(б) на I съезде КП(б) Карело-Финской ССР. Петрозаводск: Госиздат К-ФсСР, 1940.

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М.: МФД, 2004.

Материалы и постановления IV Объединенного пленума Карельского областного комитета и областной контрольной комиссии ВКП(б), 10–13 августа 1929 г. Петрозаводск: Изд-во Карельской областной контрольной комиссии, 1929.

Рабочий класс Карелии в период построения социализма в СССР. 19261941: Сборник документов и материалов. Петрозаводск: Карелия, 1984.

С Лениным в сердце: Сб. документов и материалов. Кемерово: Кемеровское книжное изд-во, 1976.

Сборник важнейших постановлений за 1929 – январь 1931 гг. по Карельской АССР. Петрозаводск, 1931. С. 55.

Сборник важнейших правительственных решений по вопросам строительства Карелии (за 1929, 1930 и январь месяц 1931 года). Петрозаводск: Совнарком АКССР, 1931.

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М.: Республика; Верховный Совет Рос. Федерации, 1993.

Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства Союза Советских Социалистических Республик: издаваемое Управлением делами Совета народных комиссаров Союза ССР и Совета труда и обороны. Отдел первый. Москва, 1924–1937.

Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и крестьянского правительства РСФСР, издаваемое Народным комиссариатом юстиции. – Москва, 1920–1927.

Советы Карелии, 1917–1992: документы и материалы / Под ред. Л. И. Вавулинской. Петрозаводск: Карелия, 1993.

Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. 1938–1939 / Под ред. В. Данилова. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006.

Статистические материалы

Автономная Карельская Советская Социалистическая Республика. Справочник. 1923–1933. Петрозаводск: Изд-во СНК АКССР, 1933.

АКССР. Ежегодник 1929. Вып. IV. Петрозаводск: Изд. Стат. упр. АКССР, 1931.

Бюджет Карельской АССР на 1934 г. Петрозаводск: НКФ АКССР, 1934.

Всесоюзная перепись населения 1926. Т. 1. М.: ЦСУ Союза ССР, 1928.

Карельская АССР за 50 лет. Петрозаводск: Карелия, 1967.

Карельская организация КПСС в цифрах. 1921–1984. Петрозаводск: Карелия, 1985.

Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. I. Архангельская губерния. Тетрадь I. [СПб.]: Изд. Центр. Стат. комитетом М-ва вн. дел, 1899.

Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. I. Архангельская губерния. Тетрадь 3. [СПб.]: Изд. Центр. Стат. комитетом М-ва вн. дел, 1904.

Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 1. Б.м.: Изд. Карел. отд. Союзгоручета, 1934.

Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 3. Б.м.: Изд. УНХУ АКССР, 1935.

Список населенных мест: по материалам переписи 1933 года / АКССР. Петрозаводск: Изд. УНХУ АКССР: Союзоргучет, 1935.

Статистический ежегодник Карелии 1922 г. Т. 2. Ч. 1. Петрозаводск: Изд-во статуправления АКССР, 1923.

Статистический обзор 1923-24. Петрозаводск: Изд. Стат. упр. АКССР, 1925.

Статистический обзор 1925 и 1926 гг. Петрозаводск: Изд. Стат. упр. АКССР, 1927.

Периодические издания

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930–1931.

Вестник ЦИК АКССР. 1932.

Известия Олонецкого губернского совета. 1918.

Известия ЦК КПСС. 1988–1990.

Карело-Мурманский край. 1927–1934.

Карельская коммуна. 1922.

Коммуна. 1921.

Красная Карелия. 1928–1937.

Олонецкая коммуна. 1919–1920.

Советская Карелия. 1932–1934.

Экономика и статистика Карелии. 1925–1926.

Punainen Karjala. 1930–1936.

Rintama. 1937.

Интервью

Устная история в Карелии. Вып. 2. Североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х гг. / Под ред. И. Р. Такала и А. В. Голубева. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2007. С. 52–143.

Интервью с Роем Нисканеном // Устная история в Карелии. Вып. 4. Карелия и Беларусь: повседневная жизнь и культурные практики населения в 1930-1950-е гг. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008. С. 335–358.

Литература

Абашин С. Советский кишлак: Между колониализмом и модернизацией. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Философские исследования. 1993. № 4. С. 271–288.

Алто Э. Л. Советские финноязычные журналы, 1920–1980. Петрозаводск: Карелия, 1989.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма / Пер. с англ. В. Николаева; вступ. ст. С. Баньковской. М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, 2001.

Андриайнен А. И. Движение пролетарской солидарности зарубежных финских трудящихся с Советской Карелией // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1969. С. 180–198.

Андриайнен А. И. Замечательный пример интернациональной солидарности // Вопросы истории КПСС. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1968. С. 87–101.

Анттикоски Э. Стратегии карельского языкового планирования в 1920-е и 1930-е гг. // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е гг. / Под ред. Т. Вихавайнена и И. Такала. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1998. С. 207–222.

Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии, 19281940. Петрозаводск: Карелия, 1989.

Афанасьева А.И. Народное образование в Советской Карелии в 19201930-е годы // Национальная государственность финно-угорских народов северо-западной России (1917–1940) / Под ред. А. А. Попова. Сыктывкар: Коми научный центр УрО РАН, 1996. С. 55–61.

Афанасьева А. И. Первая среди равных. 20-е годы: республиканский хозрасчет в Карелии // Ленинская правда. 1990. 10 января.

Афанасьева А. И. Создание советской национальной автономии и некоторые вопросы языкового строительства // Вопросы истории Европейского севера: История Великого Октября на Северо-Западе России / Под ред. М. И. Шумилова. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1987. С. 49–66.

Барон Н. Власть и пространство: Автономная Карелия в советском государстве, 1920–1939. М.: РОССПЭН, 2011.

Бархатова И. С. Культурное строительство в Советской Карелии, 1926–1941. Петрозаводск: Карелия, 1986.

Бекренев Н. Канадские лесорубы в Карелии. Петрозаводск: Кирья, 1932.

Бекренев Н. Канадские лесорубы на лесозаготовках в Карелии. Петрозаводск: Кирья, 1933.

Бирин В. Н. Финны Олонецкой губернии. Препринт доклада. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 1991.

Бирин В. Н, Такала И. Р. Финны // Народы России: Энциклопедия. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1994. С. 370–372.

БубрихД.В. Какой язык – тверским карелам. Л.: ЛОИКФУН, 1931.

БубрихД. В. Карелы и карельский язык. М.: Мособлисполком, 1932.

Бугай Н. Ф. Депортация народов // Война и общество, 1941–1945: В 2 кн. Кн. 2. М.: Наука, 2004. С. 306–330.

Бугай Н. Ф. Север в политике переселения народов // Север. 1994. № 4. С. 9298.

Бутвило А.И. «Красные финны» в составе партийно-государственной элиты Карельской Трудовой Коммуны // Российские финны: вчера, сегодня, завтра. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 2010. С. 41–49.

Бутвило А.И. Карельская Трудовая Коммуна. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2011.

В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е гг. / Под ред. Т. Вихавайнена и И. Такала. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1998.

Веригин С. Г. Карелия в годы военных испытаний. Политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в период Второй мировой войны 1939–1945 гг. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2009.

Веригин С. Г., Лайдинен Э.П. Финский шпионаж и политические репрессии на северо-западе России в 1920-1930-е гг. // Политический сыск в России: история и современность. СПб., 1997. С. 198–211.

Виртанен Я. Сталин // Родина: Стихи и переводы ленинградских поэтов. М.; Л.: Советский писатель, 1937. С. 29.

Витухновская-Кауппала М.А. «Карелия для карел!»: Гражданская война как катализатор национального самосознания // Ab imperio. 2010. № 4. С. 245–282.

Вихавайнен Т. Сталин и финны. СПб.: Нева, 2000.

Вульфов А.Б. История железных дорог России. М.: РИПОЛ-классик, 2016.

Гаврилов М. «Кантеле» – государственный ансамбль песни и танца Карельской АССР. Петрозаводск: Госиздат КАССР, 1959.

Галкина Л. Ю. Создание и деятельность автономной индустриальной колонии иностранных рабочих и специалистов в Кузбассе, 1921–1926: Дис… канд. ист. наук. Кемерово, 1997.

Гардин Е. С. Советская Карелия в годы восстановительного периода (19211925). Петрозаводск: Госиздат КФССР, 1955.

Герман А. А. Советские немцы в лагерях НКВД в годы Великой Отечественной войны: вклад в победу // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Вып. 7 / Отв. ред. А. А. Герман. Саратов: Научная книга, 2006. С. 278–300.

Голубев А.В. Принципы управлении экономикой в экономическом сознании руководства Карелии в годы нэпа (1921–1929 гг.) // Регионализация и глобализация: Общественные процессы в России и на Европейском севере в ХХ-XXI веках / Под ред. С. И. Шубина и др. Архангельск: Изд-во Поморского ГУ, 2007. С. 59–90.

Голубев А. В. «Строительство дома цензуры» (к вопросу о закрытости советского общества) // Россия и современный мир. 2000. № 3. С. 73–87.

Григорьев С. В. На заре индустриализации // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 19201940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 15–18.

Добренко Е. А. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999.

Добренко Е. А. Формовка советского читателя. Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб.: Академический проект, 1997.

Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Дюран Д. Коммунизм своими руками: Образ аграрных коммун в Советской России. СПб.: Изд-во ЕУ СПб, 2010.

Егоров И. Ф. Первая кондопожская бумага // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 19201940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 19–22.

Журавлев С.В. «Маленькие люди» и «большая история»: Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М.: РОССПЭН, 2000.

Журавлев С. В., Тяжельникова В. С. Иностранная колония в Советской России в 1920-1930-е годы. (Постановка проблемы и методы исследования) // Отечественная история. 1994. № 1. C. 179–189.

Земсков В. Н. Спецпоселенцы // Социологические исследования. 1990. № 11. С. 3–17.

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М.: Наука, 2005.

Злобина В. Э. Как погасили «Луч» // Север. 1990. № 7. С. 157–160.

Злобина В. Э, Сийканен Л. Г. Коммунары // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 19201940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 153–157.

Иоффе А.Е. Деятельность зарубежных обществ дружбы с Советским Союзом // Вопросы истории. 1966. № 3. С. 15–30.

История Карелии с древнейших времен до наших дней / Под ред. Н. А. Кораблева. Петрозаводск: Периодика, 2001.

История национально-государственного строительства в СССР. 19171978 гг. / Редколл.: В. П. Шерстобитов (отв. ред.) и др. Т. 1. М.: Мысль, 1979; Т. 2. М.: Мысль, 1979.

История США. Т. 3. М.: Наука, 1985.

История экономики Карелии: В 3 кн. Кн. 2: Экономика Карелии Советского периода 1917–1991. Петрозаводск: ПетроПресс, 2005.

Калинин И. «Угнетенные должны говорить» (массовый призыв в литературу и формирование советского субъекта, 1920-е – начало 1930-х гг.) // Там, внутри: Практики внутренней колонизации в культурной истории России. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 587–664.

Карелы Карельской АССР. Петрозаводск: Карелия, 1983.

Кауппала П. Формирование и расцвет автономной Советской Карелии, 19181929. Забытый успех раннесоветской национальной политики //Ab Imperio. 2002. № 2. С. 309–337.

Килин Ю. М. Карелия в политике советского государства, 1920–1941. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1999.

Киселев М.А. Рецензия: Эткинд А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013 // Историческая экспертиза. 2014. № 1. С. 144–158.

Кищенко Т. И. Ростки нового на лесозаготовках // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 1920–1940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 65–69.

Клементьев Е. И. Языковая ситуация в Карелии: Состояние, тенденции развития // Карелы. Финны. Проблемы этнической истории. М.: ИЭА РАН, 1992. С. 112–124.

КозеллекР. «Пространство опыта» и «Горизонт ожиданий» – две исторические категории // Социология власти. 2016. № 2. С. 149–173.

Кон Ю.Г., Кон Н.Ю. Профессиональная музыка Карелии: Очерки. Петрозаводск: Карелия, 1995.

Копонен М. В. Женщины на лесозаготовках // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 1920–1940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 80–84.

Коронен М.М. Финские интернационалисты в борьбе за власть Советов. Л.: Лениздат, 1969.

Костиайнен А. Матти Курикка // 100 замечательных финнов / Под ред. Т. Вихавайнена. Хельсинки: SKS, 2004. С. 299–303.

Круглов А. Н. Кант и «внутренняя колонизация России» (рецензия на книгу Эт-кинда А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013) // Кантовский сборник. 2013. № 4. С. 8799.

Лаврушина Н. В. Из истории появления североамериканских финнов в Карелии в начале 1930-х гг. // Карелы. Финны. Проблемы этнической истории. М.: ИЭА РАН, 1992. С. 176–189.

Лайдинен Э. П. Хроника преследования (судьба семьи А. Ф. Нуортева) // Ученые записки ПетрГУ. Сер. Общественные и гуманитарные науки. 2009. № 8. С. 24–30.

Лайне А. Карело-Финская Советская Социалистическая Республика и финны // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е гг. / Под ред. Т. Вихавайнена и И. Такала. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1998. С. 223250.

Левкоев А. А. «Правильная политика». Крестьянский фон политики финляндского коммунистического руководства Советской Карелии в 1920-е гг. // Национальная государственность финно-угорских народов северо-западной России (1917–1940) / Под ред. А. А. Попова. Сыктывкар: Коми научный центр УрО РАН, 1996. С. 23–28.

Левкоев А.А. Национально-языковая политика финского руководства Советской Карелии (1920–1935): Препринт доклада. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 1992.

Левкоев А.А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР (1918–1923) // Общественно-политическая история Карелии XX века. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 1995. С. 24–50.

Ленин В. И. О культуре. М.: Политиздат, 1985.

Лескинен М. В. Образ финна в российских популярных этнографических очерках последней трети XIX в. // Многоликая Финляндия. Образ Финляндии и финнов в России: Сб. статей / Под науч. ред. А. Н. Цамутали, О. П. Илюхи, Г. М. Коваленко. Великий Новгород: НовГУ имени Ярослава Мудрого, 2004. С. 154–191.

Луначарский А. В. Десятилетие революции и культура. М.; Л.: Госиздат, 1927.

Луначарский А. В. Театр и революция. М.: Госиздат, 1924.

Луото, Лаури // Литературная энциклопедия. Т. 6. М.: Изд-во коммунистической академии, 1932. С. 637.

Маркевич А. М. Советская экономика 1930-х гг. Отраслевые наркоматы и главки: официальные задачи и реальная практика // Экономическая история. Обозрение. Вып. 8. М., 2002. С. 118–140.

Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011.

Машин А. По обе стороны океана // Курьер Карелии. 2009. 19 февраля.

Мейнандер Х. История Финляндии. М.: Весь мир, 2008.

Национальная политика России: История и современность / Ред. совет: В. А. Михайлов (отв. ред.) и др. М.: Русский мир, 1997.

Национальные писатели Карелии: Финская эмиграция и политические репрессии 1930-х гг.: Библиографический указатель / Сост.: Н.А. Прушинская, Е. И. Такала. Петрозаводск: НБ РК, 2005.

Невежин В. А. Если завтра в поход… М.: Яуза; Эксмо, 2007.

Никитин П. Становление театра: К 90-летию со дня рождения Рагнара Нюстрема // Север. 1988. № 8. C. 100–106.

Никитина О. А. Коллективизация и раскулачивание в Карелии. Петрозаводск: Изд-во КарНЦ РАН, 1997.

Нурминен В. Г. На Лыжной фабрике // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 1920–1940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 43–46.

Органы безопасности Карелии. Петрозаводск: Скандинавия, 2008.

Орлова Г. Организм под надзором: тело в советском дискурсе о социальной гигиене // Теория моды. 2007. № 3. С. 251–270.

Осипов А. Ю. Финляндия и гражданская война в Карелии. Дис… канд. ист. наук. Петрозаводск, 2006.

Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. М.: РОС-СПЭН, 1998.

Охотин Н.Г., Рогинский А.Б. «Большой террор»: 1937–1938. Краткая хроника [Электронный ресурс]. URL: http://old.memo.ru/history/y1937/ hronika1936_1939/xronika.html

Очерки истории Карелии. Т. 2. Петрозаводск: Карельское книжное изд-во, 1964.

Пашков А. М., Филимончик С. Н. Петрозаводск. СПб.: Звезда Петербурга, 2001.

Петров И. А. Коммуна «Сяде». Петрозаводск: Б.и., 1930.

Пименов В. Е., Тароева Р. Ф. Этнические процессы в Советской Карелии // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1970. С. 214–247.

Писатели Карелии: Словарь / Сост. Ю. И. Дюжев. Петрозаводск: Острова, 2006.

Покровская И. П. Население Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1978.

Полян П. Не по своей воле. История и география принудительных миграций в СССР. М.: ОГИ; Мемориал, 2001.

Поминальные списки Карелии, 1937–1938 / Правительство Респ. Карелия, Упр. федер. службы безопасности России по Респ. Карелия, Акад. социально-правовой защиты / Сост.: И. И. Чухин, Ю.А. Дмитриев, авт. вступ. ст. И. И. Чухин. Петрозаводск, 2002.

Расила В. История Финляндии. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2006.

Репухова О. Дело о контрреволюционном заговоре в Карелии в 1932–1933 гг. («Заговор финского генштаба») // Корни травы: Сборник статей молодых историков. М., 1996. С. 35–44.

Рогинский А, Даниэль А. «Аресту подлежат жены.» // Узницы «Алжира». Список женщин – заключенных Акмолинского и других отделений Карлага. М.: Звенья, 2003.

Руханен У. В вихрях века: Воспоминания и очерки. Петрозаводск: Карелия, 1991.

Сандомирская И. Книга о родине: Опыт анализа дискурсивных практик. Wien: Wiener Slawistischer Almanach, 2001.

Севандер М. О. Скитальцы: О судьбах американских финнов в Карелии. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2006.

Севандер М. Североамериканские финны в Карелии // Краевед: Сборник статей. Петрозаводск: Verso, 2007. С. 137–147.

Севандер М., Хертцель Л. Они забрали у меня отца: Американские финны в сталинской России. Петрозаводск: Изд-во КГПА, 2010.

Слёзкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера / Авторизир. пер. с англ. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Советское народное хозяйство, 1921–1925. М.: Изд-во АН СССР, 1960.

Сойни Е. Г. Поэзия-утопия финской иммиграции в России, 1920-1930-е годы // Финский фактор в истории и культуре Карелии ХХ в. / Под ред. О. П. Илюхи. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 2009. С. 208–231.

Спивак Г. Ч. Могут ли угнетенные говорить? // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / С. В. Жеребкин (ред.). Харьков; СПб.: ХЦГИ, 2001. С. 649–670.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 5. М.: Политиздат, 1947.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 7. М.: Госполитиздат, 1947.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 12. М.: Политиздат, 1949.

Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. М.: Политиздат, 1951.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997.

Сундфорс Х. Х. На целлюлозном заводе // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 19201940. Петрозаводск: Карелия, 1976.С. 22–25.

Такала И. «Дело Гюллинга-Ровио» // Их называли КР. Репрессии в Карелии 20-30-х годов. Петрозаводск: Карелия, 1992. С. 34–73

Такала И. Национальное строительство или политический проект? Финский фактор в становлении карельской автономии // Проникновение и применение дискурса национальности в России и СССР в конце XVIII – первой половине XX в. / Ред. И. Яатс, Э. Таммиксаар. Тарту: Эстонский национальный музей, 2011. С. 125–148.

Такала И. Национальные операции ОГПУ/НКВД в Карелии // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е гг. / Под ред. Т. Вихавайнена и И. Такала. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1998. С. 161–206.

Такала И. Р. Большой террор в Карелии // Альманах североевропейских и балтийских исследований. 2018. Вып. 3 [Электронный ресурс]. URL: http:// nbsr.petrsu.ru/journal/article.php?id=1066.

Такала И. Р. Судьбы финнов в Карелии // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1991. С. 92–103.

Такала И. Р. Финны в Карелии и России: История возникновения и гибели диаспоры. СПб.: Изд-во журнала «Нева», 2002.

Такала И. Р. Финны в Кондопоге // Кондопожский край в истории Карелии и России. Петрозаводск; Кондопога: Русский Север, 2000. С. 210–216.

Такала И. Р. Финны Советской Карелии и их вклад в развитие республики (1920-е – первая половина 1930-х годов) // Финский фактор в истории и культуре Карелии XX века. Петрозаводск: КНЦ РАН, 2009. С. 107–148.

Такала И. Р. Финские переселенцы в Карелии и на Кольском полуострове. Исторический очерк // Прибалтийско-финские народы России. М.: Наука, 2003. С. 522–532.

Такала И. Р. Финское население Советской Карелии в 1930-е гг. // Карелы. Финны. Проблемы этнической истории. М.: ИЭА РАН, 1992. С. 150–175.

Такала И. Р. Ээро Хаапалайнен – революционер, журналист, ученый // Политическая история и историография: От античности до современности. Вып. 2. / Под ред. Г. С. Самохиной. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1996. С. 187–193.

Там, внутри. Практики внутренней колонизации в культурной истории России: Сб. статей / Под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Тарле Г. Я. Друзья страны советов: Участие зарубежных трудящихся в восстановлении народного хозяйства СССР в 1920–1925 гг. М.: Наука, 1966.

Тарле Г. Я. Российские документы о правилах въезда и выезда за границу в 20-х годах XX в. (Анализ источников) // Сообщения ростовского музея. Вып. XIII. Ростов: Ростовский кремль, 2003. С. 119–140.

Терещенков Л. Е. Изучение революции 1917 года и Гражданской войны в Карело-Мурманском регионе в системе историко-партийных учреждений 1920-1930-х гг.: Дис… канд. ист. наук. Петрозаводск: ПетрГУ, 2011.

Тимонен А., Лапчинский Г. Композитор К. Э. Раутио. Петрозаводск: Карельское книжное изд-во, 1964.

Тонкель И. Бригады и ячейки на лесозаготовках в Карелии. Петрозаводск: Кирья, 1932.

Тонкель И. Канадские лесорубы в Советской Карелии. М.: Государственное лесное техническое изд-во, 1934.

Туоми Э. В. Памятник Ильичу // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 1920–1940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 49–52.

Уола М. Эдвард Гюллинг // Сто замечательных финнов. Хельсинки, 2004. С. 172–175.

Утехин И. Очерки коммунального быта. М.: ОГИ, 2001.

Филимончик С. Н. Вклад Кондопоги в индустриальное развитие Карелии // Кондопожский край в истории Карелии и России. Петрозаводск; Кондопога: Русский Север, 2000. С. 201–207.

Фукс А. На берегу очень русской реки // Карельская губерния. 2006. № 5. С. 14.

Хейкинен С., Мауранен Т. Научная деятельность Эдварда Гюллинга // Скандинавский сборник. Вып. XXXI. Таллин, 1988. С. 129–133.

Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Хлевнюк О.В. 1937 год: Противостояние. М.: Изд-во «Знание», 1991.

Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М.: Республика, 1992.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1996.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб.: Алетейя, 1998.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991.

Чухин И. Карелия-37: Идеология и практика террора. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1999.

Чухин И. Особая папка: санкции на погром // Северный курьер. 1993. 10 июля. Чухин И. Тайна одной «операции» // Петрозаводск. 1995. 7 апреля. С. 12.

Шишкин В. А. В. И. Ленин и внешнеэкономическая политика Советского государства (1917–1923 гг.). Л.: Наука, 1977.

Энгман М., Юнгар С. Переселенческое движение из Финляндии в Россию в 1809–1917 гг. // Материалы VI Советско-Финляндского симпозиума историков. Россия и Финляндия 1700–1917. Л.: Наука, 1980. С. 115138.

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Юнгар С. Финляндские ремесленники в Санкт-Петербурге // Ремесло и мануфактура в России, Финляндии, Прибалтике. Л.: Наука, 1975. С. 90–99.

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. История операции по приказу НКВД № 00447. М.: Новый хронограф, 2008.

Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. М.: Весь мир, 1998.

Юхнева Н. В. Этнический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. Л.: Наука, 1984.

Anttikoski E. Neuvostoliiton kielipolitiikkaa: Karjalan kirjakielen suunnittelu 1930-luvulla. Lisensiaatintutkielma. Joensuun yliopisto, 1998.

Austin P. Soviet Karelian: The language that failed // Slavic Review. 1992. Vol. 51. No. 1. P 16–35.

Autio S. Suunnitelmatalous Neuvosto-Karjalassa 1928–1941. Helsinki: SKS, 2002.

Baines D. Emigration from Europe, 1815–1930. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1995.

Baron N. Soviet Karelia. Politics, planning and terror in Stalin’s Russia, 1920–1939. London; New York: Routledge, 2007.

Bartlett R.P. Human Capital: The Settlement of Foreigners in Russia, 1762–1804.

Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Boucht C. Karjala kutsuu. Helsinki: Kirjayhtymä, 1988.

Boucht C. Onnea etsimässä: Punaisesta Karjalasta Kaukoitään. Helsinki: Kirjayhtymä, 1973.

Brubaker R. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996.

Budish J.M., Shipman S.S. Soviet Foreign Trade: Menace or Promise. New York: H. Liveright, 1931.

Bugai N. The Deportation of Peoples in the Soviet Union. New York: Nova Science Publishers, 1996.

Churchill S. Itä-Karjalan kohtalo 1917–1922: Itä-Karjalan itsehallintokysymys Suomen ja Neuvosto-Venäjän välisissä suhteissa 1917–1922. Porvoo: WSOY, 1970.

Connor W. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1984.

Danielsen R. Norway: A History from the Vikings to Our Own Times. Oslo: Scandinavian University Press, 1995.

David– Fox М. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union 1921-41. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Davis R. W The Industrialisation of Soviet Russia 4: Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931–1933. London: Macmillan, 1996.

Efremkin E. ‘Karelian Project’ or ‘Karelian Fever’? Orders from Above, Reaction from Below: Conflicting Interests in Kremlin, Karelia, and Canada // North American Finns in Soviet Karelia in the 1930s / Eds. Ilya Solomeshch, Irina Takala. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Press, 2008. P 55–82.

Efremkin E. Recruitment in North America: An Analysis of Emigrants to Soviet Karelia, 1931–1934 // Journal of Finnish Studies. 2011. Vol. 15. Iss. 1–2. P. 101–123.

Engle E. Finns in North America. Minneapolis: Lerner Publications Company, 1975.

Engman M. Förvaltningen och utvandringen till Ryssland, 1809–1917. Helsingfors: Tryckericentralen, 1995.

Engman M. Petersburgska vägar. Esbo: Schildt, 1995.

Felshtinsky Yu. The Legal Foundations of the Immigration and Emigration Policy of the USSR, 1917–1927 // Soviet Studies. 1982. Vol. 34, no. 3. P 327–348.

Gelb M. “Karelian Fever”: The Finnish Immigrant Community during Stalin’s Purges // Europe-Asia Studies. 1993. Vol. 45. No. 6. P 1091–1116.

Gorsuch A. Youth in Revolutionary Russia: Enthusiasts, Bohemians, Delinquents. Bloomington: Indiana University Press, 2000.

Grenoble L. A. Language Policy in the Soviet Union. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 2003.

Groys B. A Style and a Half: Socialist Realism between Modernism and Postmodernism // Socialist Realism without Shores / Eds. Th. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P 76–90.

Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009.

Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Harpelle R., Lindström V., Pogorelskin A., eds. Karelian Exodus: Finnish Communities in North America and Soviet Karelia during the Depression Era. Beaverton, ON: Aspasia Books, 2004.

Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933-39. London: Macmillan, 1984.

Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Hodgson J.H. Edvard Gylling ja Otto W. Kuusinen asiakirjojen valossa 1918–1920. Helsinki: Kirja, 1974.

Höglund A. VK. Finnish Immigrant Letter Writers: Reporting from the US to Finland 1870s to World War I // Finnish Diaspora II: United States / Ed. M. G. Karni. Toronto: Multicultural History Society of Ontario, 1981. P. 13–31.

Höglund A. W. Finnish Immigrants in America, 1880–1920. Madison: University of Wisconsin Press, 1960.

Hokkanen S., Hokkanen L., Middleton A. Karelia: A Finnish-American Couple in Stalin’s Russia, 1934–1941. St. Cloud: North Star Press, 1991.

Holmio A.K. E. Michiganin Suomalaisten historia. Hancock, MI: Michigan Suomalaisten Historia-Seura, 1967.

Hovi R.-L. Amerikansuomalaisten maanviljelyskommuuni Etelä-Venäjällä // Turun Historiallinen Arkisto. 1971. Vol. XXV. S. 281–300.

Hudelson R., Sevander M. A Relapse of Karelian Fever // Siirtolaisuus / Migration. 2000. No. 2. P 31–35.

Jänis M., Starshova T. Cultural and Political Contexts of Translating into Finnish in Soviet/Russian Karelia // Domestication and Foreignization in Translation Studies / Ed. H. Kemppanen, M. Jänis, A. Belikova. Berlin: Frank and Timme, 2012. P 189–209.

Jungar S. Frän Äbo till Ryssland. En studie i urban befolkningsrörlighet 1850–1890. Äbo: Äbo Akademi, 1974.

Juntunen A. Suomalaista kulttuuria Nevan rannoilla. Turku: Turun yliopisto, 1970.

Jussila O. Terijoen hallitus 1939-40. Helsinki: WSOY, 1985.

Kangaspuro M. Neuvosto-Karjalan taistelu itsehallinnosta. Nationalismi ja suomalaiset punaiset Neuvostoliiton vallankäytössä 1920–1939. Helsinki: SKS, 2000.

Kangaspuro M., Saramo S., eds. Victims and Survivors of Karelia (Journal of Finnish Studies. 2011. Vol. 15, No. 1–2. Special double issue).

Kankaanpää S. Voittamattomat. Petroskoi: Kirja, 1934.

Karjalan oikeus. Liitteenä V. Keynään laatima ja sovittama kansallisuuskartta Itä-Karjalasta ja Kuollan niemimaasta. Helsinki: Karjalan keskushallitus, 1921.

Kero R. Emigration of Finns from North America to Soviet Karelia in the Early 1930's // The Finnish Experience in the Western Great Lakes Region: New Perspectives. Turku: Institute of Migration, 1975. P 212–221.

Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa: Pohjois-Amerikan suomalaiset tekniikan tuojina 1930-luvun Neuvosto-Karjalassa. Helsinki: SHS, 1983.

Kero R. Suomalaisina Pohjois-Amerikassa. Siirtolaiselämää Yhdysvalloissa ja Kanadassa. Turku: Siirtolaisuusinstituutti, 1997.

Kero R. Suuren Länteen: Siirtolaisuus Suomesta Yhdysvaltoihin ja Kanadaan. Turku: Siirtolaisuusinstituutti, 1996.

Kero R. The Canadian Finns in Soviet Karelia in the 1930s // M. Karni, ed. The Finnish Diaspora I: Canada, South America, Africa, Australia and Sweden. Toronto: The Multicultural History Society of Ontario, 1981. P 203–213.

Kero R. The Role of Finnish Settlers from North America in the Nationality Question in Soviet Karelia in the 1930s // Scandinavian Journal of History. 1981. Т 6, no. 1–4. P 229–241.

Kero R. The tragedy of Joonas Harju of Hiilisuo Commune // Finnish Americana. 1982. No. 5. P 8-11.

Kirkinen H., Nevalainen P., Sihvo H. Karjalan kansan historia. Porvoo: WSOY, 1994.

Kivistö P. Immigrant Socialists in the United States: The Case of Finns and the Left. Rutherford: Fairleigh Dickinson University Press, 1984.

Kivistö P. The Decline of the Finnish American Left, 1925–1945 // International Migration Review. 1983. Vol. 17, no. 1. P 68–74.

Kivistö P., Roinila M. Reaction to Departure: The Finnish American Community Responds to ‘Karelian Fever’ // North American Finns in Soviet Karelia in the 1930s / Eds. Ilya Solomeshch, Irina Takala. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Press, 2008. P 17–38.

Komulainen E. A. Grave in Karelia. New York: Braun Brumfield, 1995.

Koponen M. Tavallisen ihmisen tarina. Vaasa: Ykkös-Offset OY, 2002.

Kostiainen A. Loikkarit: suuren lamakauden laiton siirtolaisuus Neuvostoliittoon. Helsinki: Otava, 1988.

Kostiainen A. Neuvosto-Karjala ja ‘Kaukaisen idän aromailta’ – Suomalaiskirjeitä Venäjältä ja Neuvostoliitosta // Maitten ja merten takaa: Vuosisata suomalaisia siirtolaiskirjeitä / Toim. E. Kuparinen. Turku: Turun Historiallinen Yhdistys, 1986. S. 209–261.

Kostiainen A. Santeri Nuorteva. Kansainvälinen suomalainen. Helsinki: SKS, 1983.

Kostiainen A. The Forging of Finnish-American Communism, 1917–1924: A Study of Ethnic Radicalism. Turku: Turun yliopisto, 1978.

Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995.

Krekola J. Stalinismin lyhyt kurssi. Suomalaiset Moskovan Lenin-koulussa 19261938. Helsinki: SKS, 2006.

Kruhse P., Uitto A. Suomen rajan takana 1918–1944: Suomenkielisen neuvostokirjallisuuden historia ja bibliografia. Jyväskylä: BTJ, 2008.

Kukushkin V. From Peasants to Labourers: Ukrainian and Belarusan Immigration from the Russian Empire to Canada. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2007.

Lackman M. Etsiva keskuspoliisi 1919–1937 // Turvallisuuapoliisi 75 vuotta, 19191994 / M. Simola, J. Salovaara, toim. Helsinki: Sisäasiainministeriö, Poliisiosasto, 1994. S. 11-100.

Lahti-Argutina E. Olimme joukko vieras vaan: Venäjänsuomalaiset vainonuhrit Neuvostoliitossa 1930-luvun alusta 1950-luvun alkuun. Turku: Siirtolaisuusinsti-tuutti, 2001.

Lahtinen VK 50 vuoden varrelta. Superior, WI: American Finnish Publishers; Työmies Society, 1953.

Laine A., Ylikangas M., eds. Rise and Fall of Soviet Karelia: People and Power. Helsinki: Kikimora Publications, 2002.

Leinonen A. Punaisen aallon ajelemana. Yrjö Kultajärven seikkailut 1917–1937. Porvoo: Söderström, 1963.

Lewin М. Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization. New York: W W Norton, 1975.

Liedes L.A., Vesanen U. I. Suomalainen helluntaiherätys Pohjois-Amerikassa. Vancouver: Mission Press Society, 1994.

Lindquist H. A History of Sweden: From Ice Age to Our Age. Stockholm: Norstedts, 2006.

Lindström V. “Heaven or Hell on Earth?” Soviet Karelia’s Propaganda War of 19341935 in the Finnish Canadian Press // North American Finns in Soviet Karelia in the 1930s / Eds. Ilya Solomeshch, Irina Takala. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Press, 2008. P 83-104.

Lindström V. The Finnish Canadian Communities during the Decade of Depression // Karelian Exodus: Finnish Communities in North America and Soviet Karelia during the Depresson Era / Eds. R. Harpelle, V Lindström, A. Pogore-lskin. Beaverton, ON: Aspasia Books, 2004. P 15–27.

Lindström V., Vähämäki B. Ethnicity Twice Removed: North American Finns in Soviet Karelia // Finnish Americana. 1992. No. 9. P 14–20.

Luoto L. Ikuiset uhritulet. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1929.

Luoto L. Jäämeri ärjyy. L.: Kirja, 1933

Luoto L. Kamaran sankarit. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1927.

Luoto L. Lakeuksien Aunus. Petroskoi: Kirja, 1933.

Luoto L. Lakeuksien Aunus. Petroskoi: Kirja, 1933.

Luoto L. Pakolaisena. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1925.

Luoto L. Valkoisen leijonan metsästäjät. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1926.

Mahnke J. Auswanderungsvereine mit Ziel Ukraine und Sowjet-RuBland in der Weimarer Republik. Munich: Mitteilungen des Osteuropa-Institutes, 1997.

Mäkelä S. Elämää ikuisessa yössä. Ironwood: Otto Massisen kustannusliike, 1911.

Mally L. Revolutionary Acts: Amateur Theater and the Soviet State, 1917–1938.

Ithaca: Cornell University Press, 2000.

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001.

Middleton A. Karelian Fever: Interviews with Survivors // Journal of Finnish Studies. 1997. Vol. 1, no. 3. P 179–182.

Miettinen H., Joganson K. Petettyjen toiveiden maa. Saarijärvi: Gummerus kirjapaino OY, 2001.

Miller F. J. Folklore for Stalin: Russian Folklore and Pseudofolklore of the Stalin Era. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1990.

MorrayJ.P. Project Kuzbas: American Workers in Siberia (1921–1926). New York: International Publishers, 1983.

Mukhina I. The Germans of the Soviet Union. London: Routledge, 2007.

Nevalainen P. Punaisen myrskyn suomalaiset: Suomalaisten paot ja paluumuutot idästä 1917–1939. Helsinki: SKS, 2004.

Niinistö J. Heimosotien historia 1918–1922. Helsinki: SKS, 2005.

Nironen J. Suomalainen Pietari. Vantaa: Novomedia, 1999.

Ollila DJ. From Socialism to Industrial Unionism (IWW): Social Factors in the Emergence of Left-Labor Radicalism among Finnish Workers on the Mesabe, 1911-19 // The Finnish Experience in the Western Great Lakes Region: New Perspectives / Ed. M. G. Karni. Turku: Institute of Migration, 1975. P 156–171.

Parras E. Jymyvaaralaiset. Superior, WI: Työmies Society Print, 1933.

Parras E. Jymyvaaralaiset. Petroskoi: Kirja, 1933.

Parras E. Lämmintä verta ja kylmää hikeä. Hancock, MI: Työmies, 1914.

Parras E. Pohjalta. Fitchburg, MA: Raivaajan kirjapaino, 1910.

Parras E. Valtamerien kahtapuolta: Jutelmia ja kertomuksia. Petroskoi: Kirja, 1937.

Parras E. Villit vuoret: Nelinäytöksinen näytelmä. Hancock, MI: Työmies, 1911.

Peltoniemi T. Kohti parempaa maailmaa. Helsinki: Otava, 1985.

Pogorelskin A. Communism and the Co-ops: Recruiting and Financing the Finnish-American Migration to Karelia // Journal of Finnish Studies. 2004. Vol. 8. No. 1. P 28–47.

Pogorelskin A. New Perspectives on Karelian Fever: The Recruitment of North American Finns to Karelia in the Early 1930s // Journal of Finnish Studies. 1997. Vol. 1. No. 3. P 165–178.

Pogorelskin A. Why Karelian Fever? // Siirtolaisuus / Migration. 2000. No. 1. P 2526.

Raivio Y. Kanadan Suomalaisten historia. Copper Cliff, ON: Canadan Suomalainen Historiaseura, 1975.

Ranta K. Arpi korvassa ja sydämessä. Helsinki: WSOY, 2000.

Rautiainen E. Mereltä leipää hakemassa: Kertomuksia mailta ja meriltä. Petroskoi: Kirja, 1934.

Rautiainen E. Neuvostomaata rakentamassa. Петрозаводск: Kirja, 1933.

Rautiainen E. Nuorta verta. L.: Kirja, 1933.

Rautkallio H. Suuri viha: Stalinin suomalaiset uhrit 1930-luvulla. Porvoo: WSOY, 1995.

Rutanen M. Joukkovoima: Työttömyysaiheinen työväen romaani. Worcesterm, MA: Amerikan suom. sos. kustannusliikkeiden liitto, 1931.

Rutanen M. Taistelun säveliä: Lausuttavia runoja. Superior, WI: Työmies Society, 1930.

Rutanen M. Työn laulu: Runoja. L.: Kirja, 1933.

Rutanen M. Unohdettujen maailmasta: Kuvaus metsätyöläisten elämästä. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1929.

Saarela T. Suomalaisten kommunismin synty 1918–1923. Tampere: KSL, 1996.

Saarela T. Talonpoikainen sosialisti – Santeri Mäkelä poliittisena toimijana ja kirjailijana. Helsinki: Työväen historian ja perinteen tutkimuksen seura, 1997.

Saarinen O. W Between a Rock and a Hard Place: A Historical Geography of the Finns in the Sudbury Area. Waterloo: Wilfrid Laurier University Press, 1999.

Sainio V. Manner, Kullervo // Kansallisbiografia, osa 6. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden. Seura, 2005. S. 489–492.

Salo A. Amerikkalaiset metsätyömetoodit ja työvälineet. Petroskoi: Kirja, 1934.

Sammartino A.H. The Impossible Border: Germany and the East, 1914–1922. Ithaca: Cornell University Press, 2010.

Saramo S. Life Moving Forward: Soviet Karelia in the Letters & Memoirs of Finnish North Americans: PhD Dissertation. York University, 2014.

Saramo S. Piecing Together Immigrant Lives: An Analysis of Personal Letters Written by North American Finns in Soviet Karelia // North American Finns in Soviet Karelia in the 1930s / Eds. Ilya Solomeshch, Irina Takala. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Press, 2008. P 170–189.

Sariola S. Amerikan kultaan. Amerikansuomalaisten siirtolaisten sosiaalihistoria. Helsinki: Kustannusosakeyhtiö, 1982.

Sevander M. Of Soviet Bondage. Duluth: OSCAT, 1996.

SevanderM. Red Exodus: Finnish-American Emigration to Russia. Duluth: OSCAT, 1993.

Sevander M. They Took My Father: A Story of Idealism and Betrayal. Duluth: Pfeiffer– Hamilton, 1991.

Shmelev N., Popov V. The Turning Point: Revitalizing the Soviet Economy. New York: I. B.Tauris, 1990.

Sihvo H. Karjalan kuva: Karelianismin taustaa ja vaiheita autonomian aikana. Helsinki: SKS, 1973.

Simpson P. Parading Myths: Imaging New Soviet Woman on Fizkulturnik’s Day, July 1944 // Russian Review. 2004. Т 63, no. 2. P 187–211.

Slezkine Yu. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53, no. 2. P 414–452.

Solomeshch I. Rajamaa, etuvartio, käytävä portti – eli missä kasvaa ruocciheinä? // M. Junkkarinen, A. Nevala et al. (toim.). Ajan Valtimolla – mukana muutoksia. Professori Tapio Hämysen 60-vuotisjuhlakirja. Saarijarvi: Itä-Suomen yliopisto, 2011. S. 127–134.

Steinberg M. Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

Sulkanen E. Amerikan suomalaisen työväenliikkeen historia. Fitchburg, MA: Amerikan Suomalainen Kansanvallan Liitto, 1951.

Suomela V. Kuusi kuukautta Karjalassa: Mitä siirtolainen näki ja koki NeuvostoKarjalassa. Sudbury: Vapaa Sana Press, 1935.

Suomen historian pikkujättiläinen. Helsinki: WSOY, 2003.

Suutari P. Going beyond the Border: National Cultural Policy and the Development of Musical Life in Soviet Karelia, 1920–1940 // Soviet Music and Society under Lenin and Stalin: The Baton and Sickle / Ed. N. Edmunds. London: Routledge, 2004. P 163–180.

Suutari P. Representation of Locality in Karelian Folk Music Activities from Composers to Singing Women: What Was Represented When Karelian Folk Music Was Performed? // Karelia Written and Sung: Representations of Locality in Soviet and Russian Contexts / Ed. P Suutari, Y. Shikalov. Helsinki: Aleksanteri Series at Kikimora Publications, 2010. P 209–228.

Takala I. Eldoradoa etsimässä. Tarina ennen sotia Neuvosto-Karjalaan valtavesien takaa saapuneista amerikansuomalaista // Carelia. 1993. No. 3. S. 4-25.

Takala I. Finnish immigrants in the Soviet Karelia in 1920s and 1930s – the study of ethnic identities // Challenges of Globalisation and Regionalisation. Proceedings I from the conference Regional Northern Identity: From Past to Future at Petrozavodsk State University. Petrozavodsk 2006. Lulea University of Technology. Lulea, 2007. P 57–69.

Takala I. Kansallisuusoperaatiot Karjalassa // T Vihavainen, I. Takala, toim. Yhtä suurta perhettä. Bolshevikkien kansallisuuspolitiikka Luoteis-Venäjällä 1920-1950-luvuilla. Helsinki: Kikimora publications, 2000. S. 161–206.

Takala I. Loikkreiden kohtalo Neuvosto-Karjalassa asiakirjojen kuvaamana // Kahden Karjalan välillä. Kahden Riikin riitamaalla, toim. Tapio Hämynen. Joensuu: Joensun yliopisto, 1994. S. 173–180.

Takala I. Repola 1922–1939 // Aunuksen Repola.Jyväskylä: Repola-seura, 2001. S. 229–232.

Takala I. Suomen kommunistinen puolue ja Karjala 1930-luvulla // Carelia. 1994. No. 9. S. 136–147.

Takala I., Solomeshch I., eds. North American Finns in Soviet Karelia in the 1930s. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Press, 2008.

Tommola E. Uuden maanrakentajat. Helsinki: Otava, 1989

Tonkell I. Jännesaha. Moskova-Leningrad: Kirja, 1933.

Tonkell I. Miten puutavaran kuljetusta parannetaan. Moskova; Leningrad: Kirja, 1933.

Traktoristin käsikirja. Petroskoi: Kirja, 1932.

Tuomi K. The Karelian Fever of the Early 1930s: A Personal Memoir // Finnish Americana. 1980. No. 3. P. 61–75.

Tuomi K., Määttänen S. Isänmattoman tarina. Amerikansuomalaisen vakoojan muistelmat. Porvoo: Söderström, 1984.

Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. London: Penguin Press, 2008.

Vähämäki B. Memoir Accounts of Finnish North Americans in Soviet Karelia in the 1930s // North American Finns in Soviet Karelia in Soviet Karelia in the 1930s / Eds. Ilya Solomeshch, Irina Takala. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Press, 2008. P 152–169.

Wilson K. Practical Dreamers: Communitarianism and Co-Operatives on Malcolm Island. Victoria: British Columbia Institute for Co-Operative Studies, 2005.

Ylikangas M. Rivit suoriksi! Kaunokirjallisuuden poliittinen valvonta NeuvostoKarjalassa 1917–1940. Helsinki: Kikimora Publications, 2004.

Ylikangas M. The Sower Commune: An American-Finnish Agricultural Utopia in the Soviet Union // Journal of Finnish Studies. 2011. Vol. 15, no. 1–2. P 5184.

Zlobina V. Heidän ihanteensa murskattiin. Tyttären tarina Säde-kommuunasta Neuvosto-Karjalassa. Turku: Siirtolaisuusinstituutti, 2017.

Об авторах

Алексей Валерьевич Голубев преподает историю России в Хьюстонском университете, США. Среди его публикаций – коллективные монографии «ХХ век: Письма войны» (М.: НЛО, 2016), «Encyclopedia of the Barents Region» (Oslo: PAX, 2016), «The Barents Region: A Transnational History of Subarctic Northern Europe» (Oslo: PAX, 2015), а также статьи в журналах «Неприкосновенный запас», «Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History», «Ab Imperio», «Новое литературное обозрение», «Rethinking Marxism» и др.

Ирина Рейевна Такала – доцент Института истории, политических и социальных наук Петрозаводского государственного университета, старший научный сотрудник ИЯЛИ КарНЦ РАН, иностранный член Финской академии наук, член-корреспондент Исторического общества Финляндии и главный редактор «Альманаха североевропейских и балтийских исследований». Она является автором монографий «Финны в Карелии и в России: История возникновения и гибели диаспоры» (СПб.: Нева, 2002) и «“Веселие Руси”: История алкогольной проблемы в России» (СПб.: Нева, 2002), а также нескольких коллективных трудов и многочисленных статей.

Примечания

1

Baines D. Emigration from Europe, 1815–1930. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1995. P. 2.

2

Lindquist H. A History of Sweden: From Ice Age to Our Age. Stockholm: Norstedts, 2006. P. 592–593.

3

Danielsen R. Norway: A History from the Vikings to Our Own Times. Oslo: Scandinavian University Press, 1995. P. 274.

4

Kero R. Suuren Länteen: Siirtolaisuus Suomesta Yhdysvaltoihin ja Kanadaan. Turku: Siirtolaisuusinstituutti, 1996. S. 58.

5

Русскоязычную историографию вопроса см.: Журавлев С.В. «Маленькие люди» и «большая история»: Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М.: РОССПЭН, 2000. С. 31–36.

6

Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa: Pohjois-Amerikan suomalaiset tekniikan tuojina 1930-luvun Neuvosto-Karjalassa. Helsinki: SHS, 1983.

7

Kero R. Emigration of Finns from North America to Soviet Karelia in the Early 1930's // The Finnish Experience in the Western Great Lakes Region: New Perspectives. Turku: Institute of Migration, 1975. P. 213.

8

Boucht C. Onnea etsimässä: Punaisesta Karjalasta Kaukoitään. Helsinki: Kirjayhtymä, 1973; Tuomi K. The Karelian Fever of the Early 1930s: A Personal Memoir // Finnish Americana. 1980. No. 3. P. 61–75; Boucht C. Karjala kutsuu. Helsinki: Kirjayhtymä, 1988; Hokkanen S., Hokkanen L., Middleton A. Karelia: A Finnish-American Couple in Stalin’s Russia, 1934–1941. St. Cloud: North Star Press, 1991; Komulainen E. A. Grave in Karelia. New York: Braun Brumfield, 1995.

9

В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е гг. / Под ред. Т. Вихавайнена и И.Р. Такала. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1998; Килин Ю.М. Карелия в политике советского государства, 1920–1941. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1999; Kangaspuro M. Neuvosto-Karjalan taistelu itsehallinnosta. Helsinki: SKS, 2000; Laine A., Ylikangas M., eds. Rise and Fall of Soviet Karelia: People and Power. Helsinki: Kikimora Publications, 2002; Ylikangas M. Rivit suoriksi! Kaunokirjallisuuden poliittinen valvonta Neuvosto-Karjalassa 1917–1940. Helsinki: Kikimora Publications, 2004; Барон Н. Власть и пространство: Автономная Карелия в советском государстве, 1920–1939. М.: РОССПЭН, 2011; Бутвило А. И. Карельская Трудовая Коммуна. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2011.

10

Gelb M. “Karelian Fever”: The Finnish Immigrant Community during Stalin’s Purges // Europe-Asia Studies. 1993. Vol. 45. No. 6. P. 1091–1116; Lindström V., Vähämäki B. Ethnicity Twice Removed: North American Finns in Soviet Karelia // Finnish Americana. 1992. No. 9. P. 14–20; Pogorelskin A. New Perspectives on Karelian Fever: The Recruitment of North American Finns to Karelia in the Early 1930s // Journal of Finnish Studies. 1997. Vol. 1. No. 3. P. 165–178.

11

Андриайнен А. И. Замечательный пример интернациональной солидарности // Вопросы истории КПСС. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1968. С. 87101; Андриайнен А.И. Движение пролетарской солидарности зарубежных финских трудящихся с Советской Карелией // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1969. С. 180–198.

12

Лаврушина Н. В. Из истории появления североамериканских финнов в Карелии в начале 1930-х гг. // Карелы. Финны. Проблемы этнической истории. М.: ИЭА РАН, 1992. С. 176–189; Takala I. Eldoradoa etsimässä. Tarina ennen sotia Neuvosto-Karjalaan valtavesien takaa saapuneista amerikansuomalaista // Carelia. 1993. No. 3. S. 4-25; Такала И.Р. Финны в Карелии и России: История возникновения и гибели диаспоры. СПб.: Нева, 2002.

13

SevanderM. They Took My Father: A Story of Idealism and Betrayal. Duluth: Pfeiffer– Hamilton, 1991; Sevander M. Red Exodus: Finnish-American Emigration to Russia. Duluth: OSCAT, 1993; SevanderM. Of Soviet Bondage. Duluth: OSCAT, 1996; Севандер М. О. Скитальцы: О судьбах американских финнов в Карелии. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2006; Устная история в Карелии. Вып. 2. Североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х гг. / Под ред. И. Р. Такала и А. В. Голубева. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2007.

14

Lahti-Argutina E. Olimme joukko vieras vaan: Venäjänsuomalaiset vainonuhrit Neuvostoliitossa 1930-luvun alusta 1950-luvun alkuun. Turku: Siirtolaisuusinstituutti, 2001.

15

Harpelle R, Lindström V., Pogorelskin A., eds. Karelian Exodus: Finnish Communities in North America and Soviet Karelia during the Depression Era. Beaverton, ON: Aspasia Books, 2004; Takala I., Solomeshch I., eds. North American Finns in Soviet Karelia in the 1930s. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Press, 2008; Kangaspuro M, Saramo S, ed. Victims and Survivors of Karelia // Journal of Finnish Studies. 2011. Vol. 15, No. 1–2.

16

Часть из них опубликована в: Устная история в Карелии. Вып. 2.

17

См.: Kero R. Suureen Länteen. S. 16–31.

18

Расила В. История Финляндии. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2006. С. 116.

19

Мейнандер Х. История Финляндии. М.: Весь мир, 2008. С. 116.

20

Kero R. Suureen Länteen. S. 58.

21

Höglund A. W. Finnish Immigrant Letter Writers: Reporting from the U S to Finland 1870s to World War I // Finnish Diaspora II: United States / Ed. M. G. Karni. Toronto: Multicultural History Society of Ontario, 1981. P. 14.

22

Suomen historian pikkujättiläinen. Helsinki: WSOY, 2003. S. 495.

23

Engle E. Finns in North America. Minneapolis: Lerner Publications Company, 1975. P. 32.

24

Новый закон о воинской повинности 1901 г., принятый без согласия финляндского Сейма, наряду с февральским манифестом 1899 г., существенно ограничивавшим конституционные права Финляндии, вызвали в княжестве мощное сопротивление, вначале «пассивное», а затем и «активное» (см.: Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. М.: Весь мир, 1998. С. 84).

25

Мейнандер Х. История Финляндии. С. 117.

26

История США. Т. 3. М.: Наука, 1985. С. 107; Kero R. Suureen Länteen. S. 76.

27

Lindström V. The Finnish Canadian Communities during the Decade of Depression // Karelian Exodus: Finnish Communities in North America and Soviet Karelia during the Depresson Era. P. 16–17.

28

Kero R. Suureen Länteen. S. 103–107.

29

Ibid. S. 131.

30

Ibid.

31

Интервью с Дагнэ Сало // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 54.

32

Liedes L. A., Vesanen U. I. Suomalainen helluntaiherätys Pohjois-Amerikassa. Vancouver: Mission Press Society, 1994. S. 12.

33

Kero R. Emigration of Finns… P. 212. Метафора основывалась на распространенном в европейских культурах понимании носорога как животного, заботящегося только о себе самом; ср. с пьесой Эжена Ионеско «Носорог» (1960).

34

Ollila D.J. From Socialism to Industrial Unionism (IWW): Social Factors in the Emergence of Left-Labor Radicalism among Finnish Workers on the Mesabe, 1911-19 // The Finnish Experience in the Western Great Lakes Region. P. 157.

35

Подробнее см.: Höglund A. VK Finnish Immigrants in America, 18801920. Madison: University of Wisconsin Press, 1960; Kostiainen A. The Forging of Finnish-American Communism, 1917–1924: A Study of Ethnic Radicalism. Turku: Turun yliopisto, 1978; Kivistö P. Immigrant Socialists in the United States: The Case of Finns and the Left. Rutherford: Fairleigh Dickinson University Press, 1984; Kero R. Suomalaisina Pohjois-Amerikassa. Siirtolaiselämää Yhdysvalloissa ja Kanadassa. Turku: Siirtolaisuusinstituutti, 1997.

36

Saarinen O. VE. Between a Rock and a Hard Place: A Historical Geography of the Finns in the Sudbury Area. Waterloo: Wilfrid Laurier University Press, 1999. P. 109–154.

37

Энгман М, Юнгар С. Переселенческое движение из Финляндии в Россию в 1809–1917 гг. // Материалы VI Советско-Финляндского симпозиума историков. Россия и Финляндия 1700–1917. Л.: Наука, 1980. С. 116–117; Такала И. Р. Финны в Карелии и в России. С. 8.

38

Энгман М, Юнгар С. Переселенческое движение… С. 119; Jungar S. Fran Äbo till Ryssland. En studie i urban befolkningsrörlighet 1850–1890. Äbo: Äbo Akademi, 1974. S. 85–89.

39

Энгман М, Юнгар С. Переселенческое движение… С. 119. Уточнение и коррекцию этой статистики см.: Юхнева Н.В. Этнический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. Л.: Наука, 1984. С. 165–169.

40

Юнгар С. Финляндские ремесленники в Санкт-Петербурге // Ремесло и мануфактура в России, Финляндии, Прибалтике. Л.: Наука, 1975. С. 93.

41

Знаменитые династии России. 2014. № 20: Фаберже. С. 17.

42

Энгман М, Юнгар С. Переселенческое движение… С.121; Юхнева Н.В. Этнический состав… С. 175.

43

Подробнее см.: Энгман М, Юнгар С. Переселенческое движение… С. 115138; Juntunen A. Suomalaista kulttuuria Nevan rannoilla. Turku: Turun yliopisto, 1970; EngmanM. Petersburgska vägar. Esbo: Schildt, 1995; EngmanM. Förvaltningen och utvandringen till Ryssland, 1809–1917. Helsingfors: Tryckericentralen, 1995; Nironen J. Suomalainen Pietari. Vantaa: Novomedia, 1999.

44

Бирин В.Н, Такала И. Р. Финны // Народы России: Энциклопедия. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1994. С. 370; Бирин В.Н. Финны Олонецкой губернии. Препринт доклада. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 1991. С. 4–5, 2729.

45

Такала И. Р. Финские переселенцы в Карелии и на Кольском полуострове. Исторический очерк // Прибалтийско-финские народы России. М.: Наука, 2003. С. 522.

46

Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 11.

47

Рассчитано по: Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. I. Архангельская губерния. Тетрадь I. [СПб.]: Изд. Центр. Стат. комитетом М-ва вн. дел, 1899. С. 42–43; Тетрадь 3. [СПб.]: Изд. Центр. Стат. комитетом М-ва вн. дел, 1904. С. 2–3, 20–21, 52, 64–67.

48

Такала И.Р. Финны в Карелии и России. С. 12.

49

Подсчитано по: Karjalan oikeus. Liitteenä V. Keynään laatima ja sovittama kansallisuuskartta Itä-Karjalasta ja Kuollan Niemimaasta. Helsinki: Karjalan keskushallitus, 1921. Liiteenä (приложение).

50

Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. С. 123.

51

Коронен М. М. Финские интернационалисты в борьбе за власть Советов. Л.: Лениздат, 1969. С. 103.

52

Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 20; Saarela T. Suomalaisten kommunismin synty 1918–1923. Tampere: KSL, 1996. S. 27.

53

Kostiainen A. Loikkarit: suuren lamakauden laiton siirtolaisuus Neuvostoliittoon. Helsinki: Otava, 1988. S. 57–64, 83; Такала И.Р. Финское население Советской Карелии в 1930-е гг. // Карелы. Финны. Проблемы этнической истории. М., 1992. С. 158.

54

Подробнее см.: Kostiainen A. Loikkarit; Takala I. Loikkreiden kohtalo Neuvosto-Karjalassa asiakirjojen kuvaamana // Kahden Karjalan välillä. Kahden Riikin riitamaalla, toim. Tapio Hämynen. Joensuu: Joensun yliopisto, 1994. S. 173180.

55

Карелы Карельской АССР. Петрозаводск, 1983. С. 26–29.

56

Путешествия Элиаса Лённрота: Путевые заметки, дневники, письма 1828–1842 гг. Петрозаводск, 1985. С. 8–12.

57

См.: Sihvo H. Karjalan kuva: Karelianismin taustaa ja vaiheita autonomian aikana. Helsinki: SKS, 1973.

58

Kirkinen H., Nevalainen P., Sihvo H. Karjalan kansan historia. Porvoo: WSOY, 1994. S. 255.

59

О комплексных взаимоотношениях между национализмом, историей и географией см.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма / Пер. с англ. В. Николаева; вступ. ст. С. Баньковской. М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, 2001; Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб.: Алетейя, 1998; Brubaker R. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996.

60

Churchill S. Itä-Karjalan kohtalo 1917–1922: Itä-Karjalan itsehallintokysymys Suomen ja Neuvosto-Venäjän välisissä suhteissa 1917–1922. Porvoo: WSOY, 1970; Niinistö J. Heimosotien historia 1918–1922. Helsinki: SKS, 2005; Осипов А.Ю. Финляндия и гражданская война в Карелии. Дис… канд. ист. наук. Петрозаводск, 2006.

61

Статья 232 // Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1920. № 53; Карелия в период гражданской войны и иностранной интервенции / Под ред. А.Я. Балагурова, В. И. Машезерского. Петрозаводск: Карельское книжное изд-во, 1964. С. 537. Декрет вступил в силу после официальной публикации 8 июня 1920 г., что и считается датой основания республики.

62

С принятием 5 декабря 1936 г. новой Конституции СССР была переименована в Карельскую АССР (КАССР).

63

О восточно-карельском вопросе на повестке дня Лиги Наций см.: League of Nations Official Journal. 1922. P. 103–105, 107–108, 165–170.

64

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

65

Круглов А. Н. Кант и «внутренняя колонизация России» (рецензия на книгу Эткинда А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013) // Кантовский сборник. 2013. № 4. С. 87–99; Киселев М. А. Рецензия: Эткинд А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013 // Историческая экспертиза. 2014. № 1. С. 144–158.

66

Там, внутри. Практики внутренней колонизации в культурной истории России: Сб. статей / Под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

67

Хейкинен С., Мауранен Т. Научная деятельность Эдварда Гюллинга // Скандинавский сборник. Вып. XXXI. Таллин, 1988. С. 129–133.

68

Уола М. Эдвард Гюллинг // Сто замечательных финнов. Хельсинки, 2004. С. 172.

69

Кауппала П. Формирование и расцвет автономной Советской Карелии, 1918–1929. Забытый успех раннесоветской национальной политики //Ab Imperio. 2002. № 2. С. 314.

70

HodgsonJ.H. Edvard Gylling ja Otto W. Kuusinen asiakirjojen valossa 19181920. Helsinki: Kirja, 1974. S. 89-109.

71

Письмо Э. Гюллинга Ю. Сирола // Всекарельский съезд представителей трудящихся карел, 1–3 июля 1920 г. Первый всекарельский съезд советов, 1118 февраля 1921 г. Протоколы. Петрозаводск, 1990. С. 257–258.

72

Осипов А. Ю. Финляндия и гражданская война в Карелии; Витухновская-Кауппала М.А. «Карелия для карел!»: Гражданская война как катализатор национального самосознания // Ab imperio. 2010. № 4. С. 245–282.

73

См.: Кауппала П. Формирование и расцвет автономной Советской Карелии. С. 318; Килин Ю. М. Карелия в политике советского государства. С. 77–87.

74

Бутвило А.И. «Красные финны» в составе партийно-государственной элиты Карельской Трудовой Коммуны // Российские финны: вчера, сегодня, завтра. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 2010. С. 46–47.

75

НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 22.

76

Подсчитано по: Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 3. Б.м.: Изд. УНХУ АКССР, 1935. С. 16–17.

77

Подсчитано по: Всесоюзная перепись населения 1926. М., 1928. Т. 1. С. 178–181.

78

Подсчитано по: АКССР. Статистический обзор 1923-24. Петрозаводск: Изд. Стат. упр. АКССР, 1925. С. 11–12; Статистический обзор 1925 и 1926 гг. Петрозаводск: Изд. Стат. упр. АКССР, 1927. С. 8–9; АКССР. Ежегодник 1929. Петрозаводск: Изд. Стат. упр., 1931. С. 18–19.

79

Подсчитано по: Ровио Г. Основные моменты в работе Карельской организации ВКП(б) // Десять лет Советской Карелии. 1920–1930. Петрозаводск: Изд. ЦИК АКССР, 1930. С. 92 (таблица).

80

Такала И. Р. Финны в Карелии и в России. С. 28.

81

Подробнее о становлении карельской автономии и роли финнов в развитии республики см.: Левкоев А. А. Финляндская коммунистическая эмиграция и образование карельской автономии в составе РСФСР (1918–1923) // Общественно-политическая история Карелии XX века. Петрозаводск: КарНЦ РА, 1995. С. 24–50; Kangaspuro M. Neuvosto-Karjalan taistelu itsehallinnosta. Nationalismi ja suomalaiset punaiset Neuvostoliiton vallankäytössä 1920–1939. Helsinki: SKS, 2000; Такала И. Р. Финны в Карелии и в России. История возникновения и гибели диаспоры. СПб.: Нева, 2002; Baron N. Soviet Karelia. Politics, planning and terror in Stalin’s Russia, 1920–1939. London; New York: Routledge, 2007; Такала И. Национальное строительство или политический проект? Финский фактор в становлении карельской автономии // Проникновение и применение дискурса национальности в России и СССР в конце XVIII – первой половине XX в. / Ред. И. Яатс, Э. Таммиксаар. Тарту: Эстонский национальный музей, 2011. С. 125–148.

82

Bartlett R.P. Human Capital: The Settlement of Foreigners in Russia, 17621804. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

83

Поскольку Финляндия входила в состав Российской империи на особых правах как Великое Княжество (некоторые юристы даже трактовали ее статус как личную унию под властью династии Романовых), иммиграция из Финляндии в российские губернии регулировалась тем же законодательством, что и иммиграция иностранных подданных.

84

Тарле Г. Я. Друзья страны советов: Участие зарубежных трудящихся в восстановлении народного хозяйства СССР в 1920–1925 гг. М.: Наука, 1966. С. 32–50; Sammartino A. H. The Impossible Border: Germany and the East, 19141922. Ithaca: Cornell University Press, 2010. P. 71–72.

85

Декреты Советской Власти. Т. VIII. М.: Политиздат, 1976. С. 298–299, 340–343.

86

Тарле Г. Я. Российские документы о правилах въезда и выезда за границу в 20-х годах XX в. (Анализ источников) // Сообщения ростовского музея. Вып. XIII. Ростов: Ростовский кремль, 2003. С. 119–140.

87

Там же. С. 131; Тарле Г.Я. Друзья страны советов. С. 152–154.

88

Felshtinsky Yu. The Legal Foundations of the Immigration and Emigration Policy of the USSR, 1917–1927 // Soviet Studies. 1982. Vol. 34, no. 3. P. 331. Автор этой статьи, к сожалению, полностью проигнорировал советскую историографию об иммиграции из стран Запада в РСФСР и СССР.

89

Цит. по: Шишкин В. А. В. И. Ленин и внешнеэкономическая политика Советского государства (1917–1923 гг.). Л.: Наука, 1977. С. 37.

90

Тарле Г. Я. Друзья страны советов. С. 39.

91

Там же. С. 56–70, 133; статистика по иммиграции на с. 66; Kukushkin V. From Peasants to Labourers: Ukrainian and Belarusan Immigration from the Russian Empire to Canada. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2007. P. 184–187.

92

Советское народное хозяйство, 1921–1925. М.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 531.

93

Lewin М. Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization. New York: W. W. Norton, 1975. P. 29.

94

Подробнее об иммиграции немецких рабочих, известной под именем Ansiedlung Ost, а также о неудачных попытках основать промышленную колонию в Коломне см. главу «Socialist Pioneers on the Soviet Frontier: Ansiedlung Ost» в книге: Sammartino A.H. The Impossible Border. P. 71–95. О других немецких переселенческих инициативах см.: MahnkeJ. Auswanderungsvereine mit Ziel Ukraine und Sowjet-RuBland in der Weimarer Republik. Munich: Mitteilungen des Osteuropa-Institutes, 1997.

95

Тарле Г. Я. Друзья страны советов. С. 128–129.

96

Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1917–1938 (далее СУ РСФСР). 1922. Ст. 440.

97

MorrayJ. P. Project Kuzbas: American Workers in Siberia (1921–1926). New York: International Publishers, 1983; Галкина Л. Ю. Создание и деятельность автономной индустриальной колонии иностранных рабочих и специалистов в Кузбассе, 1921–1926: Дис… канд. ист. наук. Кемерово, 1997.

98

Тарле Г. Я. Друзья страны советов. С. 209–211, 218.

99

Shmelev N., Popov V. The Turning Point: Revitalizing the Soviet Economy. New York: I. B.Tauris, 1990. P. 11–12.

100

Ylikangas M. The Sower Commune: An American-Finnish Agricultural Utopia in the Soviet Union // Journal of Finnish Studies. 2011. Vol. 15, no. 1–2. P. 51–84.

101

СУ РСФСР. 1923. Ст. 128, 525.

102

СУ РСФСР. 1924. Ст. 383; 1925. Ст. 119, 134, 152, 171; Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР. 1924–1937 (далее СЗ СССР). 1925. Ст. 303.

103

СУ РСФСР. 1926. Ст. 458; 1927. Ст. 130; СЗ СССР. 1927. Ст. 95.

104

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Госполитиздат, 1953. Т. 2. С. 589.

105

Журавлев С. «Маленькие люди»… C. 27.

106

Журавлев С. В., Тяжельникова В. С. Иностранная колония в Советской России в 1920-1930-е годы. (Постановка проблемы и методы исследования) // Отечественная история. 1994. № 1. C. 181.

107

Иоффе А. Е. Деятельность зарубежных обществ дружбы с Советским Союзом // Вопросы истории. 1966. № 3. С. 28; Журавлев С. «Маленькие люди»… С. 29.

108

Коронен М. М. Финские интернационалисты в борьбе за власть Советов. Л., 1969. С. 130.

109

НАРК. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 3/37. Л. 219; Ф. 115. Оп. 1. Д. 7/70. Л. 5; Ф. Р-682. Оп. 1. Д. 1/10. Л. 5–6.

110

НАРК. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 80. Л. 79.

111

На эту тему есть большая историография на русском, финском и английском языках. См., например: История экономики Карелии: В 3 кн. Кн. 2: Экономика Карелии Советского периода 1917–1991. Петрозаводск: ПетроПресс, 2005; Такала И. Р. Финны Советской Карелии и их вклад в развитие республики (1920-е – первая половина 1930-х годов) // Финский фактор в истории и культуре Карелии XX века. Петрозаводск: КНЦ РАН, 2009. С. 107–148; Барон Н. Власть и пространство.

112

Красная Карелия: Сборник материалов официального характера. Петрозаводск, 1925. С. 27–29, 45–46.

113

Кауппала П. Формирование и расцвет автономной Советской Карелии. С. 329.

114

Гардин Е. С. Советская Карелия в годы восстановительного периода (1921–1925). Петрозаводск: Госиздат КФССР, 1955. С. 48.

115

Кауппала П. Формирование и расцвет автономной Советской Карелии. С. 327–329.

116

Гюллинг Э. Героическое десятилетие // Карело-Мурманский край. 1930. № 7–8. С. 4.

117

Гюллинг Э. Бюджетные права Карелии // Экономика и статистика Карелии. 1926. № 7–8. С. 10.

118

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 393. Л. 2.

119

Там же. Д. 158. Л. 1.

120

Гюллинг Э. Плановые задачи Карелии // Экономика и статистика Карелии. 1925. № 1–3. С. 1.

121

Autio S. Suunnitelmatalous Neuvosto-Karjalassa 1928–1941. Helsinki: SKS, 2002. S. 318–319.

122

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 393. Л. 9.

123

Как заявил в январе 1926 г. на закрытом заседании пленума обкома партии Иоганн Ярвисало, «говорить об этом где-либо, в особенности говорить о равнении нашего хозяйства и т. д., с политической точки зрения нельзя, так как это будет им на руку, в особенности в Финляндии». См.: Левкоев А. А. «Правильная политика». Крестьянский фон политики финляндского коммунистического руководства Советской Карелии в 1920-е гг. // Национальная государственность финно-угорских народов северо-западной России (1917–1940). Сыктывкар, 1996. С. 26.

124

Подробнее см.: Барон Н. Власть и пространство. С. 79–91.

125

Вульфов А.Б. История железных дорог России. М.: РИПОЛ-классик, 2016. С. 549; История Карелии с древнейших времен до наших дней / Под ред. Н. А. Кораблева. Петрозаводск: Периодика, 2001. С. 468.

126

Афанасьева А. И. Первая среди равных. 20-е годы: республиканский хозрасчет в Карелии // Ленинская правда. 1990. 10 января.

127

Голубев А. В. Принципы управлении экономикой в экономическом сознании руководства Карелии в годы нэпа (1921–1929 гг.) // Регионализация и глобализация: Общественные процессы в России и на Европейском севере в ХХ-XXI веках / Под ред. С. И. Шубина и др. Архангельск: Изд-во Поморского ГУ, 2007. С. 59–90.

128

Autio S. Suunnitelmatalous Neuvosto-Karjalassa 1928–1941. S. 318.

129

Барон Н. Власть и пространство. С. 162–164.

130

Левкоев А.А. Национально-языковая политика финского руководства Советской Карелии (1920–1935): Препринт доклада. Петрозаводск, 1992. С. 16; Кангаспуро М. Финская эпоха Советской Карелии. С. 129.

131

Сборник важнейших правительственных решений по вопросам строительства Карелии (за 1929, 1930 и январь месяц 1931 года). Петрозаводск: Совнарком АКССР, 1931. С. 55.

132

Покровская И. П. Население Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1978. С. 47–48.

133

Подсчитано по: Статистический ежегодник Карелии 1922. Петрозаводск, 1923. Вып. II, ч. 1. С. 12–13.

134

Подсчитано по: Всесоюзная перепись населения 1926. Т. 1. М.: ЦСУ Союза ССР, 1928. С. 114–115.

135

В 1929 г., например, количество рабочих, привлеченных на зимние лесозаготовки в Карелию из других регионов, составило 60 тыс. человек: НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 17/187. Л. 1.

136

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 15/163. Л. 46–47.

137

Там же.

138

Там же. Д. 17/181. Л. 14–15, 17–18.

139

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 17/187. Л. 5.

140

Там же. Л. 11.

141

Там же. Л. 15.

142

Там же. Л. 5. В течение первой половины 1930-х гг. советские руководящие органы попеременно употребляли применительно к иммигрантам термины «канадский» и «американский», причем и тот, и другой нередко использовались для обозначения обеих групп иммигрантов. С середины 1930-х гг. чаще встречается иное определение – «финно-канадцы».

143

Там же. Л. 23–24.

144

Там же.

145

Красная Карелия. 1930. 24 сентября; Punainen Karjala. 1930. 30.09; 19.11; Бекренев Н. Канадские лесорубы в Карелии. Петрозаводск: Кирья, 1932; Тонкель И. Канадские лесорубы в Советской Карелии. М.: Гос. лесное техническое изд-во, 1934.

146

См., например: НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 20/222. Л. 32–33; Д. 20/230. Л. 9-10; Ф. П-3. Оп. 5. Л. 24.

147

НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 12774. Л. 47–79.

148

7Järvi V. Kuulumisia Kanadan suomalaisten metsätyöarttelilta Matroosasta // Punainen Karjala. 1931. 07.01.

149

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 15/163. Л. 43.

150

Там же. Л. 45.

151

Там же. Д. 20/222. Л. 32. Письмо без пометки на полях см.: Рабочий класс Карелии в период построения социализма в СССР. 1926–1941. Петрозаводск, 1984. С. 7–8.

152

Там же. Д. 19/213. Л. 2.

153

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 1–2.

154

Kostiainen A. The Forging of Finnish-American communism. P. 126.

155

Подробнее см.: Андриайнен А.И. Движение пролетарской солидарности зарубежных финских трудящихся с Советской Карелией // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск, 1970. С. 184–186; Kostiainen A. The Forging of Finnish-American communism. P. 160–188.

156

НАРК. Ф. П-З. Оп. 5. Д. 276. Л. 26, 28.

157

Там же. Оп. 6. Д. 10792. Л. 2–3.

158

См.: Kivisto P. The Decline of the Finnish American Left, 1925–1945 // International Migration Review. 1983. Vol. 17, no. 1. P. 68–74.

159

НАРК. Ф. П-З. Оп. 5. Д. 276. Л. 27.

160

Там же; Kivistö P. The Decline of the Finnish American Left. P. 73.

161

НАРК. Ф. П-З. Оп. 6. Д. 10792. Л. 6–7; Pogorelskin A. Communism and the Co-ops: Recruiting and Financing the Finnish-American Migration to Karelia // Journal of Finnish Studies. 2004. Vol. 8, no. 1. P. 28–47.

162

НАРК. Ф. П-З.Д. 276. Л. 60, 64, 68–69; НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 4/40. Л. 195.

163

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 7/67. Л. 14.

164

Efremkin E. ‘Karelian Project’ or ‘Karelian Fever’? Orders from Above, Reaction from Below: Conflicting Interests in Kremlin, Karelia, and Canada // North American Finns. P. 66.

165

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 23/262. Л. 120.

166

НАРК. Ф. П-З. Оп. 5. Д. 276. Л. 60, 69–70.

167

Там же. Л. 51–52, 60, 69, 72.

168

Там же. Л. 62, 72.

169

Там же. Л. 51, 53, 62, 70, 72–73.

170

Там же. Л. 72.

171

Там же. Л. 63.

172

Торгсин (торговый синдикат, 1931–1936 гг.) – сеть специализированных торговых предприятий по обслуживанию иностранцев, а затем и советских граждан, где за валюту, золото или драгоценности покупатель мог приобретать дефицитные товары.

173

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. М.: РОС-СПЭН, 1998. С. 161, 164.

174

Капиталовложения по местному бюджету // Автономная Карельская Советская Социалистическая Республика. Справочник. 1923–1933. Петрозаводск: Изд-во СНК АКССР, 1933. С. 80.

175

Boucht C. Onnea etsimässä. P. 60; НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 59.

176

НАРК. Ф. П-З. Оп. 5. Д. 276. Л. 71.

177

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 205. Л. 21.

178

НАРК. Ф. П-З. Оп. 5. Д. 276. Л. 20, 81.

179

Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. P. 83; Sariola S. Amerikan kultaan. Amerikansuomalaisten siirtolaisten sosiaalihistoria. Helsinki: Kustannusosakeyhtiö, 1982; Lindström V. “Heaven or Hell on Earth?” Soviet Karelia’s Propaganda War of 1934–1935 in the Finnish Canadian Press // North American Finns. P. 83104; Efremkin E. ‘Karelian Project’ or ‘Karelian Fever’?; Efremkin E. Recruitment in North America: An Analysis of Emigrants to Soviet Karelia, 1931–1934 // Journal of Finnish Studies. 2011. Vol. 15. Iss. 1–2. P. 101–123.

180

Nevalainen P. Punaisen myrskyn suomalaiset: Suomalaisten paot ja paluumuutot idästä 1917–1939. Helsinki: SKS, 2004.

181

Sevander М. Red Exodus; Севандер М. Скитальцы.

182

Pogorelskin A. Why Karelian Fever? // Siirtolaisuus / Migration. 2000. No. 1. P. 25–26; Pogorelskin A. New perspectives on Karelian Fever: The Recruitment of North American Finns to Karelia in the Early 1930s // Journal of Finnish Studies. 1997. Vol. 1, no. 3. P 165–178.

183

Kivistä P, Roinila M. Reaction to Departure: The Finnish American Community Responds to ‘Karelian Fever’ // North American Finns. P. 17–38.

184

Tommola E. Uuden maanrakentajat. Helsinki: Otava, 1989; Sariola S. Amerikan kultaan. Amerikansuomalaisten siirtolaisten sosiaalihistoria. Helsinki: Kustannusosakeyhtiö, 1982; Pogorelskin A. Why Karelian Fever?

185

Hudelson R., Sevander M. A Relapse of Karelian Fever // Siirtolaisuus / Migration. 2000. No. 2. P. 31–35.

186

Pogorelskin A. New perspectives on Karelian Fever; Kangaspuro M. NeuvostoKarjalan Taistelu Itsehallinnosta.

187

Sariola S. Amerikan kultaan; Rautkallio H. Suuri viha: Stalinin suomalaiset uhrit 1930-luvulla. Porvoo: WSOY, 1995.

188

Tuomi K. The Karelian Fever; Kero R. Emigration of Finns…

189

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 5–6.

190

Budish J.M., Shipman S. S. Soviet Foreign Trade: Menace or Promise. New York: H. Liveright, 1931; Embargo on Soviet Products, Hearing in the US Congress, 19–21 February 1931. URL: http://hdl.handle.net/2027/mdp.39015055421732.

191

Красная Карелия. 1931. № 34. С. 3; № 41. С. 3; № 44, С. 2.

192

Suomela V. Kuusi kuukautta Karjalassa: Mitä siirtolainen näki ja koki Neuvosto-Karjalassa. Sudbury: Vapaa Sana Press, 1935.

193

Lindström V. “Heaven or Hell on Earth?”

194

Saramo S. Life Moving Forward: Soviet Karelia in the Letters & Memoirs of Finnish North Americans: PhD Dissertation. York University, 2014.

195

Hokkanen S., Hokkanen L, Middleton A. Karelia. Помимо мемуаров супругов Хокканен можно упомянуть воспоминания, вышедшие в 1970-1980-х гг.: Tuomi K. The Karelian Fever; Boucht C. Onnea etsimässä; Boucht C. Karjala kutsuu.

196

См., например: Нурминен В. Г. На Лыжной фабрике // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 1920–1940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 43–46; Сундфорс X.X. На целлюлозном заводе // Там же. С. 22–25; Туоми Э. В. Памятник Ильичу // Там же. С. 49–52.

197

SevanderM. They Took My Father; SevanderM. Red Exodus; SevanderM. Of Soviet Bondage; Sevander M. Vajeltajat.

198

См., например: Miettinen H., Joganson K. Petettyjen toiveiden maa. Saarijärvi: Gummerus kirjapaino OY, 2001; Ranta K. Arpi korvassa ja sydämessä. Helsinki: WSOY, 2000; Komulainen E. A. Grave in Karelia; Zlobina V. Heidän ihanteensa murskattiin. Tyttären tarina Säde-kommuunasta Neuvosto-Karjalassa. Turku: Siir-tolaisuusinstituutti, 2017.

199

Севандер М. Скитальцы; Севандер М, Хертцель Л. Они забрали у меня отца: американские финны в сталинской России. Петрозаводск: Изд-во КГПА, 2010.

200

Копонен М. В. Женщины на лесозаготовках // На фронте мирного труда. С. 80–84.

201

Koponen M. Tavallisen ihmisen tarina. Vaasa: Ykkös-Offset OY, 2002.

202

Ranta K. Arpi korvassa… S. 42.

203

Tuomi K. The Karelian Fever. P. 63.

204

Цит по: Kero R. Suuren Länteen. S. 278.

205

Ibid. S. 36.

206

Ranta K. Arpi korvassa… S. 41, 36.

207

Красная Карелия. 1932. 28 марта.

208

Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 38.

209

Efremkin E. ‘Karelian Project’ or ‘Karelian Fever’? P. 67.

210

Интервью с Тойни Прянню. Петрозаводск, май 2003 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

211

Tommola E. Uuden maanrakentajat. P. 267.

212

Интервью с Карло Ранта. Матросы, июнь 2003 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

213

Nevalainen P. Punaisen myrskyn suomalaiset. S. 277.

214

Hovi R.-L. Amerikansuomalaisten maanviljelyskommuuni Etelä-Venäjällä // Turun Historiallinen Arkisto. 1971. Vol. XXV. S. 283.

215

Интервью с Карло Ранта.

216

Boucht C. Onnea etsimässä. S. 41.

217

Kero R. Suuren Länteen. S. 272.

218

Интервью с Дагнэ Сало // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 55–56.

219

Peltoniemi T. Kohti parempaa maailmaa. Helsinki: Otava, 1985. S. 106.

220

Middleton A. Karelian Fever: Interviews with Survivors // Journal of Finnish Studies. 1997. Vol. 1, no. 3. P. 179.

221

Boucht C. Onnea etsimässä. S. 41.

222

Ranta K. Arpi korvassa… S. 36; Pogorelskin A. Why Karelian Fever? S. 25.

223

Boucht C. Onnea etsimässä. S. 60.

224

Интервью с Карло Ранта.

225

Интервью с Робертом Маннером // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 137.

226

Интервью с Гуннаром Ингстремом. Чална, июнь 2003 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

227

Интервью с Юрьё Мюллюхарьо. Петрозаводск, май 2002 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

228

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 64, 69, 246, 300.

229

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 67. Нам неизвестно, какую цену на билеты согласовал Комитет карельской технической помощи со Шведско-американской линией, но в 1931 г. официально объявленная минимальная цена на маршруте Нью-Йорк – Гётеборг на борту парохода «Кунгсхольм» составляла 165 долларов США: Steamboat Bill. 1988. No. 45. P. 7.

230

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 60, 68, 97; Ф. Р-685. Оп. 2. д. 69, л. 26

231

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 99. Л. 26.

232

Интервью с Кертту Ниеми. Петрозаводск, октябрь 2002, хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

233

Интервью с Тойни Прянню.

234

Интервью с Карло Ранта.

235

Севандер М. Североамериканские финны в Карелии // Краевед: Сборник статей. Петрозаводск: Verso, 2007. С. 141.

236

Интервью с Карло Ранта.

237

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 33–35, 37, 44–48.

238

Луома А. О моей семье // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 146.

239

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 124. Л. 32.

240

Там же. Оп. 2. Д. 19/252. Л. 136.

241

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 121. Л. 4.

242

Там же. Д. 6/27. Л. 18.

243

Там же. Д. 3. Л. 71–73.

244

Там же. Д. 23/262. Л. 6, 54.

245

Там же. Оп. 2. Д. 64. Л. 97.

246

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 595. Л. 18–19.

247

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 64. Л. 97.

248

Ленинградский военный округ.

249

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 19–20 об.

250

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 1–2.

251

Сохранилось два варианта записки. Одна датирована 19 мая и адресована в ЦК ВКП(б): НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 1–4. Другая, от 20 мая, адресована лично Сталину: НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 19–23.

252

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 21.

253

Там же. Л. 8–9.

254

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 99. Л. 95.

255

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 108.

256

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 230. Л. 11–13.

257

Boucht С. Onnea etsimässä. S. 73.

258

Ibid. S. 66

259

Пашков А. М, Филимончик С. Н. Петрозаводск. СПб.: Звезда Петербурга, 2001. С. 87.

260

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 154. Л. 63–64.

261

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 23.

262

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 6. Д. 4/12. Л. 218–220.

263

См., например: НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 5-11, 53–64, 86–87 и др.

264

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 53.

265

Там же. Л. 55, 57.

266

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 256. Л. 29.

267

Там же. Оп. 2. Д. 790. Л. 86.

268

Там же. Оп. 3. Д. 256. Л. 115.

269

Интервью с Юрьё Мюккяненом // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 107; Севандер М. Скитальцы. С. 69.

270

Севандер М. Скитальцы. С. 69.

271

Интервью с Роем Нисканеном // Устная история в Карелии. Вып. 4. Карелия и Беларусь: повседневная жизнь и культурные практики населения в 1930-1950-е гг. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008. С. 339.

272

Интервью с Пааво Алатало // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 87.

273

НАРК. Ф. П-3 Оп. 3. Д. 41. Л. 43.

274

Там же. Оп. 2. Д. 790. Л. 23.

275

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 3/26. Л. 114.

276

Там же. Оп. 2. Д. 116/217. Л. 115.

277

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 9.

278

НАРК. Ф. П-1230. Оп. 7. Д. 6. Л. 103.

279

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 5-10.

280

Middleton A. Karelian Fever. P. 179.

281

Интервью с Э.А. Баландис. Петрозаводск, 2007, хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

282

НАРК. Ф. 3. Оп. 2. Д. 790. Л. 9.

283

О советской культурной дипломатии, включавшей в себя рекламу образа СССР за рубежом, см.: David-Fox М. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union 1921-41. Oxford: Oxford University Press, 2011.

284

Подробнее см.: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия».

285

НАРК. Ф. П-1230. Оп. 6. Д. 10. Л. 61.

286

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 41. Л. 1–3.

287

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 53.

288

Подобные запасы были необходимы, поскольку в течение весенних месяцев значительная часть северной Карелии, в том числе Ухта, оказывалась практически без транспортной связи с остальной Карелией.

289

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 54–55.

290

Там же. Д. 23/262. Л. 12.

291

См.: Там же. Л. 12–13, 16, 18, 22, 25.

292

Там же. Оп. 5. Д. 276. Л. 62.

293

Kostiainen A. Neuvosto-Karjala ja ‘Kaukaisen idän aromailta’ – Suomalaiskirjeitä Venäjältä ja Neuvostoliitosta // Maitten ja merten takaa: Vuosisata suomalaisia siirtolaiskirjeitä / Toim. E. Kuparinen. Turku: Turun Historiallinen Yhdistys, 1986. S. 250.

294

Ibid. S. 242.

295

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 7.

296

Kostiainen A. Neuvosto-Karjala… S. 239.

297

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1, Д. 230. Л. 10.

298

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 90. Л. 16.

299

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 111–112.

300

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 57. Подобные ситуации, вызванные неэффективным планированием и разрастающимся бюрократическим аппаратом, происходили в это время по всему СССР. Об аналогичном небрежном отношении к дорогому оборудования в Магнитогорске см., например: Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 60–61.

301

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 7.

302

Там же. Оп. 3. Д. 359. Л. 8.

303

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 359. Л. 8.

304

Там же. Л. 12.

305

Там же. Оп. 2. Д. 790. Л. 59–60.

306

Интервью с Роем Нисканеном // Устная история в Карелии. Вып. 4. С. 337.

307

Miettinen H., Joganson K. Petettyjen toiveiden maa. S. 20.

308

Kostiainen A. Neuvosto– Karjala… S. 252.

309

Middleton A. Karelian Fever. S. 182.

310

Ранние исследователи «карельской лихорадки» оценивали число эмигрантов в 2 тыс. человек: Sulkanen E. Amerikan suomalaisen työväenliikkeen historia. Fitchburg, MA: Amerikan Suomalainen Kansanvallan Liitto, 1951. S. 278; другие – в диапазоне от 5 до 7 тыс.: Holmio A.K. E. Michiganin Suomalaisten historia. Hancock, MI: Michigan Suomalaisten Historia-Seura, 1967. S. 411; третьи – до 12 тыс. человек: Lahtinen W. 50 vuoden varrelta. Superior, WI: American Finnish Publishers; Työmies Society, 1953. S. 172. Исследователь финской диаспоры в Канаде Юрьё Райвио писал о 6–8 тыс. человек: Raivio Y. Kanadan Suomalaisten historia. Copper Cliff, ON: Canadan Suomalainen Historiaseura, 1975. S. 487. В одной из советских работ 1970-х гг. говорится даже о 15 тыс. североамериканских переселенцев: Пименов В. Е, Тароева Р. Ф. Этнические процессы в Советской Карелии // 50 лет Советской Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1970. С. 226. Оценки Пименова и Тароевой больше соответствуют планам карельского правительства, а не реальному числу переселенцев. С. В. Журавлев говорит о нескольких десятках тысяч карелов и финнов, переехавших в Карелию из США и Канады, однако применительно к Северной Америке эта оценка завышена и скорее относится к общему числу иммигрантов, включая тех, кто переехал из Финляндии и Швеции: Журавлев С.В. «Маленькие люди»… С. 26. В работах 1990-2000-х гг. большинство авторов склонно называть цифры, предложенные Рейно Керо (от 5 до 6 тыс. чел.: Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. S. 58) или Ириной Такала (от 6 до 6,5 тыс. чел.: Такала И. Р. Финское население Советской Карелии в 1930-е годы // Карелы, Финны: Проблемы этнической истории. М., 1992. С. 171).

311

Первые серьезные попытки в этом направлении были предприняты в работах И. Р. Такала в начале 1990-х гг. См.: Такала И.Р. Судьбы финнов в Карелии // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1991. С. 92–103; Такала И. Р. Финское население Советской Карелии.

312

База данных была создана в рамках проекта «Missing in Karelia» (см. предисловие) на основе более 300 источников из Национального архива Республики Карелия.

313

В официальных советских документах, а также в мемуарах мы регулярно встречаем имена североамериканских финнов, которые каким-то образом не были зафиксированы ни в одном из официальных списков. Наиболее вероятными причинами являются их скорый отъезд из СССР или переезд из Карелии в другие советские регионы до того, как они были поставлены на учет в Переселенческом управлении.

314

Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 1. Б.м.: Изд. Карел. отд. Союзгоручета, 1934; Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 3. Б.м.: Изд. УНХУ АКССР, 1935.

315

НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 12774. Л. 1-79.

316

Севандер М. Скитальцы. С. 47–48.

317

НАРК. Ф. Р-695. Оп. 1. Д. 29/324. Л. 2–4.

318

Фукс А. На берегу очень русской реки // Карельская губерния. 2006. № 5. С. 14.

319

Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 3. С. 16–19.

320

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 263. Л. 113.

321

Там же. Д. 69. Л. 84–85.

322

Там же. Оп. 1. Д. 14/160. Л. 21.

323

Подсчитано по: Там же. Д. 6. Л. 40–41.

324

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/220. Л. 6.

325

Подсчитано по: НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 246. Л. 1–7; Д. 254. Л. 22–26.

326

НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 73.

327

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 59.

328

Список доступен в Интернете: URL: http://www.levonius.com/Laiho_List/Laiho_List.htm (дата обращения: 18.05.2018).

329

Керо Р. Suureen Länteen. S. 131.

330

Ibid. S. 103, 105–106.

331

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 6.

332

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 6.

333

Там же. Оп. 3. Д. 75. Л. 35; Оп. 2. Д. 790. Л. 66.

334

Там же. Оп. 5. Д. 276. Л. 73.

335

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 3/34. Л. 4, 12, 191, 221–226.

336

Подсчитано по: НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 277. Л. 86-133.

337

См.: Такала И.Р. Финское население Советской Карелии. С. 171; Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 28.

338

Маркевич А. М. Советская экономика 1930-х гг. Отраслевые наркоматы и главки: официальные задачи и реальная практика // Экономическая история. Обозрение. Вып. 8. М., 2002. С. 89.

339

Сталин И. В. Сочинения. Т. 12. М.: Политиздат, 1949. С. 270.

340

Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. М.: Политиздат, 1951. С. 177.

341

Davis R. W. The Industrialisation of Soviet Russia 4: Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931–1933. London: Macmillan, 1996. P. 18–24, 104–108, 142301, 362–379, 466–472.

342

Килин Ю. М. Карелия в политике советского государства. 1920–1941. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1999. С. 132.

343

Барон Н. Власть и пространство.

344

НАРК. Ф. Р-286. Оп. 1. Д. 22/200. Л. 12.

345

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 51–52.

346

НАРК. Ф. Р-286. Оп. 1. Д. 22/200. Л. 12.

347

Там же. Оп. 7. Д. 4/25. Л. 12.

348

Подробнее см.: Tonkell I. Jännesaha. Moskova-Leningrad: Kirja, 1933. S. 4–7; Бекренев Н. Канадские лесорубы на лесозаготовках в Карелии. Петрозаводск: Кирья, 1933. С. 10–12; Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. S. 109–115.

349

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 113.

350

НАРК. Ф. Р-1632. Оп. 1. Д. 3/39. Л. 26.

351

НАРК. Ф. Р-286. Оп. 7. Д. 23/207. Л. 4.

352

Kero R. The Canadian Finns in Soviet Karelia in the 1930s // M. Karni, ed. The Finnish Diaspora I: Canada, South America, Africa, Australia and Sweden. Toronto: The Multicultural History Society of Ontario, 1981. P. 208.

353

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 23/262. Л. 25.

354

Кищенко Т. И. Ростки нового на лесозаготовках // На фронте мирного труда. С. 66.

355

Traktoristin käsikirja. Petroskoi: Kirja, 1932. S. 4.

356

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 1/3. Л. 86.

357

НАРК. Ф. Р-286. Оп. 1. Д. 23/208. Л. 58.

358

Кищенко Т. И. Ростки нового на лесозаготовках. C. 69.

359

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 230. Л. 10; Ф. Р-1632. Оп. 1. Д. 3/39. Л. 13; Красная Карелия. 1931. № 297. С. 3.

360

Список населенных мест: по материалам переписи 1933 года / АКССР. Петрозаводск: Изд. УНХУ АКССР: Союзоргучет, 1935. С. 82.

361

Виссанен П. Хилли // Карело-Мурманский край. 1934. № 5–6. С. 53–56; Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. S. 130–131.

362

Кищенко Т. И. Ростки нового на лесозаготовках. C. 66–68; Autio S. Suunnitelmatalous Neuvosto-Karjalassa… S. 252.

363

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 3. Д. 62/509. Л. 67.

364

См.: Красная Карелия. 1931. № 291; 1932. № 8, 178; Карело-Мурманский край. 1932. № 1–2. С. 45–48; Punainen Karjala. 1930. 24.08; 28.11; 1931. 23.07; 14.08; 1932. 05.08; 26.08; 1936. 15.11 и т. д.

365

Бекренев Н. Канадские лесорубы…; Salo A. Amerikkalaiset metsätyömetoodit ja työvälineet. Petroskoi: Kirja, 1934.

366

Тонкель И. Бригады и ячейки на лесозаготовках в Карелии. Петрозаводск: Кирья, 1932; Tonkell I. Jännesaha…; Tonkell I. Miten puutavaran kuljetusta parannetaan. Moskova; Leningrad: Kirja, 1933; Тонкель И. Канадские лесорубы в Советской Карелии. М.: Государственное лесное техническое изд-во, 1934.

367

Тонкель И. Опыт канадских лесорубов в основу рационализации лесозаготовок второй пятилетки // Советская Карелия. 1932. № 3–4. С. 88.

368

См., например: Kotkin S. Magnetic Mountain… P. 40–71; Троцкий Л. Д. Новый зигзаг и новые опасности // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1931. № 23. URL: http://web.mit.edu/fjk/www/FI/BO/BO-23.shtml.

369

Покровская И. П. Население Карелии. С. 74–75, 77.

370

Подсчитано по базе данных, созданной в рамках проекта «Missing in Karelia».

371

Красная Карелия. 1932. № 11. С. 2.

372

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 3. Л. 138; Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 111117; Д. 23/262. Л. 12 об.

373

Григорьев С. В. На заре индустриализации // На фронте мирного труда. С. 16–17; Егоров И. Ф. Первая кондопожская бумага // Там же. С. 20–22; Сундфорс Х.Х. На целлюлозном заводе. С. 22–25; Филимончик С.Н. Вклад Кондопоги в индустриальное развитие Карелии // Кондопожский край в истории Карелии и России. Петрозаводск; Кондопога: Русский Север, 2000. С. 201–207.

374

Такала И. Р. Финны в Кондопоге // Кондопожский край в истории Карелии и России. Петрозаводск; Кондопога, 2000. С. 211–212.

375

Там же. С. 213.

376

Красная Карелия. 1930. 15 августа.

377

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 52.

378

Красная Карелия. 1931. № 267. С. 2.

379

Такала И. «Дело Гюллинга-Ровио» // Их называли КР. Репрессии в Карелии 20-30-х годов. Петрозаводск: Карелия, 1992. С. 69.

380

Нурминен В. Г. На Лыжной фабрике. С. 44.

381

НАРК. Ф. П-89. Оп. 1. Д. 21. Л. 1.

382

Туомайнен И. Три года жизни и работы лыжной фабрики // Советская Карелия. 1934. № 9-10. С. 76.

383

Согласно базе данных, созданной нами в рамках проекта «Missing in Karelia», в январе 1935 г. на лыжной фабрике трудилось 137 североамериканских рабочих: 64 иммигранта из США и 73 из Канады.

384

Туомайнен И. Три года жизни и работы лыжной фабрики. С. 75.

385

Там же. С. 74–75; Бюджет Карельской АССР на 1934 г. Петрозаводск: НКФ АКССР, 1934. С. 18.

386

Юлен К. К. О строительстве первого водопровода в Петрозаводске // На фронте мирного труда. С. 52–53; Севандер М. Скитальцы. С. 84.

387

Юлен К. К. О строительстве… С. 54–55.

388

Подсчитано по базе данных, созданной в рамках проекта «Missing in Karelia».

389

НАРК. Ф. Р-973. Оп. 1. Д. 1/4. Л. 89–93; Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 254. Л. 51.

390

НАРК. Ф. Р-46. Оп. 1. Д. 2. Л. 80–82.

391

Троцкий Л. Д. Успехи социализма и опасности авантюризма // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930. № 17–18. URL: http://web.mit.

edu/fjk/www/FI/BO/BO-17.shtml.

392

Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997. С. 61.

393

Там же. С. 85. О реабилитации культуры потребления см.: Kotkin S. Magnetic Mountain… P. 123–129, 177–179.

394

Нурминен В. Г. На лыжной фабрике. С. 45.

395

Там же.

396

Песня американских переселенцев, авторы неизвестны (Севандер М. Скитальцы. С. 67).

397

Фарутин А. Петрозаводск знаменит! // Независимая газета. 2000. 14 ноября.

398

Туоми Э.В. Памятник Ильичу // На фронте. С. 49–52.

399

Севандер М. Скитальцы. С. 86–87.

400

Дюран Д. Коммунизм своими руками: Образ аграрных коммун в Советской России. СПб.: Изд-во ЕУ СПб., 2010; Утехин И. Очерки коммунального быта. М.: ОГИ, 2001.

401

С Лениным в сердце: Сб. документов и материалов. Кемерово: Кемеровское книжное изд-во, 1976. С. 40.

402

Там же. С. 57.

403

Волошинова В. Где нет труда – там не цветут сады // Молот. 2002. 25 октября. С. 5. URL: http://www.don-nation.narod.ru/seiatel.htm.

404

Очерки истории Карелии. Т. 2. Петрозаводск: Карельское книжное изд-во, 1964. С. 209.

405

Статистический обзор. 1923–1924. Ч. 1. Петрозаводск: Статуправление АКССР, 1925. С. 10; Карельская АССР за 50 лет. Петрозаводск: Карелия, 1967. С. 63.

406

Никитина О.А. Коллективизация и раскулачивание в Карелии. Петрозаводск: Изд-во КарНЦ РАН, 1997. С. 20–21.

407

Там же. С. 21.

408

Пять лет коммуны «Сяде» // Красная Карелия. 1932. № 9. С. 2; Петров И.А. Коммуна «Сяде». Петрозаводск, 1930. С. 6–8; Злобина В.Э., Сийканен Л.Г. Коммунары // На фронте мирного труда. С. 153–154.

409

Злобина В. Э. Как погасили «Луч» // Север. 1990. № 7. С. 159.

410

Петров И. А. Коммуна «Сяде». С. 10–11; Злобина. В. Как погасили «Луч». С. 158.

411

Punainen Karjala. 1933. 25. toukokuu.

412

Злобина В. Э., Сийканен Л. Г. Коммунары. С. 155.

413

НАРК. Ф. Р-695. Оп. 1. Д. 29/324. Л 2–4.

414

Злобина В. Как погасили «Луч». С. 159.

415

Злобина В. Э, Сийканен Л. Г. Коммунары. С. 156; Злобина В. Как погасили «Луч». С. 159.

416

НАРК. Ф. Р-695. Оп. 1. Д. 29/324. Л. 3.

417

Luoto L. Lakeuksien Aunus. Petroskoi: Kirja, 1933.

418

Злобина В. Как погасили «Луч». С. 159.

419

НАРК. Ф. П-207. Оп. 1. Д. 10. Л. 96.

420

Злобина В. Э, Сийканен Л. Г. Коммунары. С. 157; Злобина В. Как погасили «Луч». С. 160.

421

Никитина О.А. Коллективизация и раскулачивание… С. 117.

422

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 483. Л. 75; Ф. Р-690. Оп. 3. Д. 33/252а. Л. 4–7; Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931. Документы и материалы. Петрозаводск: Карелия, 1991. С. 14–15.

423

Пашлаков В.А. Лесосовхоз «Интернационал» // Карело-Мурманский край. 1932. № 7–8. С. 29.

424

Список населенных мест АКССР… С. 48.

425

Пашлаков В.А. Лесосовхоз «Интернационал». С. 30.

426

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 41.

427

Список населенных мест АКССР… С. 48.

428

НАРК. Ф. П-33. Оп. 1. Д. 37а, 37б.

429

Список населенных мест АКССР… С. 62.

430

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 748. Л. 57.

431

Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. S. 147.

432

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 748. Л. 54–55.

433

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 52.

434

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 748. Л. 55–56.

435

Kero R. The tragedy of Joonas Harju of Hiilisuo Commune // Finnish Americana. 1982. No. 5. P 10.

436

Punainen Karjala. 1933. 26. elok.; 23. marrask.

437

Punainen Karjala. 1934. 21. maalisk.

438

Построение новой пролетарской культуры было повторяющейся темой в работах и речах В. И. Ленина. См. подборку его текстов о советской культурной политике: Ленин В. И. О культуре. М.: Политиздат, 1985. См. также программные работы А.В. Луначарского, наркома просвещения с 1917 до 1929 г.: Луначарский А. В. Театр и революция. М.: Госиздат, 1924; Луначарский А. В. Десятилетие революции и культура. М.; Л.: Госиздат, 1927.

439

Спивак Г. Ч. Могут ли угнетенные говорить? // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / С. В. Жеребкин (ред.). Харьков; СПб.: ХЦГИ, 2001. С. 649–670.

440

Kotkin S. Magnetic Mountain. P. 198–237; Добренко Е.А. Формовка советского читателя. Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб.: Академический проект, 1997; Добренко Е. А. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999; Сандомирская И. Книга о родине: Опыт анализа дискурсивных практик. Wien: Wiener Slawistischer Almanach, 2001; Steinberg M. Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925. Ithaca: Cornell University Press, 2002; Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003; Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009; Калинин И. «Угнетенные должны говорить» (массовый призыв в литературу и формирование советского субъекта, 1920-е – начало 1930-х гг.) // Там, внутри: Практики внутренней колонизации. С. 587–664; Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

441

Сталин И. В. О политических задачах университета народов Востока // Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. М.: Госполитиздат, 1947. С. 138.

442

См., например: GrenobleL. A. Language Policy in the Soviet Union. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 2003. P. 120.

443

На тему советской языковой и национальной политики существует огромная исследовательская литература. См., например: История национально-государственного строительства в СССР. 1917–1978 гг. / Редколл.: В. П. Шерстобитов (отв. ред.) и др. Т. 1. М.: Мысль, 1979; Т. 2. М.: Мысль, 1979; Connor W. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1984; Национальная политика России: История и современность / Ред. совет: В. А. Михайлов (отв. ред.) и др. М.: Русский мир, 1997; Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005; Слёзкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера / Авторизир. пер. с англ. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2008; Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011; Абашин С. Советский кишлак: Между колониализмом и модернизацией. М.: Новое литературное обозрение, 2015. Региональные аспекты этой политики на Северо-Западе России (включая Карелию) рассматриваются в: Карелы. Финны. Проблемы этнической истории; В семье единой; Барон Н. Власть и пространство.

444

Клементьев Е. И. Языковая ситуация в Карелии: Состояние, тенденции развития // Карелы. Финны. Проблемы этнической истории. М.: ИЭА РАН, 1992. С. 113; Афанасьева А. И. Создание советской национальной автономии и некоторые вопросы языкового строительства // Вопросы истории Европейского севера: История Великого Октября на Северо-Западе России / Под ред. М. И. Шумилова. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1987. С. 51.

445

Анттикоски Э. Стратегии карельского языкового планирования в 1920-е и 1930-е гг. // В семье единой. С. 208.

446

Текст декрета опубликован в: Карелия в годы восстановления народного хозяйства, 1921–1925 / Под ред. А. И. Афанасьевой и В. И. Машезерского. Петрозаводск: Карелия, 1979. С. 59–61.

447

Политические и культурные аспекты, вкладываемые красными финнами в понятие «карело-финского языка», детально рассмотрены в: Anttikoski E. Neuvostoliiton kielipolitiikkaa: Karjalan kirjakielen suunnittelu 1930-luvulla. Lisensiaatintutkielma. Joensuun yliopisto, 1998. S. 63–91.

448

Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 223–227.

449

НАРК. Ф. П-682. Оп. 1. Д. 1/5. Л. 97.

450

Советы Карелии, 1917–1992 / Под ред. Л. И. Вавулинской. Петрозаводск: Карелия, 1993. С. 111–112.

451

Нуортева С. Проблема карельского языка в национальной политике АКССР // Карело-Мурманский край. 1927. № 3. С. 4.

452

Сталин И. В. Сочинения. Т. 5. М.: Политиздат, 1947. С. 240–241.

453

Подсчитано по: Ежегодник 1929 г. Вып. IV. Петрозаводск: Статуправление АКССР, 1931. С. 40–41.

454

Бархатова И. С. Культурное строительство в Советской Карелии, 19261941. Петрозаводск: Карелия, 1986. С. 79–84; Афанасьева А.И. Культурные преобразования в Советской Карелии, 1928–1940. Петрозаводск: Карелия, 1989. С. 86.

455

Левкоев А.А. Национально-языковая политика финского руководства Советской Карелии (1920–1935): Препринт доклада. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 1992. С. 12–14.

456

Левкоев А. А. Национально-языковая политика финского руководства Советской Карелии (1920–1935).

457

Материалы и постановления IV Объединенного пленума Карельского областного комитета и областной контрольной комиссии ВКП(б), 10–13 августа 1929 г. Петрозаводск: Изд-во Карельской областной контрольной комиссии, 1929. С. 26–28.

458

Н.Я. Марр известен как создатель так называемой «яфетической теории», предположительно объяснявшей происхождение всех языков; в конце 1920-х гг. он ввел в свою теорию элементы марксизма и утверждал, среди прочего, что язык является частью общественной надстройки. С начале 1930-х и до начала 1950-х гг. его учение являлось доминирующей лингвистической теорией в СССР, а оппоненты периодически подвергались политическим репрессиям. См.: Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Философские исследования. 1993. № 4. С. 271–288.

459

БубрихД.В. Какой язык – тверским карелам. Л.: ЛОИКФУН, 1931; Бубрих Д. В. Карелы и карельский язык. М.: Мособлисполком, 1932.

460

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 560. Л. 83-107.

461

Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 48; Punainen Karjala. 1931. 7. joulukuuta.

462

Вестник ЦИК АКССР. 1932. № 3. С. 10–11.

463

Афанасьева А.И. Народное образование в Советской Карелии в 19201930-е годы // Национальная государственность финно-угорских народов северо-западной России (1917–1940) / Под ред. А. А. Попова. Сыктывкар: Коми научный центр УрО РАН, 1996. С. 59.

464

Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 47.

465

Кауппала П. Формирование и расцвет… С. 330.

466

Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 92.

467

Подробное описание политики в области образования в Карелии см.: Бархатова И. С. Культурное строительство в Советской Карелии; Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии.

468

Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 25.

469

Биографию Ээро Хаапалайнена см.: Такала И. Р. Ээро Хаапалайнен – революционер, журналист, ученый // Политическая история и историография: От античности до современности. Вып. 2. / Под ред. Г. С. Самохиной. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1996. С. 187–193. О лингвистических исследованиях Виктора Сало см.: Anttikoski E. Neuvostoliiton kielipolitiikkaa… S. 67–81.

470

Anttikoski E. Neuvostoliiton kielipolitiikkaa. S. 70; Jänis M., Starshova T. Cultural and Political Contexts of Translating into Finnish in Soviet/Russian Karelia // Domestication and Foreignization in Translation Studies / Ed. H. Kemp-panen, M. Jänis, A. Belikova. Berlin: Frank and Timme, 2012. P 189–209, особенно 195–197.

471

О данной дискуссии см.: Терещенков Л. Е. Изучение революции 1917 года и Гражданской войны в Карело-Мурманском регионе в системе историкопартийных учреждений 1920-1930-х гг.: Дис… канд. ист. наук. Петрозаводск: ПетрГУ, 2011.

472

Подсчитано по: Статистический ежегодник Карелии 1922 г. Т. 2. Ч. 1. Петрозаводск: Изд-во статуправления АКССР, 1923. С. 14–15.

473

От всего населения. Подсчитано по: Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 1. С. 18, 40–41.

474

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 15.

475

Vähämäki B. Memoir Accounts of Finnish North Americans in Soviet Karelia in the 1930s // North American Finns in Soviet Karelia. P. 154–156.

476

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 210. Л. 4–6. См. также: Kruhse P., Uitto A. Suomen rajan takana 1918–1944: Suomenkielisen neuvostokirjallisuuden historia ja bibliografia. Jyväskylä: BTJ, 2008.

477

Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 137; Алто Э.Л. Советские финноязычные журналы, 1920–1980. Петрозаводск: Карелия, 1989. С. 16–19; Руханен У. В вихрях века: Воспоминания и очерки. Петрозаводск: Карелия, 1991.

478

Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 167.

479

Ylikangas M. Rivit suoriksi! S. 152-53. Список членнов КАПП см.: НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 811. Л. 38–39.

480

Добренко Е. Формовка советского писателя.

481

Mäkelä S. Elämää ikuisessa yössä. Ironwood: Otto Massisen kustannusliike, 1911.

482

Сойни Е. Г. Поэзия-утопия финской иммиграции в России, 19201930-е годы // Финский фактор в истории и культуре Карелии ХХ в. / Под ред. О. П. Илюхи. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 2009. С. 212. Песня была записана в 1995 г. в документальном фильме Финского института народной музыки: Mestarilaulaja Erkki Ranka viita – «Laulu valittee mun» (Kansanmusiikki-instituutti, 1995).

483

Saarela T. Talonpoikainen sosialisti – Santeri Mäkelä poliittisena toimijana ja kirjailijana. Helsinki: Työväen historian ja perinteen tutkimuksen seura, 1997. S. 32–35.

484

Библиографию работ Лаури Луото см. в: Национальные писатели Карелии: Финская эмиграция и политические репрессии 1930-х гг.: Библиографический указатель / Сост.: Н.А. Прушинская, Е. И. Такала. Петрозаводск: НБ РК, 2005. С. 52–53.

485

Luoto L. Pakolaisena. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkei-den kust., 1925; Luoto L. Valkoisen leijonan metsästäjät. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1926; Luoto L. Kamaran sankarit. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1927; Luoto L. Ikuiset uhritulet. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1929.

486

Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 102.

487

Луото, Лаури // Литературная энциклопедия. Т. 6. М.: Изд-во коммунистической академии, 1932. С. 637.

488

Luoto L. Jäämeri ärjyy. L.: Kirja, 1933; Luoto L. Lakeuksien Aunus. Petroskoi: Kirja, 1933.

489

См. его полную библиографию в: Национальные писатели Карелии. С. 50–51.

490

Rutanen M. Unohdettujen maailmasta: Kuvaus metsätyöläisten elämästä. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1929; Rutanen M. Taistelun säveliä: Lausuttavia runoja. Superior, WI: Työmies Society, 1930; Rutanen M. Joukkovoima: Työttömyysaiheinen työväen romaani. Worcesterm, MA: Amerikan suom. sos. kustannusliikkeiden liitto, 1931.

491

Сойни Е.Г. Поэзия-утопия финской иммиграции… С. 219.

492

Rutanen M. Työn laulu: Runoja. L.: Kirja, 1933.

493

Костиайнен А. Матти Курикка // 100 замечательных финнов / Под ред. Т. Вихавайнена. Хельсинки: SKS, 2004. С. 299–303; Wilson K. Practical Dreamers: Communitarianism and Co-Operatives on Malcolm Island. Victoria: British Columbia Institute for Co-Operative Studies, 2005.

494

Руханен У. В вихрях века… С. 233–236.

495

Parras E. Pohjalta. Fitchburg, MA: Raivaajan kirjapaino, 1910.

496

Parras E. Villit vuoret: Nelinäytöksinen näytelmä. Hancock, MI: Työmies, 1911.

497

Parras E. Lämmintä verta ja kylmää hikeä. Hancock, MI: Työmies, 1914.

498

Parras E. Valtamerien kahtapuolta: Jutelmia ja kertomuksia. Petroskoi: Kirja, 1937.

499

Parras E. Jymyvaaralaiset. Petroskoi: Kirja, 1933.

500

Parras E. Jymyvaaralaiset. Superior, WI: Työmies Society Print, 1933.

501

Машин А. По обе стороны океана // Курьер Карелии. 2009. 19 февраля.

502

Сохранился лишь один отрывок из романа, опубликованный в 1937 г.: Parras E. Maura: Katkelma samannimisest romaanista // Rintama. 1937. No. 7. S. 3–9. Одновременно был опубликован и русский перевод этого отрывка: Карелия: Литературно-художественный альманах. Кн. 3. Петрозаводск: Каргосиздат, 1937. С. 11–23.

503

Kankaanpää S. Voittamattomat. Petroskoi: Kirja, 1934.

504

Rautiainen E. Neuvostomaata rakentamassa. Petroskoi: Kirja, 1933; Rautiainen E. Nuorta verta. L.: Kirja, 1933; Rautiainen E. Mereltä leipää hakemassa: Kertomuksia mailta ja meriltä. Petroskoi: Kirja, 1934.

505

Полную библиографию работ С. Лунд см.: Национальные писатели Карелии. С. 47–49.

506

Полную библиографию работ И. Сааринена см.: Там же. С. 75–76.

507

Левянен-Санделин, В. А. // Писатели Карелии: Словарь / Сост. Ю. И. Дюжев. Петрозаводск: Острова, 2006. С. 183–184.

508

Groys B. A Style and a Half: Socialist Realism between Modernism and Postmodernism // Socialist Realism without Shores / Eds. Th. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P 76–90, особенно 79.

509

Ylikangas M. Rivit suoriksi! S. 153–163.

510

Виртанен Я. Сталин // Родина: Стихи и переводы ленинградских поэтов. М.; Л.: Советский писатель, 1937. С. 29; Карелия: Литературно-художественный альманах Союза советских писателей. Вып. 1. Петрозаводск: Kirja, 1937. С. 17–32.

511

Руханен У. В вихрях века… С. 208–209. Ялмари Виртанен был арестован в феврале 1938 г. и умер в лагере в апреле 1939 г.

512

Советы Карелии… С. 200–201.

513

Очерки истории Карелии… С. 251.

514

Mally L. Revolutionary Acts: Amateur Theater and the Soviet State, 19171938. Ithaca: Cornell University Press, 2000. P 1-46; Gorsuch A. Youth in Revolutionary Russia: Enthusiasts, Bohemians, Delinquents. Bloomington: Indiana University Press, 2000. P 41–79.

515

Sevander M. They Took My Father. P. 24–25.

516

См.: НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 7821, 7822; Ф. Р-2872; Никитин П. Становление театра: К 90-летию со дня рождения Рагнара Нюстрема // Север. 1988. № 8. C. 100–106.

517

Кон Ю. Г., Кон Н. Ю. Профессиональная музыка Карелии: Очерки. Петрозаводск: Карелия, 1995. С. 139.

518

Miller F.J. Folklore for Stalin: Russian Folklore and Pseudofolklore of the Stalin Era. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1990; Suutari P. Representation of Locality in Karelian Folk Music Activities from Composers to Singing Women: What Was Represented When Karelian Folk Music Was Performed? // Karelia Written and Sung: Representations of Locality in Soviet and Russian Contexts / Ed. P. Suutari, Y. Shikalov. Helsinki: Aleksanteri Series at Kikimora Publications, 2010. P 209228.

519

НАРК. Ф. Р– 3579. Оп. 1. Д. 1/1. Л. 1–6; Гаврилов М. «Кантеле» – государственный ансамбль песни и танца Карельской АССР. Петрозаводск: Госиздат КАССР, 1959; Рождение Кантеле: 1930-е годы // Кантеле: Окна в историю. [Интернет-ресурс.] URL: http://history.kantele.ru/razde11.html.

520

О Калле Раутио см.: НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 9122; Тимонен А., Лапчинский Г. Композитор К. Э. Раутио. Петрозаводск: Карельское книжное изд-во, 1964. Многие из американских и канадских финнов, игравших в симфоническом оркестре, упоминаются в: Севандер М. Скитальцы. С. 109–112. См. также: Suutari P. Going beyond the Border: National Cultural Policy and the Development of Musical Life in Soviet Karelia, 1920–1940 // Soviet Music and Society under Lenin and Stalin: The Baton and Sickle / Ed. N. Edmunds. London: Routledge, 2004. P 163–180, особенно 169–170.

521

Suutari P. Going beyond the Border. P. 171–172; Интервью с Робертом Маннером // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 136–143. См. также документальный фильм Hengenpelastaja, реж. J. Aaltonen (Studio Illume, 2005).

522

О формовке нового советского тела см.: Simpson P. Parading Myths: Imaging New Soviet Woman on Fizkulturnik’s Day, July 1944 // Russian Review. 2004. Т. 63, no. 2. P. 187–211; Орлова Г. Организм под надзором: тело в советском дискурсе о социальной гигиене // Теория моды. 2007. № 3. С. 251–270.

523

Физкультуру – в массы! // Красная Карелия. 1934. 27 сентября. С. 4.

524

Kotkin S. Magnetic Mountain… P. 360.

525

Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. London: Penguin Press, 2008. P. 19–20.

526

Севандер М. Скитальцы. С. 116–119.

527

Tzouliadis T. The Forsaken. P. 20.

528

Ibid. P. 20–21.

529

Красная Карелия. 1934. 1 сентября; Tzouliadis T. The Forsaken. P. 15–16.

530

Lahti-Argutina E. Olimme joukko vieras vaan… S. 311. В книге Тима Цулиадиса имя капитана карельской команды указано как Albert Lonn (его источником была газета «Moscow news»); в мартирологе Э. Лахти-Аргутиной его имя указано как Albert Long. Лахти-Аргутина использовала документы НКВД, которые в данном случае представляются более достоверным источником.

531

Журавлев С.В. «Маленькие люди»… С. 272–273.

532

David-Fox M. Showcasing the Great Experiment. P. 285–311.

533

Голубев А. В. «Строительство дома цензуры» (к вопросу о закрытости советского общества) // Россия и современный мир. 2000. № 3. С. 79–81.

534

Подробнее см.: Лескинен М.В. Образ финна в российских популярных этнографических очерках последней трети XIX в. // Многоликая Финляндия. Образ Финляндии и финнов в России: Сб. статей / Под науч. ред. А. Н. Цамутали, О. П. Илюхи, Г. М. Коваленко. Великий Новгород: НовГУ имени Ярослава Мудрого, 2004. С. 154–191.

535

Solomeshch I. Rajamaa, etuvartio, käytävä portti – eli missä kasvaa ruocci-heinä? // M. Junkkarinen, A. Nevala et al. (toim.). Ajan Valtimolla – mukana muutoksia. Professori Tapio Hämysen 60-vuotisjuhlakirja. Saarijarvi: Itä-Suomen yliopisto, 2011. S. 133–134.

536

Takala I. Repola 1922–1939 // Aunuksen Repola.Jyväskylä: Repola-seura, 2001. S. 229–232.

537

Олонецкая коммуна. 1919. 30 апреля; 2 мая; 1920. 27 июня; Коммуна. 1921. 29 ноября.

538

Известия Олонецкого губернского совета. 1918. 12 мая; 24 ноября; Олонецкая коммуна. 1919. 24 июля; Карельская коммуна. 1922. 6 февраля.

539

Красная Карелия. 1928. 21 февраля; 1930. 2 апреля; 18 июня; 20 июня; 21 июня; 10 июля; 2 октября; 3 октября; 8 октября.

540

Красная Карелия. 1932. 30 марта.

541

Красная Карелия. 1933. 28 января; 1934. 23 февраля; 1935. 29 декабря; 1936. 29 июля; 27 октября; 1937. 9 февраля.

542

В разгар финальных сражений гражданской войны в Карелии в начале 1922 г. в Финляндию ушло свыше 11 тыс. карелов. По данным карельского ГПУ, к августу того же года на территории Финляндии скопилось до 12–13 тыс. беженцев (НАРК. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 80. Л. 79). После амнистии 1923 г. большинство из них вернулось на родину.

543

Карельская коммуна. 1922. 10 января; НАРК. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 72. Л. 60.

544

Закупки продуктов питания для пограничных районов Карелии производились в Финляндии вплоть до середины 1930-х гг.: при отсутствии надежных транспортных коммуникаций это был единственный способ организовать регулярное снабжение хлебом для столь отдаленной местности. Согласно решениям Совнаркома СССР, товары для нужд пограничного населения ввозились через границу беспошлинно (СЗ СССР. 1924. № 14. Ст. 145; 1925. № 66. Ст. 494).

545

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране. Т. 6. М.: ИРИ РАН, 2002. С. 279.

546

НАРК. Ф. Р-689. Оп. 1. Д. 5/52. Л. 78.

547

Там же. Д. 8/81. Л. 11; Д. 15/145. Л. 87, 91–92; Ф. П-3. Оп. 2. Д. 365. Л. 16, 62.

548

НАРК. Ф. П-12. Оп. 1. Д. 365. Л. 65; Ф. Р-689. Оп. 1. Д. 8/81. Л. 26, 68.

549

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 365. Л. 39 об.

550

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину… С. 279.

551

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 117. Л. 67.

552

См.: НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 454. Л. 28–51; Д. 592. Л. 65–74; Ф. П-1230. Оп. 8. Д. 19. Л. 208–212.

553

Красная Карелия. 1931. № 41; № 123; № 291; 1932. № 8; № 54; № 73.

554

См., например: Ranta K. Arpi korvassa… S. 41–45.

555

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 2/16. Л. 3.

556

Ranta K. Arpi korvassa… S. 36.

557

Tuomi K., Määttänen S. Isänmattoman tarina. Amerikansuomalaisen vakoojan muistelmat. Porvoo: Söderström, 1984. S. 43.

558

Интервью с Э. Раутио. Петрозаводск, 25 мая 2002 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

559

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 15; Ф. П-1230. Оп. 2. Д. 9. Л. 31; Оп. 7. Д. 6. Л. 123.

560

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 1. Д. 13/150. Л. 73.

561

НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 10.

562

НАРК. Ф. П-1230. Оп. 6. Д. 10. Л. 32; Оп. 2. Д. 9. Л. 35.

563

Это было типично для всех рабочих-иммигрантов, занятых в СССР. См. Журавлев С. «Маленькие люди»… С. 228–241.

564

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 10.

565

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 12/147. Л. 25.

566

Красная Карелия. 1932. 17 сентября.

567

Красная Карелия. 1932. 27 августа.

568

См., например: Komulainen E. A. Grave in Karelia. S. 24, 64.

569

НАРК. Ф. П-1230. Оп. 6. Д. 10. Л. 22.

570

Там же. Оп. 7. Д. 6. Л. 76.

571

Там же. Оп. 6. Д. 20. Л. 11.

572

Saramo S. Piecing Together Immigrant Lives: An Analysis of Personal Letters Written by North American Finns in Soviet Karelia // North American Finns. P 175–176.

573

Интервью с Э.А. Баландис. Петрозаводск, 11 апреля 2007 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

574

Интервью с Э. П. Леметти. Петрозаводск, 28 февраля 2002 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

575

Там же.

576

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 20.

577

Журавлев С. «Маленькие люди»… С. 149–151.

578

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 14; Ф. П-1230. Оп. 7. Д. 6. Л. 86.

579

Интервью с П. Корганом. Петрозаводск, 24 апреля 2002 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

580

Miettinen H, Joganson K. Petettyjen toiveiden maa. S. 21.

581

НАРК. Ф. П-6153. Оп. 2. Д. 1049. Л. 1.

582

Sevander M. They took my father. P. 49.

583

НАРК. Ф. П-6153. Оп. 3. Д. 253. Л. 113.

584

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 15; Ф. П-1230. Оп. 2. Д. 9. Л. 31; Оп. 7. Д. 6. Л. 123.

585

Kostiainen A. The Forging of Finnish-American Communism.

586

НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 178. Л. 51; Оп. 2. Д. 225. Л. 130; Ф. П-16. Оп. 1. Д. 904. Л. 1.

587

Kero R. The Role of Finnish Settlers from North America in the Nationality Question in Soviet Karelia in the 1930s // Scandinavian Journal of History. 1981. Т. 6, no. 1–4. P. 229–241; Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. S. 53–60.

588

Pogorelskin A. Why Karelian Fever? P. 25.

589

НАРК. Ф. П-1230. Оп. 6. Д. 10. Л. 61; Ф. Р-1532. Оп. 2. Д. 331. Л. 25; Красная Карелия. 1931. 31 мая; Интервью с Т. Прянню.

590

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 252. Л. 41–42; Ф. П-6153. Оп. 2. Д. 1049. Л. 17.

591

Komulainen E. A. Grave in Karelia. P. 106.

592

Ibid. P. 107.

593

Интервью с Ю. Мюккяненом // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 109.

594

Saramo S. Piecing Together Immigrant Lives. P. 178.

595

Saramo S. Life Moving Forward: Soviet Karelia in the Letters & Memoirs of Finnish North Americans: PhD dissertation. York University, 2014.

596

Интервью с П. Алатало. С. 69; Интервью с Ю. Мюккяненом. С. 80; Saramo S. Piecing Together Immigrant Lives. P. 177–181.

597

Интервью с Д. Сало. С. 64–65.

598

Интервью с П. О. Корганом. 24 апреля 2002 г.

599

Интервью с Т. Прянню.

600

См., например: Miettinen H.,Joganson K. Petettyjen toiveiden maa. S. 31; Интервью с Т. Прянню.

601

Интервью с К. Ранта.

602

Takala I. Kansallisuusoperaatiot Karjalassa // T Vihavainen, I. Takala, toim. Yhtä suurta perhettä. Bolshevikkien kansallisuuspolitiikka Luoteis-Venäjällä 1920-1950-luvuilla. Helsinki: Kikimora publications, 2000. S. 181.

603

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991. С. 390.

604

См.: Охотин Н.Г., Рогинский А.Б. «Большой террор»: 1937–1938. Краткая хроника [Электронный ресурс]. URL: http://old.memo.ru/history/y1937/ hronika1936_1939/xronika.html (дата обращения: 25.10.2018).

605

Подробные данные см.: Такала И. Национальные операции ОГПУ/НКВД в Карелии // В семье единой. С. 194–200 (табл. 8, 9, 11).

606

Земсков В. Н. Спецпоселенцы // Социологические исследования. 1990. № 11. С. 3; Bugai N. The Deportation of Peoples in the Soviet Union. New York: Nova Science Publishers, 1996. P. 27.

607

См., например: Slezkine Yu. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53, no. 2. P. 414–452.

608

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2. М.: Госполитиздат, 1953. С. 564–565.

609

Хлевнюк О.В. 1937 год: Противостояние. М.: Изд-во «Знание», 1991. С. 8.

610

О так называемом «национал-уклонизме» // Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 76–84.

611

Типичное выражение документов 1930-х гг., обозначающее аресты, задержания и высылки людей.

612

См.: Lackman M. Etsivä

613

См., например: Недельные информационные сводки ГПУ за 1924 г. // НАРК. Ф. Р-689. Оп. 1. Д. 4/41.

614

Недельные информационные сводки ГПУ (09.10.24–25.08.25) // Там же. Д. 8/81. Л. 178–179.

615

Там же. Л. 28–29, 178–179; Ф. П-16. Оп. 1. Д. 904, 978, 980 и др. Следует отметить, что с не меньшим интересом за соотечественниками следили и в ведомстве Эско Риекки (начальник финской тайной полиции в 1923–1938 гг.). См., например: KA. EK-Valpo 1. 22, 27–30; UMA. 34, 100:89 и др.

616

НАРК. Ф. Р-689. Оп. 1. Д. 8/81. Л. 11; Д. 15/145. Л. 87.

617

Подробнее см.: Takala I. Finnish immigrants in the Soviet Karelia in 1920s and 1930s – the study of ethnic identities // Challenges of Globalisation and Regionalisation. Proceedings I from the conference Regional Northern Identity: From Past to Future at Petrozavodsk State University. Petrozavodsk 2006. Lulea University of Technology. Lulea, 2007. P. 57–69.

618

Архив УФСБ по РК. Д. П-18456. Т. 17. Л. 166–167.

619

Там же.

620

Запорожец за эту операцию по представлению карельского правительства был награжден орденом «Красного знамени» (НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 10. Л. 84).

621

Архив УФСБ по РК. Д. П-18456. Т. 17. Л. 162–164.

622

Цит. по: Чухин И. Карелия-37: Идеология и практика террора. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1999. С. 24.

623

Органы безопасности Карелии. Петрозаводск: Скандинавия, 2008. С. 84.

624

Архив УФСБ по РК. Ф. КРО. Д. 177. Т. 1. Л. 331–333.

625

Подробнее см.: Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 78–81; Репухова О. Дело о контрреволюционном заговоре в Карелии в 1932–1933 гг. («Заговор финского генштаба») // Корни травы: Сборник статей молодых историков. М., 1996. С. 35–44.

626

Репухова О. Дело о контрреволюционном заговоре… С. 43.

627

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 1. Л. 3–4.

628

Там же. Д. 5. Л. 113–114.

629

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 110–111.

630

Подробнее см.: Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М.: Республика, 1992; Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1996.

631

Фраза об опоздании органов безопасности на четыре года «в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока» впервые появилась в телеграмме Сталина, которую он отправил из Сочи 25 сентября 1936 г. в адрес Политбюро с требованием заменить Ягоду Ежовым на посту наркома внутренних дел (Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 39). Несколько месяцев спустя она была повторена в резолюции печально известного февральско-мартовского пленума ЦК: Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 138.

632

См.: Такала И. «Дело Гюллинга-Ровио». С. 42–43.

633

НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 106–128.

634

Там же. Оп. 3. Д. 314. Л. 2-24.

635

Там же. Оп. 65. Д. 6. Л. 3–7, 11. Пограничная полоса шириной в 50 км для Карелии была установлена Постановлением СНК СССР от 19.03.1935 и закреплена приказом НКВД № 105 от 04.05.1935.

636

Взамен разрушенных в погранзоне начинают строить так называемые красноармейские колхозы, куда на работу направлялись демобилизованные из армии в 1934–1935 гг. солдаты (См.: Там же. Л. 12–21).

637

Там же. Л. 10.

638

Подсчитано по: Карельская организация КПСС в цифрах. 1921–1984. Петрозаводск: Карелия, 1985. С. 72.

639

Красная Карелия. 1935. 14 января.

640

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 252. Л. 39.

641

НАРК. Ф. П-8. Оп. 11. Д. 663. Л. 161.

642

Коминтерн и Финляндия. 1919–1943: Документы / Под ред. Н. С. Лебедевой, К. Рентолы, Т. Саарелы. М.: Наука, 2003. С. 189–195, 197–208.

643

НАРК. Ф. П-8. Оп. 11. Д. 663. Л. 161.

644

Там же.

645

См.: НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 1678.

646

Там же. Оп. 3. Д. 315. Л. 2, 4, 8, 17–18, 23; Ф. П-25. Оп. 1. Д. 177. Л. 1-27, 38–59, 63–81, 91–94, 114–124; Ф. П-8. Оп. 11. Д. 663. Л. 163, 171.

647

НАРК. Ф. П-8. Оп. 11. Д. 663. Л. 163–166, 170–171.

648

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 315. Л. 2-17, 25–29. Подробнее см.: Takala I. Suomen kommunistinen puolue ja Karjala 1930-luvulla // Carelia. 1994. No. 9. S. 136–147.

649

Sainio V. Manner, Kullervo // Kansallisbiografia, osa 6. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden. Seura, 2005. S. 489–492.

650

Takala I. Suomen kommunistinen puolue ja Karjala 1930-luvulla. S. 146.

651

См.: Красная Карелия. 1935. 3-10 октября.

652

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 299. Л. 41–42.

653

Там же. Д. 255. Л. 77.

654

Krekola J. Stalinismin lyhyt kurssi. Suomalaiset Moskovan Lenin-koulussa 1926–1938. Helsinki: SKS, 2006. S. 105–110.

655

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 255. Л. 132–139.

656

Красная Карелия. 1935. 10 ноября.

657

Подробнее см.: Такала И. «Дело Гюллинга-Ровио». С. 44–46; Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 88–89, 106.

658

Подсчитано по: НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 333. Л. 6-65, 78-102.

659

См.: KA (Kansallisarkisto, Helsinki). EK-Valpo 1. 27–28, 78, 93; UM (Ulkoasiainministerön arkisto, Helsinki). 11G, 22K, 100:89 и др.

660

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 315. Л. 31.

661

См.: Такала И. «Дело Гюллинга-Ровио». С. 50–51.

662

НАРК. Ф. П-3. Оп. 4. Д. 59. Л. 33.

663

Красная Карелия. 1935. 6 октября.

664

НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 11076. Л. 1–5.

665

Архив УФСБ по РК. Ф. уголовных дел. Арх. № П-1903; П-3164; П-9404.

666

НАРК. Ф. П-207. Оп. 1. Д. 10. Л. 96.

667

НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 315. Л. 10–14; Оп. 50. Д. 21. Л. 12–15. Это предположение косвенно подтверждается и интервью, взятом Пентти Ренваллом у жены Калле Сийкканена Лемпи Питкялахти (Сийкканен) в 1943 г. в оккупированном финнами Петрозаводске (KA. Pentti Renvallin arkisto. Itä-Karjala-aineisto. Kotelo 160).

668

НАРК. Ф. П-25. Оп. 1. Д. 177. Л. 25.

669

Здесь и далее, если это не оговорено особо, сведения о судьбах финнов, репрессированных в 1937–1938 гг., даны по мартирологу, составленному Эйлой Аргутиной (Lahti-Argutina E. Olimme joukko vieras vaan…).

670

Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений; распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания (УК РСФСР 1927 г.).

671

НАРК. Ф. Р-698. Оп. 5. Д. 65/616а. Л. 9.

672

НАРК. Ф. П-1230. Оп. 9. Д. 40. Л. 2.

673

Упоминания об этом событии как о «Судном дне “Хиилисуо”» можно встретить в следующих воспоминаниях: Leinonen A. Punaisen aallon ajelemana. Yrjö Kultajärven seikkailut 1917–1937. Porvoo: Söderström, 1963). S. 183–190; Севандер М. Скитальцы. С. 82.

674

НАРК. Ф. П-1230. Оп. 9. Д. 40. Л. 1; Ф. Р-698. Оп. 5. Д. 65/616а. Л. 8-30.

675

НАРК. Ф. П-93. Оп. 1. Д. 1. Л. 40–42.

676

Там же. Оп. 2. Д. 2. Л. 70.

677

Там же. Л. 59, 74.

678

Kero R. The tragedy ofJoonas Harju of Hiilisuo Commune. См. также сн. 119 в этой главе.

679

НАРК. Ф. П-3. Оп. 4. Д. 59. Л. 33–34; Д. 57. Л. 75–78, 85.

680

Там же. Д. 57. Л. 78.

681

Такала И. «Дело Гюллинга-Ровио». С. 44–46.

682

Севандер М., Хертцель Л. Они забрали у меня отца… С. 83.

683

НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 10792. Л. 3.

684

Там же. Оп. 5. Д. 277. Л. 1–8.

685

НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 60–63.

686

Там же. Л. 77.

687

Там же. Оп. 3. Д. 255. Л. 71, 119–120.

688

Там же. Оп. 4. Д. 57. Л. 9.

689

Там же.

690

См.: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М.: МФД, 2004. С. 273–281.

691

Здесь и далее мы ориентируемся на данные, приведенные Н. Охотиным и А. Б. Рогинским: Охотин Н.Г., Рогинский А.Б. «Большой террор»: 1937–1938. Краткая хроника [Электронный ресурс]. URL: http://old.memo.ru/history/ y1937/hronika1936_1939/xronika.html (дата обращения: 11.11.2018). Согласно ведомственной статистике НКВД СССР, по кулацкой операции (приказ № 00447) было суждено 767 397 человек, из них 386 798 по первой категории (Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. С. 305).

692

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М.: Республика; Верховный Совет Рос. Федерации, 1993. С. 86–93; Гулаг (Главное управление лагерей). 1917–1960. Документы / Сост. А. И. Кокурин, Н. В. Петров. М.: Демократия, 2000. С. 106–110.

693

Рогинский А., Даниэль А. «Аресту подлежат жены.» // Узницы «Алжира». Список женщин – заключенных Акмолинского и других отделений Карлага. М.: Звенья, 2003. С. 22, 24. Точных данных о числе репрессированных членов семей «врагов народа» до сих пор нет. В спецсообщении Ежова и Берии Сталину от 15 октября 1938 г. говорится, что по приказу № 00486 «за истекший период по неполным данным репрессировано свыше 18 000 жен арестованных предателей, в том числе по Москве свыше 3000 и по Ленинграду около 1500» (Лубянка. С. 563), но эти сведения явно занижены. И. Чухин, опираясь на данные Центрального архива ФСБ РФ, приводил совершенно другие данные: уже к началу 1938 г. в стране было репрессировано 27 114 жен и 36 795 детей «врагов народа» (Чухин И. Особая папка: санкции на погром // Северный курьер. 1993. 10 июля).

694

История Сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950– х годов. Собрание документов: В 7 т. Т. 1: Массовые репрессии в СССР. М.: РОССПЭН, 2004. С. 267–268, 275–277, 281–283. В течение осени – зимы появился и целый ряд директив о расправах над другими народами, как, например, Меморандум НКВД СССР № 49990 от 30.11.1937 «о репрессиях среди латышей».

695

Лубянка. С. 652 (прим. 62).

696

Лубянка. С. 468–469.

697

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. История операции по приказу НКВД № 00447. М.: Новый хронограф, 2008. С. 51–52.

698

НАРК. Ф. П-3. Оп. 4. Д. 265. Л. 38–43; Д. 266. Л. 57–62.

699

Там же. Д. 266. Л. 1–2.

700

Подробнее см.: Такала И. «Дело Гюллинга-Ровио». С. 34–73.

701

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 42. Л. 95-101.

702

Архив УФСБ по РК. Ф. КРО. Д. 168. Л. 1-23 (подсчеты).

703

НАРК. Ф. П-3. Оп. 4. Д. 232. Л. 23–30.

704

Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 114.

705

Архив УФСБ по РК. Ф. КРО. Д. 168. Л. 1-23 (подсчеты), 37–42.

706

По переписи 1933 г., в Карелии поляки, немцы, латыши, эстонцы в среднем составляли по 0,2 % от всего населения (656, 623, 684 и 621 чел. соответственно) // Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 1. С. XIII.

707

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 42. Л. 63.

708

Чухин И. Карелия-37. С. 60–61.

709

История Сталинского Гулага. Т. 1. С. 285–286.

710

Подробнее см.: Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 116; см. прил. 2, табл. 2.

711

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. Секретариат. Оп. 1. П. 82. Л. 52.

712

Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. С. 34–35.

713

Там же. С. 69.

714

Архив УФСБ по РК. Ф. КРО. Д. 168. Л. 24–31; Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 52. Л. 59.

715

См., например: Там же. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 53. Л. 2, 10–13, 19, 73–82.

716

См.: Чухин И. Карелия-37. С. 105–106; НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 10285; 10783; 10784.

717

НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 6856.

718

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 53. Л. 12–14.

719

Там же. Л. 15.

720

Вполне вероятно, что речь в справке может идти об упомянутом выше Ёнасе Харью. К сожалению, это единственное документальное свидетельство, проливающее хоть какой-то свет на его судьбу.

721

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 53. Л. 26–34.

722

Такая фраза была, например, в телефонных переговорах начальника 3-го отдела УГБ НКВД лейтенанта Антонова с врид начальника Калевальского РО сержантом Мартыновым (Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 52. Л. 81–82).

723

Там же. Л. 70, 90, 162, 164, 286, 287.

724

См.: Такала И.Р. Финны в Карелии и России. С. 137–138, см. прил. 2, табл. 3.

725

Там же. С. 119.

726

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 52. Л. 209.

727

НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 12774.

728

Например, врид начальника Калевальского РО сержант Мартынов, еще недавно жаловавшийся на «отсутствие материала», 2 апреля писал начальнику 3-го отдела Антонову следующее: «Просим в связи с ограниченным сроком до окончания следствия аресты санкционировать телеграфно, чтобы успеть до 15 апреля “обработать” дела…» (Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 52. Л. 263).

729

Там же. Л. 135.

730

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 54. Л. 12–13.

731

Такала И.Р. Финны в Карелии и России. Прил. 2, табл. 4.

732

Архив УФСБ по РК. ФДСП. П/ф. Секретариат. Оп. 1. П. 82. Л. 17.

733

Такала И.Р. Финны в Карелии и России. Прил. 2, табл. 4.

734

Один из таких дней, когда одновременно было арестовано свыше 20 рабочих Петрозаводской лыжной фабрики, остался в памяти людей как «кровавый день Лыжной фабрики». См. Воспоминания Эрнеста Тууленсуу (Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. S. 190), Лаури Хокканен (Hokkanen S., Hokkanen L., Middleton A. Karelia. S. 92–93), Айникки Коскинен (Pentti Renvallin kokoelma. Kansallisarkisto).

735

Архив УФСБ по РК. ФДСП. П/ф. Секретариат. Оп. 1. П. 82. Л. 1–3.

736

Там же. Л. 20.

737

НАРК. Ф. П-35. Оп. 1. Д. 493. Л. 108.

738

ЧухинИ. Тайна одной «операции» // Петрозаводск. 1995. 7 апреля. С. 12.

739

Архив УФСБ по РК. ФДСП. П/ф. Секретариат. Оп. 1. П. 82. Л. 81–82.

740

См.: Такала И. Р. Финны в Карелии и России. Прил. 2, табл. 7.

741

См.: Там же. Прил. 2, табл. 5.

742

Подробнее о Большом терроре в Карелии см.: Чухин И. Карелия-37; Такала И. Р. Большой террор в Карелии // Альманах североевропейских и балтийских исследований. 2018. Вып. 3 [Электронный ресурс]. URL: http://nbsr. petrsu.ru/journal/artide.php?id=1066.

743

Здесь и далее анализируются данные, сведенные вместе в мартирологе, опубликованном Эйлой Лахти-Аргутиной (Lahti-Argutina E. Olimme joukko vieras vaan…).

744

Ibid. S. 84.

745

НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 69. Л. 85.

746

Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 156–158.

747

Об арестах этих молодых музыкантов вспоминает в своей последней книге Мейми Севандер: Севандер М. Скитальцы. С. 111–112.

748

НАРК. Ф. П-3. Оп. 65. Д. 24. Л. 6.

749

См., например: Севандер М. Скитальцы. С. 131.

750

Там же. С. 133.

751

Покушение на какое-либо преступление и приготовительные к преступлению действия, а также выезд за границу без разрешения подлежащих властей (УК РСФСР редакции 1926 г.).

752

Поминальные списки Карелии. С. 314; Lahti-Argutina E. Olimme joukko vieras vaan. S. 472.

753

Письмо Вадима Лихачева Ирине Такала от 28.12.2009.

754

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 16. Д. 73. Л. 17.

755

Там же. Д. 64, 73.

756

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 16. Д. 73. Л. 16.

757

Там же. Д. 64. Л. 63–64.

758

На самом деле, как указано в записке Нефедова, 3580 человек, принявших гражданство СССР, это иммигранты не только из Канады и США, но и из Финляндии: НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 47.

759

Циркуляр, выпущенный НКВД 22 августа 1937 г., согласно которому местные власти должны были отказывать в продлении видов на жительство живущим в СССР иностранным подданным, выдавая им вместо этого выездные визы.

760

НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 3-18.

761

Записка Крутикова, к сожалению, в деле отсутствует.

762

НАРК. Ф. П-3. Оп. 5. Д. 276. Л. 1–2.

763

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 16. Д. 64. Л. 65.

764

О симпатиях к финнам свидетельствуют как архивные документы, так и интервью и воспоминания иммигрантов. См. Miettinen H., Joganson K. Petettyjen toiveiden maa. S. 31; Интервью с Тойни Прянню.

765

Вопрос о советской позиции в дипломатических маневрах, предшествовавших началу Второй мировой войны, является одной из наиболее популярных тем в современной историографии. О переговорах между СССР, Великобританией и Францией см., например: Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933-39. London: Macmillan, 1984.

766

Невежин В.А. Если завтра в поход… М.: Яуза; Эксмо, 2007. С. 182–215.

767

Jussila O. Terijoen hallitus 1939-40. Helsinki: WSOY, 1985; Вихавайнен Т. Сталин и финны. СПб.: Нева, 2000. С. 122–138.

768

Более подробно об этом см.: Лайне А. Карело-Финская Советская Социалистическая Республика и финны // В семье единой. С. 223–250; Веригин С. Г. Карелия в годы военных испытаний. Политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в период Второй мировой войны 1939–1945 гг. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2009. С. 44–147.

769

Севандер М. Скитальцы. С. 165.

770

Данные переписи 1939 г., доступные на сайте Демоскоп: URL: http:// demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_39.php.

771

Лайне А. Карело-Финская Советская Социалистическая Республика и финны // В семье единой. С. 223–250.

772

О советской политике в отношении карельского языка см.: Austin P. Soviet Karelian: The language that failed // Slavic Review. 1992. Vol. 51. No. 1. P. 16–35.

773

Куприянов Г. Н. Отчетный доклад Карельского обкома ВКП(б) на I съезде КП(б) Карело-Финской ССР. Петрозаводск: Госиздат К-ФССР, 1940. С. 97–100, 105–106.

774

Бугай Н. Ф. Север в политике переселения народов // Север. 1994. № 4. С. 96.

775

Полян П. Не по своей воле. История и география принудительных миграций в СССР. М.: ОГИ; Мемориал, 2001. С. 104–114; Mukhina I. The Germans of the Soviet Union. London: Routledge, 2007. P. 47.

776

Полян П. Не по своей воле. С. 114–115.

777

Герман А. А. Советские немцы в лагерях НКВД в годы Великой Отечественной войны: вклад в победу // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Вып. 7 / Отв. ред. А. А. Герман. Саратов: Научная книга, 2006. С. 289.

778

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М.: Наука, 2005. С. 95.

779

Севандер М. Скитальцы. С. 270; Алатало П. Sylvin ja Paavon tarina. [Неопубликованная рукопись] // Личный архив А. В. Голубева. С. 34.

780

Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 94–97; Севандер М. Скитальцы. С. 173.

781

История Аате Питкянена была рассказана в документальном фильме канадского режиссера Келли Саксберг «Letters from Karelia» (National Film Board of Canada, 2004).

782

Письма Аате Питкянена в переводе на русский язык А. Ю. Осипова опубликованы в: XX век: Письма войны / Под ред. С. Ушакина, А. Голубева. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 788–789.

783

Интервью с Пааво Алатало, Петрозаводск, 17 октября 2006 г., запись была потеряна из-за технической неполадки, краткий пересказ по памяти опубликован в: Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 75–77.

784

Севандер М. Скитальцы. С. 175.

785

Севандер М. Североамериканские финны в Карелии // Краевед: Сборник статей. Петрозаводск: Verso, 2007. С. 145.

786

Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 96–97.

787

Севандер М. Североамериканские финны в Карелии. С. 145.

788

Интервью с Юрьё Мюккяненом // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 99–101.

789

Kostiainen A. Santeri Nuorteva. Kansainvälinen suomalainen. Helsinki: SKS, 1983; Лайдинен Э. П. Хроника преследования (судьба семьи А. Ф. Нуортева) // Ученые записки ПетрГУ. Сер. Общественные и гуманитарные науки. 2009. № 8. С. 24–30.

790

Бугай Н. Ф. Депортация народов // Война и общество, 1941–1945: В 2 кн. Кн. 2. М.: Наука, 2004. С. 313.

791

Веригин С. Г. Карелия в годы военных испытаний. С. 280.

792

Оригинальный документ: РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 64. Л. 24; опубликовано в: Бугай Н. Ф. «Мобилизовать немцев в рабочие колонны… И. Сталин»: Сборник документов (1940-е годы). М.: Готика, 1998. С. 44–45.

793

Бугай Н. Ф. Депортация народов. С. 313.

794

В. В. Лекандер, например, вспоминал, что в Пермской области в годы войны проживала большая группа североамериканских финнов, которые были не затронуты данными операциями: Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 122123.

795

Интервью с Роем Нисканеном. С. 348–351.

796

Lahti-Argutina E. Olimme joukko vieras vaan… S. 593–612.

797

Среди жертв репрессий 1937–1938 гг. американские и канадские финны второго и третьего поколений (т. е. родившиеся в Северной Америке и получившие гражданство этих стран по праву рождения) составляли 23 % (94 человека из 416) среди американских иммигрантов и 5 % (17 человек из 323) среди канадских. Численность финнов-трудармейцев, родившихся в США и Канаде и погибших в Челябинске, составляла 35 и 8 человек соответственно. Если использовать в качестве модели статистические пропорции между иммигрантами первого и второго / третьего поколения в общем числе жертв репрессий 1937–1938 гг., то общее число североамериканских финнов, умерших в трудовой армии в Челябинске, могло составить примерно 300 человек. Разумеется, подобные операции с такими малыми числами являются ненадежными, поэтому мы предположили в качестве рабочей гипотезы, что вероятное минимальное число иммигрантов, погибших в трудармии, было не менее 100 человек. Учитывая, что уровень смертности в трудармиях к концу войны был примерно 20 %, общее число канадских и американских финнов в Челябинской трудовой армии составляло примерно 500 человек или выше. Не следует забывать и что это была не единственная (хотя и самая большая) трудармия НКВД.

798

Условия жизни в трудовых лагерях хорошо описаны в фильме «Life Saver» («Hengenpelastaja», студия Illume (Финляндия), 2005), в котором повествуется о судьбах четырех музыкантов – американских финнов, во время войны оказавшихся в челябинском лагере.

799

Интервью с Пааво Алатало. С. 76, 78–79.

800

История Карелии с древнейших времен до наших дней. С. 686. в 1939 г. до 18 % в 1959 г., а к 1970 г.

801

Покровская И. П. Население Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1978. С. 101–107.

802

Архив УФСБ по РК. Ф. СДП. П/ф. КРО. Оп. 1. П. 126. Л. 256–257.

803

Там же. П. 141. Л. 15–17. По неизвестной причине этот доклад приводит статистику только по 1752 людям, скорее всего либо по тем, кто родился за пределами СССР, либо по лицам рабочего возраста. Согласно отчету, 1138 из них прибыли непосредственно из Финляндии, 405 – из США, 205 – из Канады и 3 – из Швеции.

804

Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 79, 128.

805

Это наблюдение, которое сделал один из авторов, Алексей Голубев, во время своей полевой работы по интервьюированию североамериканских финнов в 2005–2008 гг. Если представители первого поколения иммиграции, родившиеся в 1910-1920-х гг., идентифицировали себя как финские иммигранты из США или Канады, то для их детей и особенно для внуков это, как правило, был всего лишь любопытный факт из биографии их семьи.

806

Наблюдения одного из авторов, Ирины Такала, сделанные в финских семьях Петрозаводска.

807

Интерью с Робертом Маннером. С. 136–143.

808

Интервью с Дагнэ Сало. С. 8; Интервью с Пааво Алатало. С. 75.

809

Интервью с Вейкко Лекандером. С. 129.

810

Интервью с Дагнэ Сало. С. 60.

811

Sevander M. They Took My Father. P. 189.

812

Интервью с Робертом Маннером. С. 140.

813

Неопубликованное интервью с Татьяной Лекандер. Пос. Чална, Карелия, 2006 г. В личном архиве Алексея Голубева.

814

Севандер М. Скитальцы. С. 103–107.

815

Интервью с Робертом Маннером. С. 138–139.

816

См.: «Кантеле»: Окна в историю [Электронный ресурс]. URL: http:// history.kantele.ru.

817

Имя легендарного директора увековечат // Столица на Онего [Интернет-газета]. 2008. 25.08. URL: http://stolica.petrozavodsk.ru/news/111477.html.

818

Happy birthday to you [Электронный ресурс]. URL: http://praktika. karelia.ru/gazeta/gazeta_18/g_18m1/ (дата обращения: 7.09.2019).

819

Козеллек Р. «Пространство опыта» и «Горизонт ожиданий» – две исторические категории // Социология власти. 2016. № 2. С. 149–173.

Content

Алексей Голубев, Ирина Такала
В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов

Предисловие авторов

Введение

Глава 1 Финны-иммигранты в Северной Америке и России

«Американская лихорадка»

Миграция на восток

Красные финны и карельская автономия

Глава 2 Переселенческая политика советской власти и правительства АКССР

Особенности иммиграционной политики советской власти

Экономическая и переселенческая политика карельского руководства

Начало переселения

Глава 3 В Карелию!

Комитет технической помощи Карелии

Споры о «карельской лихорадке»

«Мы приехали строить социализм»

Глава 4 Крах переселенческой политики

Первые впечатления и первые трудности

Адаптация к советской повседневности

Социальный портрет североамериканских иммигрантов

Глава 5 Американские и канадские иммигранты в экономике Советской Карелии

Иммигранты и советская экономическая система 1930-х гг

Технологический импорт: иммигранты в лесной отрасли

На ликвидации прорывов

Североамериканские сельскохозяйственные коммуны

Глава 6 Иммигранты в советской культуре

На каком языке должны говорить освобожденные?

От романтизма к новой советской литературе

Социализм на сцене и стадионе

Глава 7 Проблемы межкультурной коммуникации

От образа соседа к образу врага

«Понаехали к нам буржуи»

Проблемы самоидентификации и интеграции

Глава 8 Большой террор и судьбы североамериканских финнов

На пути к Большому террору

Затишье перед бурей

Финская операция 1937–1938 гг

Трагическая статистика

Реабилитация, память и забвение

Глава 9 Новые перемены

Испытания военного времени

Послевоенные изменения

Заключение

Библиография

Источники

Неопубликованные источники

Опубликованные документы

Статистические материалы

Периодические издания

Интервью

Литература

Об авторах

Примечания