Тэд Уильямс

Скала Прощания. Том 2

Tad Williams

STONE OF FAREWELL

Book Two of Memory, Sorrow and Thorn

Copyright © 1990 Tad Williams by arrangement with DAW Books, Inc.

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Часть вторая. Рука бури

Глава 14. Корона огня

Саймон сразу понял, что это сон, который начался самым обычным образом: он лежал на огромном сеновале Хейхолта, спрятавшись в щекочущей соломе и наблюдая за знакомыми фигурами Шема Конюха и кузнеца Рубена Медведя, о чем-то тихо беседовавших внизу. Рубен, чьи мощные руки блестели от пота, колотил молотом по раскаленной докрасна подкове.

Внезапно сон изменился: он больше не узнавал голоса Рубена и Шема, да и сами они стали совсем на себя не похожи. Теперь Саймон прекрасно слышал, о чем они разговаривали, молот кузнеца ударял по сияющему железу бесшумно.

– … Я же сделал все, что ты просил, – неожиданно заявил Шем незнакомым хриплым голосом. – Я привел к тебе короля Элиаса.

– Ты слишком много на себя берешь, – ответил Рубен. Саймон никогда не слышал этого голоса – холодного и отстраненного, точно ветер на высоких горных перевалах. – Ты ничего не знаешь о наших желаниях… о том, чего хочет Он. – С самим кузнецом было что-то не так, не только с его голосом: от него исходило нечто неправильное, словно черное бездонное озеро, скрытое под тонкой коркой льда.

Как Рубен мог казаться таким злым, даже во сне – добрый Рубен с его медленной речью?

На морщинистом лице Шема появилась радостная улыбка, но голос звучал напряженно.

– Мне все равно, – сказал Шем. – Я сделаю все, что Он пожелает. А в ответ я прошу совсем немного.

– Ты просишь больше, чем любой другой смертный, – ответил Рубен. – Ты не только осмелился призвать Красную руку, ты безрассудно требуешь одолжений. – Его голос был холодным и равнодушным, как могильная земля. – Ты даже не понимаешь, о чем просишь. Ты ребенок, священник, и хватаешься за блестящие вещи, потому что они кажутся тебе красивыми. Но ты ведь можешь пораниться обо что-то острое и умереть от кровотечения.

– Мне все равно. – Шем говорил с упрямством безумца. – Мне все равно. Научи меня Словам Изменения. Темный мне должен… он обязан…

Рубен закинул голову назад и дико расхохотался.

– Обязан? – выдохнул он, его веселье производило ужасающее впечатление. – Наш хозяин? Тебе? – Он снова рассмеялся. Неожиданно кожа кузнеца начала покрываться волдырями. Облачка дыма поднимались вверх по мере того, как сгорала плоть Рубена, постепенно открывая ядро пульсирующего пламени, так меняется красный цвет догорающих углей под порывами ветра. – Ты доживешь до Его окончательного триумфа. Это уже само по себе награда, о которой не могут мечтать смертные!

– Пожалуйста! – Рубен продолжал пылать, а Шем начал съеживаться, точно маленький сожженный пергамент серого цвета. Его крошечная рука метнулась в сторону и рассыпалась в прах. – Пожалуйста, бессмертный, пожалуйста. – Его голос стал странно легким, полным лукавства. – Больше я ни о чем не попрошу – и не стану более говорить о Темном. Прости смертного глупца. Научи меня Слову!

Теперь на том месте, где стоял Рубен, горело живое пламя.

– Хорошо, священник. Быть может, нет особого риска в том, чтобы дать тебе опасную, но последнюю игрушку. Властелин Всего очень скоро вернет себе мир – ты не сможешь сделать ничего такого, чего он не сумел бы себе вернуть. Хорошо. Я научу тебя Слову, но боль будет велика. За всякое Изменение следует платить. – И вновь в его неземном голосе послышался смех. – Ты будешь кричать…

– Мне все равно! – ответил Шем, и его пепел погрузился в темноту, как и вся кузница, а потом и сеновал. – Мне все равно! Я должен знать!.. – Наконец даже сияющее существо, бывшее Рубеном, стало лишь яркой точкой во мгле… звездой…

Саймон проснулся, задыхаясь, как тонущий человек, сердце отчаянно колотилось у него в груди, а над головой сияла единственная звезда, которая заглядывала в дыру, что находилась в верхней части их убежища, точно сине-белый глаз. Саймон вскрикнул.

Бинабик, который не совсем проснулся, поднял голову с мохнатой шеи Кантаки.

– Что-то случилось, Саймон? – спросил он. – Тебе приснился пугающий сон?

Саймон покачал головой. Прилив страха слабел, но он не сомневался, что это не обычные ночные фантазии. У него возникло ощущение, что разговор проходил где-то рядом и его спящий разум ловко вплел его в свой сон – реальное событие, с ним случалось такое множество раз. Странным и пугающим был лишь один факт: Слудиг храпел, а Бинабик явно только что проснулся.

– Так, ерунда, – ответил Саймон, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

Он осторожно пробрался к передней части навеса, ощущая синяки, оставшиеся после вечерней тренировки со Слудигом, и выглянул наружу. У первой звезды теперь появилась многочисленная компания – россыпь крошечных белых светлячков, разбросанных по всему ночному небу. Быстрый ветер унес тучи, ночь выдалась ясной и холодной, и со всех сторон их окружали просторы Белой Пустоши. И нигде в свете луны цвета слоновой кости он не видел живых существ.

Значит, это всего лишь сон о том, как старый Конюх Шем мог бы разговаривать с Рубеном Медведем хриплым голосом Прайрата, а Рубен Медведь говорил погребальным голосом пустоты на живой земле Господа…

– Саймон? – сонно спросил Бинабик. – Ты?..

Саймон был напуган, но раз уж он стал мужчиной, ему не следовало обращаться за помощью всякий раз, когда ему снился плохой сон.

– Ничего страшного. – Саймон, дрожа, забрался под свой плащ. – Я в порядке.

«Но их разговор казался таким реальным. – Ветки их хрупкого убежища заскрипели под порывами ветра. – По-настоящему реальным. Словно они беседовали у меня в голове…»

Следуя обрывкам послания, которое принес серебристый воробей, они пустились в путь с рассветом, стараясь опередить приближавшуюся бурю. Тренировки Саймона со Слудигом теперь проходили после заката, в свете костра, у него совсем не оставалось времени побыть одному до того момента, как его сморит сон, а уставшее тело начинало просить покоя. Так продолжалось в течение всех следующих дней, снова и снова: бесконечные холмистые поля, покрытые снегом, темные контуры низкорослых деревьев, упрямый ветер, вызывавший онемение. Саймон радовался, что его борода становилась все гуще: без нее, часто думал он, ветер сорвал бы с него кожу до самых костей.

Складывалось впечатление, что ветер уже разровнял лицо земли, почти не оставив ничего заметного или запоминающегося. Если бы не постоянно расширявшаяся линия леса на горизонте, он мог бы подумать, что каждое утро они просыпаются в одном и том же холодном открытом месте. С грустью вспоминая свою теплую постель в Хейхолте, Саймон решил, что, даже если сам Король Бурь перебрался в замок вместе со своими многочисленными, как снежинки, приспешниками, он мог бы счастливо жить в комнате для слуг. Саймон отчаянно хотел вернуться домой и был близок к тому, чтобы согласиться на матрас в аду, если дьявол одолжит ему подушку.

Шли дни, буря продолжала расти у них за спиной, и черная колонна угрожающе росла на северо-западном небе. Огромные руки туч цеплялись за небесный свод, словно ветви огромного дерева. Между ними мерцали молнии.

– Она двигается не слишком быстро, – однажды заметил Саймон, когда они поглощали скромную полуденную трапезу.

Его голос дрожал, и ему это совсем не понравилось.

Бинабик кивнул.

– Она растет, но распространяется медленно, – согласился тролль. – За это нам следует благодарить богов. – На его лице появилось неожиданно безнадежное выражение. – Чем медленнее она движется, тем дольше находится не над нами – но когда она до нас доберется, то принесет с собой тьму, которая не уйдет, как бывает с обычными бурями.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Саймон, у которого заметно дрожал голос.

– Это не просто буря со снегом и дождем, – осторожно заговорил Бинабик. – Мне кажется, ее задача состоит в том, чтобы приносить с собой страх. Она взяла свое начало в Стормспайке и выглядит, как нечто противоестественное. – Он с извиняющимся видом развел руки в стороны. – Буря приближается, но, как ты сказал, не слишком быстро.

– Мне известно о таких вещах, – вмешался Слудиг, – но, должен признаться, я очень рад, что мы скоро покинем Пустоши. – Он посмотрел на юг и прищурился. – Через два дня мы доберемся до Альдхорта. Там у нас появится надежда найти защиту.

Бинабик вздохнул.

– Надеюсь, ты прав, но я боюсь, что для защиты нам потребуется кое-что побольше, чем лесные деревья или крыша.

– Ты имеешь в виду мечи? – тихо спросил Саймон.

Тролль пожал плечами.

– Может быть. Если мы найдем все три, возможно, зиму можно будет держать на расстоянии копья – или даже оттолкнуть еще дальше. Но сначала мы должны попасть туда, куда нас отправила Джелой. В противном случае нам останется лишь тревожиться о вещах, которые неспособны изменить, а это глупость. – Он вымученно улыбнулся. – «Когда ты лишаешься зубов, – так говорят кануки, – научись любить кашу».

На следующее утро, седьмое в Пустошах, выдалась ужасная погода. Хотя буря на севере все еще оставалась чернильным пятном на далеком горизонте, стальные серые тучи с изорванными поднявшимся ветром краями собрались у них над головами. К полудню, когда солнце исчезло за темной пеленой, начался снегопад.

– Это ужасно, – закричал Саймон, прищурившись, чтобы защитить глаза от ледяного дождя. Несмотря на толстые кожаные перчатки, пальцы у него быстро онемели. – Мы же ничего не видим! Может, нам лучше остановиться и попытаться сделать какое-то укрытие?

Бинабик, маленькая, покрытая снегом тень на спине у Кантаки, повернулся и прокричал в ответ:

– Если мы пройдем еще немного, то окажемся на перекрестке дорог!

– На перекрестке! – воскликнул Слудиг. – Посреди пустынной местности?!

– Подъезжайте ближе, я объясню.

Слудиг и Саймон направили лошадей к продолжавшей идти вперед волчице. Бинабик поднес ладонь ко рту, но ветер все равно норовил унести его слова прочь.

– Я думаю, что где-то недалеко отсюда Старая дорога Тумет’ай встречается с Белым трактом, который начинается у северной границы леса. На перекрестке может находиться убежище, в любом случае ближе к лесу деревья там будут расти гуще. Давайте проедем еще немного. Если мы ничего не найдем, то просто разобьем лагерь.

– Но только если мы остановимся задолго до наступления темноты, тролль, – проревел Слудиг. – Ты умен, но этого может не хватить, чтобы разбить нормальный лагерь во время вьюги. После того безумия, что мне довелось пережить и повидать, я совсем не хочу умереть в снегу, как заблудившаяся корова!

Саймон промолчал, сохраняя силы для того, чтобы полнее оценить ужас их положения. Эйдон, как здесь холодно! Неужели снег никогда не перестанет идти?

Они ехали дальше, а промозглый ледяной день продолжался. Кобыла Саймона еле брела, с трудом преодолевая свежие сугробы. Саймон наклонил голову поближе к гриве, пытаясь хоть как-то защититься от ветра. Мир казался бесформенным и белым, точно он находился в бочке с мукой, и лишь немногим более подходящим для жизни.

Солнце стало почти невидимым, но даже и оно быстро тускнело. Однако Бинабик, казалось, не собирался останавливаться. Когда они проезжали мимо еще одной не слишком привлекательной группы елей, Саймон больше не мог сдерживаться.

– Я замерзаю, Бинабик! – сердито начал он, стараясь перекричать ветер. – И становится темно! Мы миновали еще одну небольшую рощу и продолжаем ехать дальше. Ночь уже почти наступила! Клянусь Деревом, я дальше не поеду!

– Саймон… – прокричал Бинабик, пытаясь его успокоить.

– Там что-то на дороге! – хрипло проревел Слудиг. – Ваэр! Что-то впереди! Тролль!

Бинабик прищурился.

– Этого не может быть, – возмущенно прокричал он в ответ. – Ни один канук не будет настолько глуп, чтобы разгуливать в одиночку в такую погоду!

Саймон вглядывался в тусклую серую мглу впереди.

– Я ничего не вижу.

– Как и я. – Бинабик стряхнул снег с капюшона.

– Я что-то видел, – прорычал Слудиг. – Возможно, снег слепит меня, но я не безумен.

– Скорее всего, это животное, – сказал тролль. – Или, если нас покинула удача, разведчик копателей. Быть может, пришло время разбить лагерь и развести костер, как ты говорил, Саймон. Впереди я вижу деревья, которые станут для нас неплохим убежищем. Вон там, за холмом.

Спутники выбрали самое защищенное место из всех, что смогли найти. Саймон и Слудиг укладывали ветки между стволами, чтобы создать какую-то защиту от ветра, а Бинабик при помощи желтого огненного порошка сумел развести костер из влажного валежника и начал кипятить воду для бульона. Погода была настолько отвратительной и холодной, что после того, как они поели водянистого супа, все трое завернулись в плащи и, дрожа, улеглись. Ветер ревел так громко, что им приходилось кричать. Несмотря на близость друзей, Саймон оставался наедине с мрачными мыслями, пока не пришел сон.

Саймона разбудило жаркое дыхание Кантаки у лица. Волчица скулила и толкала его мощной головой, заставив перевернуться. Он сел, моргая под слабыми лучами утреннего солнца, с трудом пробивавшимися сквозь кроны деревьев. Вокруг наваленных ими веток вздымались сугробы – импровизированная стена защищала от ветра, и дым от костра Бинабика почти свободно поднимался вверх.

– Доброе утро, друг Саймон, – сказал Бинабик. – Мы пережили бурю.

Саймон аккуратно отодвинул в сторону голову Кантаки, волчица разочарованно фыркнула и отступила. На ее шерсти виднелись красные следы.

– Она чем-то встревожена все утро, – рассмеялся Бинабик. – Я думаю, что в снегу немало замерзших белок и птиц, упавших с деревьев, и она неплохо подкрепилась.

– А где Слудиг?

– Он пошел проверить лошадей. – Бинабик занялся костром. – Я убедил его отвести их вниз по склону холма, чтобы они не наступили на наш завтрак или тебе на лицо. – Он поднял миску. – Здесь остатки бульона. Сушеное мясо почти закончилось, так что советую насладиться тем, что у нас есть. Наши трапезы будут скудными, если мы станем рассчитывать только на охоту.

Саймон содрогнулся и вытер снегом лицо.

– Но разве мы не доберемся до леса в самом скором времени?

Бинабик терпеливо еще раз протянул ему миску.

– Все верно, но мы пойдем вдоль него и не станем углубляться в чащу. Конечно, это кружной путь, но он займет меньше времени, ведь так нам не придется продираться сквозь подлесок. Кроме того, едва ли мы найдем там много животных, которые не спят этим холодным летом в своих берлогах и гнездах. Вот почему, если ты не заберешь у меня бульон, я его выпью сам. Я, как и ты, не хочу умереть от голода, к тому же у меня больше здравого смысла.

– Извини. И спасибо тебе. – Саймон наклонился над миской, наслаждаясь запахом бульона перед тем, как его выпить.

– Ты можешь вымыть миску, когда закончишь, – фыркнул Бинабик. – Хорошая миска – это роскошь во время такого опасного путешествия.

Саймон улыбнулся.

– Ты говоришь, как Рейчел Дракониха, – заметил он.

– Я не встречал Дракониху Рейчел, – сказал Бинабик, вставая и отряхивая снег со штанов, – но если она о тебе заботилась, то наверняка отличалась невероятным терпением и добротой.

Саймон фыркнул.

Время близилось к полудню, когда они вышли на перекресток дорог. Над замерзшей землей выступал лишь высокий камень, похожий на костлявый палец. Серо-зеленый лишайник, казалось, неподвластный холоду, мрачно жался к нему.

– Старая дорога Тумет’ай идет через лес. – Бинабик указал на едва различимую тропу, оставшуюся от дороги, которая, петляя, уходила в сторону елей. – Из-за того что ее, как мне кажется, почти перестали использовать, весьма вероятно, что она заросла, поэтому нам лучше идти по Белому тракту. Возможно, там мы найдем пустые жилища, а в них какие-то припасы.

Белый тракт оказался более новой дорогой, чем древняя Тумет’ай. Здесь даже попадались недавние следы людей – сломанный и ржавый обод колеса, болтавшийся на придорожной ветке, куда его забросил разозленный владелец фургона; заостренная спица и колышек для палатки; круг потемневших от огня камней, наполовину присыпанных снегом.

– Кто здесь живет? И куда ведет дорога? – спросил Саймон.

– Когда-то к востоку от монастыря Святого Скенди было несколько поселений, – ответил Слудиг. – Помнишь Скенди – засыпанное снегом место, которое мы миновали по пути на драконью гору? Там даже находилось несколько городов – Совебек, Гринсэби и еще парочка, насколько я помню. Кроме того, я думаю, что сто лет назад люди путешествовали вдоль огромного леса, когда направлялись на север от тритингов, так что тут должны быть постоялые дворы.

– Век назад, – заговорил Бинабик, – по этой части мира много путешествовали. Мы, кануки, – ну, некоторые из нас – летом отправлялись дальше на юг, иногда даже добирались до границ нижних земель. Кроме того, повсюду можно было встретить странствующих ситхи. Лишь в последние печальные годы эти земли опустели.

– Да, здесь никого нет, – сказал Саймон. – Очень похоже, что тут просто невозможно жить.

Они ехали по извивавшейся дороге в течение всего короткого дня, постепенно деревьев становилось все больше, и скоро они уже двигались вдоль границы леса. Местами деревья так сильно приближались к дороге, что спутникам казалось, будто они вошли в Альдхорт, хотели они того или нет. Наконец они добрались до еще одного вертикального камня, одиноко стоявшего на обочине, но перекрестка им обнаружить не удалось. Слудиг спешился, чтобы внимательно осмотреть камень.

– Здесь руны, но они едва видны и сильно пострадали от ветра и погоды. – Он почистил камень от снега. – Похоже, тут говорится, что Гринсэби где-то рядом. – Он поднял голову и улыбнулся в замерзшую бороду. – Место, где можно найти несколько крыш, пусть ничего больше. Приятные перемены. – И Слудиг пружинисто вскочил в седло.

У Саймона также улучшилось настроение. Даже заброшенный город много лучше бесконечных холодных пустошей.

Он вдруг вспомнил слова песни Бинабика. Вы скрылись в холодных тенях… И неожиданно остро ощутил одиночество. Может быть, город не окажется заброшенным. Может быть, там есть постоялые дворы с камином и едой…

Пока Саймон мечтал об удобствах цивилизации, солнце окончательно исчезло за лесом, поднялся ветер и спустился северный сумрак.

Небо еще не потемнело, однако снег стал синим и серым, и тени сгущались, как на ткани, опущенной в чернила. Саймон и его спутники уже собрались остановиться и разбить лагерь и громко это обсуждали под монотонный шум ветра, когда перед ними появились первые строения Гринсэби.

Казалось, они твердо решили развеять самые скромные надежды Саймона, крыши брошенных домов провалились под тяжестью снега, за загонами и садами уже давно никто не ухаживал, повсюду виднелись доходившие до колен сугробы. Саймон видел так много опустевших городов в северной части страны, что не мог поверить, что во Фростмарше и Пустошах когда-то жили люди, как и в зеленых полях Эркинланда. Он скучал по родному городу, по знакомым местам и привычной погоде. Или теперь зима овладела всей страной?

Они ехали вперед, постепенно пустых домов по обе стороны дороги, которую Бинабик называл Белый тракт, становилось все больше. В некоторых даже сохранились следы обитателей: ржавый топор со сгнившей рукоятью возле чурбана для рубки дров перед засыпанной снегом входной дверью; метла, торчавшая из сугроба на обочине, точно флаг или хвост замерзшего животного, – но в основном жилища оставались пустыми и заброшенными, голыми, точно черепа.

– Где мы остановимся? – спросил Слудиг. – Боюсь, мы так и не найдем подходящей крыши.

– Вполне возможно, – ответил Бинабик, – нам стоит попытаться отыскать надежные стены.

Он собрался что-то добавить, но Саймон дернул его за рукав.

– Смотри! Это тролль! Слудиг был прав! – Саймон указал в сторону от дороги, где неподвижно стояла небольшая фигурка – и ветер трепал ее плащ.

Последние лучи солнца нашли щель в кронах деревьев за Гринсэби и осветили незнакомца.

– Я тоже его вижу, – сварливо проворчал Бинабик, с опаской смотревший на незнакомца. – Но это не тролль!

Фигурка в тонком плаще с капюшоном, замершая у дороги, была совсем маленькой. Голая голубоватая кожа виднелась там, где короткие штаны не доходили до голенищ сапог.

– Это маленький мальчик. – После такого уточнения Саймон направил свою лошадь к обочине дороги. Его спутники последовали за ним. – Должно быть, он замерз насмерть!

Когда они подъехали к ребенку, он поднял голову, и снежинки блеснули на темных волосах и ресницах. Он увидел приближавшихся всадников, повернулся и побежал.

– Стой! – позвал Саймон. – Мы не причиним тебе вреда.

– Халад, кюнде! – крикнул Слудиг. Убегавший от них ребенок остановился и обернулся. Слудиг приблизился к нему на несколько локтей, потом спрыгнул в снег и неспешно пошел в его сторону. – Виер соммен марровен, – продолжал он, протягивая руку.

Мальчик с подозрением смотрел на него, но больше не пытался бежать. Казалось, ребенку не больше семи или восьми лет, и он был худым, как маслобойка, если судить по тем частям тела, которые оставались на виду. В руках он держал горсть желудей.

– Мне холодно, – сказал мальчик на хорошем вестерлинге.

Слудиг выглядел удивленным, но улыбнулся и кивнул.

– Тогда пойдем с нами, парень. – Он осторожно взял у ребенка желуди, высыпал их в карман плаща, а потом взял на руки мальчика, который не пытался сопротивляться. – Все будет хорошо. Мы тебе поможем. – Риммер посадил ребенка в седло перед собой и накинул на него свой плащ, – так что возникло впечатление, будто голова мальчика растет прямо из увеличившегося живота риммера. – Теперь мы можем найти место для лагеря? – прорычал Слудиг.

Бинабик кивнул.

– Конечно.

Он направил Кантаку вперед, мальчик смотрел на волчицу широко раскрытыми глазами, в которых не было страха. Саймон и Слудиг последовали за троллем. Снег стал быстро заполнять углубление, где стоял мальчик.

Когда они ехали через пустой город, Слудиг вытащил мех с кангкангом и дал мальчику из него глотнуть, тот закашлялся, но горький напиток кануков, казалось, нисколько его не удивил. Саймон решил, что мальчик старше, чем ему показалось вначале: его движения были точными и довольно уверенными, едва ли ребенок мог так себя вести. Должно быть, он производил такое впечатление из-за хрупкого телосложения и больших глаз.

– Как тебя зовут, парень? – наконец спросил Слудиг.

Мальчик спокойно посмотрел на риммера.

– Врен, – ответил он после паузы со странным акцентом и потянул к себе мех с кангкангом, но Слудиг покачал головой и убрал его в седельную сумку.

– Друг? – недоуменно спросил Саймон.

– Врен. Так он, кажется, сказал, – уточнил Бинабик. – Это имя хирка.

– Посмотрите на его черные волосы, – сказал Слудиг. – И на цвет кожи – либо он хирка, либо я не риммер. Но что он здесь делал в снегу?

Хирка, Саймон знал, были независимым народом, умевшим хорошо обращаться с лошадьми, а также они преуспевали в разных играх, в которых другие люди проигрывали деньги. Он не раз их встречал на большом рынке Эрчестера.

– Неужели хирка живут в Белых Пустошах?

Слудиг нахмурился.

– Я никогда не слышал ничего подобного – но в последнее время мне довелось видеть такие вещи, в которые в Элвритсхолле никто бы не поверил. Я думал, что они обычно живут в городах или лугах, вместе с тритингами.

Бинабик наклонился и погладил мальчика по руке.

– Да, так меня учили, – согласился тролль, – и маленькой рукой погладил мальчика по плечу. – Хотя говорят, что хирка живут и за Пустошью, в восточных степях.

Они проехали еще немного, и Слудиг спешился, чтобы попытаться отыскать следы обитания людей. Риммер вернулся, покачал головой и подошел к Врену. Карие глаза ребенка не моргая на него смотрели.

– Где ты живешь? – спросил риммер.

– Со Скоди, – последовал ответ.

– Это рядом? – спросил Бинабик. Мальчик пожал плечами. – А где твои родители? – Мальчик снова пожал плечами.

Тролль повернулся к своим спутникам.

– Возможно, Скоди – это имя его матери. Или название другого города, рядом с Гринсэби. Может быть, он отбился от каравана фургонов – хотя по этим дорогам, я уверен, и в лучшие времена ездили редко. Но как он мог выжить в такую жестокую зиму?.. – Бинабик пожал плечами, странным образом напомнив мальчика.

– Он останется с нами? – спросил Саймон.

Слудиг фыркнул, но промолчал, и Саймон сердито повернулся к риммеру.

– Мы не можем оставить его тут умирать!

Бинабик успокаивающе поднял палец.

– Нет, тебе не следует об этом беспокоиться, – сказал он. – В любом случае должны же быть другие люди, с которыми живет Врен.

Слудиг встал.

– Тролль прав: здесь должны быть люди. В любом случае глупо брать ребенка с собой.

– Ну, кое-кто говорил такие же слова о Саймоне, – спокойно ответил Бинабик. – Но я согласен с твоим первым утверждением. Давайте найдем его дом.

– А пока он может ехать со мной, – сказал Саймон.

Слудиг сделал недовольную гримасу, но передал ему ребенка, который и не думал сопротивляться. Саймон накрыл Врена своим плащом, как это делал Слудиг.

– Сейчас тебе лучше поспать, Врен, – прошептал Саймон, прислушиваясь к стонам ветра среди развалин домов. – Теперь ты с друзьями. Мы отвезем тебя домой.

Мальчик посмотрел на него невероятно серьезно, словно незначительное духовное лицо на религиозной церемонии. Маленькая рука выскользнула из-под куртки и похлопала Искательницу по спине. Хрупкое тело Врена прижималось к груди Саймона, который одной рукой держал поводья, а другой обнимал мальчика. Он чувствовал себя очень старым и очень ответственным.

«Стану ли я когда-нибудь отцом? – подумал он, когда они ехали сквозь сгущавшиеся сумерки. – Будут ли у меня сыновья? – Он еще немного подумал. – Или дочери?

Все люди, которых он знал, казалось, потеряли своих отцов: Бинабик во время схода снежной лавины, принц Джошуа уже взрослым, отец Джеремии, ученика свечного мастера, умер из-за легочной лихорадки; да и можно считать, что отец принцессы Мириамель мертв. Потом Саймон подумал о собственном отце, который утонул еще до его рождения. Неужели все отцы похожи на котов и собак – бросают своих детей вскоре после рождения?

– Слудиг? – позвал он. – А у тебя есть отец?

Риммер повернулся, и на его лице появилось раздраженное выражение.

– Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался он.

– Ну, я имел в виду, жив ли он?

– Насколько я знаю, жив, – фыркнул риммер. – Но мне все равно. Если старый дьявол попадет в ад, я переживать не стану. – Он отвернулся и стал смотреть на покрытую снегом дорогу.

«Я не стану таким отцом, – решил Саймон, прижимая к себе ребенка немного сильнее. Врен беспокойно зашевелился под плащом Саймона. – Я останусь со своим сыном. У нас будет дом, и я никуда не уйду».

А кто станет матерью? Перед его мысленным взором прошла серия случайных образов, таявших, как снежинки: далекая Мириамель на балконе в башне, горничная Хепзиба, сердитая Рейчел и леди Воршева с гневным взглядом. И где будет его дом? Он оглядел бесконечные белые просторы Пустоши и приближавшийся темный Альдхорт. Как можно рассчитывать оставаться в одном месте в этом безумном мире? Обещать такое ребенку будет ложью. Дом? Ему повезет, если сегодня ночью он найдет место, где можно будет укрыться от ветра.

Его горький смех заставил Врена зашевелиться, и Саймон поплотнее запахнул плащ.

Они добрались до восточной окраины Гринсэби, но так и не встретили ни одной живой души. Как, впрочем, и следов недавнего обитания людей. Они расспрашивали Врена, но не смогли получить от него никаких сведений, кроме имени «Скоди».

– Значит, Скоди твой отец? – спросил Саймон.

– Это женское имя, – вмешался Слудиг. – Женское имя у риммеров.

Саймон предпринял новую попытку.

– Скоди – это твоя мать?

Мальчик покачал головой.

– Я живу со Скоди, – сказал он, и его слова прозвучали вполне отчетливо, если не считать странного акцента, и Саймон снова подумал, что мальчик старше, чем они решили сначала.

Среди невысоких холмов возле Белого тракта оставалось еще несколько заброшенных селений, но теперь они попадались все реже и реже. Наступила ночь, заполнившая чернильным мраком пространства между деревьями. Маленький отряд ехал очень долго – время ужина давно миновало, по мнению Саймона. Темнота сделала дальнейшие поиски бессмысленными, и Бинабик уже собрался зажечь смолистую сосновую ветку в качестве факела, когда Саймон увидел в лесу, на некотором расстоянии от дороги, свет.

– Посмотрите туда! – воскликнул он. – Я думаю, это огонь! – Далекие деревья под белым одеялом, казалось, испускали красное сияние.

– Дом Скоди! Дом Скоди! – сказал мальчик, подпрыгивая так высоко, что Саймон с трудом его удерживал. – Она будет счастлива!

Отряд остановился, и они некоторое время наблюдали за мерцавшим светом.

– Мы поедем туда осторожно, – сказал Слудиг, – сжимая и разжимая пальцы на древке копья кануков. Уж очень это странное место для жизни. У нас нет никакой уверенности, что те, кто там живет, окажутся дружелюбными.

От слов Слудига у Саймона по спине пробежал холодок. Если бы только он мог полагаться на Шип и носить его на боку! Саймон сжал рукоять костяного ножа и почувствовал себя немного увереннее.

– Я поеду вперед, – сказал Бинабик. – Я маленький, а Кантака передвигается бесшумно. Нам нужно выяснить, кто там живет.

Он пробормотал какое-то слово, волчица тут же сошла с дороги и скользнула в длинные тени, и ее хвост метался из стороны в сторону, точно облачко дыма на ветру.

Прошло несколько минут, Саймон и Слудиг медленно и молча ехали вдоль заснеженной обочины, вглядываясь в теплый свет, мерцавший в ветвях деревьев, и Саймон вдруг задремал, когда внезапно появился тролль. Кантака широко ухмылялась, красный язык вывалился изо рта.

– Я думаю, это старое аббатство, – сообщил Бинабик, чье лицо почти полностью скрывал капюшон. – Во дворике перед домом горит костер, вокруг него несколько человек, все они похожи на детей. Я не увидел лошадей и не обнаружил никаких следов засады.

Они медленно поднимались к вершине по склону невысокого холма. Посреди поляны, окруженной деревьями, горел костер, вокруг него танцевали маленькие фигурки. За ними возвышались окрашенные красным каменные стены аббатства с потрескавшейся штукатуркой. Старое здание сильно пострадало от капризов погоды: длинная крыша провалилась в нескольких местах, а в зияющие дыры заглядывали звезды. Многие из росших вокруг деревьев просунули ветки прямо в маленькие окна, словно пытались спрятаться от холода.

Путники остались сидеть в седлах, наблюдая за происходящим. Врен выскользнул из-под руки Саймона и спрыгнул с седла в снег. Он стоял, раскачиваясь, как собака, а потом побежал по склону к костру. Часть маленьких фигурок обернулась к нему с радостными криками. Врен немного постоял среди них, возбужденно размахивая руками, а потом скользнул в дверь аббатства и исчез в мягком сиянии.

Прошло несколько долгих мгновений, но никто не вышел, и Саймон вопросительно посмотрел на Бинабика и Слудига.

– Не вызывает сомнений, что это его дом, – сказал Бинабик.

– Быть может, нам нужно ехать дальше? – спросил Саймон, надеясь, что его спутники станут возражать.

Слудиг окинул Саймона взглядом и фыркнул.

– Будет глупо упустить шанс провести ночь в тепле, – неохотно ответил риммер. – И мы все равно собирались разбить лагерь. Но нам не следует говорить о том, кто мы такие и каковы наши цели. Мы солдаты, сбежавшие из гарнизона в Скогги, если нас начнут спрашивать.

Бинабик улыбнулся.

– Я одобряю твою логику, пусть меня и трудно принять за воина-риммера. Давайте войдем и посмотрим на дом Врена.

Они въехали в лощину. Маленькие фигурки, всего около полудюжины, возобновили танцы и игры, но, когда Саймон и остальные приблизились, остановились и смолкли. Бинабик оказался прав, это были дети, одетые в тряпье.

Все глаза обратились к вновь прибывшим, и Саймон почувствовал, что его внимательно изучают. Возраст детей колебался от трех или четырех лет, до возраста Врена или немногим старше, и все выглядели по-разному. Среди них была девочка с черными волосами и темными глазами, как у Врена, но двое или трое детей с такими светлыми волосами, что они никак не могли быть риммерами. Все настороженно смотрели на незваных гостей. Когда Саймон и его спутники спешились, все головы повернулись, чтобы посмотреть на них. Все дети молчали.

– Привет, – сказал Саймон. Ближайший к нему мальчик угрюмо смотрел на него, а на его лице плясали отблески огня. – Твоя мать здесь? – Мальчик по-прежнему молча не сводил с Саймона глаз.

– Мальчик, которого мы привезли, вошел внутрь, – сказал Слудиг. – Значит, там наверняка есть взрослые. – Он задумчиво перехватил копье, полдюжины пар глаз неотрывно следили за его движением.

Риммер взял с собой копье и шагнул к двери, за которой исчез Врен. Потом прислонил копье к каменной стене и повернулся к детям.

– Никому не следует прикасаться к нему, – сказал он. – Вы меня поняли? Гьяль эс, кюнден! – Он положил ладонь на рукоять меча, потом поднял кулак и постучал в дверь.

Саймон оглянулся на Шип, завернутый в ткань и прикрепленный к одной из вьючных лошадей. Он все еще не понимал, стоит ли брать оружие, но решил, что обнажать клинок сейчас не стоит – это лишь привлечет к нему внимание. И все же Саймон чувствовал себя отвратительно. Столько жертв принесено, чтобы добыть черный меч, а теперь он оставляет его у седла, как старую метлу.

– Бинабик, – тихо сказал он, указывая на замотанный меч, – как ты думаешь?..

Тролль покачал головой.

– Я уверен, что тебе не стоит о нем беспокоиться, – прошептал тролль. – В любом случае, если дети попытаются украсть меч, они едва ли сумеют далеко его унести.

Тяжелая дверь медленно распахнулась. На пороге стоял маленький Врен.

– Заходите, люди. Скоди говорит, заходите.

Бинабик спрыгнул в снег. Кантака понюхала воздух и большими скачками унеслась в ту стороону, откуда они пришли. Дети у костра с восторгом смотрели ей вслед.

– Пусть поохотится, – сказал Бинабик. – Она не любит входить в человеческие жилища. Пойдем, Саймон, нас приглашают в гости.

Тролль обошел Слудига и последовал за Вреном внутрь.

Там горел такой же большой огонь, как снаружи, только здесь он полыхал над жаровней, пламя металось из стороны в сторону, отбрасывая дикие мерцающие тени на покрытую многочисленными трещинами штукатурку. Сначала Саймону показалось, что они попали в логово животных. Повсюду валялись груды одежды, соломы и куда более необычных предметов.

– Добро пожаловать, незнакомцы, – послышался чей-то голос. – Я Скоди. У вас есть еда? Дети очень голодны.

Она сидела на стуле у огня вместе с детьми, которые были заметно младше тех, что играли во дворе, – кто-то устроился у нее на коленях, другие жались к ногам. Сначала Саймону показалось, что она сама ребенок – пусть и очень большой, – но после недолгих наблюдений понял, что она его возраста или даже немного старше. Светлые, почти белые волосы, бесцветные, как шелковые нити паука, обрамляли круглое лицо, привлекательное, несмотря на несколько дефектов, если бы женщина не была такой толстой. Бледные голубые глаза жадно смотрели на вновь прибывших.

Слудиг с подозрением разглядывал ее, он чувствовал себя неуверенно в таком ограниченном пространстве.

– Еда? У нас есть совсем немного, госпожа… – Он немного подумал. – Но мы готовы разделить ее с вами.

Она грациозно взмахнула пухлой розовой рукой, едва не сбросив на пол спавшего ребенка.

– Это не так важно, – заявила она. – Нам всегда удается справиться. – Как и предсказывал Слудиг, она говорила на вестерлинге с сильным акцентом риммеров. – Присядьте и расскажите мне, что происходит в мире. – Она нахмурилась и поджала красные губы. – У меня где-то есть пиво. Ведь мужчины любят пиво, верно? Врен, пойди, поищи. И где дубовые орехи, за которыми я тебя посылала?

Слудиг поднял голову.

– Вот, – он смущенно достал желуди Врена из кармана плаща.

– Хорошо, – сказала Скоди. – А теперь пиво.

– Да, Скоди. – Врен пробежал вдоль прохода, мимо составленных вместе стульев и скрылся в тени.

– Но как, если мне будет дозволено спросить, вы можете здесь жить? – проговорил Бинабик. – В таком уединенном месте?

Скоди алчно на него смотрела. А когда она услышала его вопрос, ее брови удивленно поползли вверх.

– Я думала, ты ребенок! – Казалось, она была разочарована. – А ты просто маленький человек.

– Канук, миледи. – Бинабик поклонился. – Ваш народ называет нас «троллями».

– Тролль! – Она возбужденно всплеснула руками, и на этот раз ребенок скатился с ее колен и остался лежать на ворохе одеял возле ног. Малыш даже не проснулся, но другой тут же ползком забрался на освободившееся место. – Как замечательно! У нас здесь никогда не бывало троллей! – Она повернулась и крикнула в темноту. – Врен! Где пиво для наших гостей мужчин?

– А откуда взялись эти дети? – недоуменно спросил Саймон. – Они все ваши?

Скоди со смущением на него посмотрела.

– Да. Теперь они мои. Родители их не хотели, и теперь Скоди за ними присматривает.

– Ну… – Саймон был смущен. – Ну, вы очень добры. Но как вы их кормите? Вы сказали, что они голодны.

– Да, я добрая, – заявила заулыбавшаяся Скоди. – Я добрая, но так меня учили. Господь Усирис наказал защищать детей.

– Да, – проворчал Слудиг. – Так и есть.

Врен вновь возник в освещенной части помещения, в руках он держал кувшин с пивом и несколько потрескавшихся чаш. Он едва их не уронил, но ему помогли их поставить и разлить пиво для всех трех путешественников. Снаружи поднялся ветер, и огонь в камине взревел.

– У вас очень хороший огонь, – заметил Слудиг, стирая пену с усов. – Должно быть, вам было нелегко собрать сухое дерево во время вчерашней бури.

– О, Врен нарубил дрова в начале весны. – Она потянулась к мальчику и погладила его по голове пухлой рукой. – Кроме того, он у нас мясник и повар. Врен мой хороший мальчик, правда, Врен?

– У вас нет никого старше? – спросил Бинабик. – Я не хочу показаться неучтивым, но вы кажетесь мне слишком юной, чтобы растить детей в одиночку.

Скоди окинула его внимательным взглядом, прежде чем ответить.

– Я же вам говорила, – наконец заговорила она. – Их матери и отцы ушли. Остались только мы. У нас все хорошо, правда, Врен?

– Да, Скоди. – Глаза мальчика затуманились, и он прижался к ее ноге, наслаждаясь теплом огня.

– Итак, – наконец заговорила Скоди, – вы сказали, что у вас есть немного еды. Почему бы вам ее не достать, если вы можете с нами поделиться. У нас найдется все, что нужно для трапезы. Просыпайся, Врен, ты настоящий лентяй! – Он слегка шлепнула его по затылку. – Просыпайся, пора готовить ужин!

– Не будите его, – сказал Саймон, которому стало жалко маленького черноволосого мальчишку. – Мы сами все приготовим.

– Чепуха, – сказала Скоди и встряхнула запротестовавшего Врена. – Он любит готовить ужин. А вы принесите то, что у вас есть. Вы ведь останетесь здесь на ночь? В таком случае вам нужно поставить лошадей в конюшню. Я думаю, они находятся с противоположной стороны двора. Врен, вставай, лентяй! Где конюшни?

Лес подобрался совсем близко к конюшням. Старые деревья, засыпанные снегом, уныло раскачивались под порывами ветра, когда Саймон и его спутники стелили свежую солому на пол в одном из стойл и сбрасывали снег в корыто, чтобы он растаял. У них возникло ощущение, что конюшней регулярно пользовались – из стен торчали почерневшие факелы, а рассыпающиеся стены пытались чинить в нескольких местах, – но понять, как давно здесь кто-то побывал в последний раз, они не сумели.

– Быть может, нам следует перенести сюда наши вещи? – спросил Саймон.

– Да, пожалуй, – согласился Бинабик, расстегивая упряжь на животе одной из вьючных лошадей. – Я сомневаюсь, что дети могут украсть что-то кроме еды, но мы не найдем наши вещи, если они их переложат.

В конюшне сильно пахло мокрыми лошадьми. Саймон потер жесткий бок Искательницы.

– Вам не кажется странным, что здесь никто не живет, кроме детей?

Слудиг коротко рассмеялся.

– Эта молодая женщина старше тебя, Снежная Прядь, – и, кстати, ее там очень много. У девушек в таком возрасте часто бывают собственные дети.

Саймон покраснел, но не успел дать раздраженный ответ – его опередил Бинабик.

– Я полагаю, – сказал тролль, – что Саймон говорит разумные вещи. Здесь много непонятного. Нам следует задать хозяйке несколько вопросов.

Саймон замотал Шип в свой плащ и понес его по снегу к аббатству. Постоянно менявшийся меч сейчас стал совсем легким. Кроме того, складывалось впечатление, что он слегка пульсирует, хотя Саймон знал, что причина может быть в его замерзших и дрожавших руках. Когда маленький Врен впустил их обратно, Саймон положил Шип рядом с очагом, где они собирались спать, а сверху пристроил несколько седельных сумок, словно рассчитывал лишить подвижности спящего зверя, который может проснуться и начать крушить все подряд.

Ужин получился диковинной смесью неожиданной еды и столь же странного разговора. Кроме остатков сушеных фруктов и мяса, принесенных тремя путешественниками, Скоди и ее юные подопечные поставили на стол миски с горькими желудями и кислыми ягодами. Врену удалось найти слегка заплесневелый, но вполне съедобный сыр в полуразрушенной кладовой аббатства, а также несколько кувшинов мускусного пива риммеров. В результате им удалось приготовить ужин на всю компанию, пусть и скудный: присутствовали все дети – их оказалось немногим больше дюжины.

У Бинабика не было возможности задавать вопросы во время трапезы. Те подопечные Скоди, что могли передвигаться самостоятельно, по очереди вставали и рассказывали о своих приключениях за прошедший день, истории были столь невероятными и причудливыми, что поверить в них было невозможно. Одна маленькая девочка поведала о том, что она долетела до верхушки высоченной сосны, чтобы украсть перо у волшебной сойки. Один из старших мальчиков клялся, что в лесной пещере нашел шкатулку с золотом огра. Врен, когда очередь дошла до него, спокойно сообщил слушателям, что, когда он собирал желуди, его преследовал ледяной демон с блестящими голубыми глазами и Саймон вместе со своими спутниками его спасли от ужасной холодной хватки – они рубили демона мечами до тех пор, пока он не превратился в кучу сосулек.

Пока Скоди ела, она по очереди держала маленьких детей на коленях, выслушивая каждую историю так, словно завидовала тем, с кем она якобы случилась. Тех, чьи рассказы ей особенно понравились, она награждала кусочком еды, и дети с радостью ее принимали – Саймон решил, что именно награда является главной причиной для сочинения невероятных сказок.

Что-то в лице Скоди завораживало Саймона. Несмотря на большие размеры, в ее детских чертах было изящество, а блеск в глазах и улыбка заставляли Саймона не спускать с нее взгляда. В какие-то моменты, когда она заразительно смеялась над детскими выдумками или поворачивалась так, что огонь отражался в льняных волосах, она казалась очень красивой; в другие, когда жадно вырывала пригоршню ягод у кого-то из маленьких детей и засовывала их в широкий рот, или когда ее интерес к невероятным детским рассказам делал выражение ее лица идиотским, Саймон находил ее отвратительной.

Несколько раз она перехватывала его взгляды, и ее ответные взгляды вызывали у него страх, одновременно заставляя краснеть. Иногда в глазах Скоди, несмотря на лишний вес, появлялось выражение голодающего нищего.

– Итак, – сказала она, когда Врен закончил свою фантастическую историю, – вы еще более отважные мужчины, чем я предполагала. – Она широко улыбнулась Саймону. – Сегодня ночью мы все будем спать спокойно, зная, что вы находитесь под одной с нами крышей. – Вы ведь не думаете, что у ледяных демонов Врена есть братья?

– Не думаю, что это вероятно, – ответил Бинабик с мягкой улыбкой. – Вам не следует бояться демонов, пока мы с вами. В свою очередь, мы благодарны за крышу и тепло вашего очага.

– О нет. – Глаза Скоди широко раскрылись. – Это я должна вас благодарить. У нас редко бывают гости. Врен, помоги навести порядок и покажи мужчинам, где они могут устроиться на ночлег. Врен, ты меня слышишь?

Врен пристально смотрел на Саймона, и в его темных глазах появилось непонятное выражение.

– Вы упомянули о гостях, миледи, – начал Бинабик, – и я вспомнил о последнем вопросе, который собирался вам задать. Как вы и эти дети оказались в таком уединенном месте?..

– Пришла буря. Остальные сбежали. А нам было некуда идти. – Быстро произнесенные слова не смогли скрыть обиду в ее голосе. – Никто нас не хотел – ни детей, ни Скоди. – После того как неприятная тема была закрыта, ее голос потеплел. – А теперь для малышей пришло время сна. Идите сюда все, помогите мне встать.

Несколько детей поспешили к Скоди, чтобы помочь ей поднять со стула большое тело. Она медленно направилась к двери в задней части комнаты, и двое спавших детей прицепились к ней, точно летучие мыши.

– Врен вас отведет, – добавила Скоди. – И принеси свечку, когда вернешься, Врен. – С этими словами она исчезла в темноте.

Саймон проснулся от неспокойного сна посреди ночи, и его наполнила паника от ночной беззвездной тьмы, полной красных точек, кроме того, его тревожил слабый звук, вплетавшийся в приглушенную ткань песни ветра. Прошло некоторое время, прежде чем он вспомнил, что они проводят ночь рядом с очагом, под крышей старого аббатства, где согреваются теплом тлеющих углей под защитой от стихии под крышей и разваливающимися стенами. Звуки были одиноким воем Кантаки, плывущим где-то далеко. Страх Саймона немного ослабел, но не исчез.

«Возможно, это сон прошлой ночи? – подумал он. – Шем, Рубен и голоса? Возможно, это безумный бред… или разговор был настоящим… каким он и казался?»

С той ночи, когда он сумел бежать из Хейхолта, Саймон уже не чувствовал себя хозяином своей судьбы. С той самой Ночи побивания камнями, когда он каким-то образом услышал мерзкие мысли Прайрата и, сам того не желая, стал свидетелем ритуала, во время которого Элиас получил ужасный дар – меч Скорбь, Саймон спрашивал себя, является ли он по-прежнему хозяином своего разума. Его сны стали более яркими, чем обычные ночные видения. Сон в доме Джелой, когда мертвый Моргенес предупредил его о фальшивом посланце, и повторяющиеся видения огромного, уничтожавшего все на своем пути колеса, и дерево-что-было-башней, белое среди звезд – они казались слишком настойчивыми, слишком могущественными, чтобы быть обычным тревожным сном. А прошлой ночью он услышал во сне Прайрата, говорившего с каким-то неземным существом. Столь же четко, как если бы Саймон слушал у замочной скважины. Никаких подобных снов он не видел никогда в жизни до событий ужасного последнего года.

Когда Бинабик и Джелой повели его по Дороге Снов, посетившие его там видения показались ему похожими на то, что он пережил сейчас и прошлой ночью – как сновидения, но с диким и неописуемым эффектом присутствия. Быть может, каким-то образом, из-за Прайрата на холме или чего-то еще, в нем распахнулась дверь, которая иногда выводила его на Дорогу Снов. Это походило на безумие, но мир вокруг стал совершенно невероятным и необъяснимым, где все перевернуто вверх дном. Должно быть, эти сны имели огромное значение – когда Саймон проснулся, у него появилось ощущение, что он упускает нечто бесконечно важное, – но он понятия не имел, что именно, и это было ужаснее всего.

Скорбный вой Кантаки вновь прозвучал где-то далеко за стенами аббатства. «Быть может, тролль встал, чтобы успокоить своего скакуна», – подумал Саймон, но храп Бинабика и Слудига звучал ровно и не прерывался. Саймон попытался встать, полный решимости дать волчице возможность войти – она казалась очень одинокой и несчастной, а снаружи царил такой холод, – но обнаружил, что не может пошевелиться, невероятная слабость охватила его конечности, и ему никак не удавалось заставить себя подняться. Саймон отчаянно сражался, однако ничего не помогало. Его тело слушалось его не лучше, чем если бы оно было вырублено из ясеня.

Саймоном вдруг овладела ужасная сонливость. Он боролся с ней, но она решительно тащила его вниз; далекий вой Кантаки стал слабеть, а он скользил все дальше, словно по длинному склону, к бесконечному незнанию…

Когда Саймон снова проснулся, последние угольки в камине почернели и аббатство погрузилось в полную темноту. Когда холодная рука коснулась его лица, он ахнул от ужаса, но воздух не пожелал покидать его легкие, тело все еще казалось тяжелым, как камень, и он так и не мог пошевелиться.

– Хорошенький, – прошептала Скоди из глубокой тени, и Саймон скорее чувствовал ее, чем видел – большое тело, возвышавшееся над ним. Она погладила его по щеке. – У тебя только недавно начала расти борода. Ты такой хорошенький. Я тебя оставлю.

Саймон отчаянно извивался, пытаясь избавиться от ее прикосновений.

– Они тоже тебя не хотят, верно? – сказала Скоди, воркуя, словно он ребенок. – Я чувствую. Скоди знает. Тебя изгнали, да, я знаю, слышу в твоей голове. Но я послала Врена за тобой по другой причине.

Она присела на корточки рядом с ним в темноте, так палатка опускается, когда из нее вынимают колышки.

– Скоди знает, что у тебя есть, – продолжала она. – Я слышала его пение собственными ушами, видела в снах. Леди Серебряная Маска хочет это получить. И ее лорд Красные глаза – тоже. Им нужен меч, черный меч, и, когда я его им отдам, они станут хорошо обращаться со мной. Они будут любить Скоди и дарить ей подарки. – Она сжала прядь его волос пухлыми пальцами и сильно дернула.

Боль, которую Саймон почувствовал, показалась ему какой-то далекой. Через мгновение, словно для того, чтобы ее снять, она осторожно провела ладонью по голове и лицу Саймона.

– Хорошенький, – снова заговорила она. – Мой друг – друг моего возраста. Именно такого я ждала. Я уберу сны, которые тебя тревожат. Я уберу все твои сны. Знаешь, я умею это делать. – Она еще сильнее понизила свой шепчущий голос, и тут только Саймон сообразил, что больше не слышит тяжелого дыхания своих друзей. Быть может, они затаились в темноте и ждут подходящего момента, чтобы его спасти. В таком случае он надеялся, что они будут действовать быстро. Сердце у него в груди казалось таким же тяжелым, как конечности, но внутри пульсировал страх, подобный тайному биению сердца. – Меня выгнали из Эйстада, – бормотала Скоди. – Моя семья и соседи. Сказали, что я ведьма. Сказали, что проклинаю людей. Выгнали меня. – И она стала жутко всхлипывать.

– Я им п-п-показала. Когда отец напился и спал, я пырнула мать ножом и вложила его в руку отца. Он покончил с собой. – Ее смех был горьким, но безжалостным. – Я всегда умела видеть вещи, недоступные для других, и думать о них. А потом, когда наступила настоящая зима, не пожелавшая уходить, у меня появился дар делать. Теперь я могу то, что не способен никто другой. – В ее голосе появились триумфальные нотки. – И я становлюсь сильнее. Когда я отдам леди Серебряная Маска и лорду Красные глаза меч, который они ищут, поющий черный меч, – я слышала его в своих снах, то стану такой же, как они. И тогда мы с детьми заставим всех пожалеть.

Пока Скоди говорила, она рассеянно опустила холодную руку со лба Саймона на его рубашку и обнаженную грудь – так гладят собаку. Ветер стих, и в наступившей жуткой тишине Саймон вдруг понял, что у него отняли друзей. В темной комнате остались лишь Скоди и Саймон.

– Но тебя я сохраню, – продолжала она. – Оставлю себе.

Глава 15. За Божественными стенами

Отец Диниван возил еду по миске, глядя в нее с таким видом, будто надеялся прочитать послание, написанное крошками хлеба и косточками от оливок, которое ему поможет. Вдоль всего стола были расставлены ярко горевшие свечи, голос Прайрата звучал резко и громко, точно медный гонг.

– … Таким образом, вы понимаете, Ваше Святейшество, король Элиас хочет от вас только одного: признания, что Мать Церковь отвечает и заботится о душах людей, но не имеет права вмешиваться в то, как законный монарх распоряжается их телесными формами.

Безволосый священник удовлетворенно ухмыльнулся.

У Динивана замерло сердце, когда он увидел, что Ликтор отстраненно улыбнулся в ответ на слова Прайрата. Вне всякого сомнения, Ранессин понимал – Элиас практически объявил, что наместник Бога имеет меньше прав на власть, чем земной король. Почему он ничего не отвечает?

Ликтор медленно кивнул, посмотрел через стол на Прайрата, затем бросил мимолетный взгляд на герцога Бенигариса, нового хозяина Наббана, который слегка занервничал и поспешно принялся вытирать жир с подбородка вышитым рукавом. Пир по поводу Кануна Середины мансы обычно являлся религиозным и церемониальным событием. И хотя Диниван прекрасно знал, что Бенигарис абсолютно и бесповоротно принадлежит господину Прайрата Элиасу, сейчас герцог, похоже, намеревался соблюсти приличия и не давать повода к конфронтации.

– Верховный король и его посол Прайрат хотят для Матери Церкви только самого лучшего, – с угрюмым видом заявил Бенигарис, который не сумел выдержать взгляд Ранессина, как будто в нем отразились слухи о том, что он убил своего отца. – Мы должны прислушаться к тому, что говорит Прайрат.

И он снова обратил все свое внимание на поднос с едой, видимо, посчитав ее более приятной компанией.

– Мы обдумываем то, что нам сказал Прайрат, – мягко ответил Ликтор, и за столом снова повисла тишина.

Толстый Веллигис и остальные эскриторы, присутствовавшие на встрече, занялись едой, очевидно, радуясь, что противостояния, которого они опасались, удалось избежать.

Диниван опустил глаза на миску с остатками ужина. Молодой священник, стоявший возле его локтя, снова наполнил его бокал водой – в этот вечер следовало избегать вина – и протянул руку, собираясь забрать миску, но Диниван от него отмахнулся, решив, что лучше сосредоточиться хотя бы на чем-то, чем смотреть на ядовитого Прайрата, не скрывавшего своего огромного удовольствия от того, что ему удалось поставить Церковь в сложное положение.

Диниван рассеянно гонял ножом по столу хлебные крошки, размышляя о том, как неразрывно соединены великое и мирское. Возможно, когда-нибудь ультиматум короля Элиаса и ответ Ликтора будут казаться событиями исключительной важности, как в тот день, давным-давно, когда Ларексис Третий объявил лорда Сулиса еретиком и апостатом и отправил этого потрясающего, беспокойного человека в ссылку. Но даже во время того события, имевшего огромное значение, размышлял Диниван, вероятно, какие-то священники почесывали носы, смотрели в потолок или беззвучно стонали от боли в суставах, несмотря на то что участвовали в важнейшем историческом совете. Точно так же, как сейчас Диниван ковырял остатки еды, а герцог Бенигарис рыгал и распускал ремень на штанах. Люди так устроены – обезьяны и ангелы, их животная природа будет возмущаться ограничениями цивилизации, даже когда они устремятся в рай или ад. На самом деле, это забавно… или должно быть.

Когда эскритор Веллигис попытался завести более приятный разговор, подходящий для застолья, Диниван неожиданно почувствовал, как у него задрожали пальцы, и сразу понял, что стол под его руками начал тихонько вибрировать. Сначала он подумал, что началось землетрясение, но в следующее мгновение косточки от оливок у него в миске медленно заскользили друг к другу, и перед его изумленным взглядом появились руны. Потрясенный Диниван поднял голову, но, казалось, никто за праздничным столом не заметил ничего необычного. Веллигис что-то монотонно бормотал, его пухлое лицо блестело от пота, остальные гости на него смотрели, изображая вежливый интерес.

Остатки еды в миске Динивана принялись ползать по дну, точно насекомые, и в результате появилось два насмешливых слова: ПИСАРЬ-СВИНЬЯ. Динивана затошнило, он поднял голову, встретился взглядом с черными акульими глазами алхимика и увидел в них нескрываемое веселье. Один белый палец парил над скатертью, как будто что-то рисовал в воздухе. Затем на глазах у Динивана Прайрат пошевелил всеми пальцами одновременно, и крошки с косточками разбежались по миске, словно их перестала удерживать вместе неизвестная сила.

Рука Динивана скользнула к цепочке, прятавшейся под сутаной, он нащупал свиток, а улыбка Прайрата стала еще шире, и он стал почти похож на счастливого ребенка. Диниван почувствовал, что его обычный оптимизм растворяется в не вызывавшей сомнений уверенности красного священника, и вдруг понял, что его жизнь на самом деле подобна хрупкому тростнику, который так легко сломать.

– … Полагаю, они на самом деле совершенно не опасны… – вещал Веллигис, – однако варвары, которые поджигают себя на общественных площадях, наносят ужасный удар по достоинству Матери Церкви, словно бросают ей вызов, предлагая их остановить! Мне говорили, что это безумие заразно и его приносит плохой воздух. Так что теперь я никогда не выхожу на улицу, не прикрыв платком нос и рот…

– А может быть, Огненные танцоры вовсе не безумны, – весело заявил Прайрат. – Возможно, их сны более… реальны… чем вы готовы поверить.

– Это… это… – заикаясь, вскричал Веллигис, но Прайрат не обратил на него ни малейшего внимания, он по-прежнему не сводил с Динивана своих до непристойности пустых глаз.

«Он уже не боится перейти все границы, – подумал Диниван, и это понимание невыносимым бременем легло на его плечи. – Ничто больше не удерживает и не связывает его. Безумное любопытство стало безрассудным и неутолимым голодом».

Неужели с миром начали происходить ужасные изменения именно в тот момент, когда Диниван и его соратники, Хранители манускрипта, ввели Прайрата в свой тайный совет? Они открыли молодому священнику свои сердца и драгоценные архивы из уважения к его острому уму задолго до того, как гниль, поселившуюся в нем, уже невозможно было не заметить. Тогда они изгнали его из своих рядов – но, похоже, слишком поздно. Как и Диниван, Прайрат допущен к тем, кто занимает высокое положение, но красная звезда Прайрата начала свое стремительное восхождение вверх, в то время как путь Динивана окутан туманом.

Что еще он может сделать? Он отправил письма двум оставшимся в живых Хранителям манускрипта, Ярнауге и ученику Укекука, хотя уже давно не получал от них известий. Также он послал указания и предложения тем, кто крепок в вере, лесной женщине Джелой и маленькому Тиамаку, живущему в болотистом Вране. Благополучно доставил принцессу Мириамель в Санцеллан Эйдонитис и попросил ее рассказать Ликтору все, что она знала. Позаботился обо всех деревьях, как хотел бы Моргенес: теперь ему оставалось только ждать и посмотреть, какие плоды они принесут…

Оторвавшись от неприятного взгляда Прайрата, Диниван посмотрел на обеденный зал Ликтора, стараясь оценить детали. Если этому вечеру суждено войти в историю, к добру или нет, он решил запомнить все, что удастся. Может быть, в будущем – более счастливом, чем то, которое он представлял сейчас, – он будет стоять рядом с юным мастером и поправлять его: «Нет, все было совсем не так! Я же там присутствовал…» Диниван улыбнулся, забыв на мгновение все свои заботы. Какая замечательная мысль – пережить темные времена и превратиться в старика, который только и делает, что бесконечно раздражает беднягу художника, изо всех сил старающегося выполнить заказ.

Его приятным размышлениям положило конец появление знакомого лица в двери, ведущей на кухни. Что здесь делает Кадрах? Он провел в Санцеллане Эйдонитесе меньше недели, и у него не может быть никаких дел возле личных покоев Ликтора. Значит, он шпионит за гостями Ликтора, приглашенными на ужин. И в чем причина – простое любопытство, или у Кадраха… Падрейка… проснулись прежние обязательства? Возможно, такие, что конфликтуют между собой?

В тот момент, когда эти мысли пронеслись в голове Динивана, лицо монаха снова скрылось в тени двери и исчезло из вида. А через мгновение появился слуга с большим серебряным подносом, и Динивану стало ясно, что Кадрах ушел.

И тут, словно контрапунктом к замешательству Динивана, Ликтор неожиданно встал со своего высокого стула во главе стола. Доброе лицо Ранессина было мрачным, и в тенях, которые отбрасывали ярко горевшие свечи, он казался древним и согнутым под тяжестью забот.

Ликтор заставил замолчать разошедшегося Веллигиса взмахом руки и медленно заговорил:

– Мы подумали, – начал он, и у Динивана возникло ощущение, будто седая голова Ликтора подобна заснеженному горному пику. – Мир, о котором говорите вы, Прайрат, наделен определенным смыслом. И логика ваших рассуждений имеет под собой солидные основания. Мы уже слышали подобные вещи от герцога Бенигариса и его частого посланника герцога Аспитиса.

– Графа Аспитиса, – резко заявил Бенигарис, крупное лицо которого раскраснелось от солидного количества выпитого вина Ликтора. – Граф, – продолжал он, не обращая ни на что внимания. – Король Элиас сделал его графом по моей просьбе. В качестве жеста доброй воли в адрес Наббана.

На лице с изящными чертами появилось отвращение, которое Ранессин не сумел скрыть.

– Мы знаем, что вы близки с Верховным королем, Бенигарис. И нам известно, что вы правите Наббаном. Но сейчас вы сидите за нашим столом в доме Бога – за моим столом, – и мы требуем, чтобы вы хранили молчание до тех пор, пока глава Церкви не закончит говорить.

Динивана потряс сердитый тон Ликтора – Ранессин отличался мягким нравом и был добрейшим человеком, – но его обрадовало столь неожиданное проявление силы. Усы Бенигариса сердито встопорщились, и он потянулся за своей чашей с неловкостью смущенного ребенка.

Голубые глаза Ранессина смотрели в упор на Прайрата, и он заговорил в величественной манере, к которой редко прибегал, но в тех случаях, когда ее использовал, это казалось совершенно естественным.

– Как мы уже сказали, идея о мире, за который ратуете вы, Элиас и Бенигарис, имеет определенную толику здравого смысла. Это мир, где алхимики и монархи решают судьбы не только физических тел людей, но также их душ, мир, в коем слуги короля ради собственных целей подстрекают заблудшие души сжигать себя во имя фальшивых идолов. Мир, в котором вместо неуверенности в существовании невидимого Бога людям преподносят черный, ослепительно пылающий дух, живущий на нашей земле, в самом сердце ледяной горы.

Лицо Прайрата сморщилось, когда он услышал слова Ликтора, и Диниван испытал мгновение холодного ликования. Прекрасно. Значит, это существо еще можно удивить.

– Слушайте меня! – Голос Ранессина набрал силу, и на мгновение показалось, будто не только обеденный зал погрузился в тишину, но и весь мир вместе с ним, как будто в этот миг залитый сиянием свечей стол оказался на высшем пике Созидания.

– Этот мир – ваш мир, тот, что вы нам предлагаете, описывая его своими хитроумными, коварными речами, – не имеет никакого отношения к Матери Церкви. Мы уже давно знаем про разгуливающего по нашей земле черного ангела, чьи бледные руки тревожат все сердца Светлого Арда, но наш бич – это сам Архидемон, вечный враг Божественного света. Не имеет значения, является ли ваш союзник нашим истинным Врагом, с коим мы сражаемся тысячелетия, которые не сосчитать, или очередным злобным приспешником мрака, Матерь Церковь всегда выступала против ему подобных. И так будет во веки вечные.

Казалось, все в комнате затаили дыхание на бесконечные мгновения.

– Ты сам не понимаешь, что говоришь, старик, – прошипел Прайрат, голос которого сочился ядом. – Ты становишься слабым, и твой разум тебе отказывает…

Удивительно, но никто из эскритеров не возмутился и не запротестовал, они смотрели широко раскрытыми глазами на Ранессина, который наклонился над столом и спокойно встретил полный гнева взгляд Прайрата. Свет по всему банкетному залу замерцал и почти погас, оставив только два ярких пятна: алое и белое. И тени, что росли и становились все больше…

– Ложь, ненависть и жадность, – тихо проговорил Ликтор, – знакомые нам враги, которые с нами века. И не важно, под чьими знаменами они выступают.

Он встал и поднял руку, худой бледный человек, и Диниван снова ощутил яростную, не поддававшуюся контролю любовь, которая заставила его с благоговением склониться перед загадкой божественной цели, связать свою жизнь со службой у этого скромного и замечательного человека и Церковью, жившей в его душе.

С холодной точностью Ранессин нарисовал знак Дерева в воздухе перед собой. Динивану показалось, что стол снова содрогнулся под его руками, и на сей раз он знал, что алхимик тут ни при чем.

– Ты открыл двери, которым следовало оставаться запертыми навсегда, Прайрат, – провозгласил Ликтор. – В своей гордости и глупости ты и Верховный король призвали страшное зло в мир, уже и без того страдающий под тяжким бременем. Наша Церковь – моя Церковь – будет сражаться за каждую душу до тех пор, пока не наступит День подведения итогов. Я отлучаю тебя и короля Элиаса от Церкви, а также каждого, кто последует за вами в мир мрака и ошибок.

Дуос Оненподенсис, Феата Ворум Лексеран. Дуос Оненподенсис, Феата Ворум Лексеран!

За громоподобными словами Ликтора не последовали раскаты грома и не прозвучал рог, возвещавший божью кару, лишь вдалеке на башне Клавин пробили часы. Прайрат медленно поднялся на ноги, его лицо было бледным, как воск, губы дрожали и изогнулись в злобной гримасе.

– Ты совершил страшную ошибку, – прошипел он. – Ты глупый старик, а твоя великая Мать Церковь это всего лишь детская игрушка, сделанная из куска пергамента и клея. – Он дрожал от удивления и ярости. – Очень скоро мы предадим ее огню, и она будет гореть под душераздирающие крики твоих прихожан. Ты совершил ошибку.

Он повернулся и, стуча каблуками по выложенному плитками полу, направился к двери банкетного зала, окутанный алым, точно пламя, плащом. Динивану показалось, что он слышит жуткое обещание бойни в грохоте шагов уходившего священника, угрозу безжалостного и смертоносного пожара, в котором страницы истории превратятся в пепел.

Мириамель пришивала деревянную пуговицу к своему плащу, когда кто-то к ней постучал. Она удивилась, соскользнула с кровати и, ступая по холодному полу босыми ногами, пошла открыть дверь.

– Кто там?

– Откройте дверь, принце… Малахия. Пожалуйста, открой дверь.

Мириамель сняла засов и увидела стоявшего в плохо освещенном коридоре Кадраха, на потном лице которого отражался свет свечи. Он так быстро прошел мимо нее в крошечную комнатку и тут же закрыл локтем дверь, что Мириамель почувствовала, как легкий ветерок промчался совсем рядом с ее носом.

– Ты сошел с ума? – возмутилась она. – Ты не можешь вот так ко мне врываться!

– Прошу вас, принцесса…

– Убирайся! Немедленно!

– Миледи… – Кадрах рухнул перед Мириамель на колени, чем невероятно ее удивил. Его обычно красное лицо сильно побледнело. – Мы должны бежать из Санцеллана Эйдонитиса. Сегодня вечером.

Мириамель посмотрела на него сверху вниз.

– Ты действительно сошел с ума, – властным голосом заявила она. – О чем ты говоришь? Ты что-то украл? Я не уверена, что мне стоит и дальше тебя защищать, и я совершенно точно не собираюсь убегать из…

Кадрах прервал ее на полуслове.

– Нет, я ничего плохого не сделал, по крайней мере не сегодня, и сейчас опасность угрожает скорее не мне, а вам. И она огромная. Мы должны бежать!

Мириамель несколько мгновений не знала, что сказать. Кадрах действительно выглядел очень напуганным, что совсем не походило на его обычное сдержанное поведение.

Наконец он прервал молчание.

– Прошу вас, миледи, я знаю, что был не слишком надежным спутником, но я совершал и хорошие поступки. Умоляю, поверьте мне хотя бы раз. Вам грозит ужасная опасность!

– Какая?

– Прайрат здесь.

Мириамель почувствовала, как ее окатила волна облегчения. Дикие слова Кадраха все-таки ее напугали.

– Идиот. Мне это известно. Я вчера разговаривала с Ликтором. Я все знаю про Прайрата.

Приземистый монах поднялся на ноги. Мириамель заметила, что на его лице появилось решительное выражение.

– Это самое глупое из всего, что вы когда-либо говорили, принцесса. Вы очень мало о нем знаете, и вам следует благодарить судьбу за свое неведение. Благодарить по-настоящему! – Неожиданно Кадрах схватил ее за руку.

– Прекрати! Как ты смеешь!

Мириамель попыталась влепить ему пощечину, но Кадрах, продолжая крепко держать ее за руку, сумел отклониться, он оказался на удивление сильным.

– Кости святого Муирфата! – прошипел он. – Перестаньте вести себя, как полная дура, Мириамель! – Он наклонился и посмотрел на нее широко раскрытыми глазами, выдержав ее взгляд, и она мимолетно отметила про себя, что от него не пахнет вином. – Если мне придется обращаться с вами, как с ребенком, я так и сделаю, – прорычал монах и стал толкать ее назад, пока она не села на кровать, а потом навис над ней, сердитый и одновременно ужасно напуганный. – Ликтор отлучил Прайрата и вашего отца от Церкви. Вы понимаете, что это означает?

– Да! – почти крикнула Мириамель. – И очень рада!

– Только вот Прайрат совсем не рад, и здесь произойдет нечто очень плохое. Причем в самое ближайшее время. Вам ни в коем случае нельзя тут находиться.

– Плохое? Что ты имеешь в виду? Прайрат приехал в Санцеллан Эйдонитис один, в сопровождении дюжины стражников моего отца. Что он может сделать?

– А вы еще утверждаете, будто все про него знаете. – Кадрах с отвращением покачал головой, затем отвернулся и начал забрасывать в рюкзак Мириамель ее одежду и кое-что из других вещей. – Лично я не хочу стать свидетелем того, что он задумал, – заявил Кадрах.

Мириамель несколько мгновений озадаченно наблюдала за ним. Кто этот человек, который похож на Кадраха, но кричит, приказывает и хватает ее за руку, точно матрос с речной баржи.

– Я никуда не уйду, пока не поговорю с отцом Диниваном, – сказала она наконец, и ее голос прозвучал немного мягче.

– Прекрасно, – ответил Кадрах. – Как пожелаете. Просто подготовьтесь к отъезду. Я уверен, что Диниван согласится со мной встретиться – если нам удастся его найти.

Мириамель неохотно начала ему помогать.

– Скажи мне только одно, – проговорила она, – ты готов поклясться, что нам угрожает опасность? И ты ничего не натворил?

Кадрах замер, и впервые с тех пор, как он вошел в комнату, на лице у него появилась столь знакомая Мириамель полуулыбка, но она превратила его черты в маску невероятной печали.

– Мы все совершаем поступки, о которых потом жалеем, Мириамель. Мои ошибки заставляли нашего Бога плакать на Его великом троне. – Он покачал головой, недовольный тем, что тратит драгоценное время на разговоры. – Но опасность, о которой я говорю, реальна, и она уже стоит на нашем пороге. Мы с вами ничего не можем сделать, чтобы она стала меньше. Мы должны бежать. Трусам всегда удается выжить.

Взглянув на его лицо, Мириамель неожиданно поняла, что совсем не хочет знать, какие поступки заставили Кадраха так сильно себя ненавидеть. Ее передернуло, она отвернулась и принялась искать сапоги.

Санцеллан Эйдонитис казался на удивление пустынным, даже для столь позднего часа. В некоторых общих комнатах несколько человек о чем-то разговаривали приглушенными голосами, в коридорах изредка попадались священники с зажженными свечами, спешившие по каким-то поручениям. Но, если о них забыть, они никого не встретили. Пламя факелов металось по стенам, словно его тревожил беспокойный ветерок.

Мириамель и Кадрах находились в заброшенной галерее на верхнем этаже, направляясь из коридора, где располагались комнаты для приезжавших сюда священников, в административное и церемониальное сердце Дома Бога, когда монах указал Мириамель на окутанный тенями альков с окном.

– Опустите свечу пониже, подойдите сюда и посмотрите, – тихо сказал он.

Мириамель пристроила свечу в щель между двумя плитками, наклонилась вперед и почувствовала, как холодный воздух ударил ей в лицо.

– И на что мне смотреть?

– Вон там, внизу. Видите мужчин с факелами?

Кадрах попытался показать ей в узкое окошко, куда посмотреть. Мириамель увидела во дворе примерно два десятка мужчин в доспехах и плащах, на плечах они держали копья.

– Да, – медленно проговорила она. Солдаты ничего особенно не делали, как ей показалось, только грели руки около обложенных камнями костров, горевших во дворе. – И что?

– Они из домашней стражи герцога Бенигариса, – мрачно ответил Кадрах. – Кто-то знает, что сегодня ночью здесь будут серьезные проблемы.

– Но мне казалось, что солдатам не разрешается брать с собой оружие в Санцеллан Эйдонитис. – От наконечников копий, точно языки пламени, отражался свет факелов.

– Сейчас здесь гостит герцог Бенигарис, поскольку он был приглашен на банкет Ликтора.

– А почему он не вернулся в Санцеллан Маистревис? – Мириамель отошла от окна, из которого отчаянно дуло. – Это же совсем рядом.

– Хороший вопрос, – ответил Кадрах, и на его лице, располосованном тенями, появилась кислая улыбка. – Действительно, почему?

Герцог Изгримнур проверил большим пальцем острый край Квалнира, удовлетворенно кивнул и убрал точильный камень и баночку с маслом в мешок. Это занятие всегда его успокаивало. Жаль, что придется оставить меч. Изгримнур вздохнул, снова завернул его в тряпку и засунул под матрас.

«Негоже идти на встречу с Ликтором с мечом, – подумал он, – и не важно, что с ним я буду чувствовать себя лучше. Сомневаюсь, что его страже это понравится».

Впрочем, Изгримнур не собирался встречаться с Ликтором напрямую. Вряд ли чужого монаха допустят в спальню главы Матери Церкви, но комната Динивана находилась совсем рядом, и секретаря Ликтора никто не охранял. Кроме того, Диниван знал Изгримнура и был о нем высокого мнения. Когда священник поймет, кто к нему пришел поздно вечером, он внимательно выслушает все, что намерен сказать ему герцог.

И все же Изгримнур чувствовал, что внутри у него все замирает, совсем как перед бесчисленными сражениями. Именно по этой причине он достал Квалнир, который покидал ножны не больше пары раз с тех пор, как герцог оставил за спиной Наглимунд, и уж точно он не использовал его по назначению, так что сделанный двернингами клинок просто не мог затупиться, но, когда ожидание становится невыносимым, мужчина может заняться приведением в порядок своего оружия. Сегодня вечером в воздухе повисло неприятное ощущение ожидания, напомнившее Изгримнуру берега Клоду во время сражения в Озерном крае.

Даже король Джон, закаленный в сражениях ветеран, нервничал в ту ночь, зная, что десять тысяч тритингов прячутся где-то в темноте за линией костров и что жители равнин не склонны придерживаться правил цивилизованного начала боя на рассвете, да и вообще никаких правил ведения войны.

Престер Джон той ночью пришел к костру, у которого сидел его юный друг риммер – Изгримнур тогда еще не унаследовал герцогство своего отца, – чтобы выпить с ним вина и поболтать. Они разговаривали, а король точил и полировал свой знаменитый Сияющий Коготь. Они проговорили всю ночь, сначала немного скованно, с длинными паузами, прислушиваясь к незнакомым звукам, потом, по мере того как приближался рассвет и стало понятно, что тритинги не собираются атаковать их ночью, свободнее и увереннее.

Джон рассказал Изгримнуру о своей молодости на острове Варинстен, который описывал как место, где живут отсталые и суеверные неотесанные деревенщины, и про первые путешествия по землям Светлого Арда. Изгримнура заворожили неожиданные картины юности короля. Престеру Джону было почти пятьдесят, когда они сидели у костра рядом с озером Клоду, и молодой риммер в своей жизни не знал другого короля. Но, когда он спросил Джона о его легендарной победе над красным драконом Шуракаи, тот отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи. Так же точно он не захотел говорить о том, как получил Сияющий Коготь, заявив, что эти истории уже множество раз звучали и всем надоели.

Теперь, сорок лет спустя, сидя в монашеской келье в Санцеллане Эйдонитисе, Изгримнур вспоминал и улыбался. Тот момент, когда Джон нервно точил свой меч, был на его памяти единственным, когда король испытывал подобие страха – по крайней мере перед сражением.

Герцог фыркнул. Замечательный старик уже два года лежит в могиле, а его друг Изгримнур сидит и страдает, в то время как должен исполнять свой долг во благо королевства Джона.

«Если Господь пожелает, Диниван станет моим герольдом. Он наделен умом и сумеет убедить Ликтора Ранессина встать на мою сторону, и мы найдем Мириамель».

Он накинул капюшон на голову, затем открыл дверь, и в комнату пролился свет факелов из коридора. Изгримнур прошел через комнату и погасил свечу, решив, что не стоит рисковать – вдруг она упадет на матрас, и начнется пожар.

Кадрах нервничал все сильнее. Они уже довольно долго ждали Динивана в его кабинете. Колокол на башне Клавин только что пробил одиннадцатый час.

– Он не вернется, принцесса, а я не знаю, где находятся его личные покои. Нам пора уходить.

Мириамель в задней части кабинета секретаря заглядывала сквозь щель в занавеси в большой зал для аудиенций Ликтора. Из-за того что в нем горел единственный факел, казалось, будто фигуры, нарисованные на высоком потолке, плавают в грязной воде.

– Зная Динивана, могу предположить, что его личные апартаменты находятся рядом с тем местом, где он работает, – сказала Мириамель, которая, услышав беспокойство в голосе монаха, снова почувствовала некоторое превосходство. – Диниван сюда вернется. Он даже свечи не погасил. Что ты так волнуешься?

Кадрах поднял голову от бумаг Динивана, которые старался незаметно просмотреть.

– Я был на сегодняшнем банкете. И видел лицо Прайрата. Он не привык, чтобы ему не подчинялись.

– Откуда ты это знаешь? И что делал на банкете?

– То, что было необходимо. Держал глаза открытыми.

Мириамель вернула занавес на место.

– Ты полон скрытых талантов, не так ли, Кадрах? Где ты научился открывать двери без ключа, как, например, в эту комнату?

У Кадраха сделался обиженный вид.

– Вы же сказали, что хотите с ним встретиться, миледи, и потребовали, чтобы я вас к нему отвел. Я подумал, что будет лучше войти внутрь, чем стоять в коридоре, дожидаясь, когда мимо пройдет охрана Ликтора или какой-нибудь монах, и они захотят узнать, что мы делаем в этой части Санцеллана.

– Похититель, шпион, мастер владения отмычкой – необычные таланты для монаха.

– Можете потешаться надо мной, если вам так хочется, принцесса. – На лице Кадраха появилось выражение, очень похожее на стыд. – Я не выбирал такую жизнь, или, точнее, думаю, принимал неправильные решения. Но увольте меня от ваших нападок до тех пор, пока мы не выберемся отсюда и не окажемся в безопасности.

Мириамель села в кресло Динивана и потерла замерзшие руки, посмотрев на монаха своим самым спокойным взглядом.

– Откуда ты родом, Кадрах?

– Я не хочу об этом говорить, – покачав головой, ответил он. – Моя уверенность в том, что Диниван не вернется, становится все сильнее. Мы должны уходить.

– Нет. И, если ты не перестанешь это повторять, я закричу. И тогда мы увидим, что сделают стражники Ликтора.

Кадрах выглянул в коридор и быстро закрыл дверь. Несмотря на холод, его волосы вокруг тонзуры свисали с одной стороны головы мокрыми от пота прядями.

– Миледи, прошу вас, умоляю, ради вашей собственной жизни и безопасности, пожалуйста, давайте уйдем отсюда прямо сейчас. Близится полночь, и угроза вашему благополучию с каждым мгновением становится все серьезнее. Просто… поверьте мне. – В его голосе появилось настоящее отчаяние. – Мы не можем больше ждать…

– Ты ошибаешься. – Мириамель нравилось, что к ней вернулся контроль над ситуацией. Она положила ноги в сапогах на заваленный бумагами стол Динивана. – Я могу ждать всю ночь, если потребуется. – Она попыталась снова наградить Кадраха суровым взглядом, но он расхаживал по кабинету у нее за спиной и ничего не заметил. – И мы не станем убегать посреди ночи, точно безмозглые идиоты, не поговорив сначала с Диниваном. Я доверяю ему гораздо больше, чем тебе.

– И, полагаю, тут вы правы.

Кадрах вздохнул, нарисовал в воздухе знак Дерева, затем взял со стола одну из толстых книг Динивана и опустил ее на голову Мириамель, которая тут же потеряла сознание и соскользнула со стула на застеленный ковром пол. Проклиная себя, Кадрах наклонился, чтобы ее поднять, и замер, услышав в коридоре голоса.

– Ты действительно должен уйти, – сонно проговорил Ликтор. Он сидел, откинувшись на подушки на своей широкой кровати, на коленях лежала открытая книга «Эн семблис эйдонитис». – Я хочу немного почитать перед сном. Тебе необходимо отдохнуть, Диниван. День сегодня выдался трудный для всех нас.

Его секретарь отвернулся от разрисованных панелей на стенах, которые изучал.

– Хорошо, только не читайте слишком долго, Ваше Святейшество.

– Не буду. У меня быстро устают глаза при свете свечей.

Диниван мгновение не сводил с Ликтора взгляда, потом, неожиданно для самого себя, опустился на колени, взял его правую руку и поцеловал кольцо из иленита, которое тот носил.

– Да благословит вас Бог, Ваше Святейшество.

Ранессин посмотрел на него с беспокойством, смешанным с любовью.

– Похоже, ты действительно устал, дорогой друг. Ты очень необычно ведешь себя сегодня.

Диниван встал.

– Вы только что отлучили от Церкви Верховного короля, Ваше Святейшество. И это событие сделало прошедший день исключительно необычным, разве не так?

Ликтор отмахнулся от его слов.

– Это ничего не изменит. Король и Прайрат все равно будут делать, что захотят. А люди станут ждать, что произойдет дальше. Элиас не первый правитель, лишившийся расположения Матери Церкви.

– В таком случае почему вы это сделали? Зачем выступили против него?

Ранессин наградил его проницательным взглядом.

– Тебя послушать, так это не было твоим самым сильным желанием. Ты лучше других знаешь, почему я так поступил: мы не должны молчать, когда зло вылезает на свет, и не важно, есть у нас надежда что-то изменить или нет. – Он закрыл книгу. – По правде, я очень устал и вряд ли смогу читать. Скажи мне честно, Диниван, у нас есть хоть какая-то надежда?

Священник удивленно на него посмотрел.

– Почему вы спрашиваете меня, Ваше Святейшество?

– И снова ты демонстрируешь мне свою наивность, сын мой. Я знаю, что имеется множество вещей, которыми ты не обременяешь уставшего старика. Мне также понятно, что для твоей скрытности есть причины. Но скажи мне, учитывая то, что тебе известно, у нас есть надежда?

– Вы научили меня, что надежда есть всегда, Ваше Святейшество.

– Ха! – Ранессин улыбнулся с неожиданно довольным видом и опустился на подушки.

Диниван повернулся к юному служке, который спал в изножье кровати Ликтора.

– Не забудь закрыть на засов дверь, когда я уйду. – Паренек, уже задремавший, кивнул. – И никого не пускай в спальню Его Святейшества сегодня ночью.

– Хорошо, святой отец, не пущу.

– Прекрасно. – Диниван подошел к тяжелой двери и обернулся.

– Спокойной ночи, Ваше Святейшество. Да пребудет с вами Господь.

– И с тобой, – ответил Ранессин из глубины подушек.

Когда Диниван вышел в коридор, служка проковылял к двери, чтобы ее запереть.

Коридор был освещен еще хуже, чем спальня Ликтора. Диниван с беспокойством щурился, пока не увидел четырех стражников, стоявших по стойке «смирно» около окутанной тенями стены, мечи в ножнах на боку, пики зажаты в руках в латных рукавицах. Он с облегчением выдохнул и направился в их сторону по длинному коридору с высоким сводчатым потолком, размышляя, не стоит ли призвать еще четверых. Он знал, что не перестанет беспокоиться за безопасность Ликтора, пока Прайрат не отправится обратно в Хейхолт, а предатель Бенигарис – в свой герцогский дворец.

Диниван потер глаза, направляясь к стражникам. Он действительно очень устал, будто его выжали, как кусок тряпки, и повесили на веревку сушиться. Он решил зайти в свой кабинет и забрать оттуда кое-что, а потом отправиться спать. До утренней службы осталось всего несколько часов…

– Эй, капитан, – обратился он к стражнику, на шлеме которого увидел белое перо. – Думаю, тебе стоит позвать… позвать… – Диниван не договорил и удивленно уставился на солдата. Его глаза блестели, словно булавки в глубине шлема, но были направлены куда-то за спину Динивана, как и глаза его товарищей. Все четверо не шевелились, точно превратились в статуи. – Капитан? – Диниван прикоснулся к руке стражника и обнаружил, что она стала жесткой, как камень. – Именем Усириса Эйдона, – пробормотал Диниван, – что здесь произошло?

– Они тебя не видят и не слышат, – раздался знакомый скрипучий голос. Диниван резко повернулся и увидел алую вспышку в конце коридора.

– Дьявол! Что ты сделал?

– Они спят. – Прайрат рассмеялся. – А утром ничего не вспомнят. Как злодеям удалось проскользнуть мимо них и убить Ликтора, будет загадкой для всех. Возможно, кое-кто посчитает, например Огненные танцоры, что произошло нечто вроде… черного чуда.

Ядовитый страх, мешавшийся с гневом, начал подниматься вверх из желудка Динивана.

– Ты не причинишь вреда Ликтору.

– И кто меня остановит? Ты? – презрительно рассмеялся Прайрат. – Ты можешь попробовать все, что захочешь, человечек. Кричи, если пожелаешь, – никто не услышит ничего из того, что произойдет в этом коридоре, пока я отсюда не уйду.

– В таком случае я сам тебя остановлю. – Диниван достал из-под своего одеяния и выставил перед собой Дерево, висевшее на цепочке у него на шее.

– О, Диниван, ты выбрал не то призвание. – Алхимик сделал шаг вперед, и свет факела озарил его лысую голову. – Вместо того чтобы стать секретарем Ликтора, тебе следовало выступать в роли личного шута Бога. Ты не можешь мне помешать. Ты даже не представляешь, какую мудрость я обрел и какие силы мне подчиняются.

Диниван даже не пошевелился, когда Прайрат начал к нему приближаться, и стук его сапог эхом пронесся по коридору.

– Если ты считаешь, что, продав свою бессмертную душу за гроши, ты поступил мудро, я счастлив, что этого у меня нет. – Он чувствовал, что страх набирает силу, и старался говорить так, чтобы не дрожал голос.

Змеиная улыбка Прайрата стала еще шире.

– Это твоя ошибка – твоя и робких дураков, которые называют себя Хранителями манускрипта. Орден манускрипта! Собирающая сплетни компания ноющих, жалких ничтожеств, претендующих на звание ученых. А ты, Диниван, хуже всех. Ты продал свою душу за предрассудки и пустые заверения. Вместо того чтобы раскрыть глаза и увидеть тайны бесконечности, ты спрятался среди ползающих на коленях и целующих кольцо служителей церкви.

Динивана наполнила ярость, моментально прогнавшая страх.

– Отойди! – крикнул он, выставив перед собой Дерево, которое, казалось, вдруг ослепительно засияло, как будто само дерево начало гореть. – Ты не сделаешь больше ни шага, слуга гнусных господ, если только не убьешь меня сначала.

Глаза Прайрата широко раскрылись в наигранном удивлении.

– Ого! Оказывается, у маленького монаха есть зубы! Что ж, будем играть по твоим правилам… и я покажу тебе, что у меня они тоже острые.

Прайрат поднял руки над головой, и его красное одеяние начало развеваться, словно по коридору промчался порыв ветра. Пламя факелов будто ожило, а в следующее мгновение погасло.

– И запомни… – прошипел Прайрат из темноты. – Я теперь владею Словами Изменения! И никому не служу!

Дерево в руке Динивана вспыхнуло еще ярче, но Прайрат оставался погруженным в тень. Голос алхимика зазвучал громче, он начал скандировать слова на незнакомом языке, от одного звука которого у Динивана заболели уши, а на шее как будто затянулась веревка, причинявшая ему невыносимые страдания.

– Во имя Высшего Бога… – крикнул Диниван, но по мере того как песнопение Прайрата приближалось к кульминации, оно, казалось, разбивало слова его молитвы еще прежде, чем он их произносил. Диниван начал задыхаться. – Именем… – Его голос смолк, а в тенях перед ним заклинание Прайрата превратилось в ворчливую, задыхавшуюся пародию речи, когда алхимик подвергся какой-то мучительной трансформации.

Там, где только что стоял Прайрат, раскачивалась неузнаваемая подвижная тень, которая извивалась, растягивалась в сложные, замысловатые петли, становившиеся все больше и больше, пока они не заслонили собой даже свет звезд, и коридор погрузился в кромешный мрак. Легкие свистели, точно кузнечные мехи, а потом смертоносный, древний холод окутал коридор невидимой стужей.

С криком наполненной ужасом ярости Диниван бросился вперед, пытаясь ударить невидимое чудовище священным Деревом, но обнаружил, что его, точно тряпичную куклу, схватил какой-то массивный и одновременно жутко нереальный отросток. Они принялись сражаться, заблудившись в ледяном мраке. Диниван вскрикнул, когда почувствовал, как нечто начало проникать в его наполненную ужасом сущность, скреблось в голове пылающими пальцами, пытаясь открыть сознание, точно банку с джемом. Он отбивался изо всех сил, стараясь удержать в метавшихся мыслях образ святого Эйдона, и ему показалось, будто он услышал, что существо, схватившее его, вскрикнуло от боли.

Но тень становилась все более плотной и сильнее сжимала его тело, жуткий, ломавший кости кулак из бесформенной массы и свинца. Кислое, холодное дыхание, подобное кошмарному поцелую, коснулось щеки Динивана.

– Именем Господа Бога… и Ордена… – простонал Диниван.

Животные звуки и жуткое тяжелое дыхание начали затихать, ангелы наполненного болью, обжигающего света проникли в голову Динивана, принялись там танцевать, приглушая мрак, оглушая его своей безмолвной песней.

Кадрах вытащил безвольное тело Мириамель в коридор, на ходу давая клятвы самым разным святым, богам и демонам. В коридоре было темно, только тонкие лучики звездного света проникали сквозь окна у него над головой, но не увидеть скорченное тело священника, похожее на брошенную куклу и лежавшее посреди коридора в нескольких шагах от них, было невозможно. Так же как не услышать крики и визг, доносившиеся из спальни Ликтора в конце коридора, где на полу лежала расколотая тяжелая деревянная дверь.

Шум резко прекратился после того, как прозвучал сдавленный вопль отчаяния, постепенно превратившийся в булькающее шипение. На лице Кадраха появился ужас. Он наклонился, взял принцессу на руки, потом перекинул через плечо и неуклюже согнулся, чтобы подобрать сумку с вещами. Затем он выпрямился и, покачиваясь, поплелся прочь от сцены катастрофы в конце коридора, стараясь не упасть.

За углом коридор стал шире, но и здесь не горел ни один факел. Кадраху показалось, что он видит окутанные тенями фигуры стоявших на посту стражников, неподвижных, точно статуи. В коридоре со сводчатым потолком у него за спиной послышались неторопливые шаги, и Кадрах поспешил вперед, проклиная скользкие плитки пола.

Коридор снова свернул, и они оказались в большом вестибюле перед входом во дворец, но, когда Кадрах собрался пройти под аркой, он налетел накакое-то препятствие, твердое, точно кусок железа, хотя в дверном проеме ничего не видел, только воздух. Оглушенный, потрясенный, он споткнулся и повалился назад, и Мириамель соскользнула с его плеча на твердый пол.

Звук приближавшихся шагов стал громче. Кадрах, охваченный паникой, вытянул перед собой руку и наткнулся на противоестественную стену, невидимое, но жесткое и неподдающееся нечто. Оно было прозрачнее хрусталя, и сквозь него Кадрах ясно видел все, даже самые мельчайшие детали освещенной факелами комнаты за диковинным препятствием.

– Прошу тебя, сделай так, чтобы он ее не заполучил, – пробормотал монах и принялся отчаянно водить руками по странной стене, пытаясь найти хоть какую-то щель в невидимом препятствии. – Прошу тебя, пожалуйста!

– Подожди! – прошипел он вдруг. – Думай, идиот, думай!

Он тряхнул головой, сделал глубокий вдох, выдохнул и снова набрал в легкие воздух. Потом поднес ладонь к препятствию и тихо произнес одно-единственное слово. Мимо него промчался порыв холодного воздуха, взметнув гобелены на стенах, и барьер исчез.

Он протащил Мириамель по полу в одну из арок, выходивших из большого зала. Они скрылись из вида как раз в тот момент, когда Прайрат в своем красном одеянии появился в проходе, где мгновение назад находилось непреодолимое препятствие. Вдалеке зазвучали сигналы тревоги.

Красный священник остановился, как будто его удивило отсутствие барьера, однако повернулся и сделал знак рукой в ту сторону, из которой пришел, словно хотел стереть оставшиеся следы созданного им препятствия.

Его голос прогремел, отражаясь от стен во всех направлениях.

– Убийство! – закричал он. – В Дом Бога пробрались убийцы!

Когда эхо его голоса стихло, он мимолетно улыбнулся и направился в сторону апартаментов, которые ему выделили как гостю Ликтора.

Неожиданно ему в голову пришла мысль, он остановился в арочном проходе и, повернувшись, окинул комнату взглядом. Потом еще раз поднял руку и пошевелил пальцами. Один из факелов рассыпался искрами, и в следующее мгновение длинный язык пламени набросился на гобелены, висевшие в ряд на стенах. Древнее плетение вспыхнуло, огонь взметнулся вверх к балкам потолка, а затем начал быстро распространяться от стены к стене. В коридоре за ним разгорались новые пожары.

– Следует уважать предзнаменования, – ухмыляясь, сказал самому себе алхимик, и, радостно посмеиваясь, покинул дворец.

А коридоры Санцеллана Эйдонитиса начал быстро наполнять рокот испуганных и смущенных голосов.

Герцог Изгримнур поздравил себя с тем, что предусмотрительно прихватил свечу, в коридоре царил кромешный мрак. Где стража? И почему не горят факелы?

Но что бы тут ни произошло, Санцеллан вокруг него просыпался. Изгримнур услышал, как кто-то громко крикнул про убийство, сердце быстрее забилось у него в груди, и тут же зазвучали громкие голоса, на сей раз дальше. Несколько мгновений он размышлял, не стоит ли вернуться в свою крошечную келью, но потом решил, что, возможно, переполох ему только на руку. Вне зависимости от причины тревоги – а он не сомневался, что это действительно убийство, – он сумеет отыскать секретаря Ликтора, не отвечая на утомительные вопросы стражей Ранессина.

Свеча в деревянном подсвечнике отбрасывала высокие тени на стены вестибюля, а когда шум стал громче и опасность, что его обнаружат, неминуемой, Изгримнур стал искать выход из зала и выбрал один из сводчатых проходов.

Вскоре на втором повороте он оказался в широкой галерее и увидел, что на полу среди кучи порванных штор лежит какой-то человек в сутане, а на него равнодушно взирают вооруженные стражники.

«Может, это статуи? – подумал Изгримнур. – Но, будь я проклят, статуи такими не бывают. Посмотри-ка, один из них наклонился к соседу, как будто что-то шепчет ему на ухо. – Изгримнур посмотрел на невидящие глаза, блестевшие внутри шлемов, и почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. – Да спасет нас Эйдон. Черная магия, вот что тут произошло».

К своему ужасу, он узнал человека, лежавшего на полу, как только его перевернул. Даже в свете свечи Изгримнур видел, что лицо Динивана посинело, тонкие полоски крови вытекли из ушей и высыхали на щеках, точно красные слезы. А все тело напоминало мешок со сломанными ветками.

– Элизия, Матерь Божья, что здесь произошло? – громко простонал герцог.

Диниван открыл глаза, так напугав герцога, что тот чуть не выпустил голову священника из рук. Взгляд Динивана блуждал несколько мгновений и остановился на Изгримнуре. Возможно, причина была в свече, которую держал в руке герцог, но ему показалось, будто в глазах Динивана вспыхнул странный свет. Впрочем, он знал, что этот свет очень скоро погаснет.

– Ликтор… – выдохнул Диниван, и Изгримнур наклонился поближе к нему. – Позаботьтесь… о… Ликторе.

– Диниван, это я, – сказал он. – Герцог Изгримнур. Я пришел сюда, потому что ищу Мириамель.

– Ликтор, – упрямо повторил священник, его окровавленные губы отчаянно сражались со словами.

Изгримнур выпрямился, продолжая сидеть на полу.

– Хорошо.

Он принялся беспомощно оглядываться по сторонам, чтобы подложить что-то под раненую голову священника, но не нашел ничего подходящего. Тогда он опустил Динивана на пол, встал и прошел до конца коридора. Он уже знал, какая из комнат принадлежала Ликтору – возле нее валялись огромные куски двери, и даже мрамор на дверном проеме был обожжен и осыпался. И еще меньше сомнений вызывала судьба Ликтора Ранессина. Изгримнур окинул взглядом уничтоженную спальню и быстро вернулся в коридор, только сейчас заметив, что стены испачканы кровью, будто нанесенной на них громадной кистью. Изуродованные тела главы Матери Церкви и его юного слуги едва ли походили на человеческие: над ними настолько жестоко поглумились, что даже закаленное сердце старого солдата Изгримнура дрогнуло при виде такого количества крови.

Когда герцог вернулся к Динивану, он заметил, что в дальнем сводчатом коридоре появились языки пламени, но заставил себя не обращать на них внимания. Он потом решит, как будет отсюда выбираться. Он взял холодную руку Динивана.

– Ликтор мертв. Вы можете помочь мне найти принцессу Мириамель?

Священник несколько мгновений тяжело дышал, и герцог видел, что свет в его глазах постепенно гаснет.

– Она… здесь, – медленно проговорил священник. – Зовут… Малахия. Спросите комнатного слугу. – У него перехватило дыхание, но он почти сразу продолжал: – Увезите ее… в… Кванитупул… «Чаша Пелиппы». Там… Тиамак.

Глаза Изгримнура наполнились слезами. Этот человек должен был уже умереть. И только стальная воля заставляла его цепляться за жизнь.

– Я ее найду, – пообещал он. – И позабочусь о безопасности принцессы.

Неожиданно Диниван его узнал.

– Передайте Джошуа, – задыхаясь, сказал он, – я боюсь фальшивых посланников.

– Что это значит? – спросил Изгримнур, но Диниван молчал, а его свободная рука, точно умирающий паук, медленно ползла по груди, беспомощно касаясь ворота сутаны. Изгримнур осторожно достал Священное Дерево и положил ему на грудь. Однако священник из последних сил покачал головой, снова пытаясь достать что-то из-под своего одеяния. Изгримнур вытащил на свет цепочку с подвеской – золотым свитком и пером. Замок сломался, когда он ее потянул, и цепочка осталась лежать на влажных волосах Динивана, похожая на крошечную блестящую змейку.

– Отдайте… Тиамаку, – прохрипел Диниван.

Изгримнур его уже почти не слышал из-за гула голосов и треска пламени в коридоре. Герцог убрал цепочку в карман монашеского одеяния и поднял голову, удивленный неожиданным шевелением поблизости. Один из неподвижных стражей, озаренный пульсировавшим светом пожара, закачался и через мгновение с грохотом повалился вперед на пол, шлем покатился по плиткам, а сам он застонал.

Когда Изгримнур снова посмотрел на Динивана, свет жизни уже погас в глазах священника.

Глава 16. Бездомные

Темнота в аббатстве была полной, тишину нарушало лишь неровное дыхание Саймона. Затем Скоди снова заговорила, и на этот раз ее голос совсем не походил на сладкий шепот.

– Вставай.

Какая-то сила начала его тянуть, оказывая давление, мягкое, как паутина, но сильное, точно железо. Против его собственной воли у Саймона напряглись мышцы, и он начал сопротивляться. Еще мгновение назад он отчаянно хотел встать, а теперь – изо всех сил старался лежать неподвижно.

– Почему ты со мной сражаешься? – раздраженно спросила Скоди и провела холодной рукой по его груди, потом опустила ее к животу.

Саймон отчаянно дрожал, дернулся, потерял контроль над своими конечностями, и воля девушки сжала его, как кулак. Невероятная и одновременно неосязаемая сила заставила его встать на ноги, и он покачнулся в темноте, пытаясь восстановить равновесие.

– Мы отдадим им меч, – ворковала Скоди. – Черный меч… о, мы получим такие чудесные подарки…

– Где… мои друзья? – прохрипел Саймон.

– Тише, глупыш. Иди во двор.

Саймон побрел через комнату, беспомощно спотыкаясь и налетая на разные препятствия, точно марионетка, которой управляет не слишком умелый кукловод.

– Сюда, – позвала Скоди. Входная дверь аббатства распахнулась на скрипучих петлях, наполнив комнату зловещим красным светом. Скоди стояла в проеме, и ветер развевал ее светлые волосы. – Иди же, Саймон. Какая ночь! Дикая ночь!

Костер во дворе стал еще больше и выше, чем когда Саймон с друзьями сюда пришли. Огромный огненный маяк достигал в высоту покатой крыши и заливал алым светом потрескавшиеся стены аббатства. Дети Скоди, маленькие и постарше, все до одного бросали в костер самые разные предметы: сломанные стулья, куски мебели, собранный в лесу неподалеку хворост, который окутывал шипящий пар. На самом деле, усердные хранители огня, казалось, швыряли в него все, что им попадалось под руки, – камни, кости животных, старые горшки и осколки цветного стекла из разбитых окон аббатства. Когда языки пламени с ревом взмывали вверх под порывами ветра, в глазах детей отражался его свет и они начинали сиять, словно глаза лисиц.

Саймон, спотыкаясь, вышел во двор, Скоди шагала за ним, не отставая ни на шаг. И тут ночь разорвал жалобный вой, горестный и одинокий. Медленно, точно лежащая на солнце черепаха, Саймон повернул голову в сторону зеленоглазой тени, сидевшей на вершине холма, нависшего над поляной. Когда волчица подняла морду и снова завыла, Саймон почувствовал, что его наполняет надежда.

– Кантака! – позвал он, и ее имя как-то странно прозвучало, слетев с непослушных губ.

Волчица не стала приближаться, оставаясь на вершине холма, снова завыла, и в ее голосе Саймон услышал страх и отчаяние, как будто она сказала ему об этом на человеческом языке.

– Мерзкое животное, – с отвращением заявила Скоди. – Они поедают детей и кричат на луну. Эта тварь не сумеет подойти к дому Скоди, ей не по силам разрушить заклинание.

Она посмотрела тяжелым взглядом в глаза волчице, и лай Кантаки превратился в стон боли. А еще через мгновение она повернулась и скрылась из вида. Саймон выругался про себя и снова попытался высвободиться, но по-прежнему оставался слабым, как новорожденный котенок, которого сильная рука держит за шкирку. Ему принадлежала только голова, но каждое движение давалось с огромным трудом. Он медленно повернулся в поисках Бинабика и Слудига и замер, широко раскрыв глаза от ужаса.

Он увидел две кучи бесформенного тряпья, одну большую, а другую поменьше на замерзшей земле у стены со сгнившей штукатуркой перед входом в аббатство. Саймон почувствовал, как слезы на его щеках превратились в жалящие льдинки, когда что-то заставило его повернуть голову обратно и сделать еще один послушный шаг к костру.

– Подожди, – сказала Скоди. Ее огромная ночная рубашка хлопала на ветру, и Саймон заметил, что она босиком. – Я не хочу, чтобы ты оказался слишком близко. Ты можешь обгореть и испортиться. Встань вон там. – Она махнула пухлой рукой на место в нескольких шагах от нее. Как будто он стал продолжением ее руки, Саймон вдруг понял, что неуверенно шлепает по растаявшей земле в ту сторону, которую Скоди указала. – Врен! – крикнула Скоди, которая, казалось, находилась в маниакально прекрасном настроении. – Где веревка? Ты куда подевался, Врен?

Темноволосый мальчишка выскочил из двери аббатства.

– Держи, Скоди.

– Свяжи его хорошенькие запястья.

Врен бросился вперед, скользя по замерзшей земле, схватил безжизненные руки Саймона, заломил их за спину и старательно связал длинной веревкой.

– Почему ты это делаешь, Врен? – задохнувшись, спросил Саймон. – Мы же были добры к тебе.

Хирка проигнорировал его вопрос, только сильнее затянул узлы, а когда закончил, положил маленькие руки Саймону на бедра и толкнул его туда, где лежали, скорчившись, Бинабик и Слудиг.

Как и у Саймона, у обоих руки были связаны за спиной. Бинабик открыл глаза, посмотрел на Саймона, и его белки сверкнули в тени. Слудиг дышал, но был без сознания, на светлой бороде замерзла струйка слюны.

– Друг Саймон, – прохрипел Бинабик, с трудом выговаривая каждое слово, потом сделал вдох, как будто собрался еще что-то сказать, но вместо этого замолчал.

Скоди наклонилась посреди двора и принялась рисовать круг на растаявшем снегу, посыпая его красноватым порошком, зажатым в кулаке. Закончив, она стала выводить руны на мягкой земле, высунув кончик языка, точно старательный ребенок. Врен стоял в нескольких шагах от Скоди и переводил взгляд с нее на Саймона и обратно, и на его лице застыла животная настороженность.

Дети, закончившие подкармливать костер, сгрудились возле стены аббатства. Одна из самых маленьких девочек села на землю в своей тоненькой тунике и начала тихонько всхлипывать; мальчик постарше небрежно погладил ее по голове, как будто хотел успокоить. Все дети завороженно наблюдали за движениями Скоди. Ветер превратил огонь в огромный, будто живой, столб огня, раскрасившего их серьезные маленькие лица в ярко-красный цвет.

– Ну, и где Хонса? – крикнула Скоди, которая выпрямилась и попыталась закутаться поплотнее в ночную рубашку. – Хонса!

– Я ее приведу, Скоди, – вызвался Врен и скрылся в тенях возле угла аббатства, но уже в следующее мгновение появился снова с черноволосой девочкой хирка на год или два старше его самого.

Они несли вдвоем тяжелую корзину, которая то и дело ударялась о неровную землю, потом поставили ее возле распухших ног Скоди и быстро отошли к остальным детям. Врен тут же присел на корточки перед маленькой группой, достал из-за пояса нож и принялся нервно кромсать торчавший из мотка конец веревки. Саймон даже издалека чувствовал напряжение мальчика и рассеянно подумал, что не понимает причины.

Скоди засунула руку в корзину и достала оттуда череп, челюсть которого держалась лишь на нескольких кусках высохшей плоти, и казалось, будто безглазое лицо раскрыло от удивления рот. Тут только Саймон увидел, что огромная корзина до верха наполнена черепами, и неожиданно понял, что произошло с родителями детей, и его онемевшее тело невольно содрогнулось, но он ощутил это движение смутно, как будто его сделал тот, кто находился на некотором расстоянии от него. Рядом черноглазый Врен, задумчиво нахмурившись, продолжал резать веревку. С замиранием сердца Саймон вспомнил, как Скоди сказала, что кроме других обязанностей Врен разделывает и готовит для нее еду.

Скоди выставила перед собой череп, и ее диковинно привлекательное лицо стало полностью сосредоточенным – так ученый изучает таблицы с формулами из высшей математики. Она раскачивалась из стороны в сторону, точно лодка в штормовом море, а ветер трепал ее ночную рубашку, и вдруг она запела высоким детским голосом:

В яме, в яме

… В яме в поле, где крот с мокрым носом

поет песню холодного камня и земли, и серых костей,

тихую песенку холода и темной длинной ночи,

и копает глубоко, глубоко, где ползают белые черви

и спят мертвецы, глаза которых забиты землей,

где жуки откладывают маленькие белые яйца

и их хрупкие черные лапки скребут, скребут, скребут,

а мрак, как капюшон, накрывает всех, всех,

прячет их позор и имена,

имена мертвых, все ушли, бежали,

пустые ветра, пустые головы,

а наверху травой заросли камни, поля заброшены и опустели,

все ушло, что знали они,

и вот они плачут в глубине, стонут во сне,

у них нет глаз, но они плачут, призывая то, что утеряно,

в темноте они мечутся подо мхом и сорняками

в своих могилах, ни господа и ни рабы,

они лишились лиц и славы, стремления к знаниям и своих имен,

и все же они очень хотят вернуться и смотрят сквозь щели и трещины

на тусклое солнце наверху и проклинают жестокую любовь

и мир, лишенный жизни, подумай о тревогах и борьбе

ушедший ребенок или жена,

заботы, что их сжигали, ужасные уроки, что остались невыученными,

и все же они мечтают вернуться, вернуться, вернуться.

Вернуться!

В дыре в земле, под холмами

Где кожа, кости и кровь превращаются в мягкую грязь

И гниющий мир поет…

Песнь Скоди продолжалась, словно была бесконечной, по кругу, вниз, точно черный водоворот в заросшем и забытом пруду. Саймон почувствовал, что тонет вместе с ней, его тащит за собой ее настойчивый ритм, и вскоре пламя костра, и обнаженные звезды, и сияющие глаза детей соединились в полосы света, а его сердце по спирали начало погружаться в темноту, сознание больше не ощущало связи ни с плененным телом, ни с действиями тех, кто его окружал. Шипение дурацкого шума наполнило его мысли. Смутные тени двигались по заснеженному двору, незначительные, как муравьи.

И тут одна из теней взяла в руку какой-то круглый бледный предмет и швырнула его в костер, а следом за ним горсть порошка, в небо потянулись пальцы малинового дыма, и Саймон больше ничего не видел. Когда дым рассеялся, костер горел, как прежде, но двор окутал тяжелый мрак. Красный свет, заливавший все строения, потускнел, словно старый закат в умирающем мире. Ветер прекратил дуть, но по земле аббатства пополз страшный холод, и, хотя тело практически больше Саймону не принадлежало, он почувствовал, как жуткая стужа проникает в его кости.

– Приди ко мне, леди Серебряная Маска! – крикнула самая большая фигура. – Говори со мной, лорд Красные глаза! Я хочу с вами обменяться. У меня есть красивая вещичка, которая вам понравится!

Ветер не вернулся, но костер начал раскачиваться из стороны в сторону, разбухая и содрогаясь, точно огромное животное, которое пытается выбраться из мешка. Холод стал еще сильнее, звезды потускнели, и в языках пламени появился темный рот и два черных пустых глаза.

– У меня для вас подарок! – ликующе крикнул кто-то большой, и Саймон, сознание которого ускользало, вспомнил, что ее зовут Скоди.

Некоторые дети плакали, но их голоса звучали приглушенно, несмотря на необычную тишину и застывший воздух.

Лицо в огне исказилось, и из распахнутого черного рта вырвался глухой, сердитый рев, медленный и глубокий, точно скрип горных корней. Если в нем и были какие-то слова, различить их не представлялось возможным. А через мгновение черты начали мерцать и рассеиваться.

– Останься! – крикнула Скоди. – Почему ты уходишь? – Она принялась дико озираться, размахивая руками, и восторг покинул ее лицо. – Меч! – завопила она, повернувшись к детям. – Прекратите реветь, тупые овцы! Где меч? Врен!

– Внутри, Скоди, – ответил мальчик.

Он держал на коленях одного из младших детей. Несмотря на диковинное ощущение дезориентации – или благодаря ему – Саймон не мог не обратить внимания на худые обнаженные руки Врена под оборванной курткой.

– Так принеси его, придурок! – выкрикнула Скоди, подпрыгивая на месте от охватившей ее дикой ярости. Лицо в языках пламени уже почти исчезло. – Неси сюда!

Врен вскочил, малыш соскользнул с его колен на землю, и его плач влился в общую какофонию. Врен вошел в дом, а Скоди снова повернулась к ревущему пламени.

– Вернись, вернись ко мне, – умоляла она исчезавшее лицо. – У меня есть подарок для моего Лорда и моей Леди.

Саймон почувствовал, что хватка Скоди слегка ослабла и он снова возвращается в свое тело – диковинное ощущение, будто он надевал плащ из мягких, щекочущих перьев.

Врен появился в дверях, и на его бледном лице застыло серьезное выражение.

– Слишком тяжелый, – крикнул он. – Хонса, Эндэ и остальные, идите сюда! Помогите мне!

Несколько детей подползли по снегу к двери аббатства, постоянно оглядываясь на ревущее пламя и размахивавшую руками Скоди, и, точно строй испуганных гусят, отправились за Вреном в темноту.

Скоди снова посмотрела безумными глазами на Саймона.

– Это же твой меч! – Лицо исчезло из пламени костра, но звезды, бледные, словно льдинки, по-прежнему едва заметно светили на небе, а огонь в костре продолжал танцевать и метаться, неподвластный ветру. – Ты знаешь, как его взять, знаешь ведь? – Ее взгляд был почти невыносимым.

Саймон промолчал, изо всех сил внутренне сражаясь с языком, который норовил начать что-то лопотать, точно он превратился в бессмысленного пьяницу, готового открыть этим жутким глазам все мысли, что у него имелись.

– Я должна отдать им меч, – зашипела Скоди. – Они его ищут, я знаю! Так мне сказали мои сны. Лорд и Леди сделают меня… сильной. – Она начала смеяться, пронзительно, как девчонка, и этот звук напугал Саймона не меньше, чем все остальное, что с ним произошло после захода солнца. – О, красавчик Саймон, – хихикала она, – какая дикая ночь! Принеси мне свой черный меч. – Она повернулась и крикнула в пустой дверной проем: – Врен! Иди сюда, развяжи ему руки!

Врен выскочил наружу, сердито хмурясь.

– Нет! – закричал он. – Он плохой! Он убежит! Он тебя обидит!

Лицо Скоди превратилось в злую маску.

– Делай, что я говорю, Врен. Развяжи его.

Мальчишка, охваченный яростью, бросился вперед, и Саймон заметил у него на глазах слезы. В следующее мгновение он грубо схватил Саймона за руки, засунул нож между веревками и, задыхаясь, начал их пилить. Когда путы Саймона упали на землю, хирка повернулся и бросился назад, в аббатство.

Саймон встал и принялся медленно растирать запястья, думая о том, что может просто убежать. Скоди стояла к нему спиной и умоляюще что-то лопотала, обращаясь к костру. Краем глаза он посмотрел на Бинабика и Слудига, риммер по-прежнему не шевелился, но тролль пытался снять веревки.

– Возьми… возьми меч и беги, друг Саймон! – прошептал Бинабик. – Мы спасемся… как-нибудь…

Голос Скоди разорвал темноту ночи.

– Меч!

Саймон почувствовал, что он беспомощно отворачивается от своего друга, не в силах сопротивляться воле Скоди, и зашагал в сторону аббатства, как будто его толкала невидимая рука.

Внутри дети столпились у темного угла камина и безрезультатно пытались сдвинуть Шип с места. Врен еще больше помрачнел, когда появился Саймон, но уступил ему дорогу. Саймон опустился на колени перед жестким, неровным свертком из тряпок и шкур и развернул меч, чувствуя, что руки у него стали совсем неуклюжими.

Когда он ухватился за рукоять, обернутую веревками, огонь костра проник внутрь через дверь и раскрасил черную поверхность меча яркими красными полосами. Меч задрожал в руке Саймона, удивив его неожиданным и новым ощущением, почти похожим на голод или предвкушение. Впервые за все время Саймон почувствовал, что Шип – это нечто невероятно и отвратительно чуждое, но не мог ни выпустить его из рук, ни бежать. Он поднял меч. Клинок не показался ему невыносимо тяжелым, как бывало иногда, но обладал диковинным весом, словно Саймону пришлось вытаскивать его из ила со дна пруда.

Он почувствовал, что необъяснимая сила толкает его к двери. Каким-то непостижимым образом, хотя Скоди его не видела, она по-прежнему могла заставлять его двигаться, точно соломенную куклу. Он позволил ей вывести себя на залитый алым светом двор.

– Иди сюда, Саймон, – позвала она, широко расставив руки, словно любящая мать, когда он вышел из двери. – Иди сюда, встань со мной рядом.

– У него меч! – закричал с порога Врен. – Он тебя обидит!

Скоди пренебрежительно рассмеялась.

– Ничего он не сделает. Скоди слишком сильная. Кроме того, он мой новый любимчик. И я ему нравлюсь, так ведь? – Она протянула к Саймону руку, и он почувствовал, что Шип до предела наполняет жуткая, медлительная жизнь. – Только не разрывай круг, – весело сказала она, как будто они во что-то играли, потом схватила Саймона за руку и потянула к себе, помогая поднять неуклюжую ногу и перешагнуть через круг из красной пыли. – Теперь они смогут увидеть меч!

Скоди триумфально сияла, потом положила розовую пухлую руку поверх его рук, крепко сжимавших рукоять Шипа, другую обвила вокруг его шеи и прижала Саймона к огромной груди и животу. Жар от костра размягчил его, как воск, огромное тело Скоди душило, точно в лихорадочном сне. Саймон был на голову ее выше, но не мог сопротивляться, словно превратился в младенца. Что она за ведьма такая?

Раскачиваясь из стороны в сторону, но не выпуская его, Скоди принялась выкрикивать слова на риммерспаке, и в пламени костра снова начали появляться черты жуткого лица. Сквозь слезы, выступившие на глазах из-за жара огня, Саймон увидел шевелившийся черный рот, который открывался и закрывался, точно у акулы, и его окутало ощущение жуткого холодного присутствия – оно изучало их, принюхивалось с терпением хищника.

Неожиданно раздался громоподобный голос, и на сей раз Саймон различил слова в переплетении звуков, незнакомые и чужие, от которых у него заболели зубы.

Скоди вскрикнула от возбуждения.

– Это один из высших слуг лорда Красные глаза, как я и надеялась! Смотрите, господин, смотрите! Подарок, который вы хотели получить! – Она заставила Саймона поднять меч и взволнованно уставилась на тень, двигавшуюся в пламени, когда та снова заговорила. – Он меня не понимает, – прошептала Скоди, прижимаясь губами к шее Саймона с уверенностью давнишней любовницы. – Он не может найти правильную дорогу. Я этого боялась. Моих заклинаний недостаточно. Скоди придется сделать кое-что, чего она не хотела. – Она отвернулась от костра. – Врен! Нам нужна кровь! Возьми чашу и принеси мне кровь высокого.

Саймон попытался кричать и не смог. От жара внутри круга тонкие волосы Скоди окутывали ее лицо, точно клочья бледного дыма. Глаза стали холодными и какими-то нечеловеческими, точно осколки кувшина. – Кровь, Врен!

Мальчик стоял над Слудигом, держа в одной руке глиняную миску и приставив к шее риммера нож, казавшийся огромным в его маленьких пальцах. Не обращая внимания на Бинабика, который извивался на земле рядом с ним, Врен повернулся к Скоди.

– Все правильно, большого, – крикнула Скоди. – Я хочу оставить себе маленького! Поторопись, Врен, тупой придурок, мне нужна кровь для костра. Немедленно! Иначе посланник уйдет!

Врен поднял нож.

– И неси ее осторожно! – снова закричала Скоди. – Ты не должен пролить ни капли внутри круга. Ты же знаешь, что малыши вылезают наружу, когда звучат заклинания, и какие они голодные.

Мальчик хирка неожиданно резко развернулся и медленно направился в сторону Скоди и Саймона, а его лицо исказилось от ярости и страха.

– Нет! – взвизгнул он, и на мгновение у Саймона появилась надежда, что мальчишка собрался напасть на Скоди. – Нет! – снова завопил Врен, размахивая ножом и не обращая внимания на слезы, которые текли по его щекам. – Зачем они тебе? Зачем тебе он? – Врен замахнулся ножом на Саймона. – Он слишком старый, Скоди! Он плохой! Не такой, как я!

– Ты что такое творишь, Врен? – Скоди испуганно прищурилась, когда Врен прыгнул вперед, в сторону круга, и нож в его руке, от которого отражался алый свет костра, взлетел вверх.

Саймон почувствовал обжигающую боль в мышцах, когда попытался увернуться от ножа Врена, но его держала на месте каменная рука. Пот заливал глаза.

– Он не может тебе нравиться, – визжал Врен.

С хриплым криком Саймон сумел сдвинуться в сторону настолько, что нож, направленный в ребра, не достиг цели, но оставил на спине след холодной серебристой боли. Нечто в пламени костра взревело, точно разъяренный бык, а потом Саймона окутал мрак, погасивший звезды.

Эолейр оставил ее на мгновение одну, а сам вернулся через огромную дверь назад, чтобы взять еще одну лампу.

Пока Мегвин, охваченная ликованием, ждала возвращения графа Над-Муллаха, она разглядывала каменные строения в пещере внизу и чувствовала, что с ее плеч свалился огромный груз. Вот он, город ситхи, древних союзников эрнистирийцев. Она его нашла! В какой-то момент Мегвин начала думать, что Эолейр и все остальные правы и она сошла с ума, и вот теперь она смотрит на творение могущественных ситхи.

Все началось с беспокойных снов, которые и без того были темными и хаотичными, наполненными страдающими лицами тех, кого Мегвин любила. Потом среди них стали появляться другие образы. Она видела прекрасный город, украшенный знаменами, город цветов и завораживающей музыки, прятавшийся от войны и кровопролития. Впрочем, эти картины, всегда появлявшиеся в последние, ускользавшие мгновения сна и так отличавшиеся от кошмаров, все равно ее не успокаивали. Как раз наоборот, они были такими яркими и красочными, полными диковинных чудес, что Мегвин начала опасаться за состояние своего разума. А вскоре во время своих блужданий по тоннелям Грианспога она начала слышать шепоты в глубинах земли, поющие голоса, не похожие ни на что из пережитого ею прежде.

Мысль о древнем городе набирала силу и расцветала, пока не стала намного важнее всего, что происходило там, где светит солнце. Его сияние несло зло: дневная звезда была маяком беды, светильником, который поможет врагам Эрнистира найти и уничтожить ее народ. И только в самых глубинах горы, среди корней земли, недоступных для жестокой зимы, где все еще жили боги и герои прежних времен, они могли чувствовать себя в безопасности.

Сейчас Мегвин стояла над этим фантастическим городом – ее городом, – и ее наполняло огромное чувство удовлетворения. Впервые с тех пор, как ее отец король Ллут отправился сражаться со Скали Острым Носом, на Мегвин снизошли мир и покой. Да, каменные башни и купола в скалистом каньоне внизу не слишком походили на наполненный воздухом летний город из снов, но не вызывало сомнений, что перед ней творение нечеловеческих рук, к тому же находящееся в местах, куда с незапамятных времен не ступала нога ни одного эрнистирийца. И если здесь жили не ситхи, тогда кто? Разумеется, иначе и быть не могло, и это не вызывало сомнений.

– Мегвин? – позвал Эолейр, скользнув в полуоткрытую дверь. – Вы где? – Услышав беспокойство в его голосе, Мегвин мимолетно улыбнулась, но так, чтобы он ничего не заметил.

– Здесь, разумеется, граф. Там, где вы велели мне оставаться.

Он подошел к ней и, встав рядом, посмотрел вниз.

– Боги камней! – сказал он, качая головой. – Это настоящее чудо!

Мегвин снова улыбнулась.

– А чего еще можно ждать от такого места? Давайте спустимся и отыщем тех, кто здесь живет. Вы же знаете, что нашему народу очень нужна помощь.

Эолейр осторожно на нее посмотрел.

– Принцесса, я очень сомневаюсь, что там кто-то живет. Вы видите движение внизу? И нигде нет света, если не считать наших факелов.

– А с чего вы взяли, что Мирные не могут видеть в темноте? – заявила она, рассмеявшись над глупостью мужчин вообще, и даже таких умных, как граф Эолейр.

Сердце так отчаянно колотилось у нее в груди, что смех грозился вот-вот вырваться на свободу. Безопасность! Какая головокружительная мысль! Кто или что сможет причинить им вред в объятиях древних защитников Эрнистира?

– Хорошо, миледи, – медленно проговорил Эолейр. – Мы немного спустимся вниз, если этой лестнице можно доверять. Но ваши подданные за вас беспокоятся… – он поморщился, – и я тоже. Мы должны быстро вернуться в пещеру. Мы всегда можем прийти сюда снова, прихватив с собой еще людей.

– Конечно. – Мегвин махнула рукой, показывая, как мало ее волнуют его доводы.

Они вернутся сюда со всеми ее людьми и навечно здесь поселятся, и тогда ни Скали, ни Элиас, ни пропитанные кровью безумцы, живущие наверху, не смогут до них добраться.

Эолейр взял Мегвин за локоть и с почти смешной осторожностью направил к лестнице. Ей же ужасно хотелось броситься вниз по вытесанным из грубого камня ступеням. Разве мог кто-то причинить им здесь вред?

Они спускались, точно две маленькие звезды в громадную пропасть, и пламя их факелов отражалось от бледных каменных крыш внизу. Эхо их шагов разгуливало по огромной пещере, отскакивало от невидимого потолка, бесконечное число раз повторялось и возвращалось к ним легким топотом, подобным шороху бархатных крыльев миллиона летучих мышей.

Несмотря на завершенность, город походил на скелет. Соединенные между собой дома были отделаны каменными плитками самых невероятных цветов, от белоснежного до бесконечного многообразия оттенков песочного, жемчужного и пепельно-серого. Круглые окна смотрели на гостей невидящими глазами, улицы из гладко отполированного камня напоминали следы улиток, расползшихся в разные стороны.

Когда они добрались до середины лестницы, Эолейр остановился и прижал руку Мегвин к своему боку. В свете лампы его лицо, на котором застыло беспокойство, было почти прозрачным, и ей вдруг показалось, что она может прочитать все его мысли.

– Мы зашли слишком далеко, миледи, – сказал Эолейр. – Ваши люди наверняка уже нас ищут.

– Мои люди? – переспросила Мегвин, отодвигаясь от него. – А разве они и не ваши тоже? Или вы теперь стоите намного выше простого племени напуганных жителей пещер, граф?

– Вы прекрасно знаете, что я совсем не это имел в виду, Мегвин, – резко ответил он.

«Мне кажется, я вижу боль в твоих глазах, Эолейр, – подумала она. – Неужели необходимость подчиняться безумной женщине причиняет тебе страдание? Как я могла быть такой дурой и любить тебя, зная, что могу рассчитывать лишь на вежливую снисходительность в ответ».

– Вы можете уйти, когда пожелаете, граф, – сказала она вслух. – Вы во мне сомневались. Теперь, возможно, боитесь встретиться с теми, чье существование отрицали. Что же до меня, я никуда не собираюсь уходить и спущусь в этот город.

Изящное лицо Эолейра наморщилось от раздражения. Когда он невольно испачкал подбородок сажей из лампы, Мегвин неожиданно стало интересно, как она сейчас выглядит. Долгие часы одержимости, когда она искала, копала, сражалась с засовом на огромной двери, всплыли в ее сознании, точно полузабытый сон. Сколько времени она провела внизу, в недрах горы? Мегвин с нараставшим чувством ужаса посмотрела на свои руки с засохшей грязью – она действительно должна выглядеть как сумасшедшая – но принцесса тут же с отвращением прогнала эту мысль. Разве подобные мелочи имеют значение в такой знаменательный час?

– Я не могу позволить вам здесь заблудиться, леди, – наконец сказал Эолейр.

– Тогда идите со мной или заставьте меня силой вернуться в ваш жалкий лагерь. – Неожиданно ей самой не понравились собственные слова, но она не стала забирать их назад.

К ее удивлению, Эолейр нисколько не рассердился, на его лице лишь появилось выражение усталого понимания. Боль, которую она видела на нем раньше, никуда не делась, скорее спряталась где-то глубоко, просочившись на лицо.

– Вы мне обещали, Мегвин. Перед тем как я открыл дверь, вы сказали, что примете мое решение. Я не думал, что вы не держите слово. Ваш отец никогда не нарушал свои клятвы.

Мегвин обиженно от него отстранилась.

– Не нужно попрекать меня отцом!

Эолейр покачал головой.

– И все же, миледи, вы обещали.

Мегвин стояла и смотрела на Эолейра, что-то на его осторожном умном лице зацепило ее, и она не бросилась вниз по лестнице, как собиралась. Внутренний голос потешался над ее глупостью, но она ему не поддалась.

– Вы только частично правы, граф Эолейр, – медленно проговорила она. – Если вы не забыли, вам не удалось самому открыть дверь и мне пришлось вам помочь.

Он внимательно на нее посмотрел.

– И что?

– Компромисс. Я знаю, вы считаете меня упрямой или еще того хуже, но мне по-прежнему нужна ваша дружба. Вы прекрасно служили дому моего отца.

– Значит, сделка, Мегвин? – без всякого выражения спросил он.

– Если вы согласитесь, чтобы мы спустились до конца лестницы – до того места, где мы сможем ступить на выложенную плитками улицу города, – я развернусь и пойду с вами… если вы этого хотите. Обещаю.

Усталая улыбка коснулась губ Эолейра.

– Вы обещаете, да?

– Клянусь Стадом Багбы. – Мегвин прикоснулась грязной рукой к груди.

– Здесь, внизу, вам бы лучше поклясться Черным Куамом. – Из его длинных волос, собранных в хвост, выскользнула черная лента и осталась лежать на плечах. – Хорошо, меня совсем не привлекает перспектива тащить вас вверх по лестнице против вашей воли.

– А вы бы и не смогли, – заявила довольная Мегвин. – Я слишком сильная. Давайте, пошли быстрее. Как вы сказали, нас ждет мой народ.

Они начали молча спускаться, Мегвин наслаждалась безопасностью теней и скалистых гор, Эолейр погрузился в собственные мысли. Они внимательно смотрели под ноги, чтобы не оступиться, хотя лестница была достаточно широкой. Ступеньки, выщербленные и с трещинами, выглядели так, будто земля постоянно ворочалась в беспокойном сне, но работа мастеров, великолепная и изысканная, производила огромное впечатление. Свет лампы вырывал из темноты сложные рисунки, которые, пересекая ступеньки, поднимались на стены над лестницей, изящные, точно побеги молодых папоротников или крошечные перышки колибри. Мегвин не удержалась и с довольным видом повернулась к Эолейру.

– Вы видите?! – Она поднесла лампу к стене. – Разве простые смертные могли бы сотворить такое?

– Я вижу, леди, – мрачно ответил Эолейр. – Но на другой стороне лестницы нет такой стены. – Он показал на резко уходивший вниз склон каньона.

Несмотря на расстояние, которое они преодолели спускаясь по лестнице, до земли было еще довольно далеко, и падение вполне могло оказаться смертельным. – Пожалуйста, перестаньте так внимательно разглядывать рисунки, вы можете упасть.

– Я буду осторожна, граф. – Мегвин сделала реверанс.

Эолейр нахмурился, возможно, из-за ее легкомыслия, но лишь молча кивнул.

Внизу огромная лестница раскрывалась, точно веер, охватывая дно каньона. Когда они вышли из-под нависавших стен пещеры, казалось, будто свет их ламп потускнел, ему стало не под силу разгонять глубокий и всепоглощающий мрак. Здания, которые сверху представлялись хитроумными игрушками, теперь высились над ними, превратившись в фантастическое собрание окутанных тенями куполов и спиральных башен, уходивших в темноту, точно невероятной красоты сталагмиты. Мосты из будто живого камня протянулись от стен пещеры к башням, обвивая их, словно ленты. Из-за того, что различные части города соединялись узкими каменными переходами, складывалось впечатление, что это единое, живое и дышащее существо, а не артефакт, построенный из безжизненного камня, однако не вызывало сомнений, что в нем никого нет.

– Ситхи давно ушли отсюда, леди, если вообще когда-то тут жили, – мрачно сказал Эолейр, но Мегвин показалось, что она услышала в его голосе нотку удовлетворения. – Пора возвращаться.

Мегвин с отвращением на него посмотрела. Неужели в нем совсем нет любопытства?

– В таком случае, что это? – спросила она, показывая на едва различимое сияние недалеко от центра окутанного тенями города. – Если не свет лампы, тогда я риммер.

Граф внимательно посмотрел и осторожно проговорил:

– Похоже… Но вполне может быть и чем-то другим. Например свет падает откуда-то сверху.

– Я много времени провела в тоннелях, – ответила Мегвин, – и уверена, что солнце наверху давно зашло. – Она прикоснулась к его руке. – Пойдемте посмотрим, Эолейр, пожалуйста! Ну не будьте вы таким стариканом! Неужели вы сможете отсюда уйти, не выяснив, что там такое?

Граф Над-Муллаха нахмурился, но она заметила и другие эмоции, пытавшиеся выбраться на поверхность. Она не сомневалась, что он тоже хотел знать, что светится вдалеке. Именно его открытость завоевала ее сердце. Как он мог служить послом ко всем дворам Светлого Арда и одновременно быть безоблачно предсказуемым, точно ребенок.

– Пожалуйста, – повторила она.

Эолейр проверил масло в лампах и лишь после этого ответил:

– Хорошо. Но только чтобы вы успокоились. Я не сомневаюсь, что вы нашли место, которое когда-то принадлежало ситхи или еще более древним людям, обладавшим утерянным в наше время мастерством. Они не смогут спасти нас от нашей судьбы.

– Как скажете, граф. Давайте поспешим!

И она потянула его за собой, в город.

Несмотря на уверенность Мегвин, каменные дорожки выглядели так, будто по ним уже давно никто не ходил, и на них лежал толстый слой пыли. Они шли довольно долго, Мегвин почувствовала, что ее воодушевление начинает отступать, и ей становилось невероятно грустно, когда свет ламп выхватывал из темноты высокие башни и открытые пространства. Она снова подумала про кости, словно они брели через изуродованную временем грудную клетку какого-то невозможного зверя. Шагая по извивавшимся улицам заброшенного города, Мегвин вдруг почувствовала, что он ее поглощает, и впервые невероятная глубина и бесконечные фарлонги камня между нею и солнцем показались ей гнетущими.

Они прошли бесчисленное множество пустых отверстий в резных каменных фасадах, гладкие края которых говорили о том, что когда-то их плотно заполняли двери. Мегвин представила, что из темноты на нее смотрят глаза – не злобные, а наполненные печалью, глаза, следящие за нарушителями их покоя, скорее с сожалением, чем с гневом.

Оказавшись среди гордых руин, дочь Ллута почувствовала невероятную тяжесть на сердце от того, чем не стал и никогда не станет ее народ. Несмотря на огромные, залитые солнцем поля, где они могли бы счастливо жить, эрнистирийские племена позволили загнать себя в горные пещеры. Эрнистирийцев бросили даже их боги. По крайней мере ситхи сохранили о себе память в великолепно обработанном камне. Ее народ строил из дерева, и даже кости воинов, оставшихся в долине Иннискрич, исчезнут с лица земли по мере того, как будут проходить годы. И скоро от эрнистирийцев совсем ничего не останется.

Если только кто-то их не спасет. Но не вызывает сомнений, что никто, кроме ситхи, на такое не способен – и куда они ушли? Она была уверена, что они скрылись в глубинах земли, но теперь начала думать, что перебрались еще в какое-то место.

Мегвин искоса посмотрела на Эолейра, граф молча шагал рядом с ней, разглядывая великолепные башни, точно крестьянин, живущий на границе Сиркойла и впервые оказавшийся в Эрнисдарке. Глядя на его лицо с тонким носом и растрепавшиеся черные волосы, Мегвин вдруг почувствовала, что любовь к нему вырвалась из того места, где, как ей казалось, она была спрятана, безнадежная и неоспоримая, причинявшая такую же боль, как горе. Воспоминания вернули Мегвин на двадцать лет назад, когда она увидела его впервые.

Она была тогда еще совсем девчонкой, но уже высокой, как взрослая женщина, с отвращением вспоминала Мегвин. Она стояла за троном отца в большом зале в Таиге, когда граф Над-Муллаха прибыл, чтобы принести традиционную клятву верности королю. В тот день он казался ей таким молодым и стройным, с блестящими, как у лиса, глазами, явно нервничал, но его переполняла невероятная гордость. Казался молодым? На самом деле он был молодым, не больше двадцати двух лет, и отчаянно сражался с весельем юности. Он поймал взгляд Мегвин, которая с любопытством посматривала на него через высокую спинку кресла Ллута, и она стала пунцовой от смущения, Эолейр улыбнулся, продемонстрировав ей ослепительно-белые, маленькие острые зубы, и у нее появилось ощущение, будто он нежно откусил кусочек ее сердца.

Разумеется, Мегвин знала, что для него это ничего не значило. Она была тогда совсем девочкой, но уже знала, что ее ждет судьба неуклюжей королевской дочери и старой девы, женщины, которая все свое внимание отдает свиньям и лошадям и птицам со сломанными крыльями, а еще постоянно что-то сбрасывает со стола, потому что не умеет изящно ходить, сидеть и вести себя, как пристало настоящей даме. Нет, конечно, он просто улыбнулся девчонке с широко раскрытыми глазами, но его невольная улыбка навсегда поймала ее в такие прочные сети, что она не могла их разорвать…

Ее размышления прервались, когда ограниченная с двух сторон стенами дорога, которую они выбрали, закончилась у широкой, приземистой башни, украшенной вырезанными в камне ползучими растениями и прозрачными цветами. Настежь распахнутая дверь напоминала черный беззубый рот. Эолейр с подозрением посмотрел на окутанный тенями вход, прежде чем подойти к нему и заглянуть внутрь.

Башня оказалась на удивление просторной, несмотря на тени, висевшие у входа. Лестница, засыпанная мусором, уходила вверх у одной из внутренних стен, другая по периметру всей башни шла вниз в противоположную сторону. Когда они направили лампы на вход, мерцание света – почти совсем неразличимое – озарило то место, где лестница, которая вела вниз, исчезала из вида.

Мегвин сделала глубокий вдох – она на удивление не испытывала страха, оказавшись в столь невероятном месте.

– Мы повернем назад, как только вы скажете.

– Та лестница слишком опасна, – ответил Эолейр. – Нам следует повернуть назад. – Он колебался, сражаясь с любопытством и ответственностью. Теперь уже не вызывало сомнений, что внизу что-то светилось. Мегвин посмотрела на слабый лучик, но промолчала. – Мы немного пройдем по другой.

Они шли по уходившей вниз винтовой лестнице около фарлонга, пока не оказались наконец в широком проходе с низким потолком. Стены и сам потолок украшали резные ползучие растения, трава и цветы – которые могли жить только наверху, под голубым небом и солнцем. На каменном гобелене рядом с ними бесконечно переплетались стебли и виноградная лоза. Несмотря на огромные размеры панелей, рисунки нигде не повторялись. Да и сами картины были составлены из разных камней невероятных цветов и оттенков, которых оказалось великое множество, однако они не являлись мозаиками из отдельных плиток, в отличие от пола. Скорее складывалось впечатление, что сам камень обрел четкие и приятные очертания, как живая изгородь в саду, где стараниями садовников повторяла формы животных или птиц.

– Клянусь богами Земли и Неба, – выдохнула Мегвин.

– Мы должны повернуть назад, принцесса.

Однако в голосе Эолейра не прозвучало особой убежденности. Здесь, на огромной глубине, время, казалось, замедлило свой бег или почти остановилось.

Они пошли дальше, молча разглядывая поразительные, вырезанные из камня картины. Наконец свет их ламп заглушило рассеянное сияние в дальнем конце тоннеля. Когда Мегвин и Эолейр из него вышли, они оказались в огромной пещере, где окутанный тенями сводчатый потолок терялся где-то далеко наверху.

Они стояли на широкой площадке над огромной, но не глубокой каменной чашей.

По всему периметру арены, шириной в три броска камня, шли скамейки из рассыпавшегося халцедона, как будто когда-то здесь устраивали разнообразные зрелища или поклонялись богам. В открытом центре чаши сиял дымчатый белый свет, подобный слабому солнцу.

– Куам и Бриниох! – тихо выругался Эолейр, в голосе которого появился намек на страх. – Что это такое?

Посреди арены на алтаре из тусклого гранита стоял огромный кристалл с острыми углами, мерцавший, словно блуждающие огни на кладбище. Сам камень был молочно-белого цвета, с гладкими плоскостями и грубыми краями, точно неровный кусок кварца. Его диковинный нежный свет медленно становился ярче, потом гас и снова разгорался – в результате древние скамьи, расположенные к нему ближе остальных, пропадали из вида и появлялись снова.

Когда Мегвин с Эолейром подошли к необычному предмету, на них пролился его бледный свет, и холодный воздух стал заметно теплее. У Мегвин на мгновение перехватило дыхание от причудливого великолепия, открывшегося ее глазам. Они с Эолейром долго смотрели в снежное сияние, наблюдая, как нежные цвета в глубине камня быстро, точно ртуть, сменяют друг друга – желтый и коралловый и бледно-лавандовый.

– Как же красиво, – сказала наконец Мегвин.

– Да.

Завороженные потрясающим зрелищем, они стояли, не в силах сдвинуться с места. А потом с очевидной неохотой граф Над-Муллаха отвернулся и сказал:

– Но здесь больше ничего нет, миледи. Ничего.

Однако прежде чем Мегвин ему ответила, белый камень неожиданно ярко вспыхнул, его сияние начало набирать силу и расцветать, словно родилась новая звезда, и вскоре ослепительный свет заполнил всю пещеру. Мегвин попыталась сориентироваться в море наводившего ужас великолепия и протянула руку к Эолейру, но слепящий свет стер черты лица графа Над-Муллаха, сделав их почти неразличимыми, дальняя от Мегвин сторона тела скрылась в тени, и он стал казаться половиной человека.

– Что происходит? – вскричала она. – Камень горит?

– Миледи! – Эолейр попытался ее схватить и оттащить подальше от ослепительного сияния.

Дети Руяна!

Мегвин от неожиданности шарахнулась назад и оказалась в надежных руках Эолейра. Камень заговорил женским голосом, который окружил их со всех сторон, как будто слова произнесли сразу много ртов.

Почему вы мне не отвечаете? Вот уже три раза я отправляла вам свои призывы. У меня больше нет моей силы! И я не смогу воззвать к вам снова!

Язык, на котором говорила женщина, был незнаком Мегвин, но каким-то непостижимым образом она его понимала, как родной эрнистирийский, а голос звучал так отчетливо и ясно, словно женщина находилась у нее в голове. Неужели ее настигло наконец безумие, которого она так опасалась? Однако Эолейр тоже прижал руки к ушам, он, как и она, слышал этот нечеловеческий голос.

Народ Руяна! Я умоляю вас, забудьте о древней вражде и своих обидах. Гораздо более страшный враг угрожает всем нам!

Казалось, женщина говорила, прикладывая огромные усилия, в ее голосе звучали усталость и печаль, но еще и намек на огромное могущество, силу, от которой у Мегвин по телу побежали мурашки. Она прикрыла глаза расставленными пальцами и прищурилась, стараясь заглянуть в самое сердце ослепительного сияния, но ничего не увидела. Свет, хлеставший ее, толкал, точно порывы ветра. Неужели кто-то стоит посреди этого ошеломляющего света? Или, может быть, странные слова произносит сам камень? Мегвин вдруг поняла, что сочувствует тому, кто – или что – с таким отчаянием зовет кого-то, и одновременно пыталась прогнать безумную мысль об ожившем камне.

– Кто вы? – крикнула она. – Почему вы в камне? Уходите из моей головы.

Что? Наконец сюда пришел кто-то? Да будет благословен Сад! – неожиданно в голосе появилась надежда, которая на мгновение заменила усталость. – О, моя древняя родня, черное зло угрожает земле, которую мы удочерили! Мне очень нужны ответы на мои вопросы… они могут спасти всех нас!

– Леди!

Мегвин наконец заметила, что Эолейр крепко держит ее за талию.

– Оно не причинит мне вреда! – сказала она ему и немного приблизилась к камню, пытаясь выбраться из его сильных рук. – Какие вопросы? – крикнула она. – Мы эрнистирийцы. Я дочь короля Ллута-аб-Ллитинна! А кто вы? Вы находитесь в камне? Вы здесь, в городе?

Свет, который испускал камень, потускнел и начал мерцать. После паузы голос заговорил снова, но на сей раз звучал более приглушенно, чем раньше.

Вы тинукеда’я? Я почти вас не слышу, – сказала женщина. – Слишком поздно! Вы исчезаете. Если вы все еще можете меня слышать и готовы помочь в борьбе с древним врагом, приходите к нам в Джао э-Тинукай’и. Кто-то из вас должен знать, где он находится. – Ее голос стал еще тише, пока не превратился в шепот, щекотавший уши Мегвин. Ослепительное сияние камня превратилось в слабый свет. Многие ищут три Великих Меча. Послушайте меня! Это может стать для всех нас спасением или уничтожит. – Камень начал пульсировать. – Больше мне ничего не смогла сказать Роща Ежегодного Танца, все листья будут петь… – Отчаяние наполнило стихавший голос. – Я потерпела поражение, стала слишком слабой. Первая Бабушка бессильна… я вижу только приближение тьмы…

Тихие слова наконец совсем смолкли, и говорящий камень потускнел до бледного сияния прямо на глазах у Мегвин.

– Я не смогла ей помочь, Эолейр. – Она чувствовала себя опустошенной. – Мы ничего не сделали, а ее наполняла такая печаль.

Эолейр мягко отпустил ее.

– Мы недостаточно понимаем, чтобы кому-то помочь, миледи, – тихо сказал он. – Нам самим требуется помощь.

Мегвин отошла от него, сражаясь со слезами гнева. Неужели он не почувствовал доброту и печаль той женщины? Мегвин ощущала себя так, будто она наблюдала, как прекрасная птица бьется в силках, а она ничего не может сделать.

Повернувшись к Эолейру, Мегвин с удивлением увидела двигавшиеся в темноте искры света, которые спускались по проходам окутанной тенями арены.

Эолейр проследил за ее взглядом.

– Щит Мурхага! – выругался он. – Я был прав, когда не доверял этому месту. – Он потянулся к мечу. – Встаньте за мной, Мегвин!

– Прятаться от тех, кто может нас спасти? – Она бросилась мимо его руки, пытавшейся ее удержать; мерцавшие в темноте огни приближались. – Это наконец-то ситхи! – Огоньки, розовые и белые, начали метаться точно светлячки, когда она сделала шаг вперед. – Мирные! – крикнула Мегвин. – Вы нужны вашим старым союзникам!

Слова, произнесенные шепотом из теней, явно слетали не с человеческих губ. Мегвин наполнило дикое возбуждение, она уже не сомневалась, что сны ее не обманули. Новый голос заговорил на древнем эрнистирийском языке, которым люди не пользовались несколько веков. Как ни странно, в нем прозвучал намек на страх.

– Наши союзники превратились в кости и пыль, как и большинство соплеменников. Что же вы за существа, что не боитесь Осколка?

Говоривший и его товарищи медленно выступили на свет. У Мегвин, считавшей, что она готова ко всему, возникло ощущение, будто сама гора зашевелилась у нее под ногами, и она вцепилась в руку Эолейра, в которой тот держал меч, а граф Над-Муллаха зашипел от удивления.

В первый момент их потрясли странные глаза незнакомцев, большие и круглые, лишенные белков. Моргавшие в свете ламп четверо «гостей» походили на испуганных зверюшек из ночного леса. Ростом со взрослого мужчину, болезненно худые, они сжимали в длинных паучьих пальцах блестящие прутья из какого-то прозрачного драгоценного камня. Тонкие светлые волосы обрамляли тонкие лица с изящными чертами, но одеты странные существа были в грубую одежду из шкур и пыльной кожи, обрезанную на коленях и локтях.

Меч Эолейра с шипением покинул ножны, вспыхнув розовым светом в сиянии прозрачных прутьев.

– Отойдите назад! Кто вы такие?

Ближайшее к нему существо отступило на шаг назад и остановилось, на его худом лице появилось не вызывавшее сомнений удивление.

– Но это вы во владения вторглись наши. Ах да, вы Дети Эрна, как мы и подозревали. Смертные. – Он повернулся и сказал что-то своим спутникам на языке, подобном шелесту песни. Они с серьезным видом кивнули, а потом четыре пары глаз, похожих на блюдца, снова обратились к Мегвин и Эолейру. – Нет. Мы поговорили. И наше условие – вы должны произнести ваши имена.

Удивляясь тому, как обернулся ее сон, Мегвин выпрямилась, держась за руку Эолейра, и заговорила:

– Мы… мы являемся… Я Мегвин, дочь короля Ллута. Это Эолейр, граф Над-Муллаха.

Необычные существа принялись кивать головами на тонких шеях, снова заговорили между собой на своем мелодичном языке, а Мегвин и граф обменялись озадаченными, недоверчивыми взглядами и повернулись, когда тот, кто с ними разговаривал, издал едва различимый звук.

– Вы говорите с вежливостью. Значит, вы благородные люди своего народа, это правда? И обещаете не причинять нам вреда? К сожалению, прошло много времени с тех пор, как мы в последний раз имели дело с народом Эрна, и совершенно ничего про вас не знаем. Мы очень испугались, когда вы обратились к Осколку. Эолейр сглотнул и спросил:

– Кто вы? И что это за место?

Вожак незнакомцев долго на него смотрел, и в его огромных глазах отражался свет их ламп.

– Йис-фидри, это я. Моих спутников зовут Шо-венэй, Имаи-ан и Йис-хадра, моя добрая жена. – Они по очереди склоняли головы, когда он их называл. – Город называется Мезуту’а.

Мегвин заворожили Йис-фидри и его друзья, но в глубине ее сознания появилась неприятная мысль. Вне всякого сомнения, они были странными, но совсем не теми, кого она ожидала увидеть…

– Вы не можете быть ситхи, – сказала она. – Где они? Вы их слуги?

На лицах странных существ с огромными глазами появилась тревога, они сделали несколько шагов назад и принялись что-то обсуждать на своем музыкальном языке. Через пару мгновений Йис-фидри повернулся к Мегвин и Эолейру и заговорил немного резче, чем прежде.

– Мы служили когда-то другим, но с тех пор прошло много-много веков. Это они прислали вас за нами? Мы не вернемся. – Несмотря на вызов, прозвучавший в голосе Йис-фидри, в огромных печальных глазах и качавшейся голове было что-то жалкое. – Что вам сказал Осколок?

Эолейр, который ничего не понимал, покачал головой.

– Простите нас, если мы покажемся вам грубыми, но мы никогда не видели подобных вам существ. Нас никто не отправлял на ваши поиски. Мы даже не знали о вашем существовании.

– Осколок? Вы имеете в виду камень? – спросила Мегвин. – Он много чего говорил. Я попытаюсь вспомнить. Но кто же все-таки вы такие, если не ситхи?

Йис-фидри не ответил, но медленно поднял худую руку с хрустальным прутом и направил его розовый холодный свет на место рядом с лицом Мегвин.

– Глядя на вас, скажу, что народ Эрна не слишком изменился с тех пор, как мы, горные тинукеда’я с ними встречались, – грустно проговорил он. – Как получилось, что о нас совсем забыли, – разве так много поколений смертных пришло в этот мир, а потом его покинуло? Ведь наверняка земля сделала всего несколько оборотов с тех пор, как ваши бородатые соплеменники с севера нас знали. – Его лицо стало каким-то отстраненным. – Северяне называли нас двернинги и приносили подарки, чтобы мы делали для них красивые вещи.

Эолейр сделал шаг вперед.

– Вас наши предки называли домайни? Но мы думали, что это всего лишь легенды, или по крайней мере ваш народ давно исчез с лица земли. Вы… дварры?

Йис-фидри слегка нахмурился.

– Легенды? Вы ведь принадлежите к народу Эрна, так? Как вы думаете, кто в ушедшие времена научил ваших предков в горах добывать полезные ископаемые? Это были мы. А имена не имеют значимости. Некоторые смертные называют нас дварры, другие – двернинги или домайни. – Он медленно и печально помахал в воздухе тонкими пальцами. – Всего лишь слова. Мы тинукеда’я. Мы пришли из Сада, куда не сможем вернуться. Никогда.

Эолейр убрал меч в ножны, тот звякнул, и эхо разнеслось по всей пещере.

– Вы искали Мирных, принцесса! Это странно или даже и того больше! Город в самом сердце горы! Дварры из наших древних легенд. Неужели мир под землей точно так же сошел с ума, как и тот, что находится наверху?

Мегвин была удивлена едва ли не меньше Эолейра, но не знала, что сказать. Она грустно смотрела на дварров. Черная туча, которая на мгновение, казалось, отступила, снова заполнила ее мысли.

– Но вы не ситхи, – сказала она наконец ровным голосом. – Их здесь нет. И они нам не помогут.

Спутники Йис-фидри сдвинулись с места и образовали полукруг около Эолейра и Мегвин, внимательно и с беспокойством за ними наблюдая, готовые в любой момент броситься бежать.

– Если вы пришли зида’я искать – тех, кого вы зовете ситхи, – осторожно начал Йис-фидри, – это наш огромный интерес, ведь мы здесь от них прячемся. – Он медленно кивнул. – Давным-давно мы не захотели больше подчиняться их воле и высокомерной несправедливости и бежали. Мы думали, они про нас забыли, но оказалось, что ошиблись. Сейчас нас так мало, и мы невероятно устали, а они снова пытаются нас поймать. – В глазах Йис-фидри вспыхнул тусклый огонь. – Они даже зовут нас через Осколок, Свидетеля, который молчал много долгих лет. Они смеются над нами с помощью самых разных уловок, чтобы выманить.

– Вы прячетесь от ситхи? – удивленно спросил Эолейр. – Почему?

– Мы и правда когда-то им служили, Дитя Эрна. Но бежали от них. Теперь они хотят вернуть нас назад. Они говорят про мечи, чтобы завлечь нас, им известно, что мы всегда любили создавать подобные вещи, а Великие Мечи – лучшее из того, что мы сделали. Они спрашивают нас про смертных, о которых мы никогда не слышали, разве у нас сейчас могут быть какие-то отношения со смертными? Вы единственные, с кем мы встретились за целый век.

Граф Над-Муллаха ждал, что Йис-фидри продолжит, но он молчал, и тогда Эолейр спросил:

– Про смертных? Вроде нас? Кого из смертных вам называли?

– Женщина зида’я, которую зовут Первая Бабушка, несколько раз говорила про… – дварр коротко переговорил со своими спутниками, – про Безрукого Джошуа.

– Безрукого!.. О Боги земли и воды, вы имеете в виду Джошуа Однорукого?! – Потрясенный Эолейр не сводил с них глаз. – О святые небеса, это настоящее безумие! – Он тяжело опустился на одну из полуразрушенных скамеек.

Мегвин плюхнулась рядом. В голове у нее и без того все спуталось от усталости и разочарования, и уже не осталось сил удивляться, но, когда она отвернулась от робких огромных глаз озадаченных дварров и взглянула на Эолейра, она увидела на его лице выражение человека, которого ударила молния в его собственном доме.

Саймон пришел в себя после полета через темные пространства и пронзительно вопивший ветер, который продолжал завывать, но по мере того, как мрак начал отступать, перед глазами у него расцветал красный свет.

– Врен, маленький идиот! – визжал кто-то рядом. – Кровь попала в круг!

Саймон попытался сделать вдох и почувствовал, как что-то на него давит, толкает вниз, и легкие отказываются подчиняться. На мгновение у него промелькнула мысль, что на него упала крыша. Пожар? Красный свет ревел и набирал силу. Неужели загорелся Хейхолт?

Но тут он увидел огромную фигуру в чем-то белом, развевавшемся на ветру. Казалось, она вытянулась до самых верхушек деревьев и дальше устремилась в небо. Лишь через некоторое время он сообразил, что лежит на ледяной земле, а над ним стоит Скоди, которая на кого-то орет. Сколько времени?..

Мальчик по имени Врен с выпученными на смуглом лице глазами извивался на земле неподалеку от Саймона, прижимая обе руки к горлу. К нему никто не подходил и не прикасался, а он отчаянно колотил ногами по замерзшей земле. Где-то рядом завыла Кантака.

– Ты плохой! – вопила Скоди, лицо которой стало малиновым от ярости. – Плохой Врен! Пролил кровь! Они сейчас полезут! Плохой! – Она сделала глубокий вдох. – Наказание! – Мальчишка извивался на земле, точно растоптанная змея.

За спиной Скоди из самого центра пульсировавшего огня за ней наблюдало окутанное тенью лицо, подвижный рот которого смеялся. Через мгновение бездонные черные глаза остановились на Саймоне, и их неожиданное прикосновение было подобно ледяному языку, лизнувшему его в щеку. Он попытался закричать, но непонятная огромная тяжесть давила ему на спину.

Маленькая мушка, – прошептал голос у него в голове, тягучий и темный, словно сама земля. Он преследовал Саймона во множестве снов, голос красных глаз и обжигающего мрака. – Мы встречаем тебя в странных местах… а еще у тебя есть меч. Мы должны рассказать о тебе нашему Господину. Ему будет интересно. – Голос замолчал, существо в пламени костра, казалось, стало расти, а глаза превратились в холодные черные ямы в сердце преисподней. – О, посмотри на себя, человеческий детеныш, – ворковал он. – У тебя идет кровь.

Саймон вытащил из-под себя дрожавшую руку, заинтересовавшись тем, почему ему кажется странным, что она его слушается. Когда он убрал ее с рукояти Шипа, он увидел, что его пальцы действительно испачканы кровью.

– Наказаны! – визжала Скоди, и ее детский голос прервался. – Все будут наказаны! Мы должны были сделать подарок Лорду и Леди!

Снова завыла волчица.

Врен, лежавший лицом вниз у ног Скоди, обмяк. А Саймон рассеянно смотрел, как земля вспучилась, закрыв от него бледное, скорчившееся тело мальчика. Через мгновение совсем рядом с ним появился еще один шевелившийся бугорок, частично оттаявшая земля разошлась в стороны с громким чавкающим звуком, и наружу вылезла тонкая темная рука, которая тянулась к тусклым звездам расставленными, точно лепестки черного цветка, пальцами с длинными когтями. Следом появилась еще одна, а за ней бледные глаза и голова размером не больше яблока. На сморщенном лице с черными усами расцвела улыбка, открыв острые, как иголки, зубы.

Саймон попытался увернуться, не в силах даже закричать. На земле появилась новая дюжина бугорков, потом еще. А через мгновение копатели начали выбираться наружу, точно черви из лопнувшего трупа.

– Буккены! – испуганно завопила Скоди. – Буккены! Врен, маленький придурок, я же тебе говорила, чтобы ты постарался не пролить кровь в магическом круге! – Она принялась махать жирными руками на копателей, которые перебирались через визжавших детей, точно море пищащих крыс. – Я его наказала! – кричала Скоди, показывая на неподвижно лежавшего на земле мальчика. – Уходите! – Скоди повернулась к костру. – Прогоните их, господин! Заставьте уйти!

Пламя металось на ветру, но лицо в нем только наблюдало за происходящим.

– Помоги! Саймон! – охрипшим от страха голосом крикнул Бинабик. – Помоги нам! Мы все еще связаны!

Саймон перекатился, не обращая внимания на боль, и попытался подобрать под себя колени. Его спину сжимал узел, который не давал пошевелиться, словно его лягнула лошадь, и ему казалось, будто воздух у него перед глазами наполнен блестящими снежинками.

– Бинабик! – простонал он.

Волна визжавших черных существ оторвалась от основного скопления и потекла мимо детей в сторону стены аббатства, где лежали Слудиг и тролль.

– Остановитесь! Я вас заставлю! – Скоди зажала уши руками, как будто хотела спрятаться от жалобных криков детей. Маленькая нога, бледная, как гриб, на мгновение показалась из массы копателей, и тут же снова исчезла. – Остановитесь!

Неожиданно земля вокруг нее словно взорвалась, куски студенистой грязи заляпали ночную рубашку, множество рук, похожих на паучьи лапы, обхватили икры, и копатели принялись взбираться вверх по ногам Скоди, точно те превратились в два ствола. Ночная рубашка начала распухать, когда копатели, которых становилось все больше, стали забираться под нее, пока тонкая ткань не разорвалась, словно забитый до отказа мешок, открыв миру копошившуюся массу тощих ног, рук с когтями и глаз, почти полностью скрывших толстое тело Скоди. Она широко открыла рот, собираясь закричать, в него тут же по самое плечо забралась худая рука, и глаза Скоди вылезли из орбит.

Саймону наконец удалось встать на четвереньки, когда мимо него, словно молния, пронеслась серая тень и врезалась в извивавшуюся, громко стонавшую массу плоти, которая была Скоди, и повалила ее на землю. Мяукающие крики копателей стали пронзительными и быстро превратились в вопли страха, когда Кантака принялась ломать им шеи и крушить черепа, с ликованием подбрасывая в воздух маленькие тела. Через мгновение она с ними покончила и помчалась в сторону толпы копателей, набросившихся на Бинабика и Слудига.

Неожиданно пламя в костре вспыхнуло особенно ярко и поднялось на огромную высоту, а бесформенное существо внутри принялось хохотать. Саймон чувствовал, как его жуткое веселье высасывает из него жизнь и лишает сил.

Как весело, маленькая мошка, разве ты со мной не согласен? Подойди ко мне ближе, и мы посмотрим вместе.

Саймон пытался не обращать внимания на притяжение жуткого голоса и настойчивую силу слов. С трудом прогоняя боль, он поднялся на ноги и, спотыкаясь, начал отходить от костра и существа, прятавшегося в нем. Он опирался на Шип, как на костыль, хотя рукоять то и дело выскальзывала из покрытых кровью рук. Рана, оставленная Вреном у него на спине, превратилась в холодную боль и онемение, причинявшее ему страдание.

Существо, которое призвала Скоди, продолжало над ним потешаться, голос эхом разгуливал в голове Саймона, развлекаясь, как жестокий ребенок с пойманным насекомым.

Маленькая мошка, ты куда собрался? Иди сюда. Господин захочет с тобой встретиться…

Саймон изо всех сил старался не останавливаться, медленно направляясь в противоположную от страшного существа сторону, и ему казалось, будто жизнь вытекает из него, как песок. Визгливые голоса копателей и радостное, влажное рычание Кантаки звучали у него в ушах, точно далекий рев.

Он даже довольно долго не замечал вцепившиеся ему в ноги когти, а когда наконец посмотрел вниз, в паучьи глаза буккена, у него возникло ощущение, будто перед ним окно в какой-то другой мир, жуткое место, к счастью, отделенное от его собственного. И только после того, как острые когти начали рвать штаны, царапая кожу под ними, он вынырнул из подобного сну состояния и с криком ужаса врезал кулаком в сморщенное лицо. Но уже другие копатели карабкались по его ногам, и Саймон с отвращением принялся лягаться и подпрыгивать, чтобы от них избавиться, но, казалось, им нет числа, как термитам.

Шип снова задрожал у него в руках; не особо думая, Саймон поднял его, и черный клинок со свистом опустился на скопление злобных существ. Саймон почувствовал, как меч загудел, словно исполнял тихую песню. Став невероятно легким, Шип отрубал головы и руки, точно стебли травы, и черный гной и кровь текли по нему ручьями. Каждый взмах отзывался ослепительной болью в спине Саймона, но одновременно он чувствовал, как его наполняет безумный восторг. И даже когда все копатели, окружавшие его, сбежали или были убиты, он продолжал рубить гору трупов.

О, да ты у нас свирепая мошка! Иди к нам. – Голос, казалось, пробирался в голову Саймона, точно в открытую рану, и он сморщился от отвращения. – Сегодня великая ночь, дикая ночь.

– Саймон! – приглушенный крик Бинабика наконец разорвал исступление ненависти. – Саймон! Развяжи нас!

Ты же знаешь, что мы победим, маленькая мошка. Даже в это мгновение, далеко на юге, один из ваших величайших союзников терпит поражение… ощущает отчаяние… умирает…

Саймон повернулся и, спотыкаясь, направился к троллю. Кантака, морда которой до самых ушей была испачкана кровью, продолжала удерживать толпу прыгавших и визжавших копателей. Саймон снова поднял Шип и начал прорубать себе дорогу сквозь буккенов, убивая сразу по несколько штук, пока они наконец не убрались с дороги. Голос у него в голове что-то еле слышно бормотал почти без слов. Освещенный пламенем костра двор мерцал у Саймона перед глазами.

Он наклонился, чтобы разрезать веревки, связывавшие Бинабика, и у него так закружилась голова, что он чуть не упал на землю. Бинабик принялся водить веревкой об острый край Шипа, и вскоре ее обрывки оказались на земле. Он быстро пошевелил запястьями, чтобы вернуть в них жизнь, а потом повернулся к Слудигу. Сначала тролль попытался развязать узел, но у него не получилось.

– Давай, разруби веревку мечом, – начал он и вытаращил на Саймона глаза. – Камни Чукку! – вскричал он. – Саймон, у тебя вся спина в крови!

Кровь откроет дверь, мальчик-мужчина. Приди к нам!

Саймон попытался заговорить с Бинабиком и не смог. Вместо этого он выставил перед собой Шип и неуклюже ткнул острием Слудига в спину. Риммер, медленно приходивший в сознание, застонал.

– Когда он спал, они ударили его камнем по голове, – грустно сказал Бинабик. – Думаю, из-за того, что он такой большой. Меня они только связали. – Он начал пилить веревки Слудига Шипом, пока они не упали на заснеженную землю. – Ты справишься?

Саймон кивнул. Ему казалось, что голова у него стала слишком тяжелой для шеи, а грохот и рев в мыслях начали уступать место пугающей пустоте. Во второй раз за эту ночь он почувствовал, что его внутренняя сущность начинает выбираться из своей раковины, и испугался, что на этот раз возвращения назад не будет. Он заставил себя стоять прямо, в то время как Бинабик помогал еще не пришедшему в себя Слудигу подняться на ноги.

Господин ждет в Зале Колодца…

– Единственное, что мы можем сделать, – это бежать к конюшням, – крикнул Бинабик, стараясь перекрыть угрожающее рычание волчицы. Она отогнала копателей, и между ними и друзьями Саймона образовалось несколько ярдов открытого пространства. – Если Кантака побежит впереди, возможно, нам удастся туда добраться, но мы не должны медлить и колебаться.

Саймон покачнулся.

– Нужно забрать наши седельные сумки, – сказал он. – Из аббатства.

Тролль недоверчиво на него уставился.

– Это глупо!

– Нет, – Саймон, словно перебравший спиртного пьяница, покачал головой. – Я не уйду… без… Белой стрелы… Она… они ее не получат. – Он посмотрел через двор на шевелившуюся массу копателей, собравшихся в том месте, где раньше стояла Скоди.

Ты будешь стоять перед Поющей Арфой и услышишь Его сладостный голос…

– Саймон, – начал Бинабик и быстро сделал жест, защищавший кануков от безумцев. – Ты едва держишься на ногах, – проворчал он. – Я схожу.

Прежде чем Саймон ему ответил, тролль исчез в двери темного аббатства. Прошло довольно много времени, прежде чем он вернулся, за собой он тащил седельные сумки.

– Большую часть мы повесим на Слудига, – сказал Бинабик, с опаской поглядывая на поджидавших их копателей. – Он еще не совсем пришел в себя и не станет возражать. Так что он будет нашим вьючным бараном.

Иди к нам!

Пока тролль навешивал сумки на удивленного риммера, Саймон посмотрел на круг бледных глаз, лишенных ресниц. Копатели тихо щелкали и пищали, как будто разговаривали между собой. Многие были одеты в какие-то грубые лохмотья, кое у кого Саймон заметил в тонких руках ножи с зазубренными лезвиями. Они смотрели на него и раскачивались, точно ряды черных маков.

– Ну, теперь ты готов, Саймон? – прошептал Бинабик. Саймон кивнул и выставил Шип.

Совсем недавно меч был легким, как веточка, но сейчас снова стал тяжелым, точно камень, и Саймон смог лишь держать его перед собой.

– Нихук, Кантака! – крикнул тролль, волчица сорвалась с места и бросилась вперед, широко раскрыв пасть.

Когда Кантака начала прокладывать дорогу сквозь ряды копателей, они принялись верещать от страха, размахивать руками и злобно скалиться. Саймон последовал за ней, тяжело двигая мечом из стороны в сторону.

Иди сюда. Под Наккигой тебя ждут бесконечные холодные залы. Те, что не знают света, поют, ждут тебя, чтобы приветствовать. Приди к нам!

Время, казалось, свернулось в клубок, и мир превратился в узкий тоннель красного света и белых глаз. Боль в спине начала нарастать и пульсировать в такт сердцу, поле зрения Саймона то расширялось, то становилось совсем узким по мере того, как он, спотыкаясь, брел вперед. Ревущие голоса, бесконечные, словно море, накатывали на него снаружи и изнутри. Он взмахнул мечом, зацепил себя, высвободил клинок и снова взмахнул. Какие-то существа тянулись к нему, когда он проходил мимо, некоторые умудрялись схватить и оцарапать кожу.

Тоннель сузился и почернел на короткое время, потом на несколько мгновений открылся. Слудиг, который что-то говорил, но так тихо, что Саймон его не слышал, помог ему забраться на спину лошади и засунул Шип в петли седла. Их окружали каменные стены, но, когда Саймон ударил пятками в бок своего скакуна, они вдруг исчезли, и он оказался под расчерченным деревьями ночным небом и сиявшими над головой звездами.

Время пришло, мальчик-мужчина. Кровь открыла дверь! Иди к нам, присоединяйся к нашему празднику!

– Нет! – услышал Саймон собственный голос. – Оставь меня в покое!

Он пришпорил коня и помчался в лес. Бинабик и Слудиг, которые еще не сели на своих скакунов, что-то кричали ему вслед, но их голоса потерялись в хохоте, наполнившем его мысли.

Дверь открыта! Приди к нам!

Звезды говорили с ним, убеждали уснуть, обещали, что когда он проснется, то окажется далеко от… глаз в огне костра… от… Скоди… тянувшихся к нему пальцев с когтями… от… он будет очень далеко от…

Дверь открыта! Приди к нам!

Ничего не замечая вокруг, Саймон мчался вперед по заснеженному лесу, пытаясь убежать от жуткого голоса. Ветки хлестали его по лицу, сквозь деревья на него смотрели холодные звезды. Проходили минуты, может быть, часы, но Саймон продолжал нестись вперед. Лошадь, казалось, почувствовала его возбуждение, из-под ее копыт в воздух летели фонтаны снега, когда они скакали вперед сквозь мрак ночи. Саймон был один, его друзья остались далеко позади, однако голос существа из пламени продолжал ликующе наполнять его мысли.

Иди к нам, мальчик-мужчина! Приди, обожженный драконом! Сегодня дикая ночь! Мы ждем тебя под ледяной горой!

Слова в голове Саймона были подобны туче огненных мух. Он вертелся в седле, колотил себя, закрывал уши и бил по лицу, стараясь прогнать мерзкий голос. Неожиданно перед ним выросло какое-то препятствие – пятно мрака, более глубокого, чем ночь. На мгновение он почувствовал, что у него остановилось сердце, но сразу понял, что это дерево. Всего лишь дерево!

Саймон так стремительно вылетел из седла, что ничего не смог сделать, чтобы этого избежать, у него возникло ощущение, будто его ударила гигантская рука, которая сдернула его со спины лошади, и он понесся вниз сквозь пустоту. Он падал, и звезды у него над головой начали тускнеть.

А потом спустилась черная ночь и накрыла собой все вокруг.

Глава 17. Незначительная ставка

День закончился, наполненное ветром небо нависло над лугами, точно пурпурный полог, и начали появляться первые звезды. Деорнот, который завернулся в грубое одеяло, пытаясь согреться, смотрел на едва различимые точечки света и размышлял о том, что Бог, наверное, от них отвернулся.

Члены отряда Джошуа жались друг к другу в длинном узком загоне, огороженном деревянными кольями, глубоко вкопанными в землю и связанными веревками. Несмотря на кажущуюся ненадежность – во многих местах зияли большие дыры, сквозь которые Деорнот мог просунуть руку и большую часть плеча, – стены были крепкими, словно их построили из камня, скрепленного известковым раствором.

Деорнот взглянул на своих товарищей по несчастью, и его глаза остановились на Джелой. Женщина-ведьма держала на коленях Лелет и что-то тихонько напевала ей на ухо, обе смотрели на постепенно темневшее небо.

– Все это какое-то безумие – мы спаслись от норнов и копателей… и очутились здесь. – Деорноту не удалось скрыть печаль в своем голосе. – Джелой, вы знаете заклинания и разные магические формулы. Неужели вы не могли навести чары на тех, кто нас захватил – ну, не знаю, усыпить, например, или превратиться в ворона и напасть на них?

– Деорнот, – сказал Джошуа, и в его голосе прозвучало предупреждение, однако лесная женщина не нуждалась в защитниках.

– Ты не понимаешь, как работает Искусство, сэр Деорнот, – резко ответила Джелой. – Прежде всего, то, что ты называешь «магией», имеет свою цену. Если бы ее можно было просто использовать для того, чтобы победить дюжину вооруженных мужчин, в армиях принцев насчитывалось бы невероятное количество колдунов. Во-вторых, до сих пор никто не причинил нам вреда. И я не Прайрат. Я не расходую силу в кукольных спектаклях для любопытных и скучающих зрителей. Мои мысли занимает гораздо более страшный и опасный враг, чем кто бы то ни был в этом лагере.

Словно столь длинный ответ отнял у нее все силы – и правда, Джелой редко говорила так долго за один раз, – она замолчала, отвернулась и стала снова смотреть на небо.

Деорнот разозлился на себя, сбросил одеяло и встал. Вот до чего дошло. Что же он за рыцарь такой, если выговаривает пожилой женщине за то, что она не спасла его от опасности? Его передернуло от гнева и отвращения, и он принялся беспомощно сжимать и разжимать кулаки. Но что он может сделать? Разве у их потрепанного отряда остались хоть какие-то силы, чтобы что-то изменить?

Изорн пытался успокоить мать. Поразительная храбрость герцогини Гутрун помогла ей пережить выпавшие на их долю ужасы, но, похоже, она исчерпала все свои силы. Санфугол еще не поправился, и проку от него было немного. Тайгер самым настоящим образом поддался безумию. Старик лежал, скорчившись на земле и бессмысленно уставившись в пустоту, потрескавшиеся губы дрожали, когда отец Стрэнгъярд попытался дать ему напиться. Деорнот почувствовал, как внутри у него поднялась и обрушилась новая волна отчаяния, когда он медленно направился к грязному бревну, на котором, положив подбородок на руки, сидел Джошуа.

Наручник, который когда-то удерживал его в плену в подземной темнице Элиаса, по-прежнему свисал с тонкого запястья. Глубокие тени пересекали худое лицо Джошуа, но белки глаз блестели в темноте, когда он смотрел, как Деорнот уселся рядом. Оба довольно долго молчали. Вокруг раздавались голоса домашнего скота, крики и стук копыт лошадей тритингов, которые возвращали домой на ночь свои стада.

– Добрый вечер, друг, – сказал наконец принц. – Разве я не говорил, что это была жалкая попытка, в лучшем случае.

– Мы сделали то, что было нам по силам, ваше высочество. Никто не смог бы совершить больше, чем вы.

– Кто-то должен. – Казалось, к Джошуа на мгновение вернулось его сухое чувство юмора. – Он сидит на своем костяном троне в Хейхолте, пьет и ест перед ревущим в камине огнем, а мы ждем решения своей судьбы в загоне, где забивают скот.

– Король заключил грязную сделку, и он пожалеет о своем решении.

– Только, боюсь, нас не будет рядом, когда наступит расплата. – Джошуа вздохнул. – Больше всего мне жаль тебя, Деорнот. Ты самый верный из рыцарей. Печально, что ты не нашел лучшего лорда для своей преданности…

– Прошу вас, ваше высочество. – Деорнот находился в таком настроении, что слова принца причинили ему настоящую боль. – Кроме вас, я никому не хотел бы служить за пределами Небесного Царства.

Джошуа искоса на него посмотрел, но ничего не ответил. Мимо загона промчался отряд всадников, и колья зашевелились от поднятого ими ветра.

– Мы далеко от этого царства, Деорнот, – сказал наконец принц, – и одновременно всего в нескольких мгновениях. – Его лицо окончательно погрузилось в тени. – Я не слишком боюсь смерти. На меня давят надежды, которые я разрушил.

– Джошуа, – начал Деорнот, но принц положил руку ему на плечо, заставив замолчать.

– Не говори ничего. Это ведь правда. С того самого момента, как я сделал первый вздох, меня сопровождают несчастья. Моя мать умерла во время родов, вскоре после нас покинул лучший друг моего отца Камарис. Жена брата погибла, когда мне доверили заботиться о ее безопасности. Ее единственная дочь, Мириамель, сбежала от моей опеки, чтобы встретить одному Эйдону известно какую судьбу. Наглимунд, крепость, построенная так, чтобы выдерживать многолетнюю осаду, пала, когда я ею командовал, и огромное количество невинных людей встретили жуткую смерть.

– Я не могу все это слушать, мой принц. Неужели вы готовы взять на себя вину за все предательства и беды мира? Вы сделали все, что смогли.

– Разве? – серьезно спросил Джошуа, словно участвовал в дебатах с усирианскими братьями по поводу теологического постулата. – Я не уверен. Если все предопределено, тогда, возможно, я всего лишь жалкая нить в Божественном гобелене. Впрочем, некоторые говорят, что человек сам выбирает свою судьбу, даже плохую.

– Ерунда.

– Может быть. Но не вызывает сомнений, что над всеми моими начинаниями светит злая звезда. Ха! Как, наверное, дружно хохотали ангелы и демоны, когда я поклялся забрать у Элиаса трон из костей дракона! Я, с моей потрепанной армией священников, шутов и женщин! – Принц горько рассмеялся.

Деорнот почувствовал, как внутри у него снова разгорается гнев, но на сей раз причиной стал его лорд, которому он поклялся в верности. Он почти задыхался и никогда не думал, что будет испытывать нечто подобное.

– Мой принц, – сказал он сквозь стиснутые зубы, – вы превратились в дурака, проклятого болвана. Священники, шуты и женщины! Я сомневаюсь, что армия вооруженных всадников смогла бы сделать больше, чем ваши шуты и женщины, – и, вне всякого сомнения, вряд ли они оказались бы храбрее! – Дрожа от ярости, он встал и побрел прочь по расползшейся грязи загона, и ему казалось, будто звезды поменяли свое положение на небе.

Кто-то схватил его за плечо, с поразительной силой заставив повернуться, и Деорнот увидел перед собой напряженного Джошуа, который держал его на расстоянии вытянутой руки. Принц наклонил голову на длинной шее, словно хищная птица, приготовившаяся напасть на свою жертву.

– Что я тебе сделал, Деорнот, если ты так со мной разговариваешь? – Его голос звенел от напряжения.

В любой другой момент Деорнот упал бы перед ним на колени, устыдившись проявленного неуважения. Сейчас же взял себя в руки, постарался прогнать дрожь и, сделав глубокий вдох, ответил:

– Я могу любить вас, Джошуа, и ненавидеть то, что вы говорите.

Принц смотрел на него, и Деорнот не мог разгадать выражения его лица в вечерней темноте.

– Я плохо говорил про наших спутников. Это было неправильно. Но не сказал ничего дурного о тебе, сэр Деорнот…

– Элизия, Матерь Божья! – Деорнот почти всхлипнул. – Я не переживаю за себя! Что же до остальных, вы очень устали и произнесли эти слова, не подумав. Я знаю, что вы не имели в виду ничего плохого. Нет, именно вы являетесь жертвой ваших самых жестоких оценок! И по этой причине я назвал вас дураком!

Джошуа напрягся.

– Что?

Деорнот вскинул руки, чувствуя, как его наполняет нечто сродни головокружительному безумию Кануна дня летнего солнцестояния, когда принято носить маски и говорить правду. Но здесь, в загоне для скота, у них не было масок.

– Вы враг самому себе, причем настолько ужасный, что Элиас никогда таким не будет, – выкрикнул он, уже не заботясь, что их кто-то услышит. – Ваши обвинения в свой адрес, вина, невыполненный долг! Если бы сегодня Усирис Эйдон вернулся в Наббан и его снова повесили на Дереве в храмовом саду, вы бы нашли повод взять вину на себя! И не важно, кто говорит мерзости, я больше не намерен терпеть поношения хорошего человека!

Джошуа ошарашенно смотрел на него. Неожиданно тяжелое молчание нарушил скрип деревянных ворот, и в загон вошли около полудюжины мужчин с копьями в руках, которыми командовал тритинг по имени Хотвиг, пленивший их на берегу Имстрекки. Он сделал несколько шагов вперед и принялся оглядывать темный загон.

– Джошуа? Подойди сюда.

– Что вам надо? – тихо спросил принц.

– Марк-тан хочет тебя видеть. Прямо сейчас. – Двое из его людей опустили копья и подошли к нему.

Деорнот попытался поймать взгляд Джошуа, но принц отвернулся и медленно вышел из загона в сопровождении двух тритингов. Хотвиг закрыл высокие ворота, со скрипом вернулся на место деревянный засов.

– Вы ведь не думаете, что они… причинят ему вред, Деорнот? – спросил Стрэнгъярд. – Они же не сделают ничего плохого принцу, верно?

Деорнот опустился на грязную землю, по его щекам текли слезы.

В фургоне Фиколмия пахло жиром, дымом и промасленной кожей. Марк-тан поднял голову от куска мяса, который ел, кивнул Хотвигу, чтобы тот их оставил, а затем вернулся к ужину, предоставив Джошуа ждать, когда он обратит на него внимание. Джошуа заметил, что они не одни в фургоне. Мужчина, стоявший рядом с Фиколмием, был на голову выше Джошуа и почти таким же мускулистым и мощным, как сам марк-тан. Его гладко выбритое лицо с усами покрывали многочисленные шрамы, слишком аккуратные, чтобы быть случайными. Он с нескрываемым презрением ответил на взгляд принца и опустил одну руку с зазвеневшими браслетами на рукоять длинного кривого меча.

Джошуа мгновение смотрел в его прищуренные глаза, затем с небрежным видом отвернулся и окинул взглядом огромную коллекцию упряжи и седел, висевших на стенах фургона и потолке, мириады серебряных застежек которых сияли в свете огня.

– Похоже, ты стал ценить удобства, Фиколмий, – сказал Джошуа, глядя на коврики и вышитые подушки, разбросанные по деревянному полу.

Марк-тан поднял голову и сплюнул в огонь.

– Ха! Я сплю под звездами, как и всегда. Но мне требуется надежное место, где меня не услышат. – Он откусил кусок мяса и принялся энергично жевать. – Я не из тех, кто живет среди камней и носит панцирь, точно мягкотелая улитка. – Кость со стуком упала в яму, где горел огонь.

– Прошло много времени с тех пор, как и я спал за каменными стенами или в постели, Фиколмий. Впрочем, ты и сам это видишь. Ты позвал меня, чтобы сообщить, какой я мягкотелый? Если так, давай уже, говори, и отпусти меня к моим людям. Или ты собираешься со мной покончить? Парень рядом с тобой очень похож на любителя рубить головы.

Фиколмий, глаза у которого были красными, как у кабана, уронил обглоданную кость в огонь и радостно ухмыльнулся.

– Ты его не знаешь? А он тебя очень даже, верно, Утварт?

– Я его знаю. – Голос у тритинга оказался глухим и глубоким.

Марк-тан наклонился вперед и внимательно посмотрел на принца.

– Клянусь Четырехногим, – рассмеялся он. – У принца Джошуа больше седых волос, чем у старого Фиколмия. Жизнь в каменных домах быстро делает мужчину стариком.

Джошуа невесело улыбнулся.

– У меня выдалась трудная весна.

– У тебя! Надо же, трудная весна! – Фиколмий невероятно наслаждался происходящим.

Он взял чашу со стола и поднес к губам.

– Чего ты от меня хочешь, Фиколмий?

– Хочу не я, Джошуа, несмотря на грех, который ты совершил против меня. Речь про Утварта. – Он кивком показал на мрачного тритинга, стоявшего рядом. – Утварт всего на несколько лет младше тебя, но он еще не носит бороды, полагающейся мужчине. Знаешь почему?

Утварт зашевелился и сжал рукоять меча.

– У меня нет жены, – прорычал он.

Джошуа молча переводил взгляд с одного на другого.

– Ты умный человек, принц Джошуа, – медленно заговорил Фиколмий и сделал новый глоток из чаши. – Ты же понимаешь, в чем проблема. Невесту Утварта украли, и он поклялся, что не женится до тех пор, пока вор не умрет.

– Умрет, – повторил за ним Утварт.

Джошуа поморщился.

– Я не крал ничьей невесты. Воршева пришла ко мне, когда я покинул ваш лагерь. Она умоляла меня забрать ее с собой.

Фиколмий с грохотом опустил чашу на стол, пролив темное пиво в огонь, который зашипел, словно удивился.

– Будь ты проклят, неужели твой отец не сумел произвести на свет ни одного нормального мальчика? Какой мужчина станет прятаться за спиной женщины или позволит ей делать то, что она пожелает? Ее цена невесты была назначена! И все согласились!

– Кроме Воршевы.

Марк-тан вскочил с табурета и уставился на Джошуа так, словно принц был ядовитой змеей, его руки с выступавшими венами дрожали.

– Вы, жители городов, настоящая зараза. Наступит день, когда мужчины из племени Свободных тритингов отправят вас в море и сожгут ваши гнилые города в чистом пламени.

– Тритинги уже пытались, – спокойно глядя на него, сказал Джошуа. – Именно так мы с тобой встретились. Или ты забыл про неприятный факт нашего союза – против твоего собственного народа?

Фиколмий снова сплюнул, на сей раз даже не пытаясь попасть в огонь.

– Это был шанс увеличить мою силу. И он сработал. Сегодня я непререкаемый господин всех Высоких тритингов. – Он уставился на Джошуа, словно бросал ему вызов, вынуждая возразить. – Кроме того, договор я заключил с твоим отцом. Для жителя каменных городов он был могучим мужчиной. Ты же лишь его бледная тень.

Лицо Джошуа ничего не выражало.

– Мне надоели разговоры. Убей меня, если хочешь, но не утомляй болтовней.

Фиколмий прыгнул вперед, его огромный кулак врезался в висок Джошуа, и тот упал на колени.

– Гордые слова, червяк! Мне бы следовало прикончить тебя собственными руками! – Марк-тан навис над принцем, его широкая грудь тяжело вздымалась. Где моя дочь?

– Я не знаю.

Фиколмий схватил Джошуа за потрепанную рубашку и рывком поставил на ноги. Утварт, наблюдавший за ними, раскачивался из стороны в сторону, в глазах у него застыло мечтательное выражение.

– И тебя это не волнует, верно? Клянусь Громовержцем травы, я мечтал, как раздавлю тебя – столько раз мечтал! Говори, где моя Воршева, похититель детей. Ты хотя бы на ней женился?

Висок Джошуа кровоточил от удара. Он спокойно посмотрел Фиколмию в глаза.

– Мы не хотели жениться…

От нового удара голову Джошуа отбросило назад, из носа и верхней губы потекла кровь.

– Как же вы потешались над старым Фиколмием, сидя в вашем каменном доме, – прошипел марк-тан. – Ты украл мою дочь, сделал своей шлюхой и не заплатил ни одной лошади! Вы смеялись, так ведь? – Он влепил Джошуа сильную пощечину, и в воздухе рассыпались жемчужины крови. – Ты решил, что можешь собрать мой урожай и безнаказанно сбежать? – Марк-тан снова его ударил, но, хотя из носа Джошуа снова потекла кровь, он был мягче, с какой-то дикой симпатией. – Ты умный, Безрукий. Умный. Но Фиколмий тоже не мерин.

– Воршева… не… шлюха.

Фиколмий толкнул Джошуа на дверь фургона. Принц стоял, опустив руки и не пытаясь защищаться, когда марк-тан нанес ему еще два удара.

– Ты украл то, что принадлежало мне, – прорычал Фиколмий, так близко придвинувшись к принцу, что его борода прижалась к окровавленной рубашке Джошуа. – И как тогда ты ее назовешь? Для чего ты использовал мою дочь?

Джошуа, несмотря на синяки, ссадины и кровь на лице, сохранял поразительное спокойствие. Но сейчас, казалось, оно распалось на части, и на нем появилось невыносимое страдание.

– Я… плохо с ней обращался. – Он опустил голову.

Утварт вытащил меч из резных, украшенных бусинами ножен, и выступил вперед. Острие звякнуло о потолочную балку.

– Позволь мне его убить, – выдохнул он. – Медленно.

Фиколмий поднял голову и яростно прищурился. По его лицу тек пот, когда он перевел взгляд с Утварта на Джошуа и поднял кулак с крупными костяшками над головой Джошуа.

– Разреши мне, – взмолился Утварт.

Марк-тан с такой силой ударил три раза в стену, что закачалась и зазвенела сбруя.

– Хотвиг! – проревел он.

Дверь фургона открылась, и вошел Хотвиг, который толкал перед собой стройную женщину. Они остановились на пороге.

– Ты все слышала! – прорычал Фиколмий. – Ты предала свой клан и меня… ради этого! – Он толкнул Джошуа в плечо, тот ударился о стену и сполз на пол.

Воршева разрыдалась. Сильная рука Хотвига упиралась ей в спину, когда она наклонилась, чтобы прикоснуться к принцу. Джошуа медленно поднял голову и рассеянно на нее посмотрел, хотя глаза у него уже начали заплывать и закрываться.

– Ты жива, – только и сказал он.

Она попыталась освободиться от руки Хотвига, он схватил ее сильнее и прижал к себе, не обращая внимания на ногти, царапавшие его руки, и успев отклониться в сторону, когда она потянулась к глазам.

– Хранители рэнда поймали ее на внешнем пастбище, – проревел Фиколмий и не сильно ударил дочь, разозлившись, что она сопротивляется. – Успокойся, вероломная сука! Мне следовало утопить тебя в Амстрейе, когда ты родилась. Ты еще хуже матери, а она была самой мерзкой коровой из всех, что я знал. Зачем ты тратишь слезы на этот кусок дерьма? – Он пнул Джошуа носком сапога.

На лице принца снова появилось серьезное выражение, он мгновение с холодным интересом смотрел на марк-тана, а потом повернулся к Воршеве.

– Я рад, что ты в безопасности.

– В безопасности! – Воршева пронзительно рассмеялась. – Я люблю мужчину, которому не нужна. А тот, который меня хочет, будет использовать, как племенную кобылу, и избивать всякий раз, когда я поднимусь с колен! – Она принялась вырываться из рук Хотвига и повернулась лицом к Утварту, который опустил меч острием вниз. – О, я тебя помню, Утварт! Я убежала, чтобы спастись от тебя, урод, насилующий детей или овец, если тебе не удается поймать ребенка! От мужчины, который любит свои шрамы больше, чем когда-либо сможет полюбить женщину. Да я скорее умру, чем стану твоей невестой!

Помрачневший Утварт молчал, но Фиколмий фыркнул с угрюмым весельем.

– Клянусь Четырехногим, я уже почти забыл про зазубренный кинжал, которым природа наградила тебя вместо языка, дочь. Может, Джошуа для разнообразия получил удовольствие от моих ударов кулаками. Что же до того, что ты предпочитаешь, можешь убить себя, как только закончится брачный проезд, если тебе так хочется. А я желаю получить цену невесты и восстановить честь Клана Жеребца.

– Есть способы получше, чем убивать беспомощных пленников, – произнес новый голос.

Все одновременно повернулись – даже Джошуа, хотя он старался двигаться осторожно. На пороге стояла Джелой, она подняла руки к перемычке над дверным проемом, и ветер раздувал плащ у нее за спиной.

– Они сбежали из загона! – в ярости закричал Фиколмий. – Не двигайся, женщина! Хотвиг, седлайте лошадей и приведите назад остальных. Кто-то за это ответит по-настоящему!

Джелой вошла в фургон, в котором быстро стало тесно. Тихо выругавшись, Хотвиг промчался мимо нее и выскочил в темноту. Женщина-ведьма спокойно закрыла за ним дверь.

– Он найдет их в загоне, – сказала она. – Только я могу входить и выходить оттуда, когда мне вздумается.

Утварт поднял свой широкий клинок и приставил к ее шее. Желтые, со слегка опущенными веками глаза Джелой посмотрели в его глаза, и тритинг отступил, размахивая мечом, словно ему что-то угрожало.

Фиколмий озадаченно, сдерживая гнев, разглядывал Джелой.

– Что тебе нужно, старуха?

Освободившаяся от Хотвига Воршева проползла мимо Фиколмия и принялась вытирать лицо Джошуа своим потрепанным плащом. Принц мягко взял ее за руку, не давая к себе прикоснуться, когда Джелой снова заговорила.

– Я сказала, что прихожу и ухожу, когда пожелаю. Сейчас я хочу находиться здесь.

– Ты в моем фургоне, старуха. – Марк-тан вытер пот со лба волосатой рукой.

– Ты думал, что сможешь удержать Джелой в плену, Фиколмий. Глупо с твоей стороны. Однако я пришла дать совет в надежде, что у тебя гораздо больше здравого смысла, чем ты успел показать нам сегодня.

Казалось, Фиколмий сражается с отчаянным желанием ее ударить. Увидев его борьбу и напряженное выражение лица, Джелой кивнула и мрачно улыбнулась.

– Ты про меня слышал.

– Я слышал о дьяволице с твоим именем, которая прячется в лесу и крадет души мужчин, – проворчал Фиколмий.

Утварт стоял у него за спиной, поджав губы, которые превратились в тонкую линию, но с широко раскрытыми глазами, метавшимися по сторонам, словно он проверял, где находятся двери и окна.

– Я уверена, что до тебя доходило множество неверных слухов, – сказала Джелой, – впрочем, в них есть определенная правда, хотя и несколько перевранная. А истина заключается в тех, которые говорят, что со мной лучше не ссориться, Фиколмий. – Она медленно моргнула, совсем как сова, вдруг увидевшая кого-то маленького и беззащитного. – Я очень опасный враг.

Марк-тан подергал себя за бороду.

– Я тебя не боюсь, женщина, но и не связываюсь с демонами без уважительной причины. Ты мне не нужна. Уходи, и я не стану тебя трогать, но не вмешивайся не в свое дело.

– Ты болван, лошадиный лорд! – Джелой вскинула вверх руки, и ее плащ зашевелился, словно черное крыло. В этот момент за ее спиной распахнулась дверь, ворвавшийся внутрь ветер погасил светильники, и фургон погрузился в темноту, только огонь в яме сиял малиновым светом, точно дверь в преисподнюю. Кто-то испуганно выругался, но его голос почти заглушили стоны ветра. – Я тебе говорила, – крикнула Джелой. – Я хожу там, где пожелаю! – Дверь снова захлопнулась, хотя женщина-ведьма даже не пошевелилась. Ветер стих. Джелой наклонилась вперед, и беспокойное пламя отразилось в ее желтых глазах. – Что будет с этими людьми, очень даже меня касается – и тебя тоже, хотя ты слишком темный, чтобы понимать такие вещи. Наш враг является и твоим врагом, и он страшнее, чем ты в состоянии понять, Фиколмий. Когда он придет, он промчится по твоим полям, точно страшный пожар.

– Ха! – фыркнул марк-тан, но испуганные нотки не исчезли из его голоса. – Не нужно читать мне проповеди. Я все знаю про твоего врага, короля Элиаса. И он не больше мужчина, чем его брат Джошуа. Тритинги его не боятся.

Прежде чем Джелой успела ему ответить, раздался стук в дверь, которая тут же распахнулась, и на пороге появился Хотвиг с копьем в руке и озадаченным выражением на лице. Несмотря на солидную бороду, он был еще достаточно молодым человеком и посмотрел на женщину-ведьму с нескрываемым отвращением, когда заговорил с вождем.

– Пленники по-прежнему в загоне для скота. Никто из тех, кто снаружи, не видел, как эта женщина его покинула. Ворота заперты, в ограде нет никаких дыр.

Фиколмий махнул рукой и проворчал:

– Я знаю. – Взгляд марк-тана переместился на Джелой, он несколько мгновений задумчиво на нее смотрел, потом приказал Хотвигу: – Подойди. – И прошептал что-то ему ухо.

– Я все сделаю, – сказал Хотвиг и бросил нервный взгляд на Джелой, прежде чем снова выйти.

– Итак, – заговорил Фиколмий и широко улыбнулся, продемонстрировав почти все свои кривые зубы. – Ты считаешь, что я должен отпустить этого пса, чтобы он отсюда убрался? – Он пнул Джошуа ногой, заработав мимолетный сердитый взгляд дочери. – А что, если я откажусь? – весело спросил он.

– Я уже тебе говорила, марк-тан, – прищурившись, ответила Джелой, – я опасный враг.

Фиколмий хохотнул.

– И что ты сделаешь, я уже сказал моим людям убить пленников, если только я не приду к ним сам до следующей стражи и велю оставить их в живых? – Он с довольным видом похлопал себя по животу. – Я не сомневаюсь, что у тебя имеются заклинания, которые могут причинить мне вред, но сейчас мы приставили клинки к горлу друг друга, разве не так?

Утварт, находившийся в углу фургона, зарычал, словно его привела в невероятное возбуждение картина, нарисованная Фиколмием.

– О, лошадиный лорд, да защитят Боги мир от таких, как ты, – с отвращением сказала Джелой. – Я надеялась убедить тебя нам помочь, что принесло бы пользу тебе самому, как и многим другим. – Она покачала головой. – Теперь же, как ты сказал, мы вытащили на свет наше оружие. Кто знает, удастся ли убрать его обратно без множества смертей?

– Я не боюсь твоих угроз, – прорычал Фиколмий.

Джелой мгновение на него смотрела, потом взглянула на Джошуа, который по-прежнему сидел на полу и наблюдал за происходящим с удивительным спокойствием. Наконец она повернулась к Утварту, тот злобно нахмурился, ему совсем не понравилось, что она его изучает.

– Думаю, все же я могу оказать тебе одну услугу, марк-тан Фиколмий.

– Мне не…

– Молчать! – крикнула Джелой, и марк-тан смолк и сжал кулаки, а его покрасневшие глаза вылезли из орбит. – Законы Высоких тритингов. Я помогу тебе их обойти.

– Ты говоришь безумные вещи, дьяволица! – заорал он. – Я лорд всех кланов!

– Мне известно, что советы кланов не признают марк-тана, нарушившего древние законы, – ответила она. – Я вообще много знаю.

Фиколмий взмахнул рукой, и чаша, стоявшая на его табурете, с грохотом ударилась о дальнюю стену.

– Какой закон? Говори, какой, или я тебя удавлю, даже если ты сожжешь меня дотла!

– Законы цены невесты и помолвки, – она указала на Джошуа. – Ты намерен убить этого человека, однако он является женихом твоей дочери. Если другой… – она показала на мрачного Утварта, – хочет ее получить, он должен завоевать ее в поединке. Разве я не права, тан?

Ядовитая улыбка расползалась по лицу Фиколмия.

– Ты перехитрила саму себя, надоедливая баба. Они не помолвлены. Джошуа сам это признал. Значит, я не нарушу никаких законов, убив его. Утварт готов заплатить мне цену невесты.

Джелой внимательно на него посмотрела.

– Они не женаты, и Джошуа не просил ее об этом. Тут ты прав. Но неужели ты забыл ваши обычаи, Фиколмий из Клана Жеребца? Существуют и другие причины заключения брака.

Фиколмий сплюнул на пол.

– Никаких, если не считать рождения… – Он не договорил и нахмурился, когда ему в голову пришла неожиданная мысль. – Ребенок?

Джелой молчала.

Воршева сидела, опустив голову и спрятав лицо за длинными волосами, но ее рука, гладившая окровавленную щеку принца, замерла, словно кролик, которого напугала змея.

– Это правда, – сказала она наконец.

Лицо Джошуа превратилось в сложную картину чувств, которые было трудно разгадать из-за синяков и порезов.

– Ты?.. Как давно ты знаешь?.. Ты ничего не говорила…

– Я узнала перед самым падением Наглимунда, – ответила Воршева. – Я боялась тебе сказать.

Джошуа посмотрел на слезы, которые прокладывали новые дорожки на ее грязном лице, поднял руку, быстро коснулся пальцев Воршевы, уронил руку на колени, затем перевел взгляд с Воршевы на Джелой. Женщина-ведьма долго не сводила с него глаз, и казалось, между ними произошел какой-то разговор.

– Клянусь Четырехногим, – наконец удивленно проревел Фиколмий. – Брак из-за ребенка, так получается? Если, конечно, это его ребенок.

– Ребенок его, свинья! – яростно вскричала Воршева. – И не может быть ничьим еще!

Утварт вышел вперед, позвякивая пряжками сапог. Острие его опущенного меча вонзилось на полдюйма в деревянную половицу.

– В таком случае поединок, – заявил он. – До смерти. – Он осторожно посмотрел на Джелой. – Приз – дочь марк-тана.

В глазах Джошуа появилось жесткое выражение, когда он ответил:

– Да услышит нас Бог.

Деорнот посмотрел на разбитое лицо принца.

– Утром?! – вскричал он так громко, что один из стражей нахмурился. Тритингам, кутавшимся в тяжелые шерстяные плащи, чтобы согреться, совсем не нравилось, что им выпало стоять на страже около обдуваемого всеми ветрами загона для скота. – Почему бы просто не взять и не убить вас?

– Это шанс, – сказал Джошуа и отчаянно закашлялся.

– Какой такой шанс? – с горечью спросил Деорнот. – Разве сможет однорукий мужчина, да еще избитый до полусмерти, встать утром и победить великана? Великодушный Эйдон, жаль, что я не могу добраться до этой змеи Фиколмия…

В ответ Джошуа сплюнул на землю сгусток крови.

– Принц прав, – вмешалась Джелой. – Это шанс. Все, что угодно, лучше, чем ничего.

Женщина-ведьма вернулась в загон, чтобы позаботиться о Джошуа. Стражники быстро расступились в стороны, пропуская ее: слух о ней уже прокатился по лагерю. Дочь Фиколмия с ней не пришла. Воршеву с еще не высохшими слезами от гнева и печали заперли в фургоне отца.

– Ведь преимущество было на вашей стороне, – сказал Деорнот женщине-ведьме. – Почему вы не нанесли удар? Почему позволили прислать сюда стражников?

Желтые глаза Джелой сверкнули в свете факелов.

– У меня не было никакого преимущества. Я уже тебе говорила, что не могу применять боевую магию. Да, я сумела выбраться из загона, но все остальное было самым обычным блефом. А теперь помолчи о том, чего не знаешь, и не мешай мне использовать мои умения как полагается. – И она снова повернулась к принцу.

«Интересно, как ей удалось выбраться отсюда? – спросил себя Деорнот. – Вот она расхаживала в тенях в дальнем углу загона, а в следующее мгновение исчезла».

Он покачал головой. Спорить с ней не имело смысла, а в последнее время от него не было вообще никакого проку.

– Если я могу как-то помочь, мой принц, вам нужно только попросить. Он опустился на колени и мельком взглянул на женщину-ведьму. – Простите меня за необдуманные слова, валада Джелой.

Она фыркнула, принимая извинения. Деорнот встал и отошел в сторону.

Остальные измученные члены их отряда сидели у другого костра. Тритинги, которым было не совсем чуждо сострадание, дали им ветки, чтобы они смогли развести огонь. «Они, конечно, не лишены сочувствия, – подумал Деорнот, – но и не глупы. Такая жалкая растопка даст немного тепла, но ее невозможно использовать как оружие, если, например, поджечь». Мысль об оружии заставила его задуматься, когда он уселся между Санфуголом и Стрэнгъярдом.

– Как отвратительно все заканчивается, – сказал он. – Вы слышали, что произошло с Джошуа?

Стрэнгъярд вскинул вверх худые руки.

– Они необразованные варвары, эти жители лугов. Матерь Элизия, я знаю, что в глазах Бога все люди равны, но то, что они сотворили, настоящее зверство! Я хочу сказать, что даже невежество не может служить оправданием такого… – Он разволновался и замолчал.

Санфугол сел, морщась от боли в ноге. Любой, кто его знал, был бы потрясен: арфист, который прежде выглядел безупречно и одевался так тщательно, что иногда это вызывало улыбку, был грязным и оборванным, точно бездомный бродяга.

– А если Джошуа умрет? – тихо спросил он. – Он мой господин, и я его люблю, наверное, но, если он погибнет… что станется с нами?

– Если нам повезет, наше положение будет немногим лучше, чем у рабов, – сказал Деорнот, и у него появилось ощущение, будто эти слова сорвались с чужих губ. Он чувствовал себя совершенно опустошенным. Как могло до такого дойти? Еще год назад мир был привычным, точно кусок хлеба на ужин. – Если не повезет… – продолжал он, но не договорил, впрочем, в этом не было нужды.

– Хуже всего будет женщинам, – прошептал Стрэнгъярд, оглянувшись на герцогиню Гутрун, державшую на коленях спавшую Лелет. – Эти люди безбожники и дикари. Вы видели шрамы, которые они сами себе наносят?

– Изорн, – неожиданно позвал Деорнот. – Если можешь, подойди сюда.

Сын герцога Изгримнура прополз вокруг жалкого огня и сел рядом с ними.

– Я думаю, – сказал Деорнот, – что мы должны быть завтра готовы что-то сделать, когда они заставят Джошуа сражаться.

Стрэнгъярд озабоченно поднял голову.

– Но нас же так мало… полдюжины среди тысяч.

Изорн кивнул, и на его широком лице появилась мрачная полуулыбка. – По крайней мере, мы можем выбрать, как умереть. И я не позволю им забрать мою мать. – Улыбка исчезла. – Клянусь Усирисом, сначала я ее убью.

Санфугол принялся озираться по сторонам, словно рассчитывал, что кто-то объяснит ему странную шутку.

– Но у нас нет оружия! – взволнованно прошептал он. – Вы сошли с ума? Возможно, мы сможем остаться в живых, если не будем ничего предпринимать, а если выступим против них, тогда определенно умрем.

Деорнот покачал головой.

– Нет, арфист. Если мы не станем сражаться, значит, мы не мужчины, и не важно, убьют они нас или нет. Мы будем хуже собак, которые, по крайней мере, рвут брюхо медведя, когда он на них нападет. – Он окинул взглядом лица товарищей. – Санфугол, – сказал он наконец, – мы должны все спланировать. Почему бы тебе не спеть нам песню на случай, если кому-то из пастухов станет интересно, почему мы тут собрались или о чем говорим?

– Песню? Ты это о чем?

– Да, песню. Длинную и скучную, про то, как правильно и выгодно тихо сдаться врагу. Если она закончится, а мы все еще будем обсуждать наш план, начинай сначала.

Арфист невероятно разволновался, услышав его предложение.

– Я ничего такого не знаю!

– Тогда сочини, певчая птичка. – Изорн рассмеялся. – В любом случае, мы уже давно без музыки. Если нам суждено завтра умереть, будем жить сегодня.

– Пожалуйста, внесите в свои планы то, что я бы предпочел остаться в живых, – сказал Санфугол, который выпрямил спину и начал напевать мелодию, подбирая слова. – Я боюсь, – проговорил он наконец.

– Мы тоже, – ответил Деорнот. – Пой.

Фиколмий ввалился в загон для скота сразу после того, как рассвет коснулся серого неба. Марк-тан Высоких тритингов явился в тяжелом шерстяном плаще, украшенном вышивкой, на шее висел грубо отлитый золотой жеребец, на запястьях звенели многочисленные тяжелые браслеты из металла. Судя по всему, он находился в превосходном настроении.

– Время расплаты пришло, – рассмеялся он и сплюнул на землю. – Ты чувствуешь, что готов, Джошуа Безрукий?

– Бывало и лучше, – ответил Джошуа, натягивая сапог. – Мой меч у тебя?

Фиколмий махнул рукой, и Хотвиг выступил вперед, в руках он держал Найдел в ножнах. Молодой тритинг с любопытством наблюдал за принцем, когда Джошуа, ловко управляясь одной рукой, надел ремень, застегнул его и вытащил Найдел, подставив тонкий клинок утреннему свету. Хотвиг почтительно отошел назад.

– Могу я получить точильный камень? – попросил Джошуа. – Меч затупился.

Марк-тан фыркнул и достал собственный камень из мешочка, висевшего на широком ремне.

– Давай, точи свой меч, житель каменных домов, точи как следует. Нам нужно самое лучшее развлечение, как на турнирах у вас в городах. Впрочем, тут все будет совсем не так, как на ваших замковых играх, правда ведь?

Джошуа пожал плечами и нанес тонкий слой масла на режущую поверхность меча.

– Мне они тоже никогда особо не нравились.

– После урока, который я тебе преподал вчера вечером, ты вполне прилично выглядишь. Может, ваша ведьма наложила на тебя заклинание? Это было бы бесчестно.

Джошуа снова пожал плечами, показывая, что его не волнуют представления Фиколмия о чести, но тут вперед выступила Джелой.

– Никаких заклинаний и волшебства.

Фиколмий мгновение недоверчиво на нее смотрел, потом снова повернулся к Джошуа.

– Хорошо. Мои люди отведут тебя на поле, когда ты будешь готов. Я рад, что ты в порядке. Так поединок будет интереснее.

Марк-тан вышел из загона, за ним, не отставая, следовали три его собственных стража.

Деорнот, который наблюдал за разговором, тихонько выругался. Он знал, каких усилий стоило принцу делать вид, что он совершенно спокоен. Они с Изорном помогли Джошуа встать за час до первого света. И даже после целебной настойки, которую дала ему Джелой, чтобы придать сил – не имевшей никакого отношения к магии, – принц с трудом самостоятельно оделся. Джелой горько сетовала на отсутствие веточек мокфойла, чтобы лечение было более эффективным. Избиение, устроенное ему Фиколмием, сильно сказалось на измученном недоеданием теле Джошуа, и Деорнот сомневался, что принц сможет хоть сколько-то времени держаться на ногах после того, как взмахнет мечом.

К принцу подошел отец Стрэнгъярд.

– Ваше высочество, неужели совсем нет другого пути? Я знаю, что тритинги настоящие варвары, но Бог не презирает ни одно из Своих творений. Он наделил искрой сострадания каждое существо. Может быть…

– Этого хотят не тритинги, – мягко ответил одноглазому священнику Джошуа. – Дело в Фиколмии. Он давно ненавидит меня и мой дом, но никогда в этом не признается.

– Но я думал, что Клан Жеребца сражался на стороне вашего отца в Войне тритингов, – сказал Изорн. – С какой стати ему вас ненавидеть?

– Причина в том, что он стал боевым таном Высоких тритингов с помощью моего отца. Он не может смириться с тем, что жители камней – так он нас называет – дали ему власть, в которой отказал бы собственный народ. Затем от него сбежала дочь, и я взял ее с собой, из-за чего он лишился цены невесты в лошадях. Для нашего приятеля марк-тана это ужасное бесчестье. Так что не найдется слов, произнесенных священником или еще кем-то, чтобы заставить Фиколмия забыть обиды.

Джошуа в последний раз посмотрел на острый клинок и вернул его в ножны. Затем окинул взглядом стоявших вокруг него людей.

– Выше головы, – сказал принц, который был на удивление веселым и ясноглазым. – Смерть нам не враг, и я уверен, что Бог приготовил места для всех нас. – Он направился к воротам в ограде, стражники Фиколмия открыли их и, выставив копья, повели Джошуа через город фургонов.

На поле разгуливал прохладный резвый ветерок, точно невидимая рука взъерошивала траву и трогала палатки. Нижние холмы были усеяны точками пасущегося скота. Десятки грязных детей, то и дело появлявшихся между палатками, забросили игры и зашагали за Джошуа и его импровизированной свитой, направлявшимися к пастбищу, принадлежавшему Фиколмию.

Деорнот смотрел на лица детей и их родителей, когда они подходили, чтобы присоединиться к увеличивавшейся процессии. Он ожидал увидеть ненависть или жажду крови, но их наполняло лишь взволнованное предвкушение, такое же, как он замечал в детстве на лицах братьев и сестер, когда Гвардия Верховного короля или раскрашенный фургон коробейника проезжали мимо их фермы в Хьюэншире. Эти люди рассчитывали на развлечение. Жаль только, что кто-то умрет, – скорее всего, его обожаемый принц, – чтобы их повеселить.

На столбиках ограды вокруг владения Фиколмия развевались золотые ленты, как во время праздника. Марк-тан сидел на табурете перед дверью своего фургона, еще несколько тритингов, обвешанных драгоценностями – Деорнот догадался, что это вожди других кланов, – устроились на земле рядом. Тут же стояли женщины разного возраста и среди них Воршева. Дочь марк-тана сменила порванное придворное платье на более традиционную одежду клана, шерстяное платье с капюшоном и тяжелым поясом, украшенным разноцветными камнями, лента вокруг лба, завязанная сзади на капюшоне, удерживала черные волосы. В отличие от других женщин, ленты которых были черными, Воршева повязала белую, вне всякого сомнения говорившую о том – с горечью подумал Деорнот, – что она невеста, выставленная на продажу.

Когда Джошуа и его сопровождение прошли в ворота, принц и Воршева встретились глазами, и Джошуа демонстративно сотворил знак Дерева на груди, затем поцеловал свою руку и прикоснулся к этому месту. Воршева отвернулась, стараясь скрыть слезы.

Фиколмий встал и заговорил, обращаясь к зрителям, временами переходя то на вестерлинг, то на грубый диалект тритингов, когда хотел что-то сказать собравшимся высоким гостям и представителям клана, столпившимся возле ограды. Пока марк-тан громко продолжал разглагольствовать, Деорнот проскользнул между полудюжиной копейщиков, которые привели Джошуа на поле, и встал рядом с принцем.

– Ваше высочество, – тихо проговорил он, положив руку на плечо Джошуа, принц вздрогнул, словно пробудился ото сна.

– А, ты.

– Я хочу попросить у вас прощения, мой принц, перед тем… что бы ни случилось. Вы самый добрый господин, о котором только может мечтать мужчина. Вчера я говорил вам непозволительные вещи, я не имел на это никакого права.

Джошуа грустно улыбнулся.

– Ты ошибаешься, ты имел полное право. Жаль только, что мне не хватило времени подумать над тем, что ты сказал. В последние дни я действительно был слишком поглощен своими мыслями и собой. Ты поступил как настоящий друг, указав мне на это.

Деорнот опустился на одно колено и, взяв руку Джошуа, поднес ее к губам.

– Да благословит вас Господь, Джошуа, – быстро проговорил он. – Будьте благословенны. И не переходите слишком быстро к ближнему бою с этим дикарем.

Принц задумчиво наблюдал за Деорнотом, когда тот поднимался с колен.

– Возможно, мне придется. Боюсь, у меня недостаточно сил, чтобы слишком долго ждать. Если мне представится хоть какой-то шанс, я должен им воспользоваться.

Деорнот попытался снова заговорить, но у него перехватило в горле, он просто сжал руку Джошуа и отошел.

Толпа принялась радостно кричать и хлопать в ладоши, когда Утварт перелез через ограждение и встал перед Фиколмием. Противник Джошуа снял жилет из воловьей кожи, демонстрируя всем мускулистый торс, так сильно намазанный жиром, что он блестел на солнце. Увидев это, Деорнот нахмурился: Утварт сможет двигаться быстрее, а жир поможет ему сохранить тепло.

Свой кривой меч без ножен тритинг засунул за широкий ремень, длинные волосы собрал в узел на затылке. Каждую руку Утварта украшало по браслету, из ушей до самой челюсти свисали серьги. Шрамы на лице он разрисовал черной и красной краской, став похожим на демона.

Утварт вытащил из-за пояса меч и поднял его над головой, вызвав в толпе новую волну ликования.

– Иди сюда, Безрукий, – взревел он. – Тебя ждет Утварт.

Отец Стрэнгъярд принялся громко молиться, когда Джошуа прошел вперед по полю. Деорнот обнаружил, что вместо того, чтобы успокаивать и вселять надежду, слова священника начали его раздражать, и шагнул в сторону. Потом, немного подумав, прошел вдоль ограды, встал рядом с одним из стражников, поднял голову и увидел, что на него смотрит Изорн. Деорнот почти незаметно приподнял подбородок, Изорн медленно двинулся вперед и вскоре остановился в нескольких ярдах от него.

Джошуа отдал свой плащ герцогине Гутрун, которая прижала его к груди, как ребенка. Рядом с ней стояла Лелет, держась грязным кулачком за рваную юбку герцогини. Джелой находилась неподалеку, но капюшон скрывал ее желтые глаза.

Деорнот оглядел своих спутников, другие глаза встретились с его глазами и тут же скользнули в сторону, словно опасаясь слишком долго поддерживать с ним контакт. И тут Санфугол тихонько запел.

– Итак, сын Престера Джона, ты стоишь перед Свободным народом Высоких тритингов, но уже не такой великий, как когда-то был. – Фиколмий ухмыльнулся, а члены его клана громко рассмеялись и принялись перешептываться.

– Только в том, что касается моей собственности, – спокойно ответил Джошуа. – На самом деле, я хочу предложить тебе сделку, Фиколмий – только между тобой и мной.

Марк-тан расхохотался.

– Смелые слова, Джошуа, гордые слова из уст человека, знающего, что он скоро умрет. – Фиколмий окинул его оценивающим взглядом. – Какую сделку ты предлагаешь?

Принц хлопнул по ножнам.

– Я предлагаю сделать ставку на это и мою левую руку.

– Хорошо, поскольку это твоя единственная рука, – насмешливо ответил Фиколмий, и толпа радостно взревела.

– Это как получится. Если Утварт меня победит, он получит Воршеву, а ты цену невесты. Все верно?

– Тринадцать лошадей, – с хитрым видом ответил марк-тан. – И что с того?

– А вот что: Воршева уже принадлежит мне. Мы с ней помолвлены, и, если я останусь в живых, я не получу ничего нового. – Он встретился с Воршевой глазами через толпу зрителей, затем снова повернулся к ее отцу и холодно на него посмотрел.

– Ты получишь жизнь! – прошипел Фиколмий. – В любом случае, это глупый разговор. Ты не останешься в живых.

Утварт, нетерпеливо ждавший начала поединка, позволил себе улыбнуться словам своего тана.

– Вот почему я хочу заключить с тобой сделку, – сказал Джошуа. – С тобой, Фиколмий. Между мужчинами.

Некоторые представители кланов принялись хихикать, и Фиколмий обвел их сердитым взглядом, заставив замолчать.

– Говори.

– Это будет не слишком дорогая сделка, Фиколмий, вроде тех, что смелые мужчины в городах моего народа заключают без малейших колебаний. Если я одержу победу, ты заплатишь мне столько же, сколько хочешь получить от Утварта. – Джошуа улыбнулся. – Я выберу из твоего табуна тринадцать лошадей.

– А почему я вообще должен заключать с тобой сделку? – в хриплом голосе Фиколмия появился гнев. – Ставка только тогда имеет смысл, когда рискуют обе стороны. Что у тебя может быть такого, что я захочу иметь? – На лице у него появилось хитрое выражение. – И что я не смогу забрать у твоих людей, когда ты умрешь?

– Честь.

Фиколмий удивленно отшатнулся, и шепот вокруг него стал набирать силу.

– Клянусь Четырехногим, что все это значит? Мне плевать на вашу честь, мягкотелые жители городов.

– Ага, – сказал Джошуа, мимолетно улыбнувшись. – А на свою собственную?

Неожиданно принц повернулся лицом к зрителям, облепившим ограждение поля Фиколмия. Из толпы послышались тихие голоса.

– Свободные люди и женщины кланов Высоких тритингов! – крикнул он. – Вы пришли, чтобы посмотреть, как меня убьют. – Слова Джошуа встретил громкий смех, в него полетели комья земли, которые чудом не попали, но пронеслись мимо Фиколмия и его гостей всего в нескольких кьюбитах, вызвав злобные взгляды. – Я предложил марк-тану сделку. Я клянусь, что Эйдон, бог жителей каменных городов, меня спасет – и я одержу победу над Утвартом.

– Хотелось бы на это посмотреть! – выкрикнул кто-то из толпы на вестерлинге с ужасным акцентом.

Снова раздался смех. Фиколмий встал и направился к Джошуа, словно хотел заставить его замолчать, но, взглянув на кричавших зрителей, похоже, передумал. Скрестив на огромной груди руки, он с мрачным видом за ним наблюдал.

– Какую сделку ты предлагаешь, человечек? – выкрикнул один из тритингов в переднем ряду.

– Все это останется мне: моя честь и честь моего народа. – Джошуа выхватил меч из ножен и поднял его над головой. Рукав рубашки задрался, и ржавый наручник Элиаса, который он по-прежнему носил на запястье, поймал утренний свет и превратился в ленту кровавого цвета. – Я сын Престера Джона, Верховного короля, вы прекрасно его помните. Фиколмий знал его лучше всех вас.

По толпе пробежал шепот, а марк-тан недовольно заворчал, ему совсем не нравилось это представление.

– Вот что я предлагаю, – крикнул Джошуа. – Если Утварт меня победит, клянусь вам, это станет доказательством того, что наш бог Усирис Эйдон слаб и Фиколмий говорит правду, когда утверждает, что он сильнее жителей каменных городов. Вы получите доказательство того, что Жеребец вашего марк-тана могущественнее Дракона и Дерева, символов дома Джона, величайшего во всех странах Светлого Арда.

В толпе начали раздаваться громкие крики. Джошуа стоял и спокойно смотрел на тритингов.

– А что будет должен Фиколмий? – выкрикнул кто-то.

Утварт, стоявший всего в нескольких элях от Джошуа, бросал на него злобные взгляды, очевидно, недовольный, что всеобщее внимание переключилось с него на Джошуа, и одновременно не вызывало сомнений, что он пытался понять, насколько ставка принца увеличит его славу, когда он убьет однорукого жителя городов.

– Столько же лошадей, сколько было в договоре о цене невесты. Мои люди и я будем свободны и уйдем отсюда без помех, – сказал Джошуа. – Не так уж и много, если сравнивать с честью принца Эркинланда.

– Принца без собственного дома! – выкрикнул кто-то из толпы, но его тут же заглушили громкие голоса, требовавшие, чтобы Фиколмий заключил сделку, они кричали, что он будет дураком, если позволит жителю каменных городов обвести его вокруг пальца. Марк-тан, лицо которого перекосило от едва скрываемой ярости, позволил крикам своих соплеменников пролиться, точно ливню. Он выглядел так, что, казалось, был готов схватить Джошуа за горло и собственноручно задушить.

– Ладно. Сделка заключена, – прорычал он наконец и поднял руку, показывая, что принимает предложение Джошуа, зрители принялись радостно вопить. – Клянусь Громовержцем травы, вы его слышали. Сделка заключена. Мои лошади против его пустых слов. А теперь давайте побыстрее покончим с этой глупостью. – Веселье марк-тана практически испарилось, он наклонился вперед и заговорил очень тихо, так, что его услышал только Джошуа: – Когда ты умрешь, я убью твоих женщин и детей собственными руками. Очень медленно. Никто не смеет делать меня предметом шуток перед моим собственным народом и не отбирает у меня законно принадлежащих мне лошадей.

Фиколмий отвернулся и направился к своему табурету, хмуро поглядывая на хранителей рэнда, которые размахивали руками.

Когда Джошуа расстегнул и отбросил в сторону ремень, Утварт вышел вперед и поднял свой тяжелый клинок, поигрывая мощными мышцами, блестевшими от жира.

– Ты говоришь, и говоришь, и говоришь, маленький человечек, – прорычал тритинг. – Ты слишком много говоришь.

В следующее мгновение он тремя большими шагами преодолел разделявшее их расстояние и взмахнул мечом по широкой дуге. Найдел взлетел вверх, с глухим звоном отразив атаку, но прежде, чем Джошуа смог поднять свой тонкий клинок, чтобы нанести ответный удар, Утварт развернулся и снова, держа меч двумя руками, пошел в наступление. Джошуа успел отскочить в сторону, но на этот раз изогнутый меч задел гарду Найдела, и тот чудом не вылетел из руки принца.

Он тяжело отступил на несколько шагов назад по мягкой земле, чтобы восстановить равновесие. Утварт злобно усмехнулся и принялся кружить около Джошуа, заставляя его быстро поворачиваться, чтобы левое плечо продолжало оставаться перед тритингом. Утварт сделал ложный выпад и тут же снова атаковал. Каблук сапога Джошуа заскользил по растоптанной копытами земле, и он упал на одно колено. Он сумел отбить меч Утварта, но, когда великан тритинг высвобождал свое оружие, он задел руку Джошуа, в которой тот держал меч, и на ней появилась полоска крови.

Принц осторожно поднялся. Утварт оскалился, продолжая кружить около Джошуа. По руке Джошуа текла кровь, он вытер ее о штанину и тут же снова поднял, потому что Утварт пошел в очередную атаку. Через мгновение кровь потекла по запястью Джошуа на рукоять меча.

Деорноту казалось, что он понял странную идею Джошуа насчет договора, предложенного Фиколмию, – принц рассчитывал разозлить марк-тана и Утварта в надежде, что это приведет к ошибке, – но не вызывало сомнений, что его план не сработал. Фиколмий действительно был в ярости, но Джошуа сражался не с ним, а Утварт был не таким вспыльчивым, как, возможно, думал принц. Более того, он показал себя осторожным и осмотрительным воином. Вместо того чтобы положиться на силу и превосходство, он выматывал Джошуа тяжелыми ударами и отскакивал назад до того, как принц успевал ему ответить.

Наблюдая за их односторонним поединком, Деорнот чувствовал, как каменеет сердце у него в груди. Глупо было думать, что будет иначе. У Джошуа, великолепного мастера владения мечом, возникли бы проблемы с таким противником, как Утварт, даже в лучшие времена. А сейчас принц ранен, практически не успел отдохнуть и слаб, как ребенок. Это всего лишь дело времени…

Деорнот повернулся к Изорну, и молодой риммер мрачно покачал головой: он тоже понимал, что Джошуа только защищается, стараясь максимально отсрочить неизбежное. Изорн вопросительно приподнял бровь. Сейчас?

Молитва отца Стрэнгъярда звучала контрапунктом к крикам зрителей. Стражи, окружавшие их, не сводили широко раскрытых глаз с противников, расслабив пальцы, державшие копья. Деорнот поднял руку. Ждем…

Теперь кровь текла из двух ран – глубокой царапины на левом запястье Джошуа и широкого рассечения на ноге. Принц вытер пот со лба, оставив на лице широкую алую полосу, словно решил скопировать раскрашенные шрамы Утварта.

Потом он неуверенно отступил назад, неуклюже нырнув под вновь атаковавший его меч, напрягся и бросился вперед, но ему не удалось добиться успеха, острие его меча остановилось совсем рядом с намазанным жиром животом Утварта. Тритинг, до сих пор молчавший, грубо рассмеялся и снова взмахнул мечом. Джошуа блокировал его атаку и тут же пошел в наступление. Глаза Утварта широко раскрылись, и короткое время на поле разгуливало эхо ударов стали о сталь. Большинство зрителей вскочили на ноги и оглушительно кричали. Изящный Найдел и длинный меч Утварта исполняли диковинный, сложный танец серебряного света, сопровождая его собственным аккомпанементом.

Рот тритинга растянулся в гримасу дикого ликования, но лицо Джошуа было пепельным, бескровные губы поджаты, в серых глазах пылает последний запас силы. Джошуа отбил два сильных удара тритинга, затем тут же пошел в наступление, и на ребре тритинга появилась красная полоса. Некоторые зрители в толпе взревели и принялись хлопать в ладоши доказательству того, что поединок еще не закончился, но Утварт прищурился от ярости, бросился вперед, и на Джошуа обрушился ураган атак, будто Утварт колотил молотом по наковальне. Джошуа едва держался на ногах и начал неуверенно отступать, стараясь держать перед собой Найдел – свой единственный щит.

Слабую попытку принца пойти в ответное наступление Утварт равнодушно и легко отбил, а потом один из его мощных ударов миновал защиту Джошуа и попал ему в голову, он отлетел назад на несколько шагов и упал на колени, из раны над ухом потекла кровь.

Джошуа выставил перед собой Найдел, как будто хотел закрыться от новых ударов, но глаза у него были затуманены, а меч дрожал в руке, словно ветка ивы.

Толпа уже выла от возбуждения. Фиколмий вскочил на ноги, борода развевалась на холодном ветру, сжатый кулак взлетел в воздух, точно злобный бог решил призвать гром небесный. Утварт медленно приближался к Джошуа, по-прежнему на удивление осторожный, будто он ожидал, что житель каменного города задумал какой-то обман, хотя уже не вызывало сомнений, что принц побежден, он пытался встать на колени, но обрубок правой руки постоянно скользил по жидкой грязи.

Неожиданно в дальней части пастбища появился совсем другой звук, и толпа неохотно повернулась в его сторону. Возле того места, где стояли пленники, возникло какое-то движение, копья метались, словно стебли травы. Раздался удивленный визг женщины, следом за ним мужчина закричал от боли. Через мгновение два человека вышли вперед. Деорнот держал одного из стражников, прижав локоть к его горлу, другой рукой он сжимал его копье, приставив наконечник к животу тритинга.

– Скажи своим всадникам, чтобы отошли назад, лошадиный лорд, или эти люди умрут. – Деорнот ткнул пленника в живот, тритинг издал тихий стон, но не закричал, хотя на его серо-коричневой рубашке появилось пятно крови.

Фиколмий сделал шаг вперед, малиновый от гнева, его заплетенная в косы борода дрожала от ярости.

– Ты спятил? Вы что, все сошли с ума? Клянусь Четырехногим, я вас раздавлю!

– И тогда твои соплеменники тоже умрут. Нам не нравится хладнокровное убийство, но мы не будем стоять и смотреть, как отнимают жизнь у нашего принца после того, как ты избил его до полусмерти.

Толпа зрителей недовольно заворчала, но Фиколмий, кипевший от гнева, не обратил на них ни малейшего внимания. Он поднял руку в браслетах, чтобы призвать воинов, но его остановил новый голос.

– Нет! – Джошуа с трудом поднялся на ноги. – Отпусти их, Деорнот.

Рыцарь изумленно на него уставился.

– Но, ваше высочество…

– Отпусти. – Джошуа помолчал, чтобы отдышаться. – Я буду сражаться в своей собственной войне. Если ты меня любишь, отпусти их. – Джошуа заморгал и стер с глаз кровь.

Деорнот повернулся к Изорну и Санфуголу, которые держали копья возле трех стражей. Они так же озадаченно на него посмотрели.

– Отпустите их, – сказал он наконец. – Принц приказывает нам их отпустить.

Изорн и Санфугол опустили копья, позволив тритингам отойти в сторону. Они тут же отскочили, стараясь оказаться за пределами досягаемости наконечников копий, но тут вспомнили про свою роль охранников и остановились, что-то сердито бормоча. Изорн не обратил на них ни малейшего внимания, рядом с ним Санфугол дрожал, точно раненая птица, Джелой, которая даже не пошевелилась во время переполоха, посмотрела своими желтыми глазами на Джошуа.

– Давай, Утварт, – с трудом выговорил принц, и его улыбка была подобна белой полосе на кровавой маске. – Забудь про них. Мы еще не закончили.

Фиколмий, стоявший рядом с ними с открытым ртом, собрался что-то сказать, но у него не было ни одного шанса.

Утварт прыгнул вперед, стараясь обойти защиту Джошуа. Короткая передышка не вернула принцу силы: он, качаясь, начал отступать перед атакой тритинга, с огромным трудом отбивая его кривой меч. Наконец сильный удар миновал оборону принца, зацепил грудь Джошуа, и во время следующей атаки меч Утварта опустился на локоть принца, выбив Найдел из руки. Джошуа бросился за ним, но, когда его окровавленные пальцы сомкнулись на рукояти, он поскользнулся и растянулся на вытоптанной земле.

Воспользовавшись своим преимуществом, Утварт метнулся вперед, однако Джошуа сумел схватить меч и отбить его оружие вниз, но, когда он неуклюже вставал, Утварт схватил его огромной мускулистой рукой и принялся тащить в сторону острия своего меча. Джошуа поднял колено и правую руку, чтобы удержать противника на расстоянии, затем сумел другой рукой закрыться от Утварта Найделом, но более сильный тритинг медленно потащил свое оружие вверх, вдоль запястья принца, отбросил Найдел, и кривой меч начал приближаться к горлу Джошуа. На лице принца появилась гримаса абсолютного и полного напряжения, на худой руке выступили жилы. Его невероятное усилие на мгновение остановило меч, и мужчины сцепились – грудь к груди.

Чувствуя, что у принца заканчиваются силы, Утварт сжал сильнее своего не такого крупного врага и улыбнулся, подтягивая к себе Джошуа, медленно, словно в ритуальном танце. Несмотря на мучительное напряжение всех мышц, кривой меч продолжал свое неумолимое движение и почти нежно остановился у горла Джошуа.

Толпа перестала вопить. Где-то наверху закричал журавль, а потом над полем повисла тишина.

– Теперь, – радостно заявил тритинг, нарушив наступившую тишину. – Утварт тебя будет убивать.

Джошуа неожиданно перестал сопротивляться и, резко отвернув голову в сторону, бросился вперед, прямо в объятия врага. Кривой меч скользнул по внешней стороне шеи Джошуа, и в это короткое мгновение свободы принц врезал коленом Утварту в пах.

Когда Утварт взревел от удивления и боли, Джошуа зацепился ногой за икру тритинга и толкнул его. Утварт не смог сохранить равновесие и рухнул назад. Джошуа упал вместе с ним, и меч тритинга пролетел мимо его плеча. Когда Утварт ударился о землю и зашипел, Найдел оказался на свободе, а еще через мгновение его острие скользнуло вверх под подбородок тритинга, прошло сквозь челюсть и вонзилось в голову.

Джошуа откатился в сторону, высвободившись из хватки Утварта, и поднялся на ноги, на землю полилась кровь. Он немного постоял на дрожавших ногах, беспомощно опустив ослабевшие руки вдоль тела, затем посмотрел на тело, лежавшее у его ног.

– Ты высокий, – задыхаясь, проговорил он. – Но это ты слишком много болтаешь.

Через мгновение его глаза закатились и он тяжело повалился на грудь поверженного тритинга. Они лежали вместе, их кровь смешивалась, казалось, что на лугах все замерло и наступила оглушительная тишина. А потом снова зазвучали громкие крики.

Часть третья. Сердце бури

Глава 18. Потерянный сад

После долгого пребывания в бездонной бархатной пустоте Саймон наконец вернулся к тусклым границам между беспамятством и бодрствованием. Он пришел в себя в темноте, на краю сна, и понял, что в его сознании вновь звучит голос, как во время кошмарного бегства из аббатства Скоди. Какая-то дверь у него внутри осталась открытой, и теперь ему казалось, что туда может войти кто угодно.

Но этот незваный гость не был насмехавшимся существом из пламени костра, приспешником Короля Бурь. Новый голос так же сильно отличался от наводившей ужас огненной нечисти, как живой от мертвого. Он не издевался и не угрожал – более того, создавалось впечатление, что он говорил не с Саймоном.

То был женский голос, музыкальный, но сильный, словно маяк, сиявший в лишенном света сне Саймона. И, хотя слова показались Саймону печальными, они несли странного рода утешение. Он понимал, что спит и уже через мгновение может вернуться в реальный мир, но невероятный голос настолько его околдовал, что он совсем не хотел просыпаться. Вспомнив мудрое, прекрасное лицо в зеркале Джирики, Саймону отчаянно захотелось остаться на грани пробуждения и слушать, ведь это был тот самый голос, та же женщина. Каким-то образом, когда дверь в сознание Саймона открылась, в него вошла женщина из зеркала. И Саймон бесконечно этому радовался. Он почти не помнил обещаний Красной Руки и даже в убежище сна ощущал холод в своем сердце.

«Любимый Хакатри, мой прекрасный сын, – говорила женщина, – как мне тебя не хватает. Я знаю, ты не можешь меня слышать, не можешь ответить, но я продолжаю к тебе обращаться, словно ты стоишь передо мной. Слишком много раз Народ танцевал конец года с тех пор, как ты ушел на запад. Сердца остывают, и мир становится все более холодным».

Саймон понял, что, хотя голос пел в его сне, слова не предназначались для его ушей. Он чувствовал себя нищим ребенком, наблюдающим за богатой и могущественной семьей сквозь щель в стене. Но богатая семья могла переживать горести, недоступные пониманию нищего – страдания, не связанные с голодом, холодом или физической болью, – так и голос во сне Саймона, несмотря на все свое великолепие, казался наполненным тихой мукой.

«В некотором смысле кажется, будто прошло лишь несколько смен лунного лика с тех пор, как Две Семьи покинули Вениха до’сэ, землю нашего рождения за Великим морем. О, Хакатри, если бы только ты смог увидеть наши лодки, что мчались по яростным волнам! Сделанные из серебряного дерева, с яркими парусами, они были отважными и прекрасными, точно летающие рыбы. В детстве я сидела на носу, когда лодка рассекала волны, и меня окружало облако светившейся, сверкавшей на солнце морской пены! А потом, когда наши лодки коснулись земли этой страны, мы заплакали. Мы сумели избежать тени Небытия и обрели путь к свободе.

Но оказалось, Хакатри, что мы не сумели избежать Тени, а лишь поменяли один ее вид на другой – и новая Тень росла внутри нас.

Конечно, мы далеко не сразу это поняли. Новая Тень росла медленно, сначала в наших сердцах, потом в глазах и руках, но теперь зло, которое она принесла, стало больше, чем мог предположить кто-либо из нас. Она простирается над всей землей, что мы так любим, землей, которую мы обняли, как любовника, – или как сын, принимающий ласку матери…

На нашу новую землю упала другая тень, похожая на старую, Хакатри, и это наша вина. Но теперь твой брат, который опустошен этой Тенью, сам стал ужасающей тьмой. И она окутывает страшной пеленой все, что он когда-то любил.

О, мой исчезнувший Сад, как трудно терять твоих сыновей!»

Что-то еще пыталось привлечь его внимание, но Саймон мог лишь беспомощно лежать, не желая и не имея возможности проснуться. Казалось, откуда-то извне его сна-что-не-был-сном, кто-то повторял его имя. Возможно, его искали друзья или родные? Это не имело значения. Он не мог оторваться от невероятной женщины. Ее ужасающая печаль ранила его, точно заостренная палка или осколок чаши: и ему казалось, что жестоко оставить ее наедине со скорбью. Наконец далекие голоса, что звали его, исчезли.

А присутствие женщины осталось. Ему казалось, что она плачет. Саймон ее не знал и не мог догадаться, с кем она разговаривала, но плакал вместе с ней.

* * *

Гутвульф ощущал смущение и раздражение. Он сидел, полировал свой щит и пытался слушать доклад кастеляна, который вернулся из его владений в Утаниате. У него плохо получались оба дела.

Граф сплюнул желтый табачный сок на устланный тростником пол.

– Повтори еще раз, я ничего не понял, – сказал граф.

Кастелян, мужчина с круглым животом и глазами хорька, с трудом сдержал усталый вздох – Гутвульф был не из тех хозяев, перед которыми стоило показывать нетерпение, – и начал объяснять с самого начала.

– Вот как обстоят дела, господин: ваши владения в Утаниате почти пусты. Вульфхолт обезлюдел, если не считать нескольких слуг. Почти все крестьяне ушли. Никто не будет собирать овес или ячмень, а до конца сбора урожая осталось не более двух недель.

– Мои крестьяне сбежали? – Гутвульф рассеянно смотрел на кабана и серебряные копья с перламутровыми наконечниками, блестевшими на черном щите. Когда-то он любил свой герб, как мог бы любить ребенка.

– Но как они посмели сбежать? Ведь именно я кормил неотесанных болванов все эти годы? Ну, ладно, набери других для сбора урожая, но не позволяй тем, кто ушел, вернуться. Никогда.

Кастелян издал стон отчаяния.

– Мой господин, граф Гутвульф, я боюсь, что вы меня не слушаете. В Утаниате не осталось свободных людей, которых можно нанять. У баронов, ваших вассалов, свои проблемы, у них нет лишних рук. Во всем восточном и северном Эркинланде с полей не будет собран урожай. Армия Скали из Кальдскрика, на противоположном берегу, в Эрнистире, грабит приграничные города возле Утаниата и очень скоро перейдет реку, ведь на землях короля Ллута больше ничего не осталось.

– Мне сказали, что Ллут мертв, – медленно проговорил Гутвульф. Всего несколько месяцев назад он побывал в доме короля Ллута в Таиге. Кровь кипела в его жилах, когда он оскорблял короля пастухов в присутствии его придворных. Почему же сейчас он чувствует себя таким невероятно униженным? – И по какой же причине мерзавцы бегут из принадлежащих им домов?

Кастелян бросил на него странный взгляд, как если бы граф спросил у него, где верх.

– Почему? Из-за войны и грабежей на границе, из-за хаоса во Фростмарше. Ну и, конечно, из-за Белых Лис.

– Белых Лис?

– Но вы же знаете про Белых Лис, милорд. – Кастелян уже почти открыто выражал недоумение. – Ведь именно они пришли на помощь армии, которой вы командовали в Наглимунде.

Гутвульф поднял голову, задумчиво поглаживая верхнюю губу.

– Ты имеешь в виду норнов? – спросил он.

– Да, милорд. Простые люди называют их Белыми Лисами из-за мертвенно-белой кожи и лисьих глаз. – Он с трудом сдержал дрожь. – Белые Лисы.

– Но что в них такого? – резко спросил граф. А когда ответа не последовало, в его голосе появился гнев. – Какое отношение они имеют к моему урожаю, да встряхнет Эйдон твою душу.

– Они направляются на юг, граф Гутвульф, – удивленно ответил кастелян. – Они бросили свое гнездо в развалинах Наглимунда. Люди, что спят под открытым небом, видели, как они разгуливают по горам в темноте, точно призраки. Они путешествуют по ночам, группами в несколько человек, и всегда на юг – в сторону Хейхолта. – Он нервно огляделся, как если бы только сейчас понял, что сказал. – Они идут сюда.

После того как кастелян ушел, Гутвульф долго сидел и пил вино из чаши. Потом взял шлем, чтобы отполировать его, посмотрел на клыки из слоновой кости в верхней части и отложил его в сторону. Сейчас у него не лежала душа к этому занятию, хотя король рассчитывал, что через несколько дней он поведет войска в поля Эркинланда. А он всерьез не занимался доспехами после осады Наглимунда, когда все пошло не так. Казалось, Наглимунд полон призраков, а еще проклятый серый меч и два других клинка преследовали Гутвульфа по ночам, пока он не начал бояться ложиться спать…

Он поставил чашу с вином, посмотрел на мерцавшую свечу и почувствовал, что настроение у него немного улучшилось. Во всяком случае, ему ничего не мерещилось. Бесчисленные странные ночные звуки, вырвавшиеся на свободу тени в залах и коридорах, исчезавшие ночные посетители Элиаса, все это заставляло графа Утаниата сомневаться в собственном разуме. Когда король заставил его прикоснуться к проклятому мечу, у Гутвульфа появилась уверенность – в результате воздействия магии или без нее, – что какая-то трещина в его мыслях позволила проникнуть в них безумию. И теперь он понял, что это не выдумки и не иллюзии – кастелян подтвердил его предположения. Норны приближаются к Хейхолту. Белые Лисы уже рядом.

Гутвульф вытащил кинжал из ножен и метнул в дверь, он вонзился в дубовое дерево и задрожал. Граф пересек комнату и вытащил кинжал, а потом коротким быстрым движением метнул снова. Ветер шумел в кронах деревьев снаружи. Гутвульф оскалился. Лезвие снова вошло в дерево.

* * *

Саймон находился во сне, не являвшемся сном, а голос у него в голове продолжал:

«… Понимаешь, Хакатри, мой самый спокойный из сыновей, возможно, именно с этого момента и начались наши проблемы. Я только что говорила о Двух семьях так, будто лишь мы уцелели из Вениха до’сэ, но именно лодки тинукеда’я позволили нам пересечь Великое море. Ни мы, зида’я, ни наши собратья хикеда’я не сумели бы добраться до этих земель, если бы не Руян Навигатор и его народ, – но, к нашему стыду, мы обращались с Детьми Океана так же плохо, как и в садах за морем. Когда большая часть народа Руяна ушла, самостоятельно отправившись в новые земли, именно тогда тени стали расти. О Хакатри, мы потеряли разум, когда взяли с собой прежнюю несправедливость, а ей бы следовало умереть в нашем старом доме на Самом Далеком Востоке…»

* * *

Сияя в пламени, маска клоуна со странными плюмажами и рогами подпрыгивала перед глазами Тиамака, и на мгновение его охватило недоумение. Как мог так рано начаться Фестиваль Ветра? Ведь ежегодный праздник, посвященный Тому Кто Сгибает Деревья, должен начаться лишь через несколько месяцев? Но он смотрел на клоуна ветра, который кланялся и танцевал перед ним, – а как еще можно объяснить его головную боль, если не от избыточного употребления пива из папоротника – верный признак Фестиваля?

Клоун ветра негромко щелкнул и потянул что-то, зажатое в руке Тиамака. Что клоун делает? И тут он вспомнил: конечно же, он хочет получить монетку, у всех должна быть денежка для Того Кто Сгибает Деревья. Клоуны собирали блестящую дань в глиняные кувшины и трясли их, глядя на небо, – так возникал гремящий громкий звук, музыка фестиваля, – шум, который способствовал проявлению доброй воли Того Кто Сгибает Деревья, чтобы он не давал вредным ветрам устраивать наводнения в заливе.

Тиамак знал, что он должен отдать клоуну монетку – разве не для этого он захватил ее с собой? – Но уж слишком вкрадчиво клоун ветра его хватал – и это вызывало у Тиамака смущение. Маска клоуна подмигивала и ухмылялась; Тиамак, боровшийся с растущим чувством недоумения, еще крепче сжал металлический предмет. Что здесь не так?..

Внезапно перед глазами у него просветлело, и они широко раскрылись от ужаса. Кивающая маска клоуна превратилась в хитиновое лицо ганта, уцепившегося за лиану, свисавшую с дерева, что наклонилось над рекой. Их разделяло всего несколько локтей. Гант осторожно тыкал когтем насекомого, пытаясь схватить нож Тиамака, зажатый в его влажной от пота руке.

Тиамак закричал от отвращения и метнулся на корму лодки. Гант заскрежетал и защелкал жвалами, а потом замахал передней лапой, словно хотел показать, что все произошедшее было ошибкой. Через мгновение Тиамак схватил шест и ударил его прежде, чем он успел вернуться обратно на дерево. В результате гант полетел в реку, поджав лапы, словно обожженный паук, и с тихим всплеском исчез в зеленой воде.

Тиамак содрогнулся от отвращения, дожидаясь, когда гант вынырнет на поверхность, услышал громкое щелканье, поднял голову и увидел дюжину гантов, каждый размером с крупную обезьяну, уставившихся на него с верхних ветвей, где они находились в безопасности. Их лишенные выражения черные глаза блестели, и Тиамак не сомневался: если бы они знали, что он не может встать, то сразу бы на него напали; тем не менее очень странно, что ганты осмелились атаковать взрослого человека, пусть и раненого. Так или иначе, ему оставалось надеяться, что они не понимают, насколько он слаб или какую рану скрывает окровавленная повязка на ноге.

– Ну, давайте, уродливые жуки! – закричал он, размахивая шестом и ножом, и от собственного крика голова у него заболела сильнее. Он поморщился, надеясь, что не потеряет сознание от усилий, в противном случае он не сомневался, что уже не придет в себя. – Спускайтесь, и я преподам вам такой же урок, как вашему приятелю!

Ганты злобно стрекотали, словно хотели сказать, что им некуда спешить, и, если они не доберутся до него сегодня, это достаточно скоро сделают их собратья. Твердые, покрытые лишайником панцири скрипели, задевая ветки, – ганты забирались выше на дерево. Борясь с дрожью, Тиамак спокойно, но решительно направил лодку к середине протоки, подальше от деревьев с низко свисавшими ветвями.

Солнце, которое не успело подняться высоко над горизонтом, когда Тиамак в последний раз на него смотрел, после полудня стало двигаться с поразительной быстротой. Должно быть, он задремал, несмотря на ранний час. Лихорадка отняла у него много сил. Сейчас она вроде бы отступила, но он все еще чувствовал ужасную слабость, а раненая нога пульсировала от боли, словно была объята пламенем.

Неожиданно Тиамак рассмеялся хриплым неприятным смехом. Подумать только, еще два дня назад он размышлял, какие обязательства важнее, а какие дела следует отложить! Он вспомнил, что собирался отправиться в Наббан, чтобы выполнить требование старейшин племени, и на время забыть о Кванитупуле – решение, на которое у него ушло много тревожных часов. Но его тщательно продуманный выбор изменился в одно ужасное мгновение. Теперь он может считать большой удачей, если живым доберется до Кванитупула, о долгом путешествии в Наббан теперь он не мог даже думать. Он потерял много крови и получил серьезную рану. В этой части Вранна не росли необходимые ему лекарственные растения. Кроме того, ко всем прочим несчастьям, Тиамака заметило гнездо гантов и посчитало легкой добычей!

Сердце отчаянно колотилось у него в груди, и он чувствовал, что на него давит серая туча слабости. Тиамак опустил тонкую руку в реку и плеснул водой в лицо. Отвратительное существо его касалось, ловко, как карманник, пытаясь вытащить нож, чтобы его соплеменники могли атаковать Тиамака, не встретив сопротивления. И почему люди думают, будто ганты всего лишь животные? Некоторые вранны утверждают, что ганты всего лишь переросшие жуки или крабы, на которых они очень похожи, но Тиамак видел жуткий ум в безжалостных черных глазах. Должно быть, их создали Те Кто Выдыхают Тьму, а вовсе не Та Что Породила Человечество, как часто повторял старый Могаиб, но это не делало их глупыми.

Тиамак быстро изучил содержимое лодки, чтобы убедиться, что ганты ничего не забрали до того, как он очнулся. Все его жалкое имущество – несколько тряпок, служивших одеждой, Призывающая палка от старейшин племени, несколько кухонных принадлежностей, праща, а также свиток Ниссеса в мешке из промасленной кожи – было разбросано по дну лодки, но вроде бы оставалось в целости и сохранности.

В лодке лежал скелет рыбы, охота на которую привела его к неприятностям. За последние два дня озноба и безумия он, наверное, съел большую ее часть, если только это не сделали птицы, пока он спал. Тиамак попытался вернуться в то время, когда его мучила лихорадка, но сумел вспомнить лишь, как бесконечно орудовал веслом, а небо и вода кровоточили цветом, точно глазурь, стекающая с плохо обожженного кувшина. Зажигал ли он огонь, чтобы вскипятить болотную воду перед тем, как промыть рану? В голове у него мелькали смутные картины попыток поджечь трут, лежавший в глиняной миске для приготовления еды, но он не знал, получилось ли у него.

От напряженных попыток вызвать воспоминания голова у Тиамака закружилась, и он сказал себе, что нет никакого смысла жалеть о том, чего не случилось. Очевидно, он все еще болен; у него оставался только один шанс: добраться до Кванитупула, до того как вернется лихорадка. Грустно покачав головой, Тиамак выбросил скелет рыбы за борт – его размер доказывал, что он поймал великолепную рыбу, – после чего надел рубашку, его снова начало знобить. Он прислонился спиной к корме лодки, потянулся к шляпе, которую сплел из листов пальмы в первый день путешествия, и поглубже надвинул ее на лоб, чтобы защитить слезившиеся глаза от яркого полуденного солнца. Плеснув водой в лицо, он взялся за шест и принялся упрямо направлять лодку вперед, хотя мышцы у него болели все сильнее после каждого движения.

Ночью к нему вернулась лихорадка. Когда Тиамак снова вырвался из ее хватки, он обнаружил, что его плоскодонка плавает кругами в спокойной застойной воде. Распухшая нога продолжала болеть, но хуже не стало. Если повезет, он скоро доберется до Кванитупула и не потеряет ее.

Стряхнув остатки сна, он обратил молитву Тому Кто Всегда Ступает по Песку – чье существование, несмотря на скептическую природу Тиамака, стало для него более вероятным после схватки с крокодилом. Повлияла ли на неверие лишавшая воли лихорадка, или возрождение прежней веры вызвала близость смерти – для Тиамака не имело значения. Он не собирался исследовать свои чувства. Однако неоспоримым фактом являлось одно: он не хотел стать одноногим ученым – или, еще того хуже, мертвым ученым. Если боги ему не помогут, у него не оставалось ресурсов в этих предательских болотах, если не считать собственной быстро слабевшей решимости. Оказавшись перед предельно простым выбором, Тиамак молился.

Он вывел лодку из стоячей воды, и вскоре ему удалось добраться до места, где сходилось несколько протоков. Тиамак и сам не понимал, как сумел сюда доплыть, но, используя в качестве ориентира появившиеся звезды, и прежде всего Гагару и Выдру с блестящими лапами, он сумел правильно определить направление к Кванитупулу и морю. Он продолжал без остановки работать шестом до самого рассвета, когда больше уже не мог бороться с уставшим разумом и раненым телом, которые требовали отдыха.

Стараясь не закрывать глаза, Тиамак проплыл еще немного вперед, отталкиваясь от глинистого дна шестом, пока не увидел большой камень, который сумел вытащить из воды. Он привязал к нему леску и выбросил за борт, чтобы лодку не отнесло в сторону, пока он будет спать, подальше от злобных гантов и других опасных существ.

Теперь, благодаря тому, что он раньше отталкивался от дна шестом, Тиамак смог двигаться вперед быстрее. Он потерял половину следующего дня (восьмого или девятого с тех пор, как покинул дом) из-за нового приступа лихорадки, но ему удалось немного наверстать задержку вечером, он даже продолжал плыть дальше после наступления темноты. Тиамак обнаружил, что после захода солнца становится гораздо меньше кусающих и жалящих насекомых; это и еще голубое сияние сумрака стало приятным разнообразием после дневной жары под солнцем. Он отпраздновал его, съев одинокое речное яблоко, найденное на ветке, нависшей над рекой.

В это время года сезон речных яблок заканчивался – на них охотились птицы или они падали в воду и уплывали прочь, пока их зерна не находили пристанище на глинистом дне или менее влажной земле. Тиамак счел находку хорошим знаком. Он отложил яблоко на потом после долгих благодарностей благодетельным божествам, понимая, что так насладится подарком еще больше.

Когда он откусил первый кусочек, речное яблоко оказалось кислым, но его бледная мякоть ближе к сердцевине была изумительно сладкой. Тиамака, который уже несколько дней питался водяными жуками, съедобными растениями и листьями, настолько поглотил почти забытый вкус, что он едва не потерял сознание, и ему пришлось отложить яблоко на потом.

Можно сказать, что Кванитупул занимал северный берег верхнего зубца залива Фираннос, если не считать того, что настоящий берег там отсутствовал: Кванитупул находился на самом северном краю Вранна, оставаясь частью огромного болота.

Небольшое торговое поселение, состоявшее из нескольких домов на деревьях и хижин на сваях, сильно разрослось, когда купцы из Наббана, Пердруина и Южных островов обнаружили множество полезных вещей, которые можно найти за недостижимыми пределами Вранна, – недостижимыми для всех, естественно, кроме самих обитателей Вранна. Экзотические перья для одежды богатых леди, высушенная глина для окраски волос, чрезвычайно редкие и полезные лекарственные порошки и минералы постоянно появлялись на рынках Кванитупула, что позволяло процветать купцам всего побережья.

Поскольку здесь не было земли, которая хоть что-то стоила бы, сваи забивали глубоко в мягкую глину, и лодки, наполненные камнями, затопляли вдоль берегов бесконечных проток. И на таких фундаментах возводили бесчисленные хижины и мостки, которые их соединяли.

По мере того как рос Кванитупул, наббанайцы и пердруинцы начали в нем селиться рядом с местными враннами, и довольно скоро торговый город протянулся на множество миль каналов и раскачивавшихся мостков. Город продолжал разрастаться, точно водяной гиацинт на поверхности все новых и новых внешних притоков. Его обветшалое величие теперь доминировало над заливом Фираннос, как старшая и более крупная сестра Ансис Пелиппе в заливе Эметтин, на северном побережье Светлого Арда.

Все еще испытывая головокружение после лихорадки, Тиамак наконец выплыл из болот к первым водным артериям Кванитупула. Поначалу лишь немногочисленные плоскодонки разделяли с ним зеленые просторы, в них сидели главным образом вранны, одетые в традиционные племенные костюмы из перьев в честь первого посещения самого грандиозного болотного поселения. Но дальше в каналах стали появляться другие лодки – и не только маленькие, как у Тиамака, но и корабли всех форм и размеров, начиная от красивых баркасов богатых купцов, до огромных судов, нагруженных зерном, и барж с битым камнем. Они скользили по воде, точно надменные киты, заставляя остальные лодки разбегаться в разные стороны, чтобы их не затянуло в мощные пенные следы.

Обычно Тиамак получал огромное удовольствие от наблюдения за Кванитупулом – хотя он, в отличие от большинства своих соплеменников, видел Ансис Пелиппе и другие портовые города Пердруина, рядом с которыми Кванитупул казался сильно потрепанной копией. Плеск воды и крики обитателей города казались странным образом далекими; каналы, по которым он плавал множество раз, вдруг стали отталкивающими и незнакомыми.

Тиамак попытался вспомнить название постоялого двора… В письме, которое доставил Тиамаку ценой собственной жизни отважный голубь Чернилка-Мазилка, отец Диниван ему писал… там говорилось…

«Ты очень нужен. – Да, эту часть он помнил, но лихорадка мешала ему ясно мыслить… – Отправляйся в Кванитупул, – писал Диниван, – оставайся на том постоялом дворе, о котором мы говорили, жди, пока я не смогу рассказать тебе больше. – И что еще написал священник? – От тебя зависит больше, чем просто жизни людей».

Но о каком постоялом дворе шла речь? Тиамак, напуганный появлением темного пятна, лишь в последний момент успел увести лодку от столкновения с более крупным судном, на борту которого были нарисованы два горящих глаза. Владелец судна прыгал на носу, показывая Тиамаку кулак. Рот мужчины двигался, но Тиамак слышал лишь смягченный рев в ушах. Какой постоялый двор?

«Чаша Пелиппы», именно этот постоялый двор упоминал Диниван в письме, потому что им управляла женщина, в прошлом монахиня ордена Святой Пелиппы – вспомнить ее имя Тиамак не сумел, – она все еще любила поговорить о теологии и философии. Моргенес останавливался там всякий раз, когда приезжал во Вранн, потому что старику нравилась владелица и ее непочтительный, но острый ум.

Когда к Тиамаку вернулись воспоминания, он почувствовал, что настроение у него стало лучше. Возможно, Диниван присоединится к нему на постоялом дворе! Или, еще того лучше, там остановился Моргенес, что объяснит, почему не пришли ответы на последние письма Тиамака, отправленные в Хейхолт. В любом случае, имена его друзей по Ордену Манускрипта помогут ему получить постель и хороший прием в «Чаше Пелиппы»!

Все еще во власти лихорадки, но полный новых надежд, Тиамак снова взялся за шест и напряг болевшую спину, и его хрупкая лодка заскользила по грязным, с зеленой водой каналам Кванитупула.

* * *

Странная женщина в сознании Саймона продолжала говорить. Очарование ее голоса оказывало на него завораживающее действие, и ему казалось, что в нем нет ни единого шва или трещины. Саймон находился в идеальной темноте, как в момент, предшествующий полному погружению в сон, но его мысли оставались активными, точно у человека, который лишь делает вид, что спит, пока его враги интригуют рядом. Он не просыпался, но и не впадал в забытье. Более того, голос говорил, и его слова вызывали образы сколь прекрасные, столь и страшные.

«… И, хотя ты ушел, Хакатри, – в смерть или на Последний Запад, мне неизвестно, куда именно, – я скажу тебе, что на самом деле никто не знает, как течет время на Дороге Снов или где могут оказаться мысли, отразившиеся в чешуйках Великого Червя или в других Зеркалах. Быть может, где-то… или когда-то… ты услышишь мои слова и поймешь, что произошло с твоей семьей и народом.

Кроме того, мне необходимо просто поговорить с тобой, мой любимый сын, хотя тебя уже так долго нет рядом.

Ты знаешь, что твой брат винит себя в твоей ужасной ране. Когда ты ушел на Запад в поисках облегчения для сердца, он стал холодным и раздражительным.

Я не стану рассказывать тебе историю грабежей, устроенных корабельными командами, этими яростными смертными из-за моря. Намеки на их появление ты мог видеть еще до своего ухода, другие говорят, что это были те же риммеры, что нанесли нам самый страшный удар – уничтожили Асу’а, наш великий дом, когда те из нас, кто спасся, отправились в ссылку. Кто-то заявит, будто риммеры являются нашими главными врагами, но им возразят, что самую страшную рану мы получили, когда Инелуки поднял руку на вашего отца, Ийю’анигато – твоего отца, моего мужа, – и убил его в тронном зале Асу’а.

Но есть и третьи, они утверждают, что наша Тень начала расти в глубинах времен, в Вениха до’сэ, Потерянном Саду, и мы принесли ее в наших сердцах. Они скажут, что даже те, что родились здесь, в новом мире, – как ты, сын мой, – пришли в мир с этой тенью, исказившей вашу внутреннюю сущность, и невинности нет нигде с тех пор, как мир был совсем юным.

И в этом главная проблема с Тенями, Хакатри. Сначала они кажутся совсем простыми – нечто, противостоящее свету. Но то, что находится в тени, возможно, под другим углом выглядит как блестящее отражение. То, что скрыто тенью, однажды может умереть в резком сиянии другого дня, и мир станет хуже после его ухода. Не все, процветающее в тени, оказывается плохим, сын мой…»

* * *

«Чаша Пелиппы»… «Чаша Пелиппы»…

Тиамаку стало трудно думать. Он рассеянно несколько раз повторил название постоялого двора, на время забыв, что оно означает, потом сообразил, что смотрит на раскачивавшуюся вывеску, на которой была нарисована золотая чаша. Он неуверенно разглядывал ее несколько мгновений, не в силах вспомнить, почему оказался именно в этом месте, а потом стал искать, где бы привязать лодку.

Вывеска с чашей была приколочена над дверью большого, но самого обычного постоялого двора на окраине города, в районе складов. Хрупкое строение, казалось, провисло между двумя более крупными, как пьяница, которого поддерживают под локти дружки. Армада маленьких и средних плоскодонок, привязанных к примитивному причалу или прямо к сваям, что удерживали здание и его неряшливых приятелей над водой, подрагивала на волнах перед постоялым двором. Внутри оказалось на удивление тихо, словно постояльцы и хозяева спали.

Лихорадка Тиамака вернулась в полную силу, и у него почти не осталось сил. Он мрачно смотрел на веревочную лестницу, свисавшую с причала. Она сильно запуталась, и он даже при помощи шеста не доставал до нее целый локоть. Он подумал, что можно попробовать подпрыгнуть, чтобы за нее ухватиться, однако понимал, что плыть сейчас у него не получится, к тому же нет ничего глупее, чем скакать в маленькой лодке. Наконец, не зная, что еще придумать, Тиамак хрипло позвал на помощь.

Если это одно из любимых мест Моргенеса, промелькнула в его затуманенном сознании невнятная мысль, то у доктора удивительная терпимость к небрежности. Он снова крикнул, удивляясь тому, как звучит его охрипший голос на окраине Кванитупула. Наконец над причалом появилась беловолосая голова – несколько мгновений на Тиамака молча смотрели, словно он был интересной, но неразрешимой головоломкой. Голова наклонилась вниз. Оказалось, что это старый пердруинец или наббанаец, выражение красивого лица которого больше напоминало ребенка. Он присел на корточки на причале, глядя на Тиамака с приятной улыбкой.

– Лестница, – сказал Тиамак, помахивая шестом. – Я не могу достать до лестницы.

Старик перевел доброжелательный взгляд с Тиамака на лестницу и погрузился в мрачные размышления. Наконец он кивнул, и его улыбка стала еще шире. Тиамак, несмотря на крайнюю усталость и пульсирующую боль в ноге, обнаружил, что улыбается в ответ странному старичку. После обмена безмолвными приветствиями прошло еще некоторое время, потом мужчина встал и исчез из вида.

Тиамак безнадежно застонал, но старик скоро вернулся с багром, зажатым в руке с длинными пальцами, – с его помощью он распутал лестницу; она развернулась до самого конца, и ее нижняя часть шлепнулась в зеленую воду. После коротких размышлений Тиамак взял несколько вещей из лодки и начал подниматься по лестнице. Ему пришлось дважды останавливаться для отдыха, чтобы преодолеть этот короткий путь. Укушенная крокодилом нога горела огнем.

К тому моменту, когда он выбрался на причал, у него отчаянно кружилась голова. Старик исчез, но, когда Тиамак с трудом отворил тяжелую дверь и, хромая, вошел внутрь, он обнаружил его в углу закрытого двора. Он сидел на груде одеял, служивших ему кроватью, рядом валялись мотки веревок и различные инструменты. Большую часть сырого дворика занимала пара перевернутых вверх дном лодок. На одной имелось столько царапин, словно она натолкнулась на скалу. Днище второй лодки было наполовину покрашено.

Тиамак осторожно прошел между кувшинами с белой краской, стоявшими вдоль узкого прохода, старик еще раз глупо улыбнулся и устроился на одеялах, словно собрался спать.

Дверь на дальней стороне двора вела на сам постоялый двор. На первом этаже Тиамак обнаружил лишь грязное помещение с несколькими стульями и длинными столами. Женщина из Пердруина с кислым выражением лица, тяжелыми руками и седыми волосами переливала пиво из одного кувшина в другой.

– Чего тебе нужно? – спросила она.

Тиамак остановился в дверях.

– Вас зовут… – ему в конце концов удалось вспомнить имя бывшей монахини, – Ксорастра?

Женщина состроила гримасу.

– Она умерла три года назад. Ксорастра была моей тетей, совершенно безумной. А кто ты такой? Ты ведь болотный человек, верно? Мы не принимаем бусы или перья в качестве платы.

– Мне нужно место, где я мог бы остановиться. Я друг отца Динивана и доктора Моргенеса Эрсестриса.

– Никогда о них не слышала. Благословенная Элизия, для дикаря ты хорошо говоришь на пердруинском языке, верно? У нас нет свободных комнат. Но ты можешь спать вместе со старым Сеаллио. Он простак, но никому не причиняет вреда. Шесть синтисов за ночь, девять вместе с едой. – Она повернулась и показала в сторону дворика.

Как только она смолкла, по лестнице со смехом и криками спустились трое детей, которые лупили друг друга прутьями. Они едва не сбили Тиамака с ног, пробегая мимо него во двор.

– Мне нужна помощь с ногой, – сказал Тиамак, с трудом сохранявший равновесие. – Вот. – Он вытащил два золотых империала, которые хранил много лет. Он взял их с собой именно для такого случая, а какой будет прок от денег, если он умрет? – Пожалуйста, у меня есть золото.

Племянница Ксорастры повернулась, и ее глаза едва не вылезли из орбит.

– Риапа и ее большой Пиратес! – выругалась она. – Вы только посмотрите на это!

– Пожалуйста, добрая леди. Я могу принести вам еще. – Он не мог, но так у него оставалось больше шансов на то, что женщина поможет ему сохранить жизнь, найдет цирюльника или целителя для ноги, будет кормить и даст ночлег.

Она продолжала, разинув рот, смотреть на золотые монеты, а когда Тиамак потерял сознание и рухнул на пол у ее ног, глаза у нее и вовсе едва не вылезли из орбит.

* * *

«… Но хотя не все, растущее в тени, обязательно зло, Хакатри, многое из того, что прячется в темноте, так поступает, чтобы скрыть свою подлую сущность от других глаз.

Саймон начал терять себя в этом странном сне, ему уже казалось, что терпеливый, полный боли голос обращается к нему, и он испытал стыд из-за собственного долгого отсутствия и того, что он заставил страдать столь возвышенную душу.

«Твой брат долго скрывал свои планы под плащом Тени. Множество раз исполнялся танец окончания года после падения Асу’а, прежде чем мы получили первые намеки на то, что он жив – если его призрачное существование можно назвать жизнью. Он долго плел заговор в темноте, сотни лет упрямых трудов черного разума, прежде чем сделал первые шаги. Теперь, когда его план начал действовать, еще не все вышло из тени. Я думаю и наблюдаю, строю догадки и предположения, но коварство его замысла ускользает от моих старых глаз. Я видела многое с тех пор, как начался первый листопад в Светлом Арде, но не могу понять смысла происходящего. Что он планирует? Что твой брат Инелуки намерен сделать?..

* * *

Звезды над Стормспайком казались обнаженными, они сияли, точно гладко отполированная кость, холодные, как ледяные шишки. Инген Джеггер считал их очень красивыми.

Он стоял на дороге, рядом со своей лошадью, а перед ним высилась гора. Ледяной ветер со свистом пробирался в забрало его шлема из слоновой кости, сделанного в виде собачьей морды. Даже жеребец норнов, выращенный в самых холодных и темных конюшнях мира, изо всех сил старался укрыться от ледяного дождя – ветер метал его точно стрелы, – но Инген Джеггер испытывал возбуждение. Вой ветра был для него колыбельной, обжигающе холодный дождь стал лаской. Госпожа дала ему великое задание.

– Ни одному Охотнику Королевы не была дарована такая ответственность, – сказала она ему в сине-фиолетовом свете Колодца, наполнявшем Зал Арфы. Когда она говорила, от стонов Поющей Арфы – громадного, прозрачного, постоянно менявшегося нечто, окутанного туманом из Колодца, – даже сами камни Стормспайка содрогнулись. – Мы вернули тебя из далеких земель Царства Смерти. – Блистающая маска Утук’ку отражала синее сияние Колодца так яростно, что ее лицо оставалось неясным, словно пламя горело между ее плечами и короной. – Мы также дали тебе оружие и мудрость, какими никогда не обладал Охотник Королевы. А теперь мы поручаем тебе задание невероятной сложности, какое прежде не стояло ни перед одним смертным или бессмертным.

– Я все сделаю, леди, – сказал он, сердце с такой силой пульсировало у него в груди, словно было готово разорваться от радости.

Сейчас, стоя на королевской дороге, Инген Джеггер смотрел на руины раскинувшегося вокруг него старого города и подобные костям скелета обломки на нижних склонах огромной ледяной горы. «Когда предки охотников были всего лишь дикарями, – подумал он, – древняя Наккига лежала под ночным небом во всей своей красе – игольчатый лес алебастра и белое ведьмино дерево, халцедоновое ожерелье на шее горы». Еще до того как народ охотников узнал огонь, хикеда’я построили в самой скале покои с великолепными колоннадами, и каждую озаряли миллионы хрустальных граней ярких светильников, галактики звезд, сиявших в темноте земли.

И вот теперь он, Инген Джеггер, стал избранным инструментом Королевы! Он получил мантию, прежде недоступную смертным! И даже у такого великолепно обученного человека, обладавшего железной дисциплиной, эта мысль рождала безумие.

Ветер начал стихать. Лошадь Джеггера, мощная бледная тень рядом с ним под снегопадом, нетерпеливо фыркнула. Он погладил своего могучего скакуна рукой в перчатке, положив ее на сильную шею и чувствуя, как в ней пульсирует жизнь. Потом вставил ногу в стремя, вскочил в седло и свистом призвал Нику’а. Через несколько мгновений на соседнем холме появился громадный белый пес, размером почти с жеребца охотника. Дыхание Нику’а наполнило ночь белым паром; короткий мех окутывал перламутровый туман, и он сиял, словно залитый лунным светом мрамор.

– Пойдем, – прошипел Инген Джеггер. – Нас ждут великие деяния! – Перед ним простиралась дорога, ведущая с горы в земли ничего не подозревавших людей, которые спали в своих постелях. – Смерть идет за нами.

Он пришпорил лошадь, копыта которой застучали по ледяной дороге точно молотки, и поскакал вперед.

* * *

«… В некотором смысле меня ослепили козни твоего брата. – Голос в голове Саймона становился все более и более слабым, как роза, что вянет в конце сезона цветения. – Мне пришлось прибегнуть к собственным хитростям – но они оказались жалкими, слабыми попытками противостоять туче, явившейся из Наккиги, и не знающей предела бессмертной ненависти Красной Руки. И, что хуже всего, я не понимала, с чем сражаюсь, хотя верила, что начала различать первые неясные очертания. И, если в моих опасениях есть хотя бы толика правды, она будет ужасной. Ужасной.

Инелуки начал свою игру. Он ребенок, появившийся на свет из моих чресл, и я не могла отказаться от своих обязательств. У меня было два сына, Хакатри. Два сына, и я потеряла обоих.

Голос женщины превратился в шепот, слабое дыхание, но Саймон все еще ощущал в нем горечь.

Старший всегда был самым одиноким, мой тихий сын, но тех, кого мы любим, нельзя оставлять надолго…

А потом она исчезла.

Саймон медленно просыпался, выбираясь из всеобъемлющей темноты, что удерживала его в своих объятиях. В ушах у него еще звучало диковинное эхо, словно исчезнувший голос, который он слушал так долго, оставил после себя необъятную пустоту. Когда он открыл глаза, его ослепил свет, он снова их закрыл, и под его сомкнутыми веками тут же стали вращаться разноцветные яркие круги. Затем он внимательно огляделся по сторонам и обнаружил, что находится в маленькой лесной лощине, засыпанной свежим снегом. Бледный утренний свет проникал сквозь нависавшие над ней кроны деревьев, серебрил ветки и снег на земле.

Ему было очень холодно. И он остался совершенно один.

– Бинабик! – крикнул он. – Кантака! – Затем добавил, словно только теперь вспомнил о риммере: – Слудиг!

Ответа не последовало.

Саймон выбрался из-под плаща, пошатываясь, поднялся на ноги и стряхнул с себя снег, потом немного постоял, дожидаясь, когда мысли очистятся от теней. С двух сторон уходили вверх стены лощины, и, если судить по сломанным ветвям, которые в нескольких местах порвали его рубашку и штаны, он свалился сверху. Саймон осторожно ощупал себя, но обнаружил лишь длинную, заживавшую рану на спине, а также уродливые следы зубов на ноге – в остальном он получил немало синяков и царапин, но не более. Если не считать того, что у него сильно онемело тело.

Схватившись за торчавший корень, он неуклюже выбрался из лощины и остановился на самом краю обрыва, чувствуя, что его едва держат отчаянно дрожавшие ноги. Во все стороны тянулись монотонные заросли засыпанных снегом деревьев, и он нигде не видел следов друзей или своей лошади – его окружал лишь бесконечный белый лес.

Саймон попытался вспомнить, как он сюда попал, но память принесла лишь последние жуткие часы в аббатстве Скоди, ненавистный ледяной голос, что преследовал его, и то, как он скакал в темноте. А потом пришли воспоминания о другом, нежном голосе, что так долго говорил с ним во сне.

Саймон огляделся по сторонам, рассчитывая увидеть хотя бы седельные сумки, но удача от него отвернулась, на ноге были пустые ножны, и после недолгих поисков Саймон обнаружил костяной нож, который ему подарили кануки, на дне лощины. Проклиная все на свете, он снова с трудом за ним спустился, но зато теперь, когда держал в руке острый нож, почувствовал себя немного лучше, впрочем, это было очень слабым утешением. Когда Саймон снова взобрался наверх и оглядел враждебные пространства холодного леса, его охватило отчаяние, какого он не испытывал уже очень давно. Он потерял все – все! Меч Шип, Белую стрелу, все, что он добыл, исчезло! Как и его друзья.

– Бинабик! – снова закричал он, эхо коротко откликнулось и исчезло. – Слудиг! Помогите мне!

Почему они его бросили? Почему?

Саймон снова и снова звал друзей, ковыляя по поляне, находившейся рядом с лощиной.

Он охрип, но на его крики так никто и не ответил. Саймон опустился на камень, с трудом сдерживая слезы. Мужчины не плачут из-за того, что они заблудились. Ему казалось, что мир вокруг слегка мерцает, но это лишь глаза у него слезились от холода. Мужчины не должны плакать, каким бы ужасным ни становилось их положение…

Саймон засунул руки в карман плаща, чтобы хоть немного их согреть, и нащупал резьбу, украшавшую зеркало Джирики. Он вытащил его из кармана и увидел отражение серого неба, словно зеркало наполнили тучи.

Саймон держал перед собой чешуйку Великого Червя.

– Джирики, – пробормотал он и подышал на блестящую поверхность, словно его тепло могло пробудить зеркало к жизни. – Мне нужна помощь! Помоги мне! – Однако на него смотрело его собственное лицо с бледным шрамом и редкой рыжей бородой. – Помоги мне.

Снова пошел снег.

Глава 19. Дети Навигатора

Мириамель медленно очнулась, она чувствовала себя отвратительно. Грохот в голове усугублялся тем, что пол беспрерывно раскачивался, и она с тоской вспомнила ужин во время Праздника святого Эйдона во дворце в Мермунде, когда ей было девять дет. Добродушный слуга позволил ей выпить три бокала вина; оно было разведено водой, но Мириамель все равно стало очень плохо, и ее вырвало прямо на новое праздничное платье, и оно было безнадежно испорчено.

Перед случившимся много лет назад расстройством желудка у нее возникло состояние, аналогичное тому, что она сейчас испытывала, как если бы она находилась на борту лодки, которая раскачивалась на океанских волнах. Все следующее утро после ее пьяного приключения она провела в постели с ужасной головной болью – почти такой же сильной, как сейчас. Какой невероятный поступок мог к этому привести?

Мириамель открыла глаза. В комнате было темно, потолочная балка над головой – тяжелой и грубой. Матрас, на котором она лежала, показался ей ужасающе неудобным, а комната не переставала жутко раскачиваться. Неужели она так сильно напилась, что ударилась головой? Быть может, она раскроила себе череп и теперь умирает?

Кадрах.

Мысль о нем появилась совершено неожиданно. Более того, она вспомнила, что ничего не пила и не делала ничего плохого. Она ждала в кабинете отца Динивана, и…

И Кадрах ее ударил. Он заявил, что им нельзя больше там оставаться. А она ответила, что они еще подождут. Потом он что-то еще сказал и ударил ее по голове чем-то тяжелым. Как болит бедная голова! Подумать только, какую глупость она совершила, когда пожалела, что хотела его утопить!

Мириамель с трудом поднялась на ноги, держа голову обеими руками, словно боялась, что она развалится на кусочки. Хорошо еще, что она пригнулась: потолок был таким низким, что она не смогла бы выпрямиться. Но как же все раскачивается! Элизия, Матерь Божья, это даже хуже, чем напиться! Неужели удар по голове мог привести к тому, что мир вокруг стал таким ужасным? Уж очень похоже на корабль…

Да, она на корабле, под парусом, если на то пошло. Понимание пришло к Мириамель, когда она осознала сразу несколько вещей: движение пола, слабое, но вполне определенное потрескивание древесины и, наконец, соленый вкус воздуха. Как такое могло произойти?

Она почти ничего не видела в темноте, но у нее сложилось впечатление, что ее окружали бочки разных размеров, и уже не осталось сомнений, что она находилась в трюме корабля. Мириамель продолжала вглядываться в тени, когда ее внимание привлек какой-то звук. Очевидно, он присутствовал и раньше, просто она не обращала на него внимания.

Кто-то храпел.

Мириамель мгновенно охватили ярость и страх. Если это Кадрах, она его отыщет и задушит. Но, если не Кадрах – милосердный Эйдон, как она объяснит, почему оказалась в этой лодке, или какой ужасный поступок совершил безумный монах, из-за которого они оба стали беглецами? Если она покажется, это может стать для нее смертным приговором как для безбилетного пассажира. Но, если храпит Кадрах – о, как ей хотелось сжать руками его дряблую шею!..

Мириамель присела на корточки между парой бочек, и резкое движение вызвало сильную боль в затылке. Медленно и бесшумно она начала красться к источнику храпа. Тот, кто издавал такие громкие хриплые звуки, не мог спать чутко, но ей не следовало рисковать понапрасну.

Внезапный стук над головой заставил Мириамель спрятаться – она испугалась не только громкого звука, но и того, что ее могли обнаружить. Однако ничего не произошло, звук стал затихать, и Мириамель решила, что это обычное дело на движущемся корабле. Она продолжала искать храпевшую будущую жертву между рядами плотно стоявших бочек.

К тому моменту, когда Мириамель находилась всего в нескольких локтях от храпевшего мужчины, у нее уже не осталось ни малейших сомнений – она слышала этот влажный пьяный храп слишком много ночей, чтобы с чем-то перепутать. Наконец она присела на корточки и на ощупь нашла пустой кувшин, который он все еще прижимал к телу. Затем провела рукой по круглому лицу Кадраха, чтобы окончательно убедиться, что это он, из приоткрытого рта разило вином – он продолжал храпеть и что-то бормотать во сне.

Мириамель охватила ярость. Сейчас она могла без особых усилий разбить пропитанный вином череп монаха кувшином или обрушить на него одну из громадных бочек – она раздавила бы его, как муравья. Разве он не портил ей жизнь с того самого момента, как они встретились? Он воровал у нее и продал врагам, как рабыню, а теперь ударил и силой утащил из Дома Господня. За кого бы она себя ни выдавала и кем бы ни стал ее отец, Мириамель все еще оставалась принцессой, и в ее жилах текла кровь короля Престера Джона и королевы Эбеки. Ни один пьяный монах не имел права к ней прикасаться! Ни один мужчина! Никто!..

Ее гнев, который постепенно набирал силу, как пламя под порывами ветра, вспыхнул и внезапно исчез. Глаза наполнились слезами, из груди рвались рыдания.

Кадрах перестал храпеть, и из темноты послышался его невнятный ворчливый голос.

– Миледи?

Мгновение она не двигалась, а потом, втянув в себя воздух, ударила невидимого монаха. Она едва его задела, но этого оказалось достаточно, чтобы определить положение Кадраха в темноте. Ее следующий удар оказался более чувствительным.

– Ах ты, мерзавец, сын шлюхи! – прошипела она и нанесла новый удар.

Кадрах приглушенно вскрикнул от боли, откатился в сторону, и ее рука ударила по влажным доскам трюма.

– Почему… почему вы это делаете?.. – пробормотал он. – Леди, я спас вам жизнь!

– Лжец! – прорычала Мириамель и снова расплакалась.

– Нет, принцесса, я сказал чистую правду. Сожалею, что ударил вас, но у меня не оставалось выбора.

– Проклятый лжец!

– Нет! – Его голос был на удивление твердым. – И не шумите. Мы не можем допустить, чтобы нас нашли. После наступления ночи мы попытаемся отсюда ускользнуть.

Она сердито всхлипнула и вытерла нос рукавом.

– Дурень! – сказала Мириамель. – Тупица! Куда ускользнуть? Мы в море!

Кадрах ошеломленно молчал.

– Не может быть… – прошептал монах. – Мы не могли…

– Ты не чувствуешь, как мы то поднимаемся, то опускаемся? Ты никогда ничего не понимал в лодках, маленький предатель. Судно не стоит у берега на якоре. Так может быть только в море. – Ее гнев отступал, Мириамель чувствовала себя пустой и глупой. Однако постаралась подавить неприятные ощущения. – А теперь, если ты не расскажешь мне, как мы оказались в этой лодке и как нам отсюда выбраться, ты пожалеешь, что покинул Краннир – или как там называется место, откуда ты появился на самом деле.

– О, боги моего народа, – простонал Кадрах. – Какой я глупец. Наверное, лодка отчалила, пока мы спали…

– Пока ты спал, напился и спал. А меня ты избил до потери сознания!

– О, вы говорите правду, миледи. Я сожалею, что так случилось. Я действительно напился, чтобы все забыть, принцесса, ведь забыть требовалось слишком много.

– Если ты собираешься и дальше меня бить, я не дам тебе об этом забыть! – мрачно пообещала Мириамель.

В темном трюме снова наступила тишина. Когда монах заговорил, его голос стал печальным.

– Пожалуйста, Мириамель. Принцесса. Я много раз вел себя неправильно, но сейчас поступил, как считал верным.

Она была возмущена.

– Ты считал верным! Какая наглость!..

– Отец Диниван мертв, леди. – Кадрах заговорил быстрее. – Ранессин, Ликтор Матери Церкви, – тоже. Прайрат убил обоих в самом центре Санцеллана Эйдонитиса.

Мириамель попыталась заговорить, но не смогла произнести ни слова.

– Они мертвы… – наконец пробормотала она.

– Мертвы, принцесса, – ответил Кадрах. – К завтрашнему утру новость разнесется, как лесной пожар, по всему Светлому Арду.

Ей было трудно думать, еще труднее – понять. Милый домашний отец Диниван, красневший, как мальчишка! И Ликтор, который обязательно ей бы помог. А теперь все пойдет прахом. Мир уже никогда не станет прежним.

– Ты говоришь правду? – через некоторое время спросила Мириамель.

– Как бы я хотел, чтобы это было не так, леди. Лучше бы новый обман продолжил длинный список моей лжи, но я сказал вам правду. Прайрат теперь правит Матерью Церковью, ну, практически. Ваши единственные настоящие друзья в Наббане мертвы, вот почему мы прячемся в трюме корабля, который бросил якорь в гавани у Санцеллана…

Монах не сумел закончить фразу, у него перехватило в горле, и это окончательно убедило Мириамель, что он говорит правду. Казалось, темнота в трюме корабля сгустилась еще больше. Время остановилось, и, хотя Мириамель думала, что слезы, которые она сдерживала с того самого момента, как оставила дом, она уже выплакала, они снова покатились по ее щекам. Мириамель чувствовала, как растет огромное черное облако отчаяния, захватывая весь мир вокруг.

– И где мы сейчас? – наконец спросила она.

Обхватив колени, Мириамель медленно раскачивалась против движения корабля.

Скорбный голос Кадраха прошептал из темноты:

– Я не знаю, миледи, как я уже говорил, когда я принес вас сюда, лодка стояла на якоре в гавани Санцеллана. Было темно.

Мириамель старалась взять себя в руки и радовалась, что темнота скрывает ее покрасневшее от слез лицо.

– Да, но чья это лодка? Как она выглядит? Какой знак ты видел на парусах?

– Я плохо разбираюсь в таких вещах, принцесса, вы же знаете. Судно показалось мне довольно большим. Паруса были свернуты. На борту нарисована хищная птица, но фонари горели еле-еле.

– Какая птица? – нетерпеливо спросила принцесса.

– Ястреб, так мне кажется, или кто-то на него похожий. Черный и золотой.

– Морской ястреб. – Мириамель села, возбужденно постукивая пальцами по колену. – Это Дом Преван. Как бы я хотела знать, каково их положение, но прошло столько лет с тех пор, как я там жила! Может быть, они сторонники моего умершего дяди и отвезут нас в безопасное место. – Она сухо улыбнулась – исключительно для себя, ведь темнота скрывала ее от глаз монаха. – Но где мы сейчас можем быть?

– Поверьте мне, леди, – горячо сказал Кадрах. – В настоящий момент самые холодные и темные камеры Стормспайка будут для нас безопаснее, чем Санцеллан Эйдонитис. Я же вам говорил, Ликтора Ранессина швырнули на пол и убили! Вы можете представить, насколько возросла власть Прайрата, если он расправился с Ликтором прямо в Доме Бога!

Внезапно пальцы Мириамель перестали стучать.

– Ты произнес странные слова. Что тебе известно о Стормспайк и его обитателях, Кадрах?

Их временное перемирие, заключенное в состоянии шока и ужаса, вдруг показалось Мириамель глупым. Вспышка гнева лишь скрыла страх принцессы. Кто этот монах, который знает так много и ведет себя настолько странно? А она снова начала ему верить, оказавшись рядом в замкнутом пространстве трюма, куда он сам ее принес.

– Я задала тебе вопрос, – продолжала Мириамель.

– Миледи, – медленно заговорил Кадрах, который, казалось, подыскивал правильные слова. – Многие вещи…

Он смолк. Резкий звук наполнил трюм, и в открывшемся люке появился яркий свет факела. Заморгавшие принцесса и монах спрятались за грудами бочек, извиваясь, как дождевые черви в свежевскопанной земле. Мириамель успела заметить, как кто-то спускается спиной вниз по лестнице. Она прижалась к стене трюма и подобрала под себя ноги, одновременно спрятав лицо под капюшоном.

Тот, кто спустился в трюм, двигался почти бесшумно между бочками с провизией. Сердце Мириамель отчаянно колотилось, словно пыталось выпрыгнуть из груди, когда шаги остановились в нескольких локтях от нее. Она затаила дыхание, и через некоторое время ей стало казаться, что ее легкие сейчас лопнут. Шум разбивавшихся о корпус корабля волн стал громким, как рев быка, но странное музыкальное гудение плыло вместе с ним, словно рядом летал рой пчел. Затем гудение прекратилось.

– Почему вы здесь спрятались? – спросил голос, и сухой палец коснулся ее лица. Воздух, который Мириамель слишком долго удерживала, вырвался наружу, и она открыла глаза. – О, так ты ребенок!

У той, что склонилась над ней, была бледно-золотая кожа и большие, широко расставленные темные глаза, глядевшие на нее из-под бахромы седых волос. Она казалась немолодой и хрупкой, а плащ с капюшоном не скрывал ее худобу.

– Ниски! – выдохнула Мириамель, приложив руку ко рту.

– И почему это тебя удивляет? – спросила женщина, приподняв тонкие брови. Ее кожа была испещрена мелкими морщинами, но движения оставались точными. – Где еще можно найти ниски, как не на большем корабле, бороздящем океан? Нет, вопрос, странная девочка, состоит в том, почему ты здесь! – Она повернулась к тени, где продолжал прятаться монах. – И тот же вопрос относится к тебе, мужчина. Что вы делаете в трюме?

Когда ответа от двух зайцев не последовало, она покачала головой.

– В таком случае я должна обратиться к капитану корабля…

– Нет, пожалуйста, – взмолилась Мириамель. – Кадрах, выходи. У ниски острый слух. – Она улыбнулась, рассчитывая, что у нее получилась примирительная улыбка. – Если бы мы знали, что это ты, то не стали бы прятаться. Глупо пытаться скрываться от ниски.

– Да. – Ниски с довольным видом кивнула. – А теперь расскажите, кто вы такие?

– Малахия… – Но тут Мириамель остановилась, сообразив, что ее пол уже определен. – Мария. Так будет правильно. Это я. А мой спутник – Кадрах. – Монах, выбравшийся из-за сложенного паруса, проворчал что-то неразборчивое.

– Хорошо. – Губы ниски раздвинулись в холодной улыбке. – Меня зовут Ган Итаи. Мой корабль называется «Облако Эдне». Я пением успокаиваю килп.

Кадрах не сводил с нее глаз.

– Пением успокаиваете килп? Что это значит? – спросил он.

– А ты говорил, что много путешествовал, – вмешалась Мириамель. – Всем известно, что нельзя выходить в открытое море, не взяв с собой ниски, чтобы было кому петь песни, отгоняющие килп. Ты ведь знаешь, кто такие килпы, верно?

– Да, я о них слышал, – коротко ответил Кадрах и снова посмотрел на Ган Итаи, которая слушала, слегка раскачиваясь. – Ты тинукеда’я, не так ли?

Ниски улыбнулась, показывая беззубый рот.

– Да, мы Дети Навигатора. Много лет назад мы вернулись к морю и остались возле него. А теперь расскажите Ган Итаи, что вы делаете на корабле.

Мириамель посмотрела на Кадраха, но монах, казалось, погрузился в размышления. В свете факела она видела, что его лицо покрыто потом. То ли причина была в том, что их обнаружили и он испугался, то ли закончилось действие алкоголя. В маленьких глазах застыла тревога, но они стали ясными.

– Мы не можем рассказать всего, – ответила принцесса. – Мы не сделали ничего дурного, но наши жизни в опасности, поэтому мы прячемся.

Ган Итаи прищурилась и задумчиво поджала губы.

– Я должна сообщить хозяину корабля, что вы здесь, – наконец сказала она. – Я сожалею, если это вас пугает, но мои главные обязательства принадлежат «Облаку Эдне». О зайцах всегда следует докладывать. Мой корабль не должен пострадать.

– Мы не причиним вреда кораблю, – в отчаянии заговорила Мириамель, но ниски уже направилась к лестнице, и ловкость ее движений странным образом контрастировала с хрупкостью.

– Сожалею, но я обязана исполнить свой долг. Некоторые законы народа Руяна нельзя нарушать.

Ган Итаи тряхнула головой и исчезла в люке. Они успели увидеть кусочек рассветного неба, а потом люк захлопнулся.

Мириамель снова опустилась на пол и оперлась спиной о бочку.

– Да спасет нас Элизия. Что нам делать? А если корабль принадлежит нашим врагам?

– По мне, так любые лодки – уже враги. – Кадрах с покорностью судьбе пожал плечами. – Мое решение здесь спрятаться было невероятной глупостью. Ну а то, что нас нашли… – Он небрежно махнул пухлой рукой. – Это стало неизбежно, как только корабль вышел в море, но так, в любом случае, лучше, чем оставаться в Санцеллане Эйдонитисе. – Он стер пот с лица. – О боже, мой живот чувствует себя ужасно. Как однажды сказал мудрец: «Есть три вида людей – живые, мертвые и те, что в море». – Затем выражение отвращения исчезло с его лица и оно стало задумчивым. – Но ниски! Я встретил живого тинукеда’я! Клянусь костями Анаксоса, мир полон странных историй!

Прежде чем Мириамель успела у него спросить, что Кадрах имел в виду, они услышали звук тяжелых шагов на палубе, потом низкие голоса, люк снова распахнулся у них над головами, и трюм заполнили свет факелов и движущиеся тени.

* * *

Мегвин сидела на медленно разрушавшейся древней арене, посреди таинственного каменного города, спрятанного в сердце горы, лицом к лицу с четырьмя существами из легенд. Она смотрела на великолепный сияющий камень, который говорил с ней так, словно был живым существом. Тем не менее она испытывала невыразимое разочарование.

– Ситхи, – тихо пробормотала она. – Я думала, здесь будут ситхи.

Эолейр посмотрел на нее с кажущимся равнодушием, потом снова повернулся к дваррам с глазами блюдцами.

– Очень странно, – сказал граф. – Откуда вам известно имя Джошуа Однорукого?

Йис-фидри выглядел смущенным. Худое лицо обитавшего под землей существа покачивалось на тонкой шее, как подсолнух на стебле.

– Почему вы ищете ситхи? Что вам нужно от наших прежних хозяев?

Мегвин вздохнула.

– У нас была слабая надежда, – быстро сказал Эолейр. – Леди Мегвин думала, что они могут нам помочь, как бывало в прошлом. В Эрнистир вторглись враги.

– А Безрукий Джошуа, о котором говорят ситхи, – он стал вашим врагом, или ваш враг – потомок, как и вы, Детей Эрна? – Йис-фидри и его соплеменники подались вперед.

– Джошуа Однорукий не эрнистириец, но и не захватчик. Он один из вождей в великой войне, что бушует сейчас на поверхности, – осторожно сказал Эолейр. – На наш народ напали враги Джошуа. Таким образом, можно сказать, что он сражается на нашей стороне – если он еще жив.

– Джошуа мертв, – мрачно сказала Мегвин.

Тяжесть земли и камня давила на нее, мешала дышать. К чему нужны разговоры? Эти худосочные существа не ситхи. Она так и не увидела городских знамен и не услышала чудесной музыки из своих снов. Ее планам не суждено сбыться.

– Возможно, все обстоит не так, миледи, – спокойно сказал Эолейр. – Когда я в последний раз был наверху, я слышал разговоры о том, что он жив, и эти слухи показались мне весьма правдоподобными. – Он повернулся к терпеливым дваррам. – Пожалуйста, скажите, где вы слышали имя Джошуа. Мы вам не враги.

Йис-фидри было не так легко переубедить.

– А за кого сражается ваш Безрукий Джошуа – за наших бывших хозяев ситхи или против них?

Эолейр немного подумал, прежде чем ответить.

– Нам, смертным, ничего не известно о ситхи и их сражениях. Скорее всего, Джошуа ничего о них не знает, как и мы.

Йис-фидри указал на мерцавший каменный столб в центре арены.

– Но Первая Бабушка зида’я – ситхи – говорила с вами через Осколок! – Он казался извращенно довольным, как если бы поймал Эолейра на бессмысленных выдумках.

– Мы не знаем, чей голос мы слышали. Мы здесь чужие, и для нас ваш… Осколок – нечто совершенно непонятное.

– Вот как. – Йис-фидри и его спутники склонили головы друг к другу и принялись совещаться на своем языке. Слова витали в воздухе, точно звон колокольчиков. Наконец они выпрямились.

– Мы решили вам верить. Мы пришли к выводу, что вы благородные люди, – сказал Йис-фидри. – И, даже если мы ошибаемся, вы уже видели, где живут последние дварры. И, если мы не станем вас убивать, нам останется лишь надеяться, что вы не расскажете о нас нашим бывшим хозяевам. – Он печально рассмеялся, и его взгляд что-то с тревогой искал в тенях. – Мы не из тех народов, что способны применять против других силу. Мы слабые и старые… – Дварр постарался взять себя в руки. – Нельзя ничего спасти, скрывая знания. Поэтому все наши люди могут теперь вернуться сюда, к Свидетелю.

Йис-хадра, которую Йис-фидри назвал своей женой, подняла руку, поманила кого-то из темноты в дальней части чаши арены, а потом позвала на музыкальном языке дварров.

Появился свет, который начал медленно спускаться по ступеням арены, всего около трех дюжин светильников, и каждый дварр держал в руке сияющий розовый кристалл. Большие головы и широко расставленные серьезные глаза делали их похожими на не совсем здоровых детей, гротескных, но не страшных.

В отличие от четверки Йис-фидри, новые дварры боялись подходить к Мегвин и Эолейру слишком близко. Вместо этого они медленно прошли по каменным дорожкам и расселись среди сотен и сотен скамеек, повернувшись лицами к ярко сиявшему Осколку и продолжая сжимать тонкими руками кристаллы. Подобно умирающей галактике, в огромной мрачной чаше мерцали тусклые звезды.

– Им холодно, – прошептал Йис-фидри. – Они счастливы, что могут вернуться к теплу.

Мегвин вздрогнула, она не ожидала, что тишина может быть нарушена. Она вдруг поняла, что в этом подземном городе нет пения птиц и шороха ветра в ветвях деревьев, казалось, он весь соткан из тишины.

Эолейр окинул взглядом круг серьезных глаз, а потом повернулся к Йис-фидри.

– У меня складывается впечатление, что твой народ опасается этого места, – сказал граф.

Дварр выглядел смущенным.

– Голоса наших прежних хозяев пугают нас, вы правы. Но Осколок теплый, а в огромных залах и на улицах Мезуту’а холодно.

Граф Над-Муллаха сделал глубокий вдох.

– Тогда, пожалуйста, если вы поверили, что мы не причиним вам вреда, расскажите, где вы слышали имя Джошуа.

– Наш Свидетель – Осколок. Как мы вам и сказали. Ситхи обращались к нам здесь, в Месте Свидетеля, спрашивали про Джошуа и Великие Мечи. Осколок долго молчал, но в последнее время снова начал говорить с нами, впервые на недавней памяти.

– Говорить? – спросил Эолейр. – Как он говорил с вами? Что такое Осколок?

– Он очень старый. Один из самых древних Свидетелей. – В голосе Йис-фидри снова появилась тревога. Его спутники качали головами, на узких лицах застыло смущение. – Он долго молчал. Никто из них не говорил с нами.

– Что ты хочешь сказать? – Граф посмотрел на Мегвин, чтобы проверить, разделяет ли она его удивление. Она избегала его взгляда. Осколок пульсировал мягким молочным светом, и Эолейр предпринял еще одну попытку. – Боюсь, я вас не понимаю. Что такое Свидетель?

Дварр задумался, он явно искал слова, чтобы объяснить то, что никогда не нуждалось в объяснениях.

– В далеком прошлом, – наконец заговорил он, – мы и другие, рожденные в Саду, могли беседовать благодаря определенным предметам, способным выступать в роли Свидетелей: Камни и Чешуйки, Водоемы и Костры. Через эти вещи – и другие, такие как великая Арфа Наккиги, – мир Садорожденных был связан воедино нитями мысли и речи. Но мы, тинукеда’я, многое забыли еще до падения могучего Асу’а и значительно отдалились от тех, кто жил там… от тех, кому мы когда-то служили.

– Асу’а? – спросил Эолейр. – Я уже слышал это название.

Мегвин, слушавшая их разговор не слишком внимательно, наблюдала за мерцанием Осколка – ей казалось, будто яркая рыбка мечется под его поверхностью. Сидевшие на скамейках дварры также не сводили глаз с Осколка, их лица были мрачными, словно страсть к этому сиянию каким-то образом их позорила.

– Когда Асу’а пал, – продолжал Йис-фидри, – редкие разговоры сменились молчанием. Язык Огня, Свидетель в Хикехикайо и Осколок здесь, в Мезуту’а, лишились голосов. Как видите, мы, дварры, потеряли способность их использовать. Таким образом, когда зида’я перестали с нами говорить, мы, тинукеда’я, уже не могли управлять Свидетелями, чтобы общаться друг с другом.

Эолейр задумался.

– Но как получилось, что вы забыли искусство управления этими вещами? – после недолгих раздумий спросил Эолейр. – Как оно могло быть утрачено, даже несмотря на то что вас осталось совсем немного? – Он указал в сторону молчавших дварров, которые сидели внутри каменной чаши. – Вы ведь бессмертные, верно?

Жена Йис-фидри Йис-хадра закинула голову назад и застонала, напугав Мегвин и графа. Шо-венэй и Имаиан, оставшиеся спутники Йис-фидри, присоединились к ней. Их жалобы превратились в зловещую скорбную песню, поднявшуюся к потолку пещеры и эхом разнесшуюся в темноте. Другие дварры повернулись, чтобы посмотреть, и их головы стали раскачиваться, словно поле серо-белых одуванчиков.

Йис-фидри опустил тяжелые веки и подпер подбородок задрожавшими пальцами. Когда стоны прекратились, он поднял взгляд.

– Нет, Дитя Эрна, – медленно заговорил он, – мы не бессмертны. Мы действительно живем намного дольше смертных, если только ваша раса не изменилась в последнее время. Но в отличие от зида’я и хикеда’я – наших прежних хозяев, ситхи и норнов, – не бесконечно, как горы. Нет, Смерть приходит за нами, как и за вашим народом, точно вор и грабитель. – На его лице появился гнев. – Быть может, в жилах наших прежних хозяев текла другая кровь со времен древних легенд о Саде, откуда пришли все Перворожденные; или мы просто принадлежали к тем, кто живет меньше. Либо так, либо существовала какая-то тайна, которую они от нас скрыли, ведь они считали нас лишь рабами или вассалами. – Он повернулся к жене и нежно коснулся ее щеки. – Йис-хадра спрятала лицо у него на плече, и ее длинная шея была изящной, как у лебедя. – Некоторые из нас умерли, другие ушли, и мы утратили Искусство Свидетеля.

Эолейр недоуменно покачал головой.

– Я слушал очень внимательно, Йис-фидри, но по-прежнему понимаю не все твои загадки. Голос, говоривший с вами из камня – ты назвал его бабушкой ситхи, – сказал, что нужно отыскать Великие мечи. Но какое отношение имеет к этому принц Джошуа?

Йис-фидри поднял руку.

– Пойдемте с нами в такое место, где удобнее говорить. Боюсь, ваше присутствие привело в смятение некоторых наших людей. При жизни большинства из нас мы не видели иси-иси’ийе-а судхода’я. – Он встал, и кожа его тонких конечностей заскрипела, словно саранча поднималась по стеблю пшеницы. – Мы продолжим в Зале Узоров. – На лице у него появилось виноватое выражение. – Кроме того, люди Эрна, я устал и проголодался. – Он покачал головой. – Я уже целую вечность не говорил так долго.

Имаи-ан и Шо-венэй остались, быть может, намеревались объяснить своим более робким соплеменникам, что за существа эти смертные. Мегвин видела, как они собрали остальных дварров в группу в центре гигантской чаши, рядом с изменчивым светом Осколка. Всего час назад она изнывала от нетерпения и волнения, но теперь радовалась, что арена исчезает у них за спиной. Удивление сменилось тревогой. Такое сооружение, как Место Свидетеля, должно находиться под открытым небом со звездами, как на аренах Наббана или в огромном театре в Эрчестере, а не прятаться под сводом мертвого черного базальта. Так или иначе, но здесь она не могла рассчитывать на помощь для Эрнистира.

Йис-фидри и Йис-хадра вели их через пустынные переулки Мезуту’а, их хрустальные прутья испускали слабый мерцавший свет, и они походили на едва различимые болотные призраки, блуждающие в сопровождении гулкого эха по узким улицам и широким площадям, по изящным мостам над неглубокими руслами пересохших рек.

Лампы, которые Мегвин и Эолейр принесли с собой в подземный город, уже погасли, и мягкое розовое сияние жезлов дварров стало единственным источником света. Черты Мезуту’а теперь казались не такими резкими, как в свете ламп, словно их смягчили дождь и ветер. Но Мегвин понимала, что в глубинах земли погода не могла причинить вред древним стенам.

Мегвин обнаружила, что ее мысли отклоняются в сторону, и, хотя перед ней открывались удивительные виды древнего города, она все время возвращалась к своим несбывшимся надеждам. Ситхи здесь не было. На самом деле, если оставшиеся Мирные призывали на помощь такое уменьшающееся племя, как дварры, они, скорее всего, находились в еще более тяжелом положении, чем народ Мегвин.

Здесь умерла ее последняя надежда на помощь – во всяком случае, земного характера. Она не найдет тут спасения для своего народа, если только сама не придумает какой-то способ. Но зачем боги послали ей такие сны, а потом разбили вдребезги все мечты? Неужели Бриниох, Мирча, Ринн и все остальные действительно отвернулись от эрнистирийцев? Многие ее люди, спрятавшиеся в пещере, считали, что сражаться с армией захватчика Скали слишком опасно – словно воля богов направлена против племени Ллута и противостояние врагу навлечет на них гнев обитателей небес. Было ли это уроком – ее сны об исчезнувших ситхи и реальность встречи с напуганным народом Йис-фидри? Неужели боги привели ее сюда только для того, чтобы показать, что Эрнистир также очень скоро ослабеет и исчезнет, как гордые ситхи и великолепные мастера дварры, павшие так низко?

Мегвин расправила плечи. Она не должна позволять малодушным мыслям себя напугать. Она – дочь Ллута… королевская дочь. Она что-нибудь придумает. Ошибка состояла в том, что она рассчитывала на склонных к ошибкам детей земли или ситхи. Боги еще пошлют за ней. Они будут – они должны — дать ей какой-то знак, показать план, даже в момент самого глубокого отчаяния.

Ее вздох привлек любопытный взгляд Эолейра.

– Миледи? Вам нехорошо?

Она отмахнулась от его вопроса.

– Когда-то весь город был ярко освещен, – неожиданно сказал Йис-фидри, взмахнув длинной рукой. – Сердце горы искрилось и сияло.

– Кто здесь жил, Йис-фидри? – спросил граф.

– Мы, тинукеда’я. Но большая часть нашего народа давно ушла. Осталось совсем немного, кое-кто жил в Хикехикайо, в северных горах, городе, который меньше этого. – Его лицо стало грустным. – Пока их не заставили уйти.

– Заставили? – удивился Эолейр. – Кто?

Йис-фидри, поглаживая подбородок длинными пальцами, покачал головой.

– Так говорить большая ошибка. Неправильно переносить наше зло на невинных Детей Эрна. Не бойтесь. Наш народ бежал, оставив его далеко за спиной.

Его жена Йис-хадра что-то ему сказала на своем языке.

– Да, это верно, – огорченно сказал Йис-фидри и заморгал огромными глазами. – Наш народ давно покинул те горы. Мы надеемся, что наши бывшие хозяева также оставили то зло далеко позади.

Эолейр посмотрел на Мегвин, и ей показалось, что он хотел придать своему взгляду какое-то значение. Большая часть разговора проходила мимо нее, она погрузилась в более серьезные проблемы своего лишившегося дома народа. Мегвин печально улыбнулась, давая понять графу Над-Муллаха, что его стремление выяснить столь мелкие детали не прошло незамеченным, и вновь погрузилась в свои размышления.

Граф Эолейр перевел встревоженный взгляд с дочери Ллута на дварров.

– Вы можете рассказать мне о том зле? – спросил он.

Йис-фидри задумчиво на него посмотрел.

– Нет, – наконец ответил он. – Я не имею права открыть вам все, пусть ваши люди и отличаются благородством. Быть может, после того, как у меня будет достаточно времени для размышлений, вы узнаете больше. Удовлетворитесь тем, что вам уже известно.

И он перестал отвечать на вопросы Эолейра.

В тишине, которая прерывалась только звуком их шагов, странная процессия двигалась по древнему городу, и свет вокруг них мерцал, словно множество светлячков.

Зал Узоров оказался лишь немногим меньше, чем Место Свидетеля, он находился среди леса башен, и его окружал ров из скалы, в которой были высечены волны бушующего моря. Сам купол имел множество бороздок, как у морской раковины, для отделки использовали светлый камень, который пусть и не сиял, как хрустальные прутья, но испускал слабый свет.

– Океан Бесконечный и Вечный, – сказал Йис-фидри, указывая на взметнувшиеся вверх каменные волны. – Остров, наш родной дом, со всех сторон окружало море. Мы, тинукеда’я, построили корабли и перевезли Садорожденных через океан. Руян Ве, величайший представитель нашего народа, управлял кораблями и доставил нас сюда, на эту землю, где нам не грозило уничтожение. – В огромных глазах дварра появился свет, и голос наполнили триумфальные нотки. Он решительно потряс головой, словно хотел подчеркнуть важность своих слов. – Без нас кораблей попросту не было бы. И все, хозяева и слуги ушли бы в Небытие. – Он заморгал, и после небольшой паузы огонь в его глазах погас. – Пойдем, Дети Эрна, – продолжал он. – Поспешим в Банифа-ша-дзе — Зал Узоров.

Его жена Йис-хадра поманила их за собой и повела Мегвин и графа вокруг застывшего серого океана к задней части купола, который находился в стороне от центра рва, как желток яйца. В темноту вел пандус.

– Здесь живем мы с мужем, – сказала Йис-хадра. Она говорила на эрнистирийском не так уверенно, как Йис-фидри. – Мы хранители этого места.

Внутри Зала Узоров было темно, но Йис-хадра вошла первой и провела руками вдоль стены. В тех местах, где ее длинные пальцы касались камня, он начинал испускать бледный свет, более желтый, чем от хрустальных прутьев.

Мегвин видела резкий профиль Эолейра, который старался держаться рядом с ней, призрачный и неуловимый. Она начала чувствовать усталость после бесконечного напряженного дня, слабость в коленях, мысли разбегались. Как мог Эолейр позволить ей совершить столько глупостей? Ему следовало… да, что ему следовало делать?.. Ударить так, чтобы она потеряла сознание? Унести ее безвольное тело на поверхность? Она бы ненавидела его за это. Мегвин провела рукой по спутанным волосам. Если бы не случились все эти ужасные вещи, если бы только жизнь в Таиге не свернула на глупейший путь, если бы ее отец и Гвитинн остались живы, если бы зима закончилась вовремя…

– Мегвин. – Граф коснулся ее локтя. – Вы едва не задели головой дверной проем.

Она стряхнула его руку с плеча и наклонилась, чтобы пройти.

– Я его видела, – заявила она.

По мере того как ладони Йис-хадры прикасались к камням, комната раскрывала свои тайны. Она оказалась круглой, через каждые несколько шагов в стенах имелся низкий дверной проем, двери на потускневших бронзовых петлях были сделаны из тесаного камня, поверхность покрывали рунические буквы. Мегвин не доводилось встречать ничего похожего, они отличались от тех, что она видела на огромных вратах, через которые она вошла в Мезуту’а.

– Садитесь, пожалуйста, если пожелаете, – сказал Йис-фидри, указывая на ряд гранитных стульев – массивные наросты у низкого каменного стола, похожие на грибы. – Мы приготовим пищу. Вы хотите с нами пообедать?

Эолейр посмотрел на Мегвин, но та сделал вид, что смотрит в другую сторону. Она ужасно устала и плохо понимала, что происходит, ее переполняло разочарование. Она не нашла ситхи. А эти скрюченные, несчастные существа не помогут в борьбе с такими, как Скали и король Элиас. Значит, на земную помощь рассчитывать не приходится.

– Вы очень добры, Йис-фидри, – сказал граф. – Мы с радостью разделим с вами трапезу.

Хозяева устроили настоящее представление, когда зажигали маленькую жаровню в углублении в каменном полу. Поведение Йис-фидри говорило о том, что растопка была здесь большой редкостью и ее использовали только в торжественных случаях.

Мегвин не могла не отметить, что Йис-фидри и его жена двигались с удивительной легкостью и изяществом, когда доставали все необходимое для трапезы. Несмотря на неуверенную и скованную походку, они оказывались у дверей, расположенных на противоположных концах комнаты, а также миновали все препятствия с такой диковинной танцующей плавностью, что казалось, будто, проходя мимо, они ласкают друг друга своей мелодичной быстрой речью. Она понимала, что наблюдает за двумя многолетними любовниками, заметно ослабевшими, но привыкшими друг к другу, словно они стали двумя конечностями одного тела. Теперь, когда она уже не замечала странность внешности дварров и огромные совиные глаза уже не вызвали удивления, Мегвин смотрела на их тихое взаимодействие и наполнялась уверенностью, что они именно те, кем кажутся – пара, возможно, пережившая не только ужасы и горести, но и счастье проведенных вместе столетий.

– Идите сюда, – наконец сказал Йис-фидри, наливая что-то из каменного кувшина в чаши для Мегвин и графа. – Выпейте.

– Что это? – спокойно спросила Мегвин.

Она слегка встряхнула жидкость, но не смогла уловить незнакомого запаха.

– Вода, Дитя Эрна, – удивленно ответил Йис-фидри. – Неужели вы больше не пьете воду?

– Мы пьем. – Мегвин улыбнулась и поднесла чашу к губам.

Она успела забыть, как давно в последний раз пила из своего меха, но с тех пор наверняка прошло много часов. Он сделала несколько больших глотков, и вода потекла внутрь ее тела, точно холодный сладкий мед со льдом. У нее был вкус, который Мегвин не смогла определить, нечто каменное, но чистое. «Если бы речь шла про цвет, – подумала она, – я бы назвала его синевой нового вечера».

– Замечательно! – сказала Мегвин и позволила Йис-фидри налить ей еще воды.

Затем дварры поставили на стол блюдо с кусочками белых, слегка светившихся грибов, а также небольшие чашки, в которых, как с тоской поняла Мегвин, находились какие-то существа с множеством ног. Они были завернуты в листья и прожарены на огне. Очарование удивительно вкусной воды исчезло, и Мегвин вдруг оказалась на пороге ужасной тоски по дому.

Эолейр мужественно попробовал несколько кусочков грибов – он совсем не случайно считался одним из лучших послов в Светлом Арде, – нарочито неспешно прожевал и проглотил кусок многоножки, после чего приступил к обычной еде. Если Мегвин и нуждалась в дополнительных доказательствах, выражение его жующего лица свидетельствовало, что она не хочет, чтобы такая пища оказалась у нее во рту.

– Йис-фидри, почему ваш дом называется Залом Узоров? – спросил граф Над-Муллах.

Он незаметно стряхнул с кончиков пальцев несколько черных личинок на край своего плаща.

– Мы вам покажем, как только закончим трапезу, – с гордостью ответил Йис-фидри.

– Тогда, если вы не посчитаете меня невежливым, могу я задать вам несколько других вопросов? У нас очень мало времени. – Эолейр пожал плечами. – Я должен вернуть леди наверх, к нашим людям, оставшимся в пещере.

Мегвин с трудом проглотила насмешливый ответ. Вернуть леди, ничего себе!

– Спрашивайте, Дитя Эрна.

– Вы говорили о смертном, который нам известен под именем Джошуа Однорукий. А голос из камня сказал что-то о Великих мечах. О каких мечах идет речь и какое отношение они имеют к Джошуа?

Йис-фидри стер пальцами, имевшими форму ложки, остатки гриба с подбородка.

– Я должен начать с событий, произошедших еще до того, как все началось, как у нас говорят. – Он перевел взгляд с Эолейра на Мегвин и обратно. – В дни давно прошедшие мастера нашего народа создали для короля северного народа меч. Но король не выполнил условия сделки. И, когда пришло время платить, стал спорить, а потом убил вождя нашего народа. Того короля звали Элврит, он был первым властелином Риммерсгарда. А меч, который выковали дварры, получил имя Миннеяр.

– Я слышал эту легенду, – сказал Эолейр.

Йис-фидри поднял паучью руку.

– Вы слышали еще не все, граф Эолейр, если я правильно запомнил ваше имя. Мы наложили горькое проклятье на клинок и очень внимательно следили за ним, хотя он оказался далеко от нас. Такова уж работа дварров: все, что мы выковали, всегда близко нашим сердцам и не может укрыться от глаз. Миннеяр принес много печали Фингилу и его племени, поскольку был могучим клинком.

Йис-фидри сделал глоток воды, чтобы прочистить горло. Он внимательно наблюдал за лицом Эолейра, положив ладонь на его руку.

– Мы сказали вам, что наш Свидетель молчал столетия. Однако более года назад он обратился к нам – точнее, кто-то заговорил с нами через Осколок, как в давние времена. Кто – или что – мы не знали, но он использовал Язык Огня в старом доме дварров в Хикехикайо, а его слова звучали мягко, но убедительно. Нас удивило то, что мы слышали Осколок и Язык Огня, как в прежние времена, но мы также помним зло, что выгнало наш народ из дома, – зло, о котором вам не следует знать, потому что оно вызовет у вас великий страх, – поэтому мы не доверяли незнакомцу. Кроме того, с тех пор как мы в последний раз использовали Свидетеля, все же, некоторые из нас помнят прежние дни и то, как зида’я говорили с нами. Но сейчас все было иначе. Тот, кто стоял перед Языком Огня на севере, казался холодным дыханием Небытия, а не живым существом, несмотря на благожелательные слова.

Йис-фидри тихо застонал рядом с ними. Мегвин, несмотря на ее печальное настроение, захватил рассказ дварра, и она почувствовала, как на нее повеяло холодом.

– Тот, кто с нами заговорил, – продолжал Йис-фидри, – интересовался мечом по имени Миннеяр. Он знал, что именно мы создали клинок, а еще, что дварры связаны со своей работой, даже когда мы ее отдаем, как тот, кто потерял руку, продолжает ее чувствовать. Существо, которое обратилось к нам через Свидетеля, спрашивало, действительно ли северный король Фингил принес Миннеяр в Асу’а, когда покорил это великое место, и находится ли меч там по-прежнему.

– Асу’а, – выдохнул Эолейр. – Конечно – Хейхолт.

– Это имя дали ему смертные. – Йис-фидри кивнул. – Мы были напуганы странным и вселявшим страх голосом. Вы должны понять, что мы находились в полной изоляции в течение многих лет – ваш народ такое даже представить себе не может. Нам стало очевидно, что в мире появилась новая сила, которая, однако, владеет древним Искусством. Но мы не хотим, чтобы кто-то из наших прежних хозяев нас нашел и вернул назад, поэтому сначала мы не отвечали.

Дварр подался вперед, опираясь на локти.

– А потом, совсем недавно – всего несколько периодов изменения женщины-луны, как сказали бы те, кто обитает наверху, под солнцем – Осколок ожил снова. На этот раз прозвучал голос старейшей из ситхи, голос, который вы слышали. Она также говорила о Миннеяре. Но и ей мы не ответили.

– Вы боялись, что вас снова превратят в слуг, – сказал Эолейр.

– Да, человек Эрна, – кивнул Йис-фидри. – Если вы никогда не сбегали из рабства, вам не дано понять, какой это ужас. Наши хозяева не стареют. В отличие от нас. Они сохраняют свои знания и историю. Мы постепенно вымираем. – Йис-фидри принялся раскачиваться, и древняя кожа его одежды стала скрипеть, как разволновавшиеся сверчки.

– Однако мы знаем то, что неизвестно тем, кто задает вопросы, – наконец заговорил он, и его круглые глаза загорелись так, как Эолейр и Мегвин еще не видели. – Наши хозяева считали, что Миннеяр никогда не покидал Асу’а, и это правда. Но тот, кто нашел меч под замком, тот, кого вы называете королем Джоном Престером, повелел его перековать и дал мечу новое имя. Он стал называться Сияющий Коготь, прошел с ним половину мира и вернулся обратно.

Граф Эолейр протяжно присвистнул.

– Значит, Сияющий Коготь, Бич Севера, был прежде Миннеяром Фингила. Как странно! Какие еще тайны унес с собой в могилу Престер Джон у Кинслага? – Он немного помолчал. – Но, Йис-фидри, мы все еще не понимаем…

– Терпение. – На губах дварра появилась холодная улыбка. – Вы, дети с горячей кровью, никогда не смогли бы ухаживать и собирать упрямый камень, как это делаем мы. Терпение. – Он вздохнул. – Повелительница зида’я поведала нам, что этот меч, один из Великих мечей, каким-то образом связан с ныне происходящими событиями и судьбой смертного принца Безрукого Джошуа…

– Джошуа Однорукого, – поправил его Эолейр.

– Да. Но мы считаем ее слова обманом, ведь она сказала, что Миннеяр жизненно важен против того самого зла, которое заставило наш народ бежать из Хикехикайо, и это же зло может скоро угрожать всем, кто живет на поверхности земли и в ее глубинах. Как судьба одного смертного может влиять на разногласия бессмертных? – Голос дварра задрожал. – Еще одна попытка сыграть на наших страхах. Она хочет, чтобы мы обратились к ней за помощью и вновь попали в ее власть. Разве вы не слышали? «Придите к нам, в Джао э-тинукай’и». Известна ли миру другая, столь же хладнокровная и коварная ловушка?

– Значит, – сказал граф, – спасение Джошуа каким-то образом связано с мечом?

Йис-фидри с тревогой на него посмотрел.

– Так она сказала. Но как она могла говорить, что его судьба соединена с Миннеяром, если даже не знала, что его перековали? А еще она добавила, что только нам о нем известно, и, быть может, многие судьбы – возможно, нити всех судеб – завязаны на три великих меча, один их которых – Миннеяр.

Йис-фидри стоял, и его лицо выражало глубокую печаль.

– И я скажу вам ужасную, ужасную вещь, – с тоской проговорил он. – Хотя мы не можем верить нашим прежним хозяевам, мы боимся, что они говорят правду. Быть может, величайшие бедствия пришли в наш мир. И, если так, их могли принести дварры.

Эолейр огляделся по сторонам, пытаясь понять то, что он только что услышал.

– Но почему, Йис-фидри? История Сияющего Когтя может быть тайной, но дварры никому ее не открывали. Когда Осколок заговорил с нами, мы ничего о нем не сказали, потому что не знали этой истории. Таким образом, тайна не раскрыта. Какие бедствия вы могли принести?

Лицо дварра исказила боль.

– Я… не все вам рассказал. Перед вашим приходом Осколок еще раз к нам обратился. Это был зловещий незнакомец из Хикехикайо, который снова спросил про Миннеяр – проклятый меч. – Дварр без сил опустился на стул. – В тот раз только один из нас находился на Месте Свидетеля – молодой Шо-венэй, вы его уже встречали. Голос угрожал и обещал, и снова угрожал, вызвав у него огромный страх. – Йис-фидри ударил широкой ладонью по столу. – Вы должны понять, он испугался! Мы все боялись! Мы больше не те, что раньше. – Он опустил глаза, словно ему стало стыдно, потом перевел взгляд на жену, и, похоже, это помогло ему обрести мужество.

– В конце концов ужас одержал победу над Шо-венэем, и он рассказал незнакомцу историю Миннеяра – что меч был перекован и получил имя Сияющий Коготь. – Йис-фидри покачал большой головой. – Бедный Шо-венэй. Нам не следовало оставлять его одного на страже у Осколка. Да простит нас Сад. Теперь вы понимаете, Дети Эрна, возможно, наши прежние хозяева нам солгали, но мы все равно боимся, что ничего хорошего не может выйти из тьмы Хикехикайо. Если Первая Бабушка ситхи сказала нам правду, кто знает, какое могущество мы отдали в руки зла?

Мегвин едва его слушала. Она потеряла нить повествования, тупо запоминая отрывки, в то время как в ее усталом разуме кружил водоворот мыслей о собственной неудаче. Она неправильно поняла волю богов, и сейчас ей требовалось время, чтобы все обдумать.

Граф Эолейр погрузился в размышления, и в комнате повисла тишина. Наконец Йис-фидри встал.

– Вы разделили с нами трапезу, – сказал он. – Давайте я покажу вам, что у нас есть, а потом вы сможете подняться на поверхность, к свежему воздуху.

Эолейр и Мегвин, продолжавшие молчать, позволили увести себя в одну из дверей круглой комнаты. Они следовали за дваррами по длинному, уходившему вниз коридору и вскоре оказались в помещении, внешние стены которого напоминали лабиринт – куда бы Мегвин ни посмотрела, ее взгляд натыкался на украшенный резьбой камень.

– В этой комнате и других под ней находятся Узоры, – сказал Йис-фидри. – Дварры проделали огромную работу. Каждый туннель, каждое помещение созданы нами. Это история нашего народа, и мы ее хранители. – Он гордо взмахнул рукой. – Карты яркого Кементари, лабиринт Джина-Т’сеней, туннели под горами, которые риммеры называют Вестивегг, и те, что проходят в горах над нашими головами, – все здесь. Катакомбы Заэ-и’мирита, давно замурованные и безмолвные… они живы!

Эолейр медленно повернулся, переводя взгляд с одной поверхности на другую. Внутренняя часть большого зала оказалась невероятно сложной, точно камень со многими гранями; каждую сторону, каждый угол и нишу покрывали изящные карты, высеченные в камне.

– Вы сказали, что у вас есть карты туннелей под Грианспогом? – задумчиво спросил граф.

– Совершенно точно, граф Эолейр, – ответил Йис-фидри. Теперь, оказавшись среди Узоров, он оживился. – И множество других.

– Если мы сможем их получить, это очень поможет нашей борьбе, – сказал Эолейр.

Мегвин повернулась к графу, она больше не могла сдерживать раздражение.

– Неужели мы понесем тонны камней в нашу пещеру? Или будем спускаться сюда всякий раз, когда окажемся перед развилкой на тропе? – резко спросила она.

– Нет, – ответил Эолейр, – но, как монахи-эйдониты, мы можем скопировать карты на пергамент и просто иметь их при себе. – Его глаза сияли. – Тут должны быть туннели, о которых мы понятия не имели! Теперь наши рейды в лагерь Скали станут выглядеть как магия! Послушайте, Мегвин, вы действительно очень помогли своему народу – и эта помощь важнее мечей и копий! – Он повернулся к Йис-фидри. – Вы позволите нам скопировать карты?

Встревоженный дварр повернулся к жене. Пока они беседовали между собой, Мегвин наблюдала за графом. Эолейр прохаживался от одной стены к другой, прищурившись, изучал стены и сложную резьбу на них, и она заставила себя подавить поднимавшуюся волну гнева. Неужели он думает, что проявляет доброту, когда делает комплименты относительно ее «открытия»? Она искала помощь легендарных ситхи, а нашла стадо пугал с пыльными картами туннелей. Туннели! Именно Мегвин первой их обнаружила! Как он смеет пытаться ее задобрить?

Она разрывалась между яростью, одиночеством и утратами, когда к ней пришло внезапное, как удар ножа, озарение.

Эолейр должен уйти.

На душе у нее не будет мира, она не сможет понять предназначение, уготованное ей богами, до тех пор, пока он рядом. Его присутствие превращает ее в ребенка, ноющее жалкое существо, неспособное вывести свой народ из тяжелой ситуации.

Наконец Йис-фидри к ним повернулся.

– Мы с женой должны поговорить с нашим народом, прежде чем ответить на вашу просьбу согласием. Для нас это новое решение, и его нельзя принимать поспешно.

– Конечно, – ответил Эолейр. Его взгляд оставался спокойным, но Мегвин чувствовала, что он старательно скрывает волнение. – Конечно, вы поступите, как будет лучше для вашего народа. А сейчас мы уйдем и вернемся через день, или два, или как вы решите. Однако скажите им, что это может спасти народ Эрна, которому дварры однажды уже помогали. Эрнистир всегда был о вас высокого мнения.

Тут у Мегвин появилась новая мысль.

– А возле Хейхолта есть туннели? – спросила она.

Йис-фидри кивнул.

– Да, Асу’а, как мы его называем, был выстроен глубоко под землей и тянулся высоко вверх. Теперь под замком лежат кости смертных королей, но землю там пронизывает множество прорытых нами туннелей.

– И здесь также есть их карты? – уточнила Мегвин.

– Конечно, – с гордостью ответил дварр.

Удовлетворенно кивнув, Мегвин повернулась к графу Над-Муллаха.

– Вот, – сказала она, – главный ответ, который я искала. Перед нами открывается новый путь, и мы станем предателями, если наш народ не последует по нему. – Она погрузилась в мрачное молчание.

Эолейр поддался на приманку.

– Что вы имеете в виду, принцесса?

– Вы должны найти Джошуа, граф Эолейр, – отрывисто сказала она, и ей понравился собственный спокойный и властный голос. – Вы слышали, что сказал Йис-фидри за столом. Меч имеет огромное значение. Я уже думала, что принца следует о нем известить, вдруг это знание поможет победить Элиаса. Нам обоим известно, что до тех пор, пока Верховный король остается у власти, Скали Острый нос будет держать нож у нашего горла. Найдите Джошуа, расскажите ему тайну меча. Вы спасете жизни многих людей.

На самом деле Мегвин не помнила всех подробностей рассказа дварра – ее гораздо больше занимали собственные мрачные мысли, – но она поняла, что он как-то связан с Джошуа и мечом его отца.

Эолейр удивился.

– Отправиться к Джошуа? Что вы сказали, миледи? Мы понятия не имеем, где он, и нам даже неизвестно, жив ли. Вы предлагаете мне бросить наш народ в тот момент, когда он во мне нуждается, чтобы отправиться исполнять безнадежную и глупую миссию?

– Вы сами говорили, что до вас доходили слухи, будто он жив, – холодно ответила Мегвин. – Совсем недавно вы меня убеждали, что он мог спастись. И разве мы уверены в том, что он мертв?

По выражению его лица она не могла понять, что он думает, сделала вдох и продолжала убеждать графа.

– В любом случае, граф Эолейр, вы не желаете видеть важность того, что эти люди нам рассказали. Карты туннелей важны, да, несомненно, – но мы можем отправить Джошуа карты крепости Элиаса, а знание тайных ходов приведет к концу Верховного короля. – Мегвин слышала свои слова, и ей вдруг показалось, что это действительно хороший план. – Вам прекрасно известно, что Скали не отдаст наших земель, пока Элиас правит в Хейхолте.

Эолейр покачал головой.

– Слишком много вопросов, миледи, слишком много вопросов. Несомненно, в том, что вы говорите, есть разумное начало, и над вашими словами следует подумать. К тому же у нас уйдет несколько дней на копирование всех карт. Несомненно, будет лучше, если мы все тщательно взвесим, а также поговорим с Краобаном и другими рыцарями.

Мегвин хотела довести дело до конца, пока Эолейр колебался. Она боялась, что граф придумает другое решение, и она вновь не будет знать, как поступить дальше. Рядом с ним ее сердце становилось тяжелым, как камень. Ей было необходимо, чтобы он ушел, – и это стало ее страстным желанием. Она хотела избавиться от боли и смущения. И как только ему удавалось затуманивать ее разум?

Она холодно на него посмотрела.

– Мне не нравятся ваши возражения, граф. На самом деле, вы не делаете ничего особо полезного, раз у вас есть время таскаться за мной по подземным норам. Так что будет разумно, если вы возьмете на себя миссию, которая может помочь нам выбраться из тяжелого положения. – Мегвин насмешливо улыбнулась.

Она ужасно гордилась собой, ведь ей удалось скрыть свои чувства, но собственная жесткость наполнила ее ужасом.

«Во что я превращаюсь? – подумала она, внимательно наблюдая за реакцией Эолейра. – Быть может, таково искусство управления государством? – На мгновение ее охватила паника. – Или я веду себя как дура? Нет, ему лучше уйти – но, если именно так короли и королевы добиваются исполнения своих желаний, клянусь стадами Багбы, это ужасно!»

Однако вслух она лишь добавила:

– К тому же, граф, вы дали клятву верности дому моего отца – вдруг вы забыли. И, если вы намерены отказаться исполнить первое же требование дочери Ллута, я не могу вам помешать – и пусть вас судят боги. – Эолейр собрался ей ответить, но она подняла руку, чтобы его остановить, – рука была очень грязной, и Мегвин не могла не обратить на это внимания. – Я не стану с вами спорить, граф Эолейр. Делайте то, что я сказала. Или не делайте. У меня все.

Эолейр прищурился, как если бы впервые ее увидел по-настоящему, и ему это совсем не понравилось. Презрительное выражение его лица невозможно тяжелым камнем легло Мегвин на сердце, но обратной дороги не было.

Граф заговорил после долгой паузы.

– Хорошо, миледи, – спокойно сказал он. – Я выполню ваш приказ, хотя мне непонятно, откуда взялась ваша фантазия – фантазия! Мне она кажется настоящим безумием! Если бы вы спросили моего совета и обращались со мной как со старым другом семьи, а не вассалом, я бы охотно обдумал ваше желание. Но вам требуется мое повиновение, что ж, в таком случае, не ждите от меня большего. Вы хотите вести себя как королева, но я вижу лишь вздорного ребенка.

– Замолчите, – хрипло сказала она.

Дварры с любопытством смотрели на Эолейра и Мегвин, как будто они представляли оригинальную, но непостижимую пантомиму. Свет в Зале Узоров на мгновение потускнел, и тени стали чудовищно огромными, теряясь в лабиринте каменных стен. Однако через мгновение бледное сияние вспыхнуло снова, осветив даже темные углы, но одна из теней заняла место в сердце Мегвин, и она знала, что ее уже не удастся легко прогнать.

* * *

Команда «Облака Эдне» обращалась с Мириамель и Кадрахом не слишком мягко, когда вели их из трюма, но особой жестокости никто проявлять не стал. Матросов позабавили столь необычные зайцы. Когда пленники появились под светлеющим небом, команда принялась насмехаться над монахом, взявшим в спутницы молодую девушку, и рассуждать о добродетели молодых женщин, которые так себя ведут.

Мириамель отвечала им дерзкими взглядами, их грубые манеры не вызвали у нее страха. Несмотря на хорошо известный обычай среди матросов носить бороды, команда «Облака» была слишком молодой, чтобы их отрастить, и она не сомневалась, что за последний год видела больше, чем эти юноши за всю свою жизнь.

Тем не менее не вызывало сомнений, что «Облако Эдне» был не обычным торговым судном, медленно ползущим вдоль берега, а настоящим океанским кораблем. Родившаяся на берегу реки, в омываемом морем Мермунде, Мириамель могла оценить качество корабля по упругости палубы у себя под ногами, или по тому, как потрескивали белые паруса под свежим рассветным ветром.

Еще часом раньше Мириамель испытывала отчаяние. Теперь же обнаружила, что дышит полной грудью, и настроение у нее заметно улучшилось. Даже возможные побои капитана ее не особенно пугали. Она была жива и оказалась в открытом море. Солнце вставало в утреннем небе, словно маяк вернувшейся надежды.

Одного взгляда на развевавшийся на грот-мачте флаг хватило, чтобы подтвердить правоту Кадраха: его украшал коричнево-желтый с черным морской ястреб Превана. Как жаль, что она не успела поговорить с Диниваном, узнать последние новости придворной жизни Наббана, и о том, каково положение дома Преван и остальных…

Мириамель собралась прошептать Кадраху о необходимости соблюдения тайны, но неожиданно оказалась перед деревянной лестницей рядом с матросом, от которого даже на морском ветру сильно пахло соленой свининой.

Мужчина на шканцах повернулся, чтобы на нее посмотреть, и Мириамель удивленно втянула в себя воздух. Нет, она не узнала его лица, а он не узнал ее. Однако он был очень, очень красив – черные штаны, куртка и сапоги с золотым шитьем, наброшенный на плечи золотой плащ с капюшоном развевается на ветру вместе с золотыми волосами – этот аристократ казался богом солнца из древних легенд.

– Встаньте на колени, деревенщины, – прошипел один из матросов.

Кадрах немедленно подчинился. Мириамель в замешательстве последовала его примеру с некоторой задержкой. Она не могла отвести взгляда от лица золотого мужчины.

– Вот они, господин, – сказал матрос. – Те, кого нашла ниски. Как видите, одна из них девушка.

– Да, я вижу, – сухо сказал мужчина. – Вы двое продолжайте стоять на коленях, – обратился он к Мириамель и Кадраху. – А вы, парни, можете идти. Нам нужно поставить дополнительные паруса, чтобы успеть до вечера в Гренамман.

– Есть, господин.

Когда матросы поспешно ушли, тот, кого они назвали «господин», повернулся, чтобы закончить разговор с дородным бородатым мужчиной, который, как решила Мириамель, был капитаном. Аристократ посмотрел на пленников и грациозной походкой льва покинул ют. Мириамель показалось, что его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем того требовало простое любопытство, и у нее возникло незнакомое ощущение – страх и одновременно возбуждение, – и она повернулась, чтобы посмотреть ему вслед. Пара слуг мужчин поспешно последовали за ним, стараясь помешать его развевавшемуся плащу за что-нибудь зацепиться. Затем, на мгновение, золотоволосый мужчина обернулся, и, перехватив ее взгляд, улыбнулся.

Дородный капитан взглянул сверху вниз на Кадраха и Мириамель с отвращением, которого не скрывал.

– Граф сказал, что решит вашу судьбу после утренней трапезы, – прорычал капитан и ловко сплюнул по ветру. – Женщины и монахи – что может принести худшую удачу, в особенности в наше время? Я бы вышвырнул вас за борт, если бы не хозяин.

– А кто… кто хозяин корабля? – спокойно спросила Мириамель.

– Ты не узнала герб, девка? Не узнала милорда, когда он стоял перед тобой? Аспитис Превес, граф Дрины и Эдне, вот кто владеет кораблем – и вам остается надеяться, что ты ему понравишься, иначе вы оба проведете следующую ночь в одной постели с килпами. – И он снова сплюнул серо-желтым соком.

Кадрах, и без того бледный после слов капитана, стал белым как полотно, но Мириамель уже не слушала. Она думала о золотых волосах Аспитиса и дерзком взгляде, не понимая, как в момент серьезной опасности могла испытывать восторг.

Глава 20. Тысяча шагов

– Вот, смотри. Теперь ты сам все видишь. – Бинабик указал на Кантаку с беспомощным раздражением. Волчица сидела на задних лапах, прижав уши к голове, шерсть встала дыбом, серая шкура поблескивала снежинками. – Клянусь глазами Кинкипы! – выругался тролль. – Если бы я мог заставить ее это сделать, можешь не сомневаться, так бы и было. Она пойдет со мной к стенам аббатства, но только для того, чтобы оставаться рядом. – Он снова повернулся к своему скакуну. – Кантака! Саймон мосок! Умму! – Он покачал головой. – Она не станет.

– Но что с ней не так? – Слудиг пнул землю, подняв в воздух тучу снега, который тут же подхватил холодный ветер. – Каждый проходящий час уменьшает наши шансы найти его следы. – А если парень ранен, каждый час приближает его к смерти.

– Клянусь дочерью гор, риммер, – крикнул Бинабик, – каждый час каждого дня всех нас приближает к смерти. – Он заморгал покрасневшими глазами. – Конечно мы должны спешить. Неужели ты думаешь, что мне плевать на Саймона? Чем мы занимаемся с самого восхода солнца? Если бы я мог поменяться носами с Кантакой, то сделал бы это без колебаний! Но она очень сильно напугана ужасами аббатства Скоди, так я думаю – впрочем, ты и сам видишь! Она даже за нами идет с огромным неудовольствием!

Кантака снова остановилась. Когда Бинабик оглянулся, она опустила массивную голову и заскулила, но ее голос тут же заглушил вой поднявшегося ветра.

Слудиг с влажным хлопком ударил рукой в кожаной рукавице по ноге.

– Будь я проклят, тролль, я знаю! Но нам необходим ее нос! Мы даже не представляем, куда направился парень или почему он нам не отвечает. Мы уже несколько часов его зовем!

Бинабик угрюмо покачал головой.

– Это меня тревожит больше всего. Мы довольно быстро нашли его лошадь – расстояние не превышало половину лиги. С тех пор мы прошли вдвое больше, по большей части назад, но нигде не нашли следов Саймона.

Риммер прищурился, глядя вперед сквозь падавший снег.

– Пойдем, если Саймон упал с лошади, то обратно он скорее всего возвращался по своим следам… пока они еще были видны. Давай протащим волчицу еще немного назад, мордой в сторону аббатства. На этот раз до самого начала. Может быть, если она почует запах парня, у нее получится лучше. – Он направил своего скакуна вперед, удерживая повод одной из вьючных лошадей.

Бинабик состроил гримасу и свистнул Кантаке. Волчица неохотно последовала за ним.

– Мне не нравится приближающаяся буря, – сказал тролль; риммер, который опередил его совсем немного, уже успел превратиться в смутное пятно. – От слова «совсем». Это передовой отряд темного войска, что собирается на севере, возле Стормспайка. И он быстро приближается.

– Я знаю, – прокричал Слудиг через плечо. – Очень скоро нам придется беспокоиться о собственной безопасности, найдем мы парня или нет.

Бинабик кивнул, а потом трижды хлопнул ладонью по груди. И, если за ним не наблюдали боги его народа, никто не увидел этого мучительного жеста.

Аббатство, где еще совсем недавно происходили ужасные события, превратилось в общую могилу, засыпанную снегом. Вокруг Скоди и ее юных подопечных намело огромные сугробы, но они не сумели скрыть все. Кантака отказывалась подходить ближе чем на полет стрелы к стенам аббатства; Бинабик и Слудиг остановились у входа, чтобы убедиться, что Саймона там нет – они видели лишь неподвижные фигуры в снежных саванах – после чего поспешно ушли.

Когда их и аббатство разделяла тысяча шагов, они, прислушиваясь к скорбным стонам ветра, остановились на некоторое время, чтобы молча сделать по несколько больших глотков кангканга. Кантака, которая была очевидным образом счастлива – ведь они удалялись от ужасного места, – несколько раз понюхала воздух, после чего устроилась в ногах у Бинабика.

– Святой Эйдон, тролль, – наконец сказал Слудиг, – какой странной ведьмой была девчонка Скоди? Я никогда не видел ничего подобного. Она одна из последовательниц Короля Бурь?

– Только в том смысле, что подобные ей делают то, чего он хочет, и не важно, знают они об этом или нет. Она обладала могуществом, но надеялась обрести Власть – а это, как мне кажется, совсем другое дело. Во времена войн и раздоров возникают новые силы. Старый порядок начинает меняться, и появляются такие, как Скоди, мечтающие оставить свой след.

– Мы должны благодарить Бога за то, что он их всех, до последнего щенка, стер с лица земли. – Слудиг содрогнулся и нахмурился. – Если бы кто-то из маленьких поганцев уцелел, из него не получилось бы ничего хорошего.

Бинабик с любопытством посмотрел на Слудига.

– Из невинных можно вылепить многое, как с теми детьми, но иногда, если улыбнется удача, их удается вернуть на путь добра. Я не верю в зло, которое невозможно исправить, Слудиг.

– Правда? – Риммер хрипло рассмеялся. – А как же Король Бурь? Что хорошего ты можешь сказать о порождении ада с черным сердцем?

– Однажды он любил свой народ больше, чем собственную жизнь, – спокойно ответил Бинабик.

Солнце на удивление быстро пробежало по темному небу. К тому времени, когда они снова остановились, уже спускались ранние сумерки. Слудиг и Бинабик дважды преодолели расстояние между аббатством и тем местом в глухом лесу, которое посчитали отправной точкой в своих поисках, но их крики ни к чему не привели: им не удалось найти Саймона, а теперь быстро приближалась ночь и новая буря.

– Клянусь кровью Эйдона, – с отвращением сказал Слудиг и похлопал по шее серую кобылу Саймона, которая была привязана к вьючным лошадям. – Остается утешаться тем, что мы не потеряли проклятый меч. – Он указал на Шип, но не стал к нему прикасаться. Там, где меч выглядывал из одеяла, снежинки блестели и соскальзывали с поверхности, и он оставался единственным не белым предметом. – Однако это делает наше решение сложнее. Если бы парень пропал вместе с мечом, нам бы ничего не оставалось, как их искать.

Бинабик бросил на него гневный взгляд.

– О каком решении ты говоришь?

– Мы не можем бросить все из-за парня, тролль, – ответил Слудиг. – Видит Бог, мне он нравится, но у нас долг перед принцем Джошуа. Ты и другие любители книг твердите, что Джошуа необходим этот клинок – в противном случае мы все обречены. Неужели мы должны об этом забыть и продолжать поиски пропавшего мальчишки? В таком случае мы окажемся еще больше глупцами, чем он, сумевший так бездарно исчезнуть.

– Саймон совсем не глуп. – Бинабик надолго спрятал лицо в мехе на шее Кантаки. – И я устал нарушать клятвы. Я обещал его защищать. – Голос тролля заглушала шерсть волчицы, но в нем явственно слышалось напряжение.

– Нам всем приходится делать трудный выбор, тролль.

Бинабик поднял голову. Обычно кроткий взгляд карих глаз стал жестким, точно кремень.

– Не говори мне о выборе. Не учи трудностям. Забирай меч. На могиле своего наставника я поклялся защищать Саймона. Все остальное для меня не так важно.

– Тогда ты глупее всех, – прорычал Слудиг. – Нас осталось всего двое, и мир вокруг постепенно замерзает. Неужели ты отпустишь меня одного с мечом, который может спасти наши народы? И только из-за того, что не хочешь нарушить клятву, данную умершему наставнику?

Бинабик выпрямился. В его глазах сверкнули гневные слезы.

– Не смей так говорить о моей клятве, – прошипел он. – Я не стану слушать советы безмозглого крухока!

Слудиг поднял сжатую в кулак руку, словно собирался ударить маленького человека, потом взглянул на собственную дрожавшую руку, повернулся и пошел прочь с поляны. Бинабик не стал смотреть ему вслед, он лишь продолжал гладить мохнатую спину Кантаки. По его щеке скатилась слеза и скрылась в мехе капюшона.

Прошло несколько минут, в которые даже чириканье птиц не нарушало тишины.

– Тролль? – Слудиг стоял на краю прогалины, рядом с лошадьми. Бинабик продолжал смотреть вниз. – Ты должен меня выслушать. – Риммер оставался на месте, словно гость, которого не пригласили в дом. – Помнишь, вскоре после того, как мы встретились, я заявил, что ты ничего не знаешь о чести. Я хотел уйти и убить Сторфота, тана Вественнби, за оскорбления, нанесенные им моему герцогу Изгримнуру. Ты сказал, что мне не следует уходить. Сказал, что мой господин Изгримнур отдал мне приказ, и нельзя ставить его выполнение под угрозу, это будет не только нарушением кодекса чести, но и глупостью.

Тролль продолжал рассеянно гладить спину Кантаки.

– Бинабик, я знаю, что ты благороден. Ты знаешь, что я такой же, – продолжал Слудиг. – Нам предстоит сделать тяжелый выбор, но союзники не должны спорить и обмениваться оскорблениями, как тяжелыми камнями.

Тролль ничего не ответил, но опустил руки от шкуры волчицы себе на колени.

– Я обесчестил себя, Слудиг, – сказал он наконец. – Ты поступил правильно, вернув мне мои же слова. Я прошу у тебя прощения, хотя не совершил ничего такого, за что следует извиняться. – Он повернул несчастное лицо к риммеру, который сделал несколько шагов обратно на поляну.

– Мы не можем вечно искать Саймона, – спокойно сказал Слудиг. – Правда отделяет любовь от дружбы.

– Ты не ошибся, – сказал Бинабик, встал, подошел к бородатому солдату и протянул ему маленькую руку. – Если ты сможешь простить мою глупость…

– Тут нечего прощать. – Большая ладонь риммера поглотила руку Бинабика.

На лице тролля промелькнула усталая улыбка.

– Тогда я попрошу тебя об одном одолжении. Разожжем огонь во время сегодняшней и завтрашней ночи и будем звать Саймона. Если мы не найдем его следов, послезавтра утром отправимся к Скале Прощания. В противном случае мне будет казаться, что я бросил Саймона и недостаточно долго искал.

Слудиг коротко кивнул.

– Хорошо сказано. А теперь давай собирать хворост. Скоро наступит ночь.

– Да, холодный ветер не намерен стихать, – нахмурившись, ответил Бинабик. – Не самая приятная мысль для тех, кто проведет сегодняшнюю ночь под открытым небом.

* * *

Брат Хенфиск, неприятный королевский виночерпий, жестом указал на дверь. Усмешка навсегда замерла на губах монаха, словно он слушал невероятно смешную историю и с трудом сдерживался. Граф Утаниата вошел, и Хенфиск молча и быстро спустился по ступенькам, оставив графа одного на колокольне.

Гутвульф постоял немного, восстанавливая дыхание. Ему пришлось долго подниматься по ступенькам башни, к тому же в последнее время граф плохо спал.

– Вы звали меня, ваше величество? – наконец спросил он.

Король стоял, склонившись над подоконником одного из высоких сводчатых окон, и его тяжелый плащ поблескивал в свете факелов, точно зеленая спина мухи. На боку у короля висел серый меч в ножнах; и, увидев его, граф не смог скрыть дрожи.

– Буря уже почти здесь, – не поворачиваясь, сказал Элиас. – Ты раньше поднимался на самый верх Башни Зеленого ангела?

Гутвульф заставил себя говорить небрежно.

– Я был в вестибюле. Возможно, однажды побывал в комнате капеллана на втором этаже. Но выше никогда, сир.

– Это странное место, – сказал король, продолжая смотреть в северо-западное окно. – Ты знал, Гутвульф, что Башня Зеленого ангела когда-то была центром величайшего королевства Светлого Арда? – Элиас отвернулся от окна.

Глаза у него блестели, но лицо оставалось напряженным и морщинистым, словно железная корона слишком сильно давила на лоб.

– Вы имели в виду королевство отца, ваше величество? – спросил Гутвульф, который испытывал недоумение и страх.

Его охватили плохие предчувствия, когда он получил столь позднее приглашение явиться к королю. Этот человек перестал быть его старым другом. Временами казалось, будто король почти не изменился, но Гутвульф больше не мог не обращать внимания на реальность: Элиас, которого он знал, умер. Тела на виселицах площади Сражений и головы на пиках над воротами Нирулаг напоминали о тех, кто, так или иначе, огорчил Элиаса. Гутвульф понимал, что ему следует помалкивать и делать то, что говорят, – во всяком случае, еще некоторое время.

– Нет, только не моего отца, идиот. Видит Бог, моя рука простирается над гораздо более реальным царством, чем во времена его правления. Королевство Ллута находилось совсем рядом с владениями моего отца, но теперь во всем Светлом Арде только один король: я. – На короткое время в глазах Элиаса появилось довольное выражение, и он сделал широкий жест рукой. – Нет, Гутвульф, в этом мире много такого, чего ты даже представить не можешь. Когда-то здесь находилась столица могучей империи – больше, чем громадный Риммерсгард Фингила, старше Наббана времен Императоров, сильнее в знаниях, чем утраченная Кандия. – Голос Элиаса зазвучал тише, и теперь его едва не перекрывал ветер. – Но с его помощью я сделаю этот замок центром еще более могучей империи.

– С чьей помощью, ваше величество? – Гутвульф не смог удержаться от вопроса и почувствовал прилив холодной ненависти. – Прайрата?

Некоторое время Элиас удивленно смотрел на Гутвульфа, а потом расхохотался.

– Прайрат! Гутвульф, ты безыскусен, как ребенок.

Граф Утаниата укусил себя изнутри за щеку, чтобы скрыть гневные – и, возможно, фатальные – слова, сжал и разжал покрытые шрамами руки.

– Да, мой король, – наконец сказал он.

Король снова отвернулся и стал смотреть в окно. Над головой у него спали языки огромных колоколов. Где-то далеко что-то нашептывал гром.

– У священника действительно есть от меня тайны, – сказал Элиас. – Он знает, что мое могущество растет вместе с пониманием, и пытается скрывать от меня некоторые вещи. Ты это видишь, Гутвульф. – Король указал в окно. – Огни Ада, как ты можешь что-то рассмотреть оттуда, где стоишь? – прорычал король. – Подойди ближе! Или ты боишься, что ветер тебя заморозит? – Он странно рассмеялся.

Гутвульф неохотно сделал несколько шагов, вспоминая, каким был Элиас до того, как им овладело безумие: да, он всегда обладал вспыльчивым нравом, но его отличало непостоянство ветра; он любил шутки, не брезговал солдатским юмором, а вовсе не нынешние непонятные насмешки. С каждым днем Гутвульфу становилось все труднее представлять другого Элиаса, своего друга. Какая ирония: чем безумнее становился Элиас, тем сильнее он напоминал своего брата Джошуа.

– Вон там. – Король указал через влажные крыши Хейхолта в сторону серой громады Башни Хьелдина, стоявшей у внутренней стены цитадели. – Я отдал ее Прайрату, чтобы он занимался там своими делами – исследованиями, так их можно назвать – и теперь башня всегда закрыта; он не отдает ключ даже своему королю. Для моей же безопасности, говорит он. – Элиас бросил еще один взгляд в сторону мрачной башни священника, серой, как небо, с верхними окнами из красного стекла. – Алхимик становится слишком гордым.

– Прогони его, Элиас, или уничтожь! – не подумав, предложил Гутвульф, но все-таки решил продолжать. – Ты знаешь, я всегда говорю с тобой прямо, как друг, когда возникает нужда. И тебе известно, что я не трус, который распускает нюни, как только видит кровь или при нем ломают пару костей. Но этот человек ядовитый, как змея, и гораздо более опасный. Он ужалит тебя в спину. Одно лишь твое слово, и я его убью. – Когда Гутвульф закончил говорить, он обнаружил, что сердце у него колотится так же быстро, как во время сражения.

Некоторое время король на него смотрел, а потом снова рассмеялся.

– Вот теперь передо мной Волк, которого я знаю. Нет-нет, старый друг. Когда-то я тебе говорил: мне нужен Прайрат, и я буду делать то, что необходимо, чтобы решить ту огромную задачу, что я перед собой поставил. Он не нанесет мне удара в спину – дело в том, что и я ему нужен. Алхимик меня использует – или думает, что это так.

Снова послышался далекий раскат грома, когда Элиас отошел от окна и положил руку на плечо Гутвульфа, который почувствовал исходивший от него холод даже через плотную ткань рукава.

– Но я не хочу, чтобы Прайрат убил тебя, – продолжал король, – а он это сделает, можешь не сомневаться. Сегодня прибыл его курьер из Наббана. В письме написано, что переговоры с Ликтором продвигаются чрезвычайно успешно и через несколько дней Прайрат вернется. Вот почему мысль послать тебя во главе моих рыцарей к Высоким тритингам кажется мне исключительно удачной. Молодой Фенгболд рвется к новым чинам, но ты всегда был на высоте и – что еще важнее – не окажешься на пути Красного священника, пока он не закончит то, ради чего мне нужен.

– Я благодарен за шанс служить, мой король, – медленно заговорил Гутвульф, которому пришлось бороться с самыми разными видами гнева, наполнявшими все его существо.

Подумать только, каким угодливым стал граф Утаниата!

А что, если схватить Элиаса, – внезапно пришла ему в голову дикая мысль, – просто схватить и выброситься вместе с ним через низкий подоконник в окно, они вместе упадут с высоты в сотню локтей и разобьются, точно яйца. Усирис Искупитель, какое облегчение положить конец болезни мозга, что пробралась в Хейхолт, – которой не избежал сам Гутвульф! У него закружилась голова.

– А вы уверены, что ваш брат именно там? – только и спросил Гутвульф. – Быть может, это лишь слухи, выдумки глупых крестьян? Я очень сильно сомневаюсь, что кто-то мог пережить… пережить Наглимунд. – «Один шаг, – думал он, – всего один шаг – и они оба заскользят вниз по тяжелому воздуху. Все закончится через несколько мгновений, и наступит долгий темный сон…»

Элиас отошел от окна, и морок рассеялся. Гутвульф почувствовал, как на лбу у него выступил пот.

– Я не обращаю внимания на слухи, мой дорогой Утаниат. Я Элиас, Верховный король, и я знаю. – Он подошел к окну в задней части башни, выходившему на юго-восток, откуда дул особенно сильный ветер, и его черные волосы взметнулись, точно крылья ворона. – Там. – Он показал на неспокойные, свинцовые воды Кинслага, скрытые туманом. Внезапная вспышка молнии высветила глубокие колодцы его глаз. – Джошуа жив, и он… где-то там… Я получил сведения из надежного источника. – Вслед за молнией ударил гром. – Прайрат говорит, что мои силы можно использовать гораздо лучше. Он утверждает, что мне не следует тревожиться из-за брата. Если бы я не видел тысячи различных доказательств мрака, царящего в черном и пустом сердце Прайрата, я бы подумал, что он жалеет Джошуа, так сильно он возражает против моих поисков брата. Но я поступлю, как посчитаю нужным. Я – король и хочу смерти Джошуа.

Вспыхнула еще одна молния, осветившая его лицо, которое стало похоже на ритуальную маску. В голосе короля слышалось напряжение, и на мгновение Гутвульфу показалось, что только рука короля, вцепившаяся в камень подоконника, мешает ему упасть.

– И я хочу вернуть свою дочь. Вернуть. Я хочу, чтобы Мириамель была здесь. Она ослушалась отца, присоединившись к его врагам… к моим врагам. Она должна быть наказана.

Гутвульф не нашелся, что ответить. Он кивнул, стараясь отогнать ужасные мысли, метавшиеся у него в голове, как в колодце с черной водой. Король и его проклятый меч! Даже сейчас Гутвульф чувствовал, что меч вызывает у него тошноту. Он отправится к тритингам, чтобы начать охоту на Джошуа, если того желает Элиас. Так он хотя бы покинет ужасный замок со всеми его ночными звуками, трусливыми слугами и безумным, скорбящим королем. Тогда он снова сможет нормально думать, будет дышать чистым воздухом и снова разделит трапезу с солдатами, людьми, чьи размышления, разговоры и намерения ему понятны.

Новый удар грома прокатился по башне, и колокола загудели.

– Я выполню все, что вы пожелаете, мой король, – сказал он.

– Конечно, – кивнул успокоившийся Элиас. – Конечно.

* * *

Когда хмурый Гутвульф ушел, король на некоторое время задержался у окна, глядя на затянутое тучами небо и прислушиваясь к ветру, словно он понимал его скорбный язык. Рейчел, старшей горничной, стало не по себе в маленьком тайном убежище, тем не менее она узнала то, что хотела. И сейчас ее наполняли идеи, очень далекие от обычных забот: позднее Рейчел Дракониха поняла, что у нее возникли мысли, которые прежде показались бы невозможными.

Наморщив нос от знакомого резкого запаха полировочного масла, она выглянула в щель между каменным дверным проемом и покоробленной деревянной дверью. Король все еще продолжал стоять, как статуя, глядя в пустоту. Рейчел вновь охватил ужас от собственного поступка. Она шпионила, как самая глупая девчонка-служанка! Подсматривала за Верховным королем! Элиас был сыном ее любимого короля Джона – пусть ему никогда не стать таким, как отец, – а Рейчел, последний бастион добродетели, за ним подсматривала.

От этих мыслей она почувствовала слабость и едва не потеряла сознание, а от пахучего масла для полировки становилось еще хуже. Рейчел прислонилась к стене кладовой, радуясь, что находится в замкнутом пространстве. Между стопками веревок, языков колоколов, горшками с разным жиром и кирпичными стенами, окружавшими ее со всех сторон, она не могла упасть, даже если бы захотела.

Разумеется, она не собиралась шпионить – действительно не собиралась. Она услышала голоса, когда осматривала ужасающе грязную лестницу, ведущую на третий этаж башни Зеленого ангела. И, чтобы не возникло впечатления, будто она подслушивает разговоры короля, тихо шагнула на спиральную лестницу, ведущую в альков, скрытый занавесом. Рейчел почти сразу узнала голос Элиаса, он поднимался по ступенькам и прошел мимо нее, и у Рейчел сложилось впечатление, что он разговаривал с вечно ухмылявшимся монахом Хенфиском, который всюду его сопровождал, но слова короля показались ей не имевшими ни малейшего смысла: «Шепоты из Наккиги», – сказал он, и «песни верхних воздушных пределов». А еще о «крике свидетелей, который нужно слушать». И что «скоро наступит день исполнения сделки на вершине холма», и о вещах еще менее понятных.

Пучеглазый монах следовал за королем по пятам, как всегда в последнее время. Безумные слова Элиаса проливались на него, но монах лишь беспрестанно кивал, поспешно шагая за королем. Элиас продолжал произносить непонятные слова, и Рейчел обнаружила, что идет сквозь тени на некотором расстоянии за странной парой, пока они поднимались на тысячу ступенек по длинной лестнице башни, – так ей показалось. Рейчел чувствовала, что сказывается ее возраст, болела спина, и она отстала от них на этаж. Опираясь о необычную облицовку каменных стен, она пыталась отдышаться, снова удивляясь своей смелости.

Вскоре перед ней появилась мастерская с распахнутой дверью. Детали огромного блока были разложены на засыпанном деревянными опилками столе; рядом, на полу, лежал молот, словно его владелец исчез, перед тем как нанести удар. За лестницей находились только главный зал и занавешенный альков: поэтому у нее не оставалось выбора – Рейчел нырнула за занавес, когда монах начал спускаться вниз.

В дальнем конце ниши она обнаружила деревянную лестницу, уходившую в темноту. Рейчел понимала, что оказалась между королем наверху и его виночерпием, который мог в любой момент прийти снизу, вот почему она не видела для себя других вариантов, кроме как подняться по лестнице в поисках безопасного места – тот, кто пройдет слишком близко к алькову, может отодвинуть занавес и обнаружить ее там. И тогда ее ждет унижение или нечто похуже.

Похуже. Мысль о головах, гниющих, как черные фрукты, над воротами Нирулаг, заставили Рейчел быстрее шевелить старыми костями, и в результате она оказалась в кладовой звонаря.

Так что на самом деле тут вовсе нет ее вины. Она не собиралась шпионить – ей просто пришлось выслушать странный разговор короля с графом Утаниата. Конечно, добрый святой Риап поймет, сказала она себе, и замолвит за нее словечко, когда придет время чтения Великого Свитка в преддверии Царства Небесного.

Рейчел снова выглянула в дверную щель. Король перешел к другому окну – тому, что выходило на север, откуда приближалось черное сердце бури, – и у нее сложилось впечатление, что он не собирался в ближайшее время уходить. Рейчел чувствовала, как ее охватывает паника. Поговаривали, будто Элиас проводит множество бессонных ночей с Прайратом в башне Хьелдина. Быть может, именно так проявлялось безумие короля: он расхаживает в разных башнях до самого рассвета? Однако сейчас был день. Рейчел почувствовала, как у нее снова закружилась голова. Неужели она останется в этой ловушке навсегда?

Ее взгляд заметался, остановился на запертой на засов двери – и глаза широко раскрылись от удивления.

Кто-то написал на дереве имя Мириамель. Она заметила, что буквы глубоко процарапаны, словно тот, кто это сделал, оказался здесь в ловушке, как Рейчел, и у него было много времени. Но кто мог сюда забраться и сделать что-то подобное?

На мгновение у нее возникла мысль о Саймоне, она вспомнила, как мальчишка лазал повсюду, словно обезьяна, и регулярно находил на свою голову неприятности, о которых другие и помыслить не могли. Он любил башню Зеленого ангела – кажется, незадолго до смерти короля Джона, Саймон где-то тут сбил с ног церковного сторожа Барнабаса? Рейчел слабо улыбнулась. Мальчишка был настоящим кошмаром.

Мысль о Саймоне напомнила ей слова ученика свечника Джеремии, и улыбка исчезла с ее лица. Прайрат. Прайрат убил ее мальчика. Когда Рейчел подумала об алхимике, она почувствовала, как ненависть закипела в ней, точно негашеная известь, никогда прежде ей не доводилось испытывать таких сильных чувств.

Рейчел ошеломленно покачала головой. Даже имя Прайрата вызывало у нее ужас. После рассказа Джеремии о лысом священнике у нее появились ужасные идеи и черные мысли – она и не думала, что нечто похожее может родиться у нее в голове.

Напуганная силой собственных чувств, Рейчел заставила себя сосредоточиться на надписи, вырезанной на двери.

Внимательно разглядывая старательно выведенные буквы, Рейчел решила, что Саймон, конечно, был способен на самые разные шалости, но не он сделал надпись. Уж слишком аккуратной она была. Даже под руководством Моргенеса буквы Саймона разбегались по странице, точно пьяные жуки. А эти вырезал человек образованный. Но кто мог оставить имя принцессы в таком месте? Конечно, здесь регулярно бывает церковный сторож Барнабас, но мысль о том, что вечно мрачная, морщинистая старая ящерица станет писать имя Мириамель на дверях, не укладывалась в голове Рейчел, хотя она считала, что мужчины способны на любое зло или глупость, если они остаются без надзора женщин. Но представить, что Барнабас изнемогает от любви…

Рейчел сильно отвлеклась, за что сурово себя отругала. Неужели она стала такой старой и трусливой, что ее занимают всякие глупости, в то время как следует обдумать ряд важных проблем? С того самого момента, как она вместе с другими горничными спасла Джеремию, у нее начал формироваться план, но какая-то часть сознания хотела о нем забыть, хотела, чтобы все шло как прежде.

Ничто больше не будет прежним, старая дура. Взгляни правде в глаза.

В последнее время ей становилось все труднее и труднее прятаться от подобных решений. Столкнувшись с беглым учеником свечника, Рейчел и ее подопечные в конце концов поняли, что им ничего не остается, как помочь ему спастись, и однажды поздно вечером тайно вывели мальчишку из Хейхолта, переодев в горничную, возвращающуюся домой в Эрчестер. Когда Рейчел смотрела, как несчастный мальчишка, хромая, уходит все дальше, ее вдруг посетило откровение: она больше не может игнорировать зло, что поселилось в ее доме. «Теперь, – мрачно подумала она, – госпожа горничных должна искоренять его всякий раз, когда с ним столкнется».

До Рейчел донеслись тяжелые шаркающие шаги по белому каменному полу зала колоколов, она рискнула выглянуть в дверную щель и увидела, что фигура короля в зеленом плаще исчезла в дверном проеме. Она прислушалась к его удалявшимся шагам, а потом довольно долго ждала, когда их звук стихнет окончательно. Тогда она вышла из-за занавеси на лестницу и вытерла лоб и щеки от пота, который появился, пока она оставалась в душной кладовой. Затем, едва слышно ступая, начала спускаться вниз.

Подслушанный разговор короля открыл ей все, что требовалось знать. Теперь оставалось только ждать и думать. Наверняка спланировать такое дело не сложнее, чем организовать большую весеннюю уборку? И в некотором смысле она собиралась сделать нечто похожее – разве не так?

Ее старые кости болели после долгого подъема и спуска, но странная улыбка на лице заставила бы горничных содрогнуться, когда Рейчел медленно шла по бесконечным ступенькам лестницы башни Зеленого ангела.

* * *

Бинабик не смотрел в глаза Слудигу, сидевшему по другую сторону костра. Тролль аккуратно убирал печальную горку костей в мешочек. В это утро он несколько раз их бросал. Однако результаты ему не особенно понравились.

Тролль со вздохом спрятал мешочек в карман, повернулся, чтобы длинной веткой поворошить хворост в костре, потом вытащил из огня орехи, которые нашел и выкопал из земли. День выдался особенно холодным, и в их седельных сумках не осталось еды: Бинабик не считал зазорным воровать у белок.

– Ничего не говори, – резко сказал тролль. После часа молчания Слудиг собрался открыть рот. – Пожалуйста, Слудиг, помолчи немного. Сейчас я хочу получить только фляжку с кангкангом из твоего кармана.

Риммер печально протянул ему флягу. Бинабик сделал большой глоток и вытер рукавом куртки рот. Затем провел им по глазам.

– Я дал слово, – тихо сказал он. – Я просил два ночных костра, и ты согласился. Теперь я должен выполнить обещание – одно из тех, что я бы с удовольствием нарушил. Мы должны отнести меч к Скале Прощания.

Слудиг собрался что-то ответить, но вместо этого принял флягу из рук Бинабика и сам сделал большой глоток.

Кантака вернулась с охоты и обнаружила, что тролль и риммер молча собирают свои немногочисленные вещи и укладывают их на вьючных лошадей. Волчица некоторое время на них смотрела, потом тихо заскулила, отбежала в сторону и улеглась на краю поляны, поглядывала на Бинабика и Слудига из-за своего пышного хвоста.

Бинабик вытащил Белую Стрелу из седельной сумки и поднял ее, прижав деревянное древко к щеке; стрела сияла ярче, чем снег, окружавший их со всех сторон. Он спрятал стрелу обратно в сумку.

– Я вернусь за тобой, – сказал маленький человек, ни к кому не обращаясь. – Я тебя найду.

Он позвал Кантаку, Слудиг вскочил в седло, и они исчезли в лесу. За ним следовали вьючные лошади. Очень скоро снег начал заметать их следы. К тому времени, когда стих приглушенный звук их шагов, на поляне не осталось даже намека на то, что они там были.

* * *

Саймон решил, что сидеть на месте и жаловаться на судьбу совершенно бесполезно. В любом случае, небо становилось неприятно темным, хотя утро наступило совсем недавно и усилился снегопад. Он грустно посмотрел в зеркало Джирики. Чем бы оно ни было прежде, ситхи сказал правду, когда предупредил, что зеркало не сможет привести его, словно по волшебству, к Саймону. Саймон спрятал его под плащом и встал, потирая руки.

Вполне возможно, Бинабик и Слудиг где-то рядом: может быть, как и Саймон, упали со своих скакунов и нуждаются в помощи. Он не имел представления о том, сколько времени совершенно беспомощный пролежал в снегу, слушая женщину ситхи, говорившую в его сне, – могли пройти часы или целые дни. Его спутники где-то неподалеку или решили уйти. И тогда их разделяют лиги.

Размышляя о возможных вариантах случившегося, Саймон начал двигаться по расходившейся спирали – он смутно помнил, как Бинабик говорил, что так следует поступать, когда сбиваешься с пути. Впрочем, он не мог знать, является ли это правильным решением, ведь ему не было точно известно, кто именно потерялся. К сожалению, он не слишком внимательно слушал, как определять размеры спирали – рассказ тролля о поведении в лесу основывался на движении солнца, окраске коры и листьев, направлении корней деревьев в воде. Однако в то время, когда Бинабик объяснял столь полезные вещи, которые сейчас ему очень пригодились бы, Саймон наблюдал за трехногой ящерицей, медленно прыгавшей по тропинке в лесу Альдхорт.

«Жаль, что Бинабик не сделал свой рассказ чуть более интересным», – подумал Саймон, но тут же сказал себе, что теперь переживать поздно.

Он брел сквозь усиливавшийся снегопад, а невидимое солнце перемещалось за тучами. После короткого дня оно почти сразу начало собираться на покой, и ветер усилился, сжимая ледяными пальцами лес Альдхорт. Холод пробирал Саймона до костей сквозь плащ, который, как ему казалось, стал тонким, точно летняя вуаль леди; он был вполне подходящим рядом с друзьями, но, немного подумав, Саймон понял, что забыл, когда ему было по-настоящему тепло.

По мере того как Саймон шел вперед под непрекращавшимся снегопадом, у него начал болеть живот. Последний раз он ел в доме Скоди – воспоминания о той трапезе и ее последствиях вызвали у Саймона дрожь, не имевшую никакого отношения к холодному ветру. Кто знает, сколько времени прошло с тех пор?

«Святой Эйдон, – взмолился Саймон, – дай мне еды». Эта мысль стала повторявшейся короткой строкой, которая снова и снова звучала у него в голове, в такт скрипевшему под сапогами снегу.

К сожалению, она не исчезала, если он начинал думать о чем-то другом. Однако ему еще не стало так плохо, как могло бы: Саймон знал, что не может заблудиться еще больше, чем сейчас, но голод будет становиться только сильнее.

Когда они шли с Бинабиком и солдатами, Саймон привык, что другие занимались охотой и поисками чего-то съедобного; а если он и помогал, то под чьим-то присмотром. Внезапно он почувствовал такое же одиночество, как в первые ужасные дни в Альдхорте после побега из Хейхолта. Он испытывал ужасный голод и выжил только благодаря тому, что его нашел тролль – да и погода тогда была не такой пронзительно холодной. В те дни он воровал на одиноко стоявших фермах, а теперь брел по замерзшему дикому лесу, который превращал его прошлые скитания в легкую прогулку.

Вой грозового ветра усилился, воздух стал еще холоднее, и Саймон отчаянно дрожал. Постепенно в лесу стало темнеть, напоминая о том, что слабый дневной свет не может продолжаться вечно, и Саймон обнаружил, что с трудом борется с охватившим его ужасом. Весь день он старался не обращать внимания на тихий скрежет его когтей: временами ему казалось, будто он идет вдоль края пропасти, не имевшей ни дна, ни конца.

Саймон вдруг понял, что так можно легко сойти с ума – нет, конечно, он не будет махать руками, как нищий, что-то бормочущий возле таверны, – просто соскользнет в тихое безумие. Сам того не замечая, он сделает неверный шаг и полетит в бездну, близость которой казалась сейчас совершенно очевидной. Он будет падать до тех пор, пока не забудет, что падает. Его настоящая жизнь, воспоминания, друзья, прежний дом – все начнет уменьшаться, пока не превратится в древние пыльные предметы внутри его головы, как в давно заколоченной хижине.

«Неужели именно так человек умирает?» – вдруг подумал он. Останется ли часть тебя в теле, как наводившая ужас песня Скоди? Лежишь ли ты на земле и чувствуешь, что мысли постепенно исчезают, точно плотина из песка, которую уносит ручей? И теперь, когда ему в голову пришла эта мысль, – будет ли так уж страшно лежать во влажной темноте и постепенно переставать существовать? Не лучше ли это, чем безумные тревоги живых, бесполезная борьба с минимальными шансами на победу, паника и безнадежное бегство от неизбежной смерти?

Сдайся. Просто прекрати сопротивляться…

Эти слова оказались невероятно приятными, точно печальная, но красивая песня. Они напоминали нежное обещание, поцелуй перед сном…

Саймон падал, и это заставило его прийти в себя, он выбросил вперед руку и ухватился за ствол тонкой березы. Сердце отчаянно колотилось у него в груди.

И тут он с удивлением обнаружил, что снег собрался у него на плечах и сапогах, словно он долго стоял на месте, хотя ему казалось, что прошло лишь мгновение! Он тряхнул головой и принялся хлопать себя по щекам руками в перчатках, пока боль окончательно не привела его в чувство. Заснуть на ногах! Замерзнуть стоя! Что же он за олух такой!

Нет. Саймон застонал и тряхнул головой. Бинабик и Слудиг сказали, что он уже почти мужчина: он не допустит, чтобы оказалось, что они ошиблись. Он замерз и испытывал голод, и все. Он не станет плакать и не сдастся, как маленький ученик повара, запертый на кухне. С тех пор Саймон видел многое и совершил достойные поступки. Он бывал и в более тяжелых переделках.

И что теперь делать?

Саймон понимал, что не может сейчас решить вопрос с едой, но знал, что это не главная проблема. Бинабик сказал – и Саймон очень хорошо это запомнил, – что человек может довольно долго обходиться без пищи, но не проживет и ночи в холоде без укрытия. Вот почему, говорил тролль, костер очень, очень важен.

Но у Саймона не было костра и возможности его разжечь.

Размышляя над этим печальным фактом, Саймон продолжал идти вперед. Несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки, он рассчитывал отыскать подходящее место для ночлега. Снегопад усилился, и сейчас Саймон брел по дну длинного неглубокого каньона. Он хотел найти место повыше, где ему не пришлось бы выбираться из огромного сугроба, если он переживет ночь. Неожиданно Саймон почувствовал, как на его потрескавшихся губах появилась улыбка. С его умением находить неприятности на свою голову, в вершину выбранного им холма обязательно ударит молния.

Он хрипло рассмеялся и несколько мгновений радовался собственному чувству юмора, но ветер быстро заставил его смолкнуть.

Саймон выбрал заросли тсуг на вершине небольшого холма, где они выстроились, словно часовые. Конечно, он бы предпочел спрятаться за крупными валунами или, еще того лучше, в пещере, но на такую удачу рассчитывать не мог. Он не стал обращать внимания на жалобы пустого желудка, быстро осмотрелся по сторонам и принялся за работу, превращая снег в жесткие глыбы, которые складывал так, чтобы они образовали стену с подветренной стороны, потом принялся ее выравнивать, пока она не стала доходить ему до колен.

Когда последний свет почти погас, Саймон начал собирать ветки и складывать их возле основания снежной стены – и вскоре у него получилась довольно высокая постель из упругих иголок. Однако он на этом не остановился, а продолжал срезать костяным ножом кануков все новые и новые ветки, пока рядом с ним не выросла еще одна большая куча. Тогда он остановился, тяжело дыша и чувствуя, как холодный воздух уносит тепло с открытого лица, словно кто-то надел на него маску из мокрого снега.

Внезапно он понял, какую трудную задачу ему предстоит решить: сохранить тепло во время зимней ночи – если он совершит ошибку, то утром может не проснуться – и удвоил свои усилия. Сначала он укрепил снежную стену, сделав ее немного выше и заметно толще, затем построил вторую стену, поменьше, с другой стороны, возле второй груды веток, так, что она опиралась о стволы деревьев. Потом еще раз пробежался по роще, срезая все новые и новые ветки, – его перчатки настолько пропитались смолой, что пальцы слиплись, и он сумел разжать кулак на рукояти ножа только после того, как наступил на лезвие ногой. Так продолжалось до тех пор, пока высота веток в обеих кучах стала такой же, как у стен. К этому времени совсем стемнело, и он уже почти ничего не видел: даже толстые стволы деревьев быстро превращались в темные пятна на фоне светившегося снега.

Саймон улегся на постель из веток, согнул колени, подтянул длинные ноги к животу, чтобы полностью спрятать их под длинным плащом, и начал складывать на себя оставшиеся ветки. Он старался изо всех сил, с трудом сгибая слипшиеся пальцы, а в конце прикрыл сверху голову и повернулся так, чтобы капюшон защищал большую часть лица. Ему было ужасно неудобно, но он чувствовал, как тепло его дыхания собирается в капюшоне, точно в кармане, и на некоторое время даже перестал дрожать.

Саймон так устал, что рассчитывал заснуть, как только ляжет, несмотря на неудобное положение. Однако в течение первого часа наступившей ночи ему совсем не хотелось спать. Холод, пусть и не такой жестокий, как в те моменты, когда он шел по лесу под укусами ледяного ветра, тем не менее проникал в его жалкую нору, просачивался в тело и кости. Холод был тупым, но безжалостным и терпеливым, словно камень.

Холод был плох уже сам по себе, но, несмотря на гром дыхания и оглушительно пульсировавшую в ушах кровь, Саймон слышал и другие, странные голоса. Он забыл про ночную жизнь леса, когда рядом не спят друзья. Ветер печально стонал среди деревьев, другие звуки казались зловещими и тайными, однако достаточно громкими, чтобы он их различал даже на фоне жалоб ветра. После ужасов, которые он пережил, Саймон не рассчитывал, что в ночи нет опасностей – он знал, как плачут в бурю проклятые души, а огромные гюне рыщут по лесу в поисках теплой крови!

По мере того как проходили минуты и часы, Саймон чувствовал, что в нем вновь просыпается ужас. Он остался совсем один! Он заблудился, обреченный глупец и олух, которому не следовало ввязываться в дела тех, кто умнее и старше! Даже если он переживет эту ночь и ему удастся избежать когтей и зубов какого-нибудь ночного хищника, он все равно умрет от голода при дневном свете! Конечно, он сумеет продержаться несколько дней или даже недель, если повезет, но Бинабик говорил, что до Скалы Прощания много миль – если забыть на время, что ему неизвестно, как туда добраться, и он сможет отыскать путь в чащобе Альдхорта. Саймон знал, что у него нет навыков выживания в лесу или других диких местах: он вовсе не Джек Мундвод, ему очень до него далеко. К тому же у него практически не осталось надежды на помощь – кто станет разгуливать в северо-восточном лесу в такую отвратительную погоду?

Но хуже всего было то, что его друзья давно ушли. В середине дня он вдруг поймал себя на том, что впал в панику и выкрикивает их имена, пока горло не стало жечь огнем. Наконец, когда он почти лишился голоса, Саймон сообразил, что зовет мертвых. И это отчаянно его напугало, он понял, что совсем близко подошел к пропасти: звать мертвецов сегодня, значит, говорить с ними завтра, а потом и вовсе к ним присоединиться – живое существование безысходного безумия, возможно, такой исход даже хуже смерти.

Он лежал под ветвями и дрожал, но уже не только от холода. В нем поднимался мрак, и Саймон изо всех сил с ним сражался. Нет, он ни на мгновение не сомневался, что не хочет умирать, – но имело ли это значение? Похоже, от него уже почти ничего не зависело.

«Нет, я здесь не умру, – наконец решил Саймон, сделав вид, что у него есть выбор. Он посмотрел на свое отчаяние и начал отпихивать его прочь, успокаивая себя, как напуганную лошадь. – Я касался крови дракона. Я получил Белую Стрелу ситхи. Ведь это важно, не так ли?»

Он не знал, важно ли, но внезапно очень захотел выжить.

«Я еще жив. Я хочу снова увидеть Бинабика и Джошуа… и Мириамель. Я хочу увидеть, как страдают Прайрат и Элиас за то, что они сделали. Я хочу вернуться домой, пусть у меня снова будет дом, теплая постель – о милосердный Усирис, если ты существуешь, позволь мне снова иметь дом! Не дай умереть в холоде! Позволь найти дом… дом… позволь мне найти дом!..»

Наконец к нему пришел сон. Ему казалось, что он слышит собственный голос, эхо которого разгуливало в каменном колодце. Только теперь он сумел ускользнуть от холода и тяжелых мыслей в более теплое место.

Он пережил эту ночь, а потом еще шесть таких же, и каждое следующее утро начиналось с застывшего тела и становившегося почти невыносимым голода.

Наступивший не в свое время холод убил многих детей Весны в утробе, но некоторые растения умудрились расцвести в короткий период обманчивого тепла, до того как вернулась еще более свирепая зима. Бинабик и ситхи давали ему есть цветы, но Саймон не запомнил, какие подходят для человека, и ел все, что ему попадались. Они не избавляли от чувства голода, но и не убивали. Кустики горькой желтой травы – очень горькой – сумели выжить под некоторыми снежными сугробами, и он ни разу не отказался от этого угощения. В какой-то момент, ослепленный голодом, он попытался есть хвою. У нее оказался чудовищно отвратительный вкус, а от смолы его борода превратилась в смерзшийся клок волос.

Однажды, когда мысль о том, чтобы съесть что-нибудь твердое, стала навязчивой идеей, дорогу ему перешел ошалевший от холода жук. Рейчел Дракониха множество раз говорила, что такие существа являются невероятной дрянью, но желудок Саймона стал могущественной силой и легко победил наставления Рейчел. Саймон не мог упустить такую возможность.

Несмотря на пустой желудок, первый жук дался ему нелегко. Когда Саймон почувствовал во рту крошечные лапки, он не выдержал и выплюнул жука в снег. Его едва не вырвало, но уже через несколько мгновений голод заставил схватить жука, быстро прожевать и поскорее проглотить. Жук напомнил ему мягкий упругий орех с привкусом плесени. Когда прошел час и ни одно из жутких предсказаний Рейчел не сбылось, Саймон начал внимательно изучать землю в поисках новых жуков.

Жуткая стужа в каком-то смысле оказалась даже хуже голода: когда ему удавалось найти и съесть пригоршню лютетравы, голод на время отступал, и в первый час утренней ходьбы у него ненадолго переставали болеть мышцы… Но после коротких мгновений, которые Саймон провел в первую ночь под одеялом из ветвей, его постоянно преследовал холод. Как только он на короткое время переставал двигаться, то сразу же начинал отчаянно дрожать. Холод был таким безжалостным, что ему стало казаться, будто его постоянно преследует враг. Саймон ругал его слабым голосом, размахивал руками, словно хотел ударить злобную стужу, как дракона Игьярдука, но она окружала его со всех сторон, и у нее не было черной крови, которую Саймон мог пролить.

Саймону ничего не оставалось, как идти дальше. Поэтому в недолгие и мучительные светлые часы с того мгновения, как затекшее тело заставляло его покинуть импровизированную постель, до момента, когда солнце уходило с грязного серого неба, он, почти не останавливаясь, брел на юг. Ритм его шаркающих шагов стал таким же неотъемлемым фактом цикла жизни, как усиливавшийся и стихавший ветер, восход и заход солнца или снежинки, падавшие на землю. Саймон шел, только так он мог сохранять тепло, шел на юг, потому что смутно помнил слова Бинабика о том, что Скала Прощания находится в лугах за Альдхортом. Саймон знал, что не сможет пересечь весь лес, преодолеть целую страну деревьев и снега, но ему требовалась цель: так бесконечные шаги давались ему легче – поскольку ему приходилось лишь следить за тем, чтобы солнце шло слева направо от направления его движения.

Он шел еще и потому, что во время остановок у него возникали диковинные, пугающие видения. Иногда он видел лица в кривых стволах деревьев или слышал голоса, повторявшие его имя или имена незнакомцев. Иногда заснеженный лес превращался в пылающий огонь, и собственное сердце начинало стучать у него в ушах, точно колокол Судного дня.

Но главная причина, по которой Саймон продолжал идти, состояла в том, что ничего другого он делать не мог. Он знал, что если перестанет двигаться, то умрет – а он еще не был готов умереть.

Жук, не беги, не спеши.

Горький вкус, все равно, все равно.

Жук, погоди, удачный день, вкусный кусочек,

Не дерись…

Было позднее утро, шел седьмой день после того, как Саймон пришел в себя в лощине. Он осторожно крался по снегу, потому что заметил серо-коричневого жука, большого, вероятно, более сытного по сравнению с черными, которые попадались чаще, – жук полз по стволу белого кедра. Саймон попытался его схватить, но у жука были крылья – что доказывало его сочность, ведь он так старался не попасться к нему в руки! – и он улетел с неприятным гудением. К счастью, недалеко. Вторая попытка также оказалась неудачной, жертва Саймона перебралась на новое место.

Саймон напевал; он и сам не знал, вслух или про себя. Казалось, жук не возражал, поэтому Саймон продолжал дальше.

Жук, спи, не ползи, верь мне,

Стой на месте, стой на месте, вкусный жук,

Я иду, сквозь снег, не ползи…

Саймон, прищурившись, как настоящий охотник, двигался так медленно, как ему позволяло измученное, дрожавшее и изголодавшееся тело. Он хотел этого жука. Он в нем нуждался. Саймон чувствовал, что дрожит все сильнее, и, опасаясь спугнуть добычу, прыгнул вперед, нетерпеливо ударил ладонями по коре, но, когда поднес их лицу, увидел, что они пусты.

– Зачем он тебе? – спросил кто-то.

Саймон, который в последние дни частенько разговаривал со странными голосами, уже открыл рот, чтобы ответить, когда сердце отчаянно застучало у него в груди.

«Вот, началось, я схожу с ума…» – только и успел подумать он, когда кто-то похлопал его по плечу.

Саймон резко повернулся и едва не упал.

– Вот, держи. – Жук безжизненно висел в воздухе перед ним. А еще через мгновение оказался в руке в белой перчатке. Владелец руки выступил из-за кедра. – Только я не понимаю, что ты собираешься с ним делать. Неужели люди такое едят? Невозможно такое представить!

Саймон подумал было, что пришел Джирики, – лицо с золотыми глазами и высокими скулами обрамляло облако бледных лавандовых волос, таких же, как у Джирики, заплетенных в две толстых косы, украшенные перьями; Саймон несколько мгновений смотрел на незнакомца и понял, что это не его друг.

Лицо было худощавым, но более круглым, чем у Джирики. Как и у принца, чуждое строение делало его выражение холодным, жестоким и немного животным, однако диковинно красивым. Этот ситхи казался более молодым и менее настороженным, чем Джирики: ее лицо – только сейчас Саймон сообразил, что перед ним женщина, – ее невероятно подвижное лицо постоянно менялось, словно ситхи надевала одну маску за другой.

– Сеоман, – сказал она и тихонько рассмеялась. Ее палец в белой перчатке коснулся его лба, легкий и сильный, как крыло птицы. – Сеоман Снежная Прядь.

Саймон задрожал.

– Кт… кто… кто?..

– Адиту. – В ее глазах появилась легкая насмешка. – Моя мать дала мне имя Адиту но-Са’онсерей. Меня послали за тобой.

– П-послали? К-кто?..

Адиту склонила голову набок, изящно выгнула шею и посмотрела на Саймона так, словно он грязное, но забавное животное, оказавшееся на пороге ее дома.

– Мой брат, смертное дитя. Конечно меня послал Джирики. – Она не сводила с него взгляда, когда Саймон начал внезапно раскачиваться взад и вперед. – Но почему ты так странно выглядишь?

– Вы были… в моих снах? – горестно спросил он.

Она продолжала с любопытством на него смотреть, а он резко сел в снег у ее босых ног.

– Конечно, у меня есть сапоги, – позднее сказала Адиту. Каким-то образом она сумела развести костер, расчистив снег и собрав хворост рядом с тем местом, где упал Саймон, потом сделала легкое движение быстрыми пальцами – и огонь загорелся. Саймон неотрывно смотрел в пламя костра, пытаясь заставить свой разум нормально думать. – Я просто их сняла, чтобы подойти бесшумно. – Ее взгляд смягчился. – Я не знала, кто так оглушительно шумит, но, конечно, это оказался ты. Тем не менее очень приятно ощущать снег на коже.

Саймон содрогнулся, представив прикосновение льда к босым пальцам ног.

– А как вы меня нашли? – спросил он.

– Зеркало. У него очень сильная песня.

– Значит… значит, если бы я потерял зеркало, вы бы меня не отыскали? – спросил Саймон.

Адиту бросила на него серьезный взгляд.

– О, рано или поздно я бы тебя нашла, но смертные такие хрупкие. Возможно, я не увидела бы ничего интересного. – Она сверкнула зубами, и Саймон понял, что это улыбка.

Адиту казалась одновременно более, но и менее человечной, чем Джирики, – иногда по-детски беспечной, в другие моменты более экзотичной и чуждой, чем ее брат. Многие качества, которые Саймон наблюдал у Джирики – кошачье изящество и бесстрастие, – в его сестре были выражены сильнее.

Пока Саймон раскачивался назад и вперед, все еще сомневаясь, не спит ли он и в своем ли уме, Адиту засунула руку под белый плащ – который, как и белые штаны, делал ее почти невидимой на фоне заснеженного леса, – вытащила сверток в блестящей ткани и протянула Саймону. Некоторое время он неловко пытался его развернуть – и наконец обнаружил внутри каравай золотисто-коричневого хлеба, казалось, только что из печи, и пригоршню больших розовых ягод.

Саймону пришлось есть медленно, очень маленькими кусочками, чтобы ему не стало плохо; тем не менее после каждого у него возникало ощущение, что он попал в рай.

– Где вы это нашли? – спросил он, наслаждаясь ягодами.

Адиту долго на него смотрела, словно принимала важное решение, однако заговорила нарочито небрежно.

– Скоро ты все увидишь. Я отведу тебя туда – хотя такого еще не случалось прежде.

Саймон не стал спрашивать, что означают ее слова.

– А куда вы меня отведете? – вместо этого задал он вопрос.

– К моему брату, как он меня попросил, – сказала Адиту. – В дом нашего народа – в Джао э-тинукай’и.

Саймон закончил жевать и проглотил.

– Я пойду куда угодно, если там есть огонь, – заявил он.

Глава 21. Принц травы

– Ничего не говори, – прошептал Хотвиг, – но посмотри на чалого у ограды.

Деорнот взглянул туда, куда незаметно показал тритинг, и его глаза загорелись, когда он увидел чалого жеребца. Конь с опаской смотрел на Деорнота, переступая с ноги на ногу, словно в любой момент мог обратиться в бегство.

– О да, – кивнул Деорнот. – Гордое животное. Вы его видели, мой принц?

Джошуа, который стоял, опираясь на ворота у дальней части загона, махнул рукой. Голова принца была перевязана льняными бинтами, и он двигался медленно, как если бы все кости у него были сломаны, однако Джошуа настоял, что он должен участвовать в выборе плодов своей победы. Фиколмий, сходивший с ума от ярости от того, что Джошуа заберет тринадцать лошадей тритингов из собственных загонов марк-тана, прислал вместо себя своего хранителя рэнда Хотвига. Однако тот не стал вести себя как его господин, а держался уважительно, в особенности с принцем Джошуа. Не так уж часто однорукий мужчина убивает противника, который больше его в полтора раза.

– Как зовут чалого жеребца? – спросил Джошуа у конюха Фиколмия, жилистого старика с почти лысой головой.

– Виньяфод, – коротко бросил тот и отвернулся.

– Это значит Ноги Ветра… принц Джошуа. – Хотвиг неловко произнес титул.

Хранитель рэнда накинул веревку на шею жеребца и подвел недовольное животное к принцу.

Джошуа улыбнулся, оглядел лошадь с головы до ног, потом дерзко протянул руку и приподнял верхнюю губу, чтобы посмотреть на зубы. Жеребец тряхнул головой и отпрянул, но Джошуа снова схватил его за губу. Конь несколько раз повел головой, но в конце концов позволил принцу себя осмотреть, тревогу выдавали только его быстро моргавшие глаза.

– Ну, мы, несомненно, возьмем его с собой на восток, – сказал Джошуа, – хотя сомневаюсь, что Фиколмию это понравится.

– Не понравится, – торжественно сказал Хотвиг. – Если бы на кону не стояла его честь перед кланами, он бы убил тебя только за то, что ты подошел к его лошадям. Виньяфода Фиколмий потребовал в первую очередь после победы над Блемантом, когда стал вождем кланов.

Джошуа серьезно кивнул.

– Я не хочу, чтобы марк-тан разозлился, отправился за нами в погоню и поубивал всех, и не важно, давал он клятву или нет. Деорнот, предоставляю тебе выбрать остальных лошадей; ты понимаешь в них лучше меня. Вне всяких сомнений, мы возьмем Виньяфода – он будет моим. Я уже устал хромать. Но, как я уже говорил, не бери лучших, чтобы у Фиколмия не возникло желания себя обесчестить.

– Я буду тщательно их отбирать, сир. – Деорнот прошел вдоль загона.

Конюх его увидел и попытался отойти в сторону, но Деорнот взял старика за локоть и начал задавать ему вопросы. Конюху ужасно хотелось сделать вид, что он ничего не понимает.

Джошуа наблюдал за происходящим с легкой улыбкой на губах, перенося вес с одной на ноги на другую, чтобы хоть как-то облегчить боль во всем теле. Хотвиг долго наблюдал за принцем краем глаза, а потом спросил:

– Вы сказали, что собираетесь ехать на восток, Джошуа. Почему?

Принц с любопытством на него посмотрел.

– На то есть много причин, часть из них я не хочу обсуждать, – ответил он. – Но главная состоит в том, что мне необходимо найти место, где я смогу противостоять брату и злу, которое он творит.

Хотвиг кивнул с преувеличенной серьезностью.

– Складывается впечатление, что некоторые люди испытывают такие же чувства.

На лице Джошуа появилось недоумение.

– Что ты хочешь сказать?

– Ваши соплеменники – другие обитатели городов – также начали селиться к востоку отсюда. Вот почему Фиколмий повел нас в этом году так далеко на север, в сторону от наших обычных пастбищ, чтобы убедиться, что чужаки не станут занимать наши земли. – На покрытом шрамами лице Хотвига появилась усмешка. – Были и другие причины, по которым Клан Жеребца сюда пришел. Марк-тан Луговых тритингов пытался переманить часть наших хранителей рэнда во время последнего Сбора Кланов, и Фиколмий хочет, чтобы его люди оказались как можно дальше от Луговых тритингов. Фиколмия боятся, но не любят. Многие фургоны покинули Клан Жеребца…

Джошуа нетерпеливо махнул рукой. Про споры между кланами тритингов ходили легенды.

– А что тебе известно про тех обитателей каменных городов? Кто они такие?

Хотвиг пожал плечами, перебирая заплетенную в косички бороду.

– Кто знает? Они пришли с запада – целыми семьями, некоторые в фургонах, как наш народ, другие пешком – но они принадлежат к другим племенам, это не тритинги. Мы узнали о них от разведчиков на предпоследнем Сборе Кланов, но они двигались по северным дорогам, а потом исчезли.

– Сколько их было? – спросил принц.

И вновь тритинг пожал плечами.

– По слухам, столько, сколько в двух или трех небольших кланах тритингов.

– Значит, от одной сотни до двух. – Казалось, принц забыл о боли, и его лицо просветлело от хороших новостей.

– Но это еще не все, принц Джошуа, – серьезно продолжал Хотвиг. – Это только одна группа. С тех пор мимо проходили и другие отряды. Я сам видел столько, сколько пальцев на двух руках. Однако они бедны, у них совсем нет лошадей, поэтому мы позволили им пройти через наши земли.

– Но не пропустили наш отряд, хотя у нас не было даже пони, – иронично улыбнулся Джошуа.

– Только из-за того, что Фиколмий знал, кто вы такой. Хранители рэнда несколько дней следили за вами.

К ним подошел Деорнот, за ним следовал недовольный конюх.

– Я сделал выбор, ваше высочество. Взгляните на лошадей, – он показал на длинноногую гнедую лошадь. – Раз уж вы выбрали чалого Виньяфода, принц Джошуа, я присмотрел для себя Вилдаликса, что означает «Дикое Сияние».

– Он великолепен, – со смехом сказал Джошуа. – Знаешь, Деорнот, я помню, что ты говорил о лошадях тритингов. Теперь ты стал обладателем одной из них, как и хотел.

Деорнот посмотрел на повязки Джошуа.

– Цена слишком высока, сир. – В его глазах появилась печаль.

– Покажи мне остальную часть нашего табуна, – сказал Джошуа.

Воршева вышла встретить принца, когда он вместе с остальными вернулся из загона с лошадьми. Хотвиг бросил на нее один взгляд и тут же исчез.

– Ты совершаешь глупость, разгуливая пешком! – Дочь тана повернулась к Деорноту. – Как ты мог столько продержать его на ногах? Ему очень плохо!

Деорнот ничего не ответил, лишь поклонился. Джошуа улыбнулся.

– Мир, леди, – сказал принц. – Тут нет вины сэра Деорнота. Я хотел увидеть лошадей, раз уж мне предстоит уйти отсюда не пешком, а уехать верхом, – он грустно рассмеялся. – Впрочем, сейчас я едва ли сумел бы пройти фарлонг за целый день, даже если бы на кону была моя жизнь. Но я стану сильнее.

– Не станешь, если будешь стоять на холоде. – Воршева перевела строгий взгляд на Деорнота, словно предлагая тому возразить.

Она взяла Джошуа за руку, постаралась соразмерить свои шаги с неуверенной походкой принца, и они втроем направились в лагерь.

Отряд принца по-прежнему размещался в загоне для быков. Фиколмий прорычал, что его проигрыш сделки еще не означает, что он должен принимать жалких обитателей каменных домов как дорогих гостей, но несколько добросердечных тритингов принесли одеяла, веревки и колышки для палаток. Фиколмий не был королем: и хотя люди, которые помогли бывшим пленникам, обходили лагерь марк-тана по большой дуге, они не боялись и не стыдились пойти против его желаний.

Под началом практичной герцогини Гутрун люди Джошуа с помощью тритингов быстро построили убежище, закрытое с трех сторон, с крышей из двойного слоя тяжелых одеял. Это помогло им защититься от большинства холодных дождей, которые с каждым днем набирали силу.

Серо-черное небо угрожающе нависало над лагерем и казалось таким низким, словно чьи-то гигантские руки подняли луга вверх. Плохая погода, длившаяся без перерыва целую неделю, и почти месяц всего с несколькими солнечными днями, была необычна даже для ранней весны. Сейчас стояло лето в самом разгаре, и тритинги из Клана Жеребца открыто выражали беспокойство.

– Пойдем, леди, – сказал Джошуа, когда они подошли к загону. – Нам нужно немного погулять вдвоем.

– Тебе больше не следует ходить! – возмущенно заявила Воршева. – Только не с такими ранами! Ты должен отдыхать и пить горячее вино. Деорнот, ты не извинишь нас?..

Деорнот кивнул, поклонился и повернул в сторону ворот загона. Он некоторое время смотрел вслед принцу, потом вошел в лагерь.

Победа Джошуа над Утвартом принесла некоторые улучшения. Как и его леди, принц поменял изношенною одежду на новую. Теперь он был одет в мягкие кожаные штаны, сапоги и шерстяную рубашку с мешковатыми рукавами хранителя рэнда, на голову он повязал яркий шарф, заменявший диадему принца. Воршева носила длинное серое платье с приподнятым подолом, перехваченным ремнем на бедрах, – обычай тритингов, позволявший не мочить платье в траве, – так что были видны ее толстые шерстяные штаны и низкие сапожки. И она избавилась от широкой ленты невесты.

– Почему ты увел меня от остальных, чтобы поговорить? – резко спросила Воршева. Ее агрессивный голос контрастировал с глазами, в которых застыла тревога. – Что ты хочешь от них скрыть?

– Я ничего не собираюсь скрывать, – ответил Джошуа, сжав ее руку. – Я лишь хотел спокойно поговорить, чтобы нас никто не прерывал.

– Мой народ ничего не склонен скрывать, – заявила Воршева. – У нас это невозможно, мы живем слишком близко друг к другу.

Джошуа кивнул.

– Я лишь хотел сказать, что мне жаль, леди, очень жаль.

– Тебе жаль?

– Да. Я плохо с тобой обращался, в чем признался в фургоне твоего отца. Я не давал тебе того уважения, которое ты заслужила.

Лицо Воршевы исказилось, на нем одновременно появились радость и гнев.

– О, я вижу, ты все еще меня не понимаешь, принц Джошуа из Эркинланда. Меня не волнует уважение, во всяком случае, если ты не даешь мне ничего другого. Я хочу внимания. И твое сердце! Если я получу это от тебя, ты можешь не выказывать мне… никакого уважения…

– Неуважения, – тихо поправил Джошуа.

– Выказывать мне любое неуважение, – поправилась Воршева. – Не надо обращаться со мной, как с крестьянами, которые пришли к тебе за праведным судом. Я не хочу, чтобы ты все тщательно обдумывал, оценивал и говорил, говорил, говорил… – Она быстро стерла одинокую слезу. – Просто отдай мне свое сердце, проклятый обитатель каменных домов!

Они остановились в траве, доходившей до колен. Трава шелестела под порывами ветра.

– Я пытаюсь, – сказал Джошуа.

– Нет, не пытаешься, – с горечью возразила Воршева. – В твоем сердце другая женщина. Жена брата! Мужчины! Вы все маленькие мальчики, хранящие в сердце старую любовь, как гладкие камушки, которые вы когда-то нашли. Как я могу сражаться с мертвой женщиной?! Мне не по силам ее схватить, прогнать прочь или последовать за тобой, когда ты отправляешься к ней! – Она стояла, широко расставив ноги и тяжело дыша, словно готовилась к схватке. Потом опустила руки к животу, и ее взгляд изменился. – Но ей ты не дал ребенка. Ребенка ты подарил мне.

Джошуа беспомощно посмотрел в ее бледное лицо, на вдруг запылавшие румянцем щеки и облако черных волос. И тут его внимание привлекло движение: из высоких зарослей травы выскочил кролик, поднялся на задних лапах и осмотрелся по сторонам. Его темный круглый глаз встретился с взглядом Джошуа, и через мгновение кролик умчался прочь, серая тень быстро пересекла луг.

– Ты не сделала ничего плохого, леди, – сказал он. – Если не считать того, что связала свою жизнь с задумчивым призраком мужчины. – Он печально улыбнулся, а потом рассмеялся. – Но в некотором смысле я родился заново. Мне позволено жить – хотя следовало умереть, и я принимаю это как знак, что теперь должен иначе взглянуть на свою жизнь. Ты выносишь нашего ребенка, и мы поженимся, когда доберемся до Скалы Прощания.

В глазах Воршевы снова появилось возмущение.

– Мы поженимся здесь, перед моим народом, – твердо сказала она. – Мы обручены: тогда они перестанут говорить гадости у меня за спиной.

– Но, леди, – начал он, – нам нужно спешить…

– У тебя нет чести? – потребовала ответа Воршева. – Что будет, если тебя убьют до того, как мы доберемся до того места? Тогда твой ребенок будет незаконнорожденным… а я даже не стану вдовой.

Джошуа собрался что-то сказать, но вместо этого рассмеялся и притянул Воршеву к себе, не обращая внимания на боль от ран. Сначала она сопротивлялась, но потом позволила себя обнять, продолжая хмурить брови.

– Леди, ты права, – с улыбкой сказал принц. – Я не стану откладывать нашу свадьбу. Отец Стрэнгъярд нас поженит, я буду хорошим мужем и постараюсь тебя защищать. И, если я умру до того, как мы доберемся до Скалы Прощания, ты станешь лучшей вдовой во всех лугах.

Он поцеловал ее, и некоторое время они стояли под дождем, прижавшись друг к другу.

– Ты дрожишь, – наконец сказала Воршева, но и ее голос прерывался. Она высвободилась из объятий Джошуа. – Ты ходил и стоял слишком долго. Если ты умрешь до нашей свадьбы, то все испортишь. – Ее взгляд смягчился, но оставались еще следы дурных предчувствий и страх, который не проходил.

Джошуа взял ее руку и поднес к губам. Они повернулись и медленно пошли обратно к лагерю, с такой осторожностью, словно оба моментально постарели.

* * *

– Я должна уйти, – заявила в тот же вечер Джелой.

Компания Джошуа собралась вокруг костра, а холодный ветер ревел за стенами их скромного убежища.

– Я надеюсь, вы шутите, – сказал Джошуа. – Нам необходима ваша мудрость.

Деорнот радовался и одновременно огорчался из-за ухода женщины-ведьмы.

– Мы встретимся, и очень скоро, – ответила Джелой. – Но я должна пойти вперед, к Скале Прощания. Теперь, когда вы в безопасности, мне нужно кое-что там сделать до вашего прибытия.

– Что именно? – спросил Деорнот и смутился, услышав подозрительность в собственном голосе, но никто, казалось, этого не заметил.

– Там будут… – Джелой искала нужные слова, – тени. И звуки. И слабые следы, похожие на круги, которые расходятся в воде, если в нее бросить камень. Мне очень важно прочитать их до того, как туда придут много людей.

– И что они смогут вам рассказать? – спросил Джошуа.

Джелой покачала седеющей головой.

– Я не знаю. Быть может, ничего. Но Скала расположена в необычном, наполненном силой месте; возможно, я смогу научиться там чему-то новому. Нам противостоит бессмертный враг; быть может, мы сумеем отыскать какие-то подсказки, которые помогут нам одержать над ним победу, среди того, что оставили после себя представители его бессмертного народа. – Она повернулась к герцогине Гутрун, державшей на коленях уснувшую Лелет. – Вы позаботитесь о девочке до нашей следующей встречи?

– Конечно. – Гутрун кивнула.

– А почему вы не хотите взять ее с собой? – спросил Деорнот. – Вы говорили, что она помогает вам… каким-то образом концентрировать ваши умения.

В огромных глазах Джелой отразился свет костра.

– Верно, но она не может путешествовать так, как придется мне. – Женщина-ведьма встала и заправила штаны в сапоги. – И лучше всего мне делать это ночью.

– Но вы пропустите мою свадьбу! – воскликнула Воршева. – Утром отец Стрэнгъярд поженит нас с Джошуа.

Те, кто еще не слышали новость, принялись поздравлять Воршеву и принца; Джошуа принимал все пожелания спокойно и благосклонно, словно снова стоял в тронном зале в Наглимунде. Улыбка Воршевы превратилась в счастливые слезы, и Гутрун позволила ей выплакаться у себя на плече. Лелет, которая проснулась и скатилась с колен герцогини, молча смотрела на всеобщую суматоху, и ее быстро подхватил на руки отец Стрэнгъярд.

– Это хорошая новость, Воршева и принц Джошуа, но я не могу остаться, – сказала Джелой. – Не думаю, что вам будет меня не хватать. И я не слишком люблю и умею развлекаться, а сейчас у меня совсем нет времени. Я даже собиралась покинуть вас вчера, но сначала хотела убедиться, что вы получите обещанных лошадей. – Она указала в темноту, где в соседнем загоне фыркали и переступали с ноги на ногу новые скакуны принца. – Но больше я не могу задерживаться.

После короткого разговора один на один с Джошуа и отцом Стрэнгъярдом она прошептала на ухо Лелет несколько слов, которые девочка встретила с полнейшим равнодушием, словно слушала голос океана в морской раковине, коротко с ней попрощалась и ушла в ночь, а ее старый плащ подхватил ветер.

Деорнот, сидевший у выхода из убежища, выглянул наружу и услышал горестное эхо, доносившееся со стороны неба, по которому неслись тучи, а когда поднял взгляд, увидел тень крылатого существа, мелькнувшую на фоне ледяной луны.

Деорнот стоял свою стражу – они не утратили здравого смысла и не слишком доверяли тритингам, – когда к нему, прихрамывая, присоединился Джошуа.

– Звезды будто замерли, – прошептал Деорнот. – Посмотрите, вон Лампа, она почти не сдвинулась с места. – Он показал в сторону смутного пятнышка на небе. – Время вашей стражи наступит только через несколько часов, ваше высочество. Возвращайтесь в постель.

– Я не могу спать, – ответил Джошуа.

Деорнот был уверен, что Джошуа не заметил его улыбку в темноте.

– Многие испытывают тревоги и сомнения в ночь перед свадьбой, сир.

– Дело не в этом, Деорнот. В моих тревогах и сомнениях в себе, как ты однажды правильно подметил, нет ничего необычного. Но ведь есть более важные проблемы, о которых мне следует думать.

Оба молчали, и Деорнот поплотнее затянул ворот плаща, ночь становилась невероятно холодной.

– Я счастлив, что жив, – продолжал Джошуа, – но у меня ощущение, будто я мышка, которой кот позволил убежать в угол. Моя жизнь продолжается, но насколько долгой она будет? Теперь появилось нечто более страшное, чем зло моего брата, – к нам протянулась Рука Севера. – Он вздохнул. – Когда-то я надеялся, что история Ярнауги, несмотря на все доказательства, не может быть правдой, но в тот момент, когда со стен Наглимунда я увидел смотревшие на меня белые лица, что-то внутри у меня умерло. Нет, не тревожься, добрый Деорнот, – поспешно добавил принц, – я не собираюсь бегать и бессвязно кричать, чего, как я знаю, ты втайне боишься. Я принял твои предостережения близко к сердцу. – Он горько рассмеялся.

– Но в то же время я говорю правду. По нашему миру, подобно крови, горячей и полной жизни, течет ненависть. Мое изучение зла с братьями-усирианцами, их представления о дьяволе и его деяниях никогда не становились такими понятными, как после короткого взгляда в эти жуткие глаза. У мира черное подбрюшье, Деорнот. Иногда я спрашиваю себя, стоит ли стремиться к знанию?

– Но разве Бог создает подобные существа не для того, чтобы испытать нашу веру, принц Джошуа? – после долгой паузы ответил Деорнот. – Если человек никогда не видел зла, как он может бояться ада?

– Да, действительно. – Голос принца изменился. – Но я хочу поговорить с тобой о другом. Предоставь Джошуа превратить любой разговор в нечто суровое и мрачное. – Он снова рассмеялся; но теперь его смех был более веселым. – На самом деле я пришел просить тебя встать рядом со мной и Воршевой во время свадебного обряда.

– Принц Джошуа, вы оказываете мне честь. С радостью – я сделаю это с радостью.

– Ты самый верный из всех друзей, Деорнот.

– А вы лучший повелитель из всех, какие только могут быть.

– Я не сказал «вассал» или «рыцарь», Деорнот, – теперь Джошуа говорил уверенно, и в его голосе слышалось, что настроение у него изменилось к лучшему. – Я сказал «друг» – но только не думай, что стоять рядом со мной это честь без обязательств. – Он стал серьезным. – Я не могу похвастаться, что хорошо заботился о тех, кто мне дорог, Деорнот, друг мой. Ты можешь возражать, но такова правда. И, если со мной что-то случится, я хочу, чтобы ты обещал мне позаботиться о Воршеве и нашем ребенке.

– Конечно, мой принц.

– Повтори, – сказал Джошуа и уже мягче добавил: – Поклянись.

– Я клянусь честью святой Элизии, что буду защищать благополучие леди Воршевы и ребенка, которого она носит, как если бы они были моей семьей, и без колебаний отдам за них жизнь, если потребуется.

Джошуа сжал запястье рыцаря и некоторое время его не отпускал.

– Хорошо. Прими мою благодарность, – сказал принц. – Да благословит тебя Господь, Деорнот.

– Да благословит Господь и вас, принц Джошуа.

Принц вздохнул.

– И всех остальных. А тебе известно, Деорнот, что завтра первый день анитула? То есть праздник Середины лета? Сегодня ночью наши благословения отправятся к отсутствующим друзьям – многие из них, несомненно, гораздо ближе к ужасающему лицу тьмы, чем мы.

Деорнот увидел, как тень перед ним внезапно шевельнулась – принц сотворил знак Дерева.

– Пусть Господь благословит нас всех и защитит от зла, – после долгого молчания сказал Джошуа.

Мужчины встали вместе с мутным рассветом, они седлали лошадей и паковали припасы, которые Джошуа получил в обмен на двух лошадей. Было решено, что Лелет поедет с Гутрун, Санфугол и Тайгер также вместе, и таким образом четверка лошадей осталась для вещей и всего необходимого.

Когда скакуны были готовы, мужчины вернулись в загон для скота и обнаружили, что около него собралось немало любопытных тритингов.

– Неужели ты объявила о нашей свадьбе? – сердито спросил Джошуа.

Воршева, которая вновь надела белую ленту невесты, смотрела на него, не отводя взгляда.

– А ты думал, что никто не заметит, как вы седлаете лошадей? – резко ответила она. – К тому же какой смысл устраивать свадьбу, если делать это в ночи, как воры? – Она медленно отошла в сторону, и широкая юбка свадебного платья взметнулась от порыва ветра. Через мгновение она вернулась, ведя за руку молодую девушку с широко раскрытыми глазами, которая обслуживала Фиколмия, когда их пленниками привели в загон.

– Это Хьяра, моя младшая сестра, – объяснила Воршева. – Однажды и она выйдет замуж, поэтому я хочу ей показать, что не всегда это страшно.

– Я постараюсь выглядеть как человек, за которого хорошо выходить замуж, – сказал Джошуа, приподняв бровь.

Хьяра смотрела на него с испугом, как молодой олень.

Воршева настояла на том, чтобы свадьба проходила под открытым небом на глазах людей из ее клана. Свадебная процессия вышла из-под крыши из одеял, отец Стрэнгъярд взволнованно бормотал нужные слова, стараясь вспомнить важные фрагменты свадебного обряда, – ведь у него не было с собой книги Эйдона, и он никогда прежде не проводил свадеб. Несомненно, из главных участников он нервничал больше всех. Молодая Хьяра, чувствуя родственную душу, шла так близко к нему, что путалась под ногами, и это еще больше смущало священника.

Как и следовало ожидать, возле загона собралась веселая толпа любопытных тритингов – пожалуй, подумал Деорнот, их настроение не слишком отличалось от того, каким оно было, когда они пришли посмотреть, как Джошуа будут резать на кусочки. Его немного смутило, что среди собравшихся присутствовали мать и сестры покойного Утварта, который не сумел победить Джошуа, – женщины, одетые в одинаковые траурные платья и шарфы темно-синего цвета, враждебно смотрели на обитателей каменных городов.

Если появление семьи Утварта вызвало удивление, то приход Фиколмия поразил Деорнота еще больше. Марк-тан, который не сумел справиться с гневом, практически прятался после победы Джошуа, но теперь с самодовольным видом шагал через лагерь в сопровождении покрытых шрамами хранителей рэнда. Хотя после хмурого рассвета прошло не более часа, по красным глазам Фиколмия было видно, что он пьян.

– Клянусь Громовержцем травы! – взревел он. – Ты же не думал, что я не приду порадоваться на свадьбе дочери и ее богатого лошадьми мужа?! – Он хлопнул себя по круглому животу и крикнул: – Продолжайте! Продолжайте! Мы хотим посмотреть, как играют свадьбы в лабиринтах обитателей каменных городов!

Когда послышался рев отца, маленькая Хьяра сделала шаг назад и с испуганным видом огляделась по сторонам, приготовившись к побегу. Деорнот протянул руку, мягко взял ее за локоть и дождался, когда она наберется мужества, чтобы шагнуть вперед и снова встать рядом с Воршевой. Безнадежно сбитый с толку отец Стрэнгъярд несколько раз начинал читать Мансу конноис — молитву единения, – сбиваясь после нескольких строчек, точно мельничное колесо, если бык начинал упираться и останавливался. Каждая следующая ошибка вызывала смех у Фиколмия и хранителей рэнда. Архивариус краснел все сильнее. Наконец Джошуа наклонился к нему и прошептал:

– Теперь вы стали членом Ордена Манускрипта, святой отец, как и ваш друг Ярнауга. – Он говорил так тихо, что его мог слышать только Стрэнгъярд. – Не сомневаюсь, что манса — детская игра для такого человека, как бы вас ни отвлекали.

– Одноглазый читает свадебную молитву для однорукого! – заорал Фиколмий.

Стрэнгъярд смущенно поправил повязку на глазу и мрачно кивнул головой.

– Вы правы… принц Джошуа. Простите меня. Давайте продолжим.

Стрэнгъярд начал произносить каждое слово спокойно и четко и провел ритуал до конца, словно мастерски лавировал в опасных водах. Марк-тан и его прихлебатели орали все громче, но им больше не удалось сбить священника с толку. Наконец собравшиеся тритинги заволновались, они устали от грубости Фиколмия. Всякий раз, когда звучала очередная хамская шутка, возмущенный ропот становился громче.

Когда Стрэнгъярд уже приближался к концу молитвы, с запада появился Хотвиг верхом на коне. Было видно, что скакал он долго и быстро, возвращаясь в город фургонов.

Хотвиг несколько мгновений ошеломленно наблюдал за происходящим, потом медленно подъехал к тану и быстро заговорил, показывая в том направлении, откуда прискакал. Фиколмий кивнул, широко ухмыльнулся, повернулся и что-то сказал своим хранителям рэнда, которые покатились со смеху. На лице Хотвига появилось недоумение – но очень скоро оно сменилось гневом. Пока Фиколмий и остальные продолжали хохотать над доставленной им новостью, молодой тритинг подошел к ограде вокруг загона, жестом подозвал Изорна, что-то ему прошептал, и глаза риммера широко раскрылись. Когда отец Стрэнгъярд сделал паузу и наклонился за чашей с водой, наполненной ранее ради этого момента в молитве, сын Изгримнура быстро подошел от ограды к Джошуа.

– Прошу меня простить, Джошуа, – прошептал Изорн, – Хотвиг говорит, что к лагерю фургонов приближаются шесть десятков вооруженных всадников. Им осталось преодолеть одну лигу, и они скачут очень быстро. Над ними развевается знамя с ало-серебряным соколом.

Удивленный Джошуа поднял голову.

– Фенгболд! Что этот сукин сын здесь делает?

– Фенгболд? – эхом повторил ошеломленный Деорнот. Казалось, он услышал имя из другого века. – Фенгболд?

По толпе пробежал удивленный ропот.

– Джошуа, – напряженно сказала Воршева, – как ты можешь говорить о таких вещах сейчас?

– Я сожалею, миледи, но у нас нет выбора. – Он повернулся к Стрэнгъярду, который смолк, утратив только что обретенную уверенность. – Переходите к заключительной части, – резко сказал Джошуа.

– Что… что?

– К заключительной части. И поспешите! Я не хочу, чтобы люди стали говорить, будто я нарушил данное моей леди обещание, но, если мы подождем еще немного, она станет вдовой еще до того, как манса будет завершена. – Он слегка подтолкнул священника. – Заканчивайте, Стрэнгъярд!

У архивариуса глаза едва не вылезли из орбит.

– Пусть любовь Искупителя, Его матери Элизии и Его Высочайшего Отца благословит это единение. Пусть… живите долго, и пусть ваша любовь продлится еще дольше. Объявляю вас мужем и женой. – Он с тревогой взмахнул руками. – И это… все. Теперь вы женаты.

Джошуа наклонился и поцеловал удивленную Воршеву, потом схватил ее за запястье и потянул к воротам загона, пока Изорн торопил остальных.

– Ты спешишь начать брачную ночь, Джошуа? – ухмыльнулся Фиколмий. Он и его хранители рэнда также направились к воротам загона. – Кажется, ты очень торопишься.

– И тебе известна причина, – крикнул Деорнот, рука которого уже потянулась к рукояти меча. – Ты знал, что они сюда едут, разве не так? Ты предательский пес!

– Придержи язык, маленький человечек, – прорычал Фиколмий. – Я лишь сказал, что не стану вас задерживать. Я давно послал людей к королю – как только вы пересекли границу земель тритингов. – Он довольно рассмеялся. – Так что я не нарушал своих обещаний. Но, если вы хотите сразиться с моими людьми еще до того, как сюда прибудут солдаты Эркинланда, давайте. В противном случае вам лучше сесть на ваших новых пони и убраться отсюда подальше.

Воршева отстранилась от Джошуа, когда они проходили через ворота загона в толпу тритингов, сделала несколько быстрых шагов и отвесила отцу пощечину.

– Ты убил мою мать! – крикнула она. – Но наступит день, когда я прикончу тебя!

И, прежде чем он успел ее схватить, отпрыгнула к Джошуа. Найдел вылетел из ножен, сверкнув под тусклым небом.

Выпучивший глаза Фиколмий, который покраснел от ярости, посмотрел на Джошуа. С видимым усилием марк-тан погасил гнев и презрительно повернулся к ним спиной.

– Уносите ноги, спасайте свои жизни, – прорычал Фиколмий. – Я не стану нарушать слова из-за ничтожных ударов женщины.

Хотвиг последовал за ними, когда они направились туда, где стояли их оседланные лошади.

– В одном тан прав, Джошуа, Воршева, – сказал он. – Вам нужно скакать изо всех сил. У вас есть в запасе час и свежие лошади, так что еще не все потеряно. Их задержат.

Деорнот бросил на него удивленный взгляд.

– Ты… Но Фиколмий хочет, чтобы нас поймали.

Хотвиг резко покачал головой.

– Не всем нравится марк-тан. Куда вы поедете?

Джошуа немного подумал.

– Пожалуйста, позаботься о том, чтобы наши враги ничего не узнали. – Джошуа понизил голос. – Мы поедем на север, к слиянию рек и месту, которое называется Скала Прощания.

Тритинг бросил на него странный взгляд.

– Я кое-что о ней слышал, – сказал он. – В таком случае поспешите. Возможно, мы еще встретимся. – Хотвиг бросил на Воршеву долгий взгляд, потом коротко поклонился. – Пусть эти люди узнают, что не все мы такие, как твой отец. – Хотвиг повернулся и зашагал прочь.

– У нас больше нет времени на разговоры! – воскликнул Джошуа. – По коням!

Дальние от центра лагеря тритингов луга быстро исчезали у них за спиной. Несмотря на раненых и не самых опытных всадников, длинный шаг Виньяфода и остальных лошадей быстро поглощал пространство. Из-под копыт во все стороны летела трава.

– Все это становится до тошноты знакомым, – прокричал Джошуа скакавшим рядом Деорноту и Изорну.

– Что?

– Бегство! Преследование превосходящими силами! – Джошуа махнул рукой. – Я устал показывать врагу спину, будь то мой брат или приспешники Короля Бурь!

Деорнот посмотрел на затянутое тучами небо, потом оглянулся через плечо и увидел на горизонте лишь несколько коров, и пока никаких преследователей.

– Мы должны найти место, которое станет нашей крепостью, принц Джошуа! – крикнул он.

– Он прав! – поддержал Деорнота Изорн. – И вы увидите, что люди будут собираться под ваше знамя!

– И как они нас найдут? – с насмешливой улыбкой спросил Джошуа. – Как эти люди нас найдут?

– Они отыщут способ, – прокричал в ответ Изорн, – другие же находят! – Он рассмеялся.

К нему присоединились принц и Деорнот. Воршева и остальные посмотрели на них так, словно они обезумели.

– Вперед! – прокричал Джошуа. – Я женат и вне закона!

Тучи весь день скрывали солнце. Когда тусклый свет начал уходить и на землю стали спускаться сумерки, отряд принца выбрал место для лагеря.

От города фургонов они скакали на север, к середине дня добрались до Имстрекки и перешли по грязному броду реку, на берегах которой было множество следов лошадиных копыт. Джошуа решил, что движение на восток будет более безопасным по дальнему берегу Имстрекки, откуда за час они могли доскакать до леса. Если Фенгболд будет продолжать их преследовать, у них появится шанс укрыться за темными деревьями – и, быть может, они сумеют спрятаться от превосходивших сил врага в чаще Альдхорта.

Однако за весь день они так и не увидели королевских всадников. Ночная стража также прошла без происшествий. После завтрака из сушеного мяса и хлеба они с рассветом продолжили путь, стараясь поддерживать быстрый шаг, но с каждым часом страх погони слабел: если Хотвиг и остальные что-то сделали, чтобы замедлить продвижение Фенгболда, то у них получилось очень неплохо. Единственная проблема заключалась в тех, кто не привык ездить верхом, и холодное серое утро наполнилось горестными стонами, когда они направились на восток.

На второй день путешествия по зеленой, но не слишком ровной земле путникам стали попадаться фургоны с большими крышами и грязные домики, построенные из ветвей и глины на берегах Имстрекки. В двух или трех местах они даже видели поселения из нескольких таких хижин, похожих на диких зверей, ищущих компанию на темных равнинах. Над холодными лугами плыл туман, и путешественники не видели далеко, но складывалось впечатление, что здесь обитали не тритинги.

– Хотвиг правильно сказал, – задумчиво проговорил Джошуа, когда они проезжали мимо одного из таких поселений. Несколько смутных фигур в лодках посреди серой ленты Имстрекки, что вилась между хижинами, забрасывали сети. – Я думаю, это эркинландеры. Видите, на стенах домов начертан знак Дерева! Наш народ прежде никогда не жил в этих землях.

– Бунты, испорченные урожаи, – сказал Стрэнгъярд. – Господи, как же они страдали в Эрчестере! Ужас!

– Скорее всего это богобоязненные люди, которые знают, что Элиас связался с демонами, – сказала Гутрун.

Она покрепче прижала Лелет к своей большой груди, словно хотела защитить девочку от приспешников Верховного короля.

– Быть может, нам следует сказать им, кто вы такой, сир? – спросил Деорнот. – Чем нас будет больше, тем лучше, ведь нас очень долго было слишком мало. К тому же, если они из Эркинланда, – вы их законный принц.

Джошуа посмотрел на далекое поселение, но покачал головой.

– Возможно, они ушли сюда, чтобы избавиться от всех принцев, законных или нет. Кроме того, если нас все еще преследуют, нам не следует подвергать невинных людей опасности, называя наши имена и цель путешествия. Нет, ты правильно сказал – когда у нас будет крепость, мы дадим о себе знать. И тогда они смогут присоединиться к нам, если пожелают, а не из-за того, что мы обрушимся на них с мечами в руках.

Деорнот постарался сохранить нейтральное выражение лица, но испытал разочарование. Им были необходимы союзники. Почему Джошуа так упрямо настаивает на осторожности и благородстве? Очевидно, некоторые вещи в характере принца никогда не изменятся.

Пока беглецы продолжали свой путь через мрачную степь, погода становилась все хуже, словно возвращалась зима, хотя уже наступили первые дни анитула, что соответствовало середине лета. Шквальный северный ветер нес снег, а невозможно огромное небо неизменно оставалось серым, точно пепел костра.

Несмотря на то что местность слева и справа становилась все более унылой и непривлекательной, путешественникам стали встречаться более крупные поселения, расположившиеся по берегам Имстрекки, причем складывалось впечатление, что они не растут, а набирают людей. Река выносила на отмели ветви ежевики, палки и ил, и создавалось впечатление, что селения – люди и строительные материалы – появлялись в этом странно негостеприимном месте случайно, задерживаясь в каких-то узких местах, в то время как других уносило дальше.

Отряд Джошуа безмолвно двигался мимо маленьких жалких деревушек, зародышей городов, почти таких же враждебных, как сама земля здесь, каждая состояла примерно из дюжины грубых строений. Возле шатких стен они видели лишь несколько живых существ, но над некоторыми домами поднимались редкие клубы дыма, которые тут же уносил ветер.

Прошли вторая, третья и четвертая ночи под скрытыми за тучами звездами, и отряд принца подошел к долине реки Стеффлод. Вечер пятого дня принес снег и суровый холод, но в темноте расцвели огни: факелы и лагерные костры, сотни источников света наполнили долину, делая ее похожей на чашу, инкрустированную самоцветами. Здесь беглецы обнаружили самое большое поселение, почти город с домами с тонкими стенами, выстроенными вдоль узкой долины, где сливались Имстрекка и Стеффлод. После долгого путешествия по пустым равнинам это зрелище радовало глаз.

* * *

– Мы все еще бежим, как воры, принц Джошуа, – сердито прошептал Деорнот. – Вы сын Престера Джона, милорд. Почему мы крадемся мимо жалких поселений и ведем себя как разбойники.

Джошуа улыбнулся. Он оставался в грязной одежде тритинга, хотя у него имелась запасная – он выменял ее на лишних лошадей в городе фургонов.

– Ты больше не просишь прощения за свою прямоту, как когда-то, Деорнот. Нет, не нужно извиняться. Мы через многое прошли вместе, чтобы я не одобрял твои слова. Ты прав, мы пришли в эти места не как принц и его придворные – в любом случае из нас получился бы довольно жалкий двор. Нам следует выяснить, что здесь происходит, не подвергая опасности наших женщин и Лелет. – Он повернулся к Изорну, самому молчаливому из их троицы. – Более всего мы хотим, чтобы нас считали обычными путешественниками. Ты, Изорн, выглядишь особенно упитанным: одна лишь твоя мощная фигура может напугать бедных крестьян. – Он рассмеялся и ткнул бравого риммера в бок.

Изорн, не ожидавший такого веселья от принца, едва не свалился с лошади.

– Я не могу стать маленьким, Джошуа, – проворчал он. – Вам остается радоваться, что я не такой большой, как мой отец, в противном случае ваши подданные с отчаянными криками разбежались бы в разные стороны, как только увидели бы меня.

– О, как мне не хватает Изгримнура, – сказал Джошуа. – Пусть Эйдон присмотрит за твоим отцом – он замечательный человек – и благополучно приведет его к нам.

– Моя мать очень по нему скучает и боится за него, – тихо сказал Изорн, – но она не говорит об этом вслух. – Его добродушное лицо оставалось серьезным.

Джошуа бросил на него проницательный взгляд.

– Да, ваша семья не склонна к проявлению чувств.

– Тем не менее, – неожиданно сказал Деорнот, – герцог вполне может устроить скандал, когда он недоволен! Я помню, что, когда мы узнали, что Скали приедет на похороны короля Джона, твой отец швырнул стул через ширму епископа Домитиса, и тот разлетелся на мелкие кусочки! Бумс! Будь я проклят! – Рассмеявшийся Деорнот споткнулся о небольшой холмик в темноте. Этой ночью луна почти не давала света из-за тумана. – Поднеси факел поближе, Изорн. Почему мы продолжаем идти и вести лошадей на поводу?

– Если ты сломаешь ногу, то сможешь ехать на лошади, – сухо ответил принц. – А если твой новый скакун Вилдаликс сломает ногу, сможешь ли ты его нести?

Деорнот неохотно согласился.

Тихонько обсуждая отца Изорна и его легендарный темперамент – за всплеском которого, как только герцог успокаивался, почти всегда следовали искренние извинения, – они прошли по заросшему травой склону холма в сторону ближайших огней. Остальная часть отряда разбила лагерь на краю долины, где герцогиня Гутрун развела такой большой костер, что он стал маяком на высоком холме.

Свора дрожавших от холода голодных собак принялась лаять и носиться вокруг них, когда трое воинов приблизились к поселению. Несколько находившихся в тени фигур подняли головы от своих костров, другие стояли, скрестив руки на груди, в дверях жалких хижин, наблюдая за чужаками, но, если они и считали, что им здесь не место, никто не стал их останавливать. По обрывкам разговоров, которые они улавливали на ходу, следовало, что эти люди действительно пришли из Эркинланда, потому что они по большей части говорили на вестерлинге. Но периодически раздавались картавившие голоса эрнистирийцев.

На открытом пространстве между двумя домами стояла женщина, обсуждавшая с соседкой кролика, которого ее сын принес домой, и как они томили его со щавелем на пару для праздника Середины лета. «Как странно, – подумал Деорнот, – люди разговаривают о таких земных вещах здесь, посреди пустых туманных лугов, словно где-то за скалой прячется церковь и они пойдут на утреннюю молитву, под раскидистым деревом пристроился постоялый двор, где они смогут купить пива, чтобы выпить его с рагу из кролика».

Краснолицая тощая женщина средних лет повернулась, когда они проезжали мимо, и оглядела маленький отряд со смесью любопытства и страха. Деорнот и Изорн объехали ее, но Джошуа остановился.

– Мы желаем вам хорошего вечера, хозяйка, – сказал принц, коротко поклонившись. – Где мы могли бы поесть? Мы путешественники, но у нас есть деньги, чтобы заплатить за еду. Кто-то сможет нам что-нибудь продать?

Женщина окинула принца оценивающим взглядом, потом перевела взгляд на его спутников.

– Здесь нет таверн или постоялых дворов, – мрачно сказала она. – И никто не продает то, что у них есть.

Джошуа задумчиво кивнул, словно просеивал частички ее золотой мудрости.

– А как называется это место? – спросил он. – Его нет на карте.

– Разумеется, – фыркнула женщина. – Его и вовсе здесь не было два года назад. На самом деле у него нет имени, но некоторые называют Гадринсетт.

– Гадринсетт, – повторил Джошуа. – Место сбора.

– Впрочем, здесь никто специально не собирается. – Женщина поморщилась. – Просто не могут идти дальше.

– И почему так? – спросил Джошуа.

Женщина не стала отвечать на последний вопрос и еще раз окинула принца внимательным взглядом.

– Слушайте, – наконец сказала она, – если вам нужна еда и вы готовы за нее заплатить, я могу кое-что для вас сделать. Но сначала я хочу посмотреть на деньги.

Джошуа показал ей пригоршню синтисов и квинисов, которые остались у него в кошельке после Наглимунда, но женщина покачала головой.

– Не могу взять медяки, – заявила она. – Люди, живущие дальше по берегу реки, возможно, продадут мне что-нибудь за серебро, и я бы хотела попробовать что-то у них купить. А что еще вы можете предложить на продажу? Кожаные седельные ремни? Пряжки? Запасную одежду? – Она окинула Джошуа взглядом и усмехнулась. – Нет, я сомневаюсь, что у вас есть запасная одежда. Ладно, заходите, я накормлю вас супом, а вы расскажете мне новости. – Она махнула рукой подруге, которая, разинув рот и оставаясь на почтительном расстоянии, наблюдала за разговором, и повела их между хижинами.

Женщину звали Иелда, и, хотя она несколько раз повторила, что в любой момент может вернуться ее муж, Деорнот догадался, что она говорит это, чтобы три чужака не попытались что-нибудь у нее украсть; он не заметил ни одного мужчины в ее лагере, который сосредоточился вокруг костра под открытым небом и небольшого шаткого домика. Выяснилось, что у нее несколько детей, но определить пол не представлялось возможным из-за грязи и вечерних сумерек. Они глазели на принца и его друзей так внимательно, как если бы прямо у них на глазах змея проглотила лягушку.

Получив квинис, который тут же исчез в складках платья, Иелда налила каждому тарелку жидкого супа, а потом принесла кувшин с пивом, который, по ее словам, ее муж привез с собой из Фальшира, где они жили прежде. Увидев кувшин, Деорнот еще больше утвердился в мысли, что ее муж мертв: какой мужчина, живущий в богом забытой дыре, так надолго оставит пиво не выпитым?

Джошуа с невероятно серьезным видом поблагодарил Иелду. После нескольких глотков из кувшина они предложили выпить хозяйке. Она благодарно кивнула и сделала несколько больших глотков. Ее дети тут же принялись это обсуждать на странной смеси жестов, отрывистых звуков и отдельных слов, постоянно обмениваясь подзатыльниками.

Постепенно Иелда разговорилась. Сначала она держалась крайне сдержанно, но скоро весьма толково рассказала о своих соседях и о том, что происходило в Гадринсетте. Не вызывало сомнений, что она была неграмотной, но показала острый ум, и, хотя путешественников в основном интересовало, как добраться до их цели – указания Джелой оказались недостаточно подробными, – они получили удовольствие, когда Иелда умело изображала своих соседей.

Как и многие другие обитатели Гадринсетта, Иелда и ее семья бежали из Фальшира, когда Фенгболд и эркингарды сожгли городской квартал прядильщиков – в наказание за то, что гильдия торговцев шерстью оказала сопротивление в ответ на новый налог Элиаса. Оказалось, что Гадринсетт даже больше, чем сначала подумали спутники Джошуа: он протянулся вдоль всей долины, сказала Иелда, но высокие горы закрывали костры, и это мешало правильно оценить размеры городка.

Причина, по которой многие здесь останавливались, по мнению Иелды, состояла в том, что земли вокруг места слияния Имстрекки и Стеффлода считались опасными и предвещавшими беду.

– Там полно колдовских кругов, – серьезно сказала Иелда, – и еще курганы, где по ночам танцуют призраки. Вот почему тритинги нас не трогают – они в любом случае не будут здесь жить. – Она понизила голос, широко раскрыв глаза. – На одном из высоких холмов собираются ведьмы, там полно магических камней – даже хуже, чем в Систерборге, что возле Эрчестера, если вы слышали, что говорят о том злом месте. Рядом есть город, где когда-то жили демоны, нечестивый, чудовищный город. В тех землях полно ужасной магии – у некоторых наших женщин даже украли детей. А одной оставили подменыша с заостренными ушами и все такое!

– Да, место, где собираются ведьмы, – это впечатляет, – сказал Джошуа, худое лицо которого сохраняло полнейшую невозмутимость. Когда женщина опустила глаза – она смешивала в миске муку и воду – принц перехватил взгляд Деорнота и подмигнул. – Где оно находится?

Иелда указала в темноту.

– Прямо там, выше по течению Стеффлода. Вы поступите разумно, если обойдете это место стороной. – Она замолчала и нахмурилась. – А куда вы направляетесь, господа?

Деорнот опередил Джошуа.

– На самом деле, мы странствующие рыцари и ищем достойное применение своим мечам. Мы слышали, что принц Джошуа, младший сын Верховного короля Престера Джона, прибыл в восточные земли и планирует свергнуть своего коварного старшего брата, короля Элиаса. – Стараясь сохранить серьезность, Деорнот игнорировал раздраженные жесты Джошуа. – Мы пришли, чтобы присоединиться к благородному делу.

Иелда, на мгновение переставшая месить тесто, фыркнула и вновь принялась за дело.

– Принц Джошуа? Здесь, в лугах? Какая остроумная шутка. Впрочем, я не против, если кто-то попытается все исправить. С тех пор как Престер Джон, благослови его Господь, умер, все пошло не так. – Она сделала суровое лицо, но в ее глазах появились слезы. – Нам было так тяжело, так тяжело…

Она резко встала и положила готовое тесто на чистый нагретый камень на краю очага, и оно негромко зашипело.

– Я схожу к подруге, узнаю, не осталось ли у нее немного пива, которым она могла бы с нами поделиться. Я не стану говорить ей то, что вы сказали про принца, чтобы ее не насмешить. И последите за пирогом, пока меня не будет – это завтрак для детей. – Она отошла от очага и вытерла глаза краем грязной шали.

– Что за глупости, Деорнот? – сердито спросил Джошуа.

– Разве вы не слышали? Такие люди, как она, ждут, чтобы вы что-то сделали. Ведь вы же их принц. – «Неужели Джошуа не понимает таких очевидных вещей»? – подумал он.

– Принц чего? Развалин, пустой земли и травы? Мне нечего предложить этим людям… пока. – Джошуа встал и отошел немного в сторону.

Дети Иелды смотрели на него, и их глаза блестели в темном дверном проеме.

– Но как вы чего-то добьетесь, если за вами не пойдут люди? – спросил Изорн. – Деорнот прав. Если Фенгболд узнает, где мы сейчас находимся, Элиас обрушит на нас свой гнев – это лишь вопрос времени.

– Подозрительность может заставить людей держаться подальше от Скалы Прощания, но не помешает прийти туда графу Гутвульфу и армии Верховного короля, – сказал Деорнот.

– Если король, сидящий на троне из костей дракона, намерен отправить против нас армию, – ответил Джошуа, раздраженно тряхнув головой, – несколько сотен людей из Гадринсетта будут лишь перьями на пути урагана. Так что нам лучше не вовлекать их в безнадежную борьбу. Наш небольшой отряд в крайнем случае может исчезнуть в Альдхорте, но они – нет.

– Мы вновь планируем отступление, принц Джошуа, – гневно ответил Деорнот. – Вы уже и сами от него устали – я слышал, как вы это говорили!

Они продолжали спорить, когда вернулась Иелда, и они виновато замолчали, не понимая, как много она услышала. Однако их разговоры ее не интересовали.

– Мой пирог! – завопила она и с громкими криками, обжигая пальцы, принялась сбрасывать в сторону один кусок теста за другим. Каждый из них выглядел черным, как душа Прайрата. – Вы настоящие чудовища! Как вы могли? Болтаете возвышенную чепуху про принца и позволяете моим пирогам сгореть! Она повернулась и без особого результата принялась колотить Изорна по могучим плечам.

– Мои извинения, добрая хозяйка Иелда, – сказал Джошуа, протягивая ей еще один квинис. – Пожалуйста, возьмите это и простите нас…

– Деньги! – закричала она, забирая монету. – А как же мои пироги? Я дам моим детям деньги на завтрак, когда они заплачут? – Она схватила метлу и собралась треснуть Деорнота по голове. Он вскочил, и они вместе с Джошуа и Изорном поспешно отступили.

– И не вздумайте больше сюда приходить! – кричала она им вслед. – Наемные мечи, подумать только! Сжигатели пирогов! Принц мертв, так сказала моя подруга, – и ваши разговоры его не вернут!

Они постарались отойти подальше, вскоре крики Иелды смолкли, а Джошуа с друзьями вскочили в седла и направились к окраине Гадринсетта.

– Во всяком случае, теперь мы точно знаем, где находится Скала Прощания, – сказал Джошуа, когда они проехали некоторое расстояние.

– Мы узнали гораздо больше, ваше высочество, – с быстрой улыбкой возразил Деорнот. – Мы удостоверились, что имя принца Джошуа все еще оставляет неравнодушными ваших подданных.

– Вы можете быть Принцем Травы, – добавил Изорн, – но вы определенно не Король Пирогов.

Джошуа с отвращением посмотрел на обоих.

– Я бы предпочел, – мрачно заявил он, – чтобы до лагеря мы ехали молча.

Глава 22. Сквозь Летние Ворота

– Нас ведет не дорога, – сурово сказала Адиту. – В каком-то смысле это песня.

Саймон раздраженно нахмурился. Он задал простой вопрос, а сестра Джирики в обычной, выводившей его из себя манере ситхи, дала ответ, который ответом не являлся. Он предпринял новую попытку.

– Если нет дороги, должно быть хотя бы направление. В какой он тогда стороне?

– Там, в самом сердце леса, – ответила Адиту.

Саймон посмотрел на солнце, пытаясь сориентироваться.

– Значит… туда? – Он показал на юг, именно в этом направлении они шли.

– Не совсем. Иногда. Чаще, если ты пожелаешь войти через Врата Дождей. Но так неправильно в это время года. Нет, нам нужны Летние Ворота, и у них совсем другая песня.

– Вы все время говорите про песню, но как можно добраться до чего-то при помощи песни? – нетерпеливо спросил Саймон.

– Как?.. – казалось, Адиту серьезно задумалась, потом внимательно посмотрела на Саймона. – Ты странно мыслишь. Ты умеешь играть в шент?

– Нет. А какое отношение игра имеет ко всему остальному?

– Возможно, из тебя получился бы необычный игрок – интересно, кто-нибудь играл в шент со смертными? Никто из моего народа не задал бы такой вопрос, как ты. Мне нужно научить тебя правилам.

Саймон лишь недоуменно проворчал что-то в ответ, но Адиту подняла руку с тонкими пальцами, чтобы остановить поток вопросов. Она стояла очень тихо, паутина лавандовых волос дрожала под порывами ветра, но все остальное оставалось неподвижным: в белой одежде она была почти незаметна на фоне снежных сугробов. Казалось, она заснула, как аист, раскачивающийся на одной ноге в камышах, но блестящие глаза оставались открытыми. Наконец она начала глубоко дышать, и воздух с шипением вырвался из ее рта. Дыхание постепенно сменилось воркованием – и Саймону стало казаться, что этот звук издавала не Адиту. Ветер, жаливший его в щеку холодными пальцами, внезапно изменил направление.

Нет, сообразил он через мгновение, это больше, чем простое изменение направления ветра. Скорее весь мир слегка переместился – ощущение было таким страшным, что у него слегка закружилась голова. В детстве ему случалось вертеться на месте, а когда он останавливался, мир продолжал вращаться. Сейчас он тоже испытал нечто, похожее на головокружение, однако спокойнее, словно мир двигался совершенно сознательно, подобно распускающимся лепесткам цветка.

Лишенное слов гудение Адиту перешло в литанию незнакомой речи ситхи, и она снова начала беззвучно дышать. Слабый свет, просачивавшийся сквозь занесенные снегом деревья, казалось, приобрел более теплый оттенок серого, к которому добавились голубое и золотое. Тишина длилась и длилась.

– Это магия? – запинаясь, спросил Саймон, и его голос разрушил неподвижность, точно мычание осла.

Он тут же почувствовал себя глупцом. Адиту повернула голову, чтобы на него посмотреть, но в ее глазах он не увидел гнева.

– Я не совсем тебя поняла, – сказала она. – Так мы находим скрытые места, а Джао э-тинукай’и надежно спрятан. В самих словах нет силы, если ты спрашиваешь об этом. Их можно произнести на любом языке. Они помогают ищущему вспомнить определенные знаки и найти тропы. Если под «магией» ты имеешь в виду нечто другое, я сожалею, что разочаровала тебя.

Однако она не выглядела огорченной. На ее губах снова появилась прежняя озорная улыбка.

– Мне не следовало вас прерывать, – пробормотал Саймон. – Я постоянно просил моего друга доктора Моргенеса показать мне магию, только он никогда не соглашался.

Мысль о старике вызвала воспоминание об одном солнечном утре в пыльных покоях доктора, его тихое бормотание, когда он о чем-то говорил с самим собой, в то время как Саймон подметал пол. И Саймон снова почувствовал боль утраты. Всего этого больше не было.

– Моргенес… – задумчиво сказала Адиту. – Я однажды его видела, когда он посетил моего дядю у нас в доме. Симпатичный молодой человек.

– Молодой? – Саймон вновь посмотрел на ее изящное детское лицо. – Доктор Моргенес?

Ситхи внезапно снова стала серьезной.

– Нам больше не следует задерживаться. Хочешь, я спою песню на вашем языке? Она не причинит вреда больше, чем мы уже сотворили с тобой вместе.

– Вреда? – в недоумении спросил Саймон, но Адиту вновь посмотрела на него странным взглядом, и у Саймона возникло ощущение, что он должен говорить быстро, пока не закрылась какая-то дверь. – Да, пожалуйста, на моем языке!

Адиту приподнялась на цыпочки, как сверчок на ветке, сделала несколько вдохов и выдохов и начала напевать. Постепенно песня стала понятной, неловкие угловатые звуки вестерлинга смягчились, стали текучими, слова полились свободно, как тающий воск.

Спящего Змея зеленый глаз,

– запела Адиту, не сводя глаз с сосулек, что свисали с ветвей умиравшего тсуги, и огонь, исчезнувший из-за спрятавшегося солнца, вновь загорелся в их мерцавших глубинах.

След его подобен лунному серебру.

Лишь Женщина с сетью способна увидеть

Тайные места, где он обитает…

Рука Аудиту надолго повисла в воздухе, прежде чем Саймон понял, что ему следует ее взять. Он сжал пальцы Адиту рукой в перчатке, но она тут же высвободилась. На миг ему показалось, что он ошибся, попытался навязать нежеланную глупую близость существу с золотыми глазами, но Адиту нетерпеливо пошевелила пальцами, и он, в полнейшем смятении всех чувств, догадался, что она хочет, чтобы он снял кожаную перчатку. Саймон стащил ее зубами и сжал тонкое запястье теплыми и влажными пальцами. Адиту мягко, но твердо вложила руку в его ладонь, и ее прохладные пальцы переплелись с его пальцами. Потом она тряхнула головой, как проснувшаяся кошка, и повторила слова, которые уже спела:

Спящего Змея зеленый глаз,

След его подобен лунному серебру.

Лишь Женщина с сетью способна увидеть

Тайные места, где он обитает…

Адиту повела его вперед, нырнув под ветку тсуги с длинными сосульками. От бриза, припорошенного снегом, на глазах Саймона появились слезы, лес перед ним вдруг стал каким-то искаженным, словно он оказался внутри одной из сосулек и смотрел из нее на мир. Саймон слышал, как скрипят его сапоги по снегу, но ему казалось, что это происходит где-то далеко, как если бы его голова оказалась у крон деревьев.

Ветер-ребенок носит корону цвета индиго, —

тихо напевала Адиту. Они шли, но Саймону казалось, будто парят или плывут.

У него сапоги из кроличьей кожи.

Он невидим для взгляда Матери-луны,

Но она слышит его осторожное дыхание…

Они свернули и спустились в лощину, по обе ее стороны росли вечнозеленые деревья; однако Саймону, в глазах которого все еще стояли слезы, их ветви напоминали лапы, тянувшиеся к двум путешественникам. Они задевали его, когда он проходил мимо, обдавая сильным, острым запахом. Влажные от смолы иголки липли к штанам. Ветер, ставший немного более влажным, но по-прежнему невероятно холодный, что-то беспрерывно шептал между раскачивавшимися ветвями.

… Желтая пыль на панцире старой черепахи…

Адиту остановилась перед коричневым камнем, торчавшим из снега на дне лощины, точно обломок стены разрушенного дома. Пока она стояла и пела перед ним, солнечный свет, пробивавшийся сквозь ветви деревьев, внезапно изменил угол; тени в трещинах камня углубились, затем заполнили впадины, точно реки во время наводнения, соскользнули с поверхности, словно скрытое солнце помчалось вниз, к вечернему ночлегу.

Он отправляется в огромные глубины, —

продолжала петь Адиту,

Спит под сухими скалами,

Считает свои биения сердца в меловых тенях…

Они обошли массивный камень и неожиданно оказались перед уходившим вниз склоном. Пыльная порода скалы обнажилась, бледно-розовая и песочно-коричневая, проступавшая сквозь снег. Деревья, возвышавшиеся на фоне неба, были здесь темно-зелеными, и со всех сторон доносилось пение птиц. А зимний холод уже не казался таким сильным.

Они шли, но у Саймона возникло ощущение, что они переместились из одного дня в другой, словно двигались перпендикулярно обычному миру, беспрепятственно, под углами, позволявшими летать по желанию Бога. Как такое могло быть?

Саймон смотрел сквозь деревья на невыразительное серое небо, сжимая руку Адиту, – и ему вдруг показалось, что он умер. Возможно, это серьезное существо рядом с ним, чьи глаза, казалось, смотрели на вещи, которые он видеть не мог, провожало его душу к последнему пристанищу, в то время как бездыханное тело лежало где-то в лесу, медленно исчезая под снегом?

«Тепло ли в раю?» – рассеянно подумал Саймон.

Он потер лицо свободной рукой и ощутил успокаивающую боль в потрескавшейся коже. В любом случае это не имело значения: он идет туда, куда ведет его невероятное существо. Его добровольная беспомощность была такой глубокой, что ему казалось: вынуть руку из ладони Адиту ему будет так же трудно, как оторвать от тела собственную голову.

… Облако-песня размахивает алым факелом:

Рубин под серым морем.

Запах кедровой коры,

Слоновая кость на ее груди…

Голос Адиту поднимался и опускался, медленный ритм песни сливался со щебетом птиц, так воды одной реки незаметно соединяются с другой. Каждая строка в бесконечном потоке, каждый цикл имен и цветов являли собой украшенную самоцветами головоломку, решение которой казалось Саймону таким близким, но ему ни разу не удалось до него добраться. К тому моменту, когда он думал, будто перед ним открывается ее смысл, она исчезала, и в лесном воздухе начинало танцевать нечто новое.

Два путешественника перешли от скопления камней в глубокую тень темно-зеленой живой изгороди с крошечными белыми цветами, подобными маленьким жемчужинам. Листва стала влажной, а снег под ногами – сырым и ненадежным. Саймон крепче сжал руку Адиту и попытался вытереть глаза, перед которыми снова возник легкий туман. Белые цветы пахли воском и корицей.

… Взгляд карих глаз Выдры.

Она скользит под десятью влажными листьями;

Когда танцует в бриллиантовых ручьях,

Тот, кто держит в руках Светильник, смеется…

И вот, уносившаяся ввысь и падавшая на землю мелодия Адиту и изящные трели птиц объединились со звуком льющейся в мелкие пруды воды, гармоничным, точно музыкальный инструмент из хрупкого стекла. Мерцавший свет искрился в таявших снежных каплях, и пораженный Саймон слушал и смотрел по сторонам на звездное сияние солнца в воде. И ему казалось, что ветви деревьев испускают свет.

Они шли вдоль маленькой, но живой речушки, веселый голос которой многократно повторялся в залах с колоннами деревьев, а под влажной листвой лежала плодородная черная земля. У Саймона кружилась голова, мелодия Адиту текла в его мыслях, точно ручей по руслу из гладких камушков. Как долго они идут? Сначала ему казалось, будто вместе они сделали лишь несколько шагов, а получалось, что миновали часы – дни! И почему исчез снег? Ведь всего несколько мгновений назад он был повсюду!

«Весна! – подумал Саймон и почувствовал, как у него внутри рождается радостный смех. – Я думаю, мы входим в Весну!»

Они шли дальше вдоль ручья. Музыка Адиту звучала и звучала, текла, как вода в реке. Солнце скрылось, и закат расцвел на небе, точно роза, опаляя листву, ветви и стволы деревьев Альдхорта огненным сиянием, раскрашивая камни алыми сполохами. На глазах у Саймона яркий свет вспыхнул и умер на небе, его быстро сменил пурпур, который, в свою очередь, поглотила траурная мгла. Казалось, мир перед ним стремительно меняется, но он все еще чувствовал, что ступает по твердой земле: одна нога следовала за другой, рука Адиту продолжала крепко сжимать его пальцы.

… Мантия слушающего камня черна, точно агат,

Его кольца сияют, как звезды, —

пела она, и на куполе небес загорелись белые звезды. Они расцветали и тускнели в танце постоянно менявшихся узоров. Время от времени появлялись не совсем понятные очертания лиц и фигур, оставлявших следы в звездном свете на фоне черного неба, но они быстро растворялись и исчезали.

И девять из них он носил; а один палец

Поднимается и пробует южный бриз…

И по мере того как Саймон шел дальше под бархатно-черным небом и вращавшимися звездами, ему казалось, что вся его жизнь проходит с невероятной быстротой; и одновременно ночное путешествие представлялось ему одним почти бесконечным мгновением. У него возникло ощущение, будто само время течет сквозь него, оставляя дикую смесь ароматов и звуков. Альдхорт превратился в единое, постоянно менявшееся живое существо, в то время как смертельный холод отступал, и сквозь него пробивалось тепло. Даже в темноте Саймон чувствовал огромные, почти судорожные перемены.

Они шли в ярком звездном сиянии вдоль щебетавшей, смеявшейся реки, и Саймону казалось, что он может почувствовать, как зеленые листья растут из голых веток и трепещущие цветы пробиваются из промерзшей земли, а их хрупкие лепестки раскрываются, точно крылья бабочек. Лес сбрасывал зиму, как змея старую бесполезную кожу.

Песня Адиту пронизывала все, точно единственная золотая нить в гобелене приглушенных тонов.

… Фиалки в тенях ушей Линкса.

Он слышит, как солнце встает;

Его шаг заставляет сверчков уснуть

И пробуждает белую розу…

Утренний свет начал проникать в Альдхорт, он распространялся ровно, словно не имел единого источника. Казалось, лес ожил, и каждый лист и ветка были напряжены в ожидании. Воздух наполнился тысячами звуков и запахов, звенели птичьи песни и гудели пчелы, Саймон чувствовал аромат живой земли, сладкое гниение поганок, сухое очарование пыльцы. Солнце, сбросившее покрывало туч, поднималось в небо, ставшее прозрачно-голубым над высокими кронами деревьев.

… Плащ поющего о небе подбит золотом, —

триумфально пела Адиту, и лес пульсировал вместе с ее песней, словно они были неразделимы.

Его волосы полны перьями соловья.

Каждые три шага он оставляет за собой жемчуг,

А перед ним расцветает шафран…»

Адиту остановилась и выпустила руку Саймона, и та упала вдоль тела, вялая, как вареная рыба. Адиту встала на цыпочки и потянулась, подняв ладони к солнцу. У нее было удивительно стройное тело.

Прошло много времени, прежде чем Саймон сумел заговорить.

– Неужели мы… – наконец начал он, – неужели мы?..

– Нет, но мы преодолели самую трудную часть, – сказала она, потом повернулась и бросила на него взгляд смеющихся глаз. – Ты так сильно сжимал мою руку, я боялась, что ты ее сломаешь.

Саймон вспомнил ее уверенные сильные пальцы и подумал, что такое едва ли могло случиться. Он ошеломленно улыбнулся и покачал головой.

– Я никогда… – Он не находил подходящих слов. – Как много мы прошли?

Вопрос показался Адиту странным, и она задумалась.

– Мы сильно углубились в лес, – наконец сказала она. – Да, довольно далеко.

– Вам удалось заставить уйти зиму при помощи магии? – спросил он, озираясь по сторонам.

Снег исчез, утренний свет пробивался сквозь кроны деревьев, проливаясь на влажную листву у них под ногами. В колонне солнечного света трепетала паутина.

– Зима не ушла, – ответила Адиту. – Это мы от нее ушли.

– Что?

– Зима, о которой ты говоришь, фальшивая, как ты и сам знаешь, – проговорила она. – Сюда, в истинное сердце леса, буря и холод не могут пробраться.

Саймону показалось, что он понял слова Адиту.

– Значит, вы прогнали зиму при помощи магии.

Адиту нахмурилась.

– Снова это слово, – сказала она. – Здесь мир исполняет свой истинный танец. То, что может изменить такую правду, есть «магия» – опасная магия, во всяком случае, мне так кажется. – Она отвернулась, очевидно устав от разговора. В характере Адиту была легкая склонность к мошенничеству – в тех случаях, когда речь шла о соблюдении норм обычной вежливости. – Мы уже почти на месте, так что необходимости в отдыхе нет. Ты голоден или испытываешь жажду?

Саймон сообразил, что ужасно проголодался, словно не ел несколько дней.

– Да! И то, и другое.

Адиту молча скользнула между деревьями, оставив Саймона стоять у ручья.

– Подожди, – бросила она на ходу, и ее голос вернулся к нему эхом, словно окружил со всех сторон. Через несколько мгновений она вернулась с красноватыми шарами в каждой руке. – Крейл, – сказала она. – Солнечный фрукт. Съешь их.

Первый солнечный фрукт оказался сладким и полным желтого сока, со странным пикантным послевкусием, что заставило Саймона быстро приняться за второй. После того как он съел оба, Саймон ощутил приятную сытость.

– А теперь пойдем, – сказала Адиту. – Я бы хотела сегодня до полудня, добраться до Шао Иригу.

– Что такое «Шао Иригу» и какой сегодня день? – спросил Саймон.

Адиту раздраженно посмотрела на него, если, конечно, такое земное выражение могло появиться на ее лице.

– Шао Иригу – это Летние Врата, естественно. Ну а что до твоего второго вопроса, я не в силах проделать необходимые измерения. Они для таких, как Первая Бабушка. Я думаю, у вас есть лунный период под названием «Аа-нии-тул»?

– Да, месяц анитул, – кивнул Саймон.

– Большего я сказать не могу. Да, сейчас этот, как ты его называешь, «месяц».

Теперь пришел черед Саймона испытать раздражение: это он и сам мог ей сказать – впрочем, в пути месяцы имели свойство проходить очень быстро. Однако он рассчитывал получить ответ на другой вопрос: как долго они сюда шли? Конечно, он мог спросить прямо, но почему-то понимал, что не получит ответа, который его устроил бы.

Ситхи шла вперед. Несмотря на ее неудовольствие, Саймон надеялся, что она снова возьмет его за руку, но эта часть путешествия, очевидно, закончилась, и Адиту спускалась вниз по склону, не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли он за ней.

Почти оглушенный какофонией птичьих трелей, смущенный происходящим, Саймон открыл рот, собираясь пожаловаться на то, что она молчит, но замер на месте, испытав стыд из-за своей близорукости. Его усталость и злость куда-то исчезли, словно он сбросил тяжелое одеяло снега, тянувшееся за ним из зимы. Да, что бы Адиту ни говорила, она использовала дикую магию! Находиться посреди жестокой снежной бури, что накрыла всю северную часть мира, насколько ему было известно, а потом последовать за песней и оказаться в лучах солнечного света, под чистым небом! Очень похоже на волшебные истории, которые рассказывал конюх Шем. Такого приключения не выпадало даже на долю Джека Мундвода. Саймон Поваренок отправляется в Королевство ситхи!

Тихо рассмеявшись, Саймон поспешил за Адиту, которая с любопытством на него посмотрела.

За время этого странного путешествия погода менялась вместе с растительностью: вечнозеленые деревья и низкий кустарник, засыпанные снегом, между которыми блуждал Саймон, уступили место дубам, березам и ясеням, их ветви переплетались с цветущими ползучими растениями, создавая разноцветный полог, подобный витражному стеклу, но куда более изящный. Папоротник и клевер росли на камнях, упавших деревьях и земле Альдхорта неровным зеленым одеялом. Какие-то грибы прятались в тени, точно солдаты-дезертиры, другие, бледные, но странным образом красивые, покрывали стволы деревьев, точно ступеньки спиральных лестниц. Свет утреннего солнца припорошил все вокруг тонкой серебряной и золотой пылью.

Речка проложила на своем пути неглубокий овраг и, извиваясь, уходила вниз, в долину, дно которой закрывали низко нависавшие ветви деревьев. Саймон и Адиту пробирались по скользким камням вдоль берега, воздух вокруг них наполняли мелкие брызги. Речная вода растекалась по серии мелких прудов, постепенно становившихся больше, каждый соединялся со следующим. Над водоемами склонялись осины и плакучие ивы, на окружавших их камнях зеленел роскошный зеленый мох.

Саймон присел, чтобы дать отдохнуть ногам и перевести дыхание.

– Мы скоро будем на месте, – почти сочувственно сказала Адиту.

– Я в порядке. – Саймон посмотрел на свои ноги и потрескавшиеся сапоги. Слишком много снега – кожа была испорчена, – но стоило ли сейчас из-за этого тревожиться? – Я в порядке, – повторил он.

Адиту присела на камень рядом с ним и посмотрела на небо. В ее лице было нечто удивительное, чего он не замечал в ее брате, несмотря на заметное фамильное сходство: Джирики обладал привлекательной внешностью, но Саймон подумал, что Адиту прелестна.

– Красиво, – пробормотал он.

– Что? – Адиту повернулась к нему с вопросительным выражением на лице, словно смысл этого слова был ей неизвестен.

– Красиво, – повторил Саймон. – Здесь все такое красивое. – Он мысленно назвал себя трусом, а потом сделал глубокий вдох. – Вы также очень красивая, леди, – наконец добавил он.

Адиту некоторое время на него смотрела – в ее золотых глазах появилось недоумение, потом она слегка нахмурилась. Еще через несколько мгновений громко рассмеялась, и Саймон почувствовал, что краснеет.

– Ты только не сердись, – она снова рассмеялась. – Ты очень красивый, Сеоман Снежная Прядь. Я рада, что ты счастлив. – Ее прикосновение к его руке было подобно льду, прижатому к жаркому лбу. – Пойдем, – сказала Адиту, – нам пора.

Вода, не обращавшая на них ни малейшего внимания, продолжала журчать и струиться вниз, в долину. Скользя по камням, стараясь не отстать от легко шагавшей Адиту, Саймон подумал, что он, возможно, раз в жизни сказал что-то правильное. Адиту явно не рассердилась на его прямоту. И все же он решил тщательно обдумывать все, что говорит. Проклятье, ситхи такие непредсказуемые!

Когда они почти вышли на ровную местность, им пришлось остановиться возле пары высоких тсуг, таких огромных, что они могли бы поддерживать небесный свод, как колонны. Там, где два могучих дерева уходили ввысь, к чистому солнечному свету, мимо своих более мелких соседей, между стволами образовались запутанные сети ползучих растений, усеянные цветами лианы свисали почти до земли и дрожали на ветру. Над цветками громко гудели пчелы с блестящими крылышками, впрочем, они летали повсюду, упорные работяги, золотые с черным.

– Подожди, – сказала Адиту. – Нельзя легкомысленно проходить через Врата Лета.

Несмотря на могущество и красоту двух тсуг, Саймон удивился.

– Это врата? Два дерева?

Адиту оставалась очень серьезной.

– Когда мы бежали из Асу’а, Смотрящего-на-Восток, мы бросили там все наши памятники из камня, Сеоман. Джирики попросил меня кое-что тебе рассказать – и не важно, что произойдет позднее, тебе будет оказана редчайшая честь. Ты увидишь место, куда не ступала нога смертного. Ты понимаешь? Ни один смертный не входил в эти Врата.

– О?! – Саймона поразили ее слова, и он быстро огляделся по сторонам, опасаясь увидеть осуждавших его зрителей. – Но… я лишь хотел, чтобы кто-то мне помог. Я голодал…

– Пойдем, – сказала она, – Джирики уже нас ждет. – Адиту сделала шаг вперед, но потом обернулась. – И не нужно тревожиться. – Она улыбнулась. – Это и в самом деле огромная честь, но ты же Хикка Стайа — ты Несешь Стрелу. Джирики не нарушает древних законов ради кого попало.

Саймон проходил между огромными деревьями, когда понял смысл слов Адиту.

– Нарушает законы? – переспросил он.

Теперь Адиту двигалась быстро, почти бежала, легко и уверенно, по тропе, уходившей вниз от Летних Врат. Лес здесь казался диким, но более доброжелательным, деревья огромные и старые, никогда не видевшие топора, однако не выходили на тропу, и их свисавшие вниз ветки не коснулись бы головы даже самого высокого путешественника.

Они довольно долго шли по петлявшей тропе, которая начала подниматься над долиной. Деревья так густо росли по обе ее стороны, что Саймон видел только то, что находилось не более чем в броске камня, и у него возникло ощущение, будто он стоит на месте, а покрытые мхом стволы маршируют мимо. Воздух стал теплым. Дикая река – судя по ее громкому голосу, она текла параллельно тропе не больше чем в сотне локтей – наполняла лес легким туманом. Сонное гудение пчел и других насекомых действовало на Саймона как солидный глоток крепкой охотничьей выпивки Бинабика.

Он совсем забыл себя и, словно во сне, следовал за Адиту – шаг левой ногой, шаг правой, – когда ситхи остановилась. Слева от них занавес деревьев расступился, открывая вид на долину.

– Повернись, – сказала она, внезапно переходя на шепот. – Запомни, Сеоман, ты первый из своего народа, кто видит Джао э-тинукай’и – Лодки в Океане Деревьев.

Конечно, это совсем не походило на лодку, но Саймон сразу понял смысл имени. Между верхушками деревьев и землей, и от ствола к стволу, от ветки к ветке, вздымалась огромная волна невероятной, разноцветной ткани, которой уступили бы любые, даже самые изысканные паруса, и у Саймона действительно возникло ощущение, будто он видит огромный, поразительный корабль.

Часть ярко освещенной ткани была растянута, образуя крыши. Другие обвивали стволы деревьев или свисали с ветвей до земли, образуя прозрачные стены. Некоторые, привязанные к самым высоким веткам сияющими шнурами, просто трепал ветер, и они развевались. Весь город волнообразно двигался с каждым изменением направления ветра, точно морские водоросли на океанском дне, которые изящно колеблются во время прилива и отлива.

Цвета ткани и шнуров зеркально отображали различия в оттенках окружающего леса, и временами становилось трудно отличить их от творений природы. Более того, когда Саймон вглядывался более внимательно, ошеломленный нежной и хрупкой красотой Джао э-тинукай’и, он видел, что во многих местах они объединялись в неземной гармонии. Река, что протекала посреди долины, здесь становилась спокойнее, но ее по-прежнему наполняла неустанная звенящая музыка; зыбкий свет отражался от переменчивых фасадов домов, создавая иллюзию глубины. Саймону казалось, что он видит серебристые следы других ручьев, протекавших между деревьями.

Землю между домами – если их можно было так назвать – скрывала густая зеленая растительность, главным образом упругий клевер. Он рос повсюду, как ковер, за исключением темных тропинок, окаймленных мерцавшим белым камнем. Над водой нависло несколько изящных, расположенных случайным образом мостов, построенных из такого же камня. Рядом с тропинками диковинные птицы с похожими на веер радужными сине-желтыми хвостами важно переваливались на коротких ногах или взлетали на нижние ветви деревьев, оглашая воздух глупыми резкими криками. На верхних ветвях то и дело возникали ослепительные разноцветные всплески – там сидели птицы с таким же ярким оперением, но куда более благозвучными голосами.

Теплый нежный ветерок приносил ароматы пряностей, древесной смолы и летней травы; птичий хор исполнял тысячи различных песен, которые удивительным образом сочетались друг с другом, словно невероятной сложности головоломка. Великолепный город раскинулся перед Саймоном, уходя все дальше в залитый солнцем лес, словно гостеприимный рай, какого Саймон и представить прежде не мог.

– Это… чудесно, – выдохнул он.

– Пойдем, – сказала Адиту. – Джирики ждет тебя в своем доме.

Она поманила его, а когда он не сдвинулся с места, мягко взяла за руку и повела за собой. Саймон глазел по сторонам с восхищением и благоговением, когда они по тропинке поднялись вверх и направились вперед, удаляясь все дальше от центра. Шелест шелковой ткани и шорохи ветвей сливались в единую мелодию с песнями птиц, создавая новый звук, который показался Саймону невероятно приятным.

Он очень долго смотрел, принюхивался и слушал, прежде чем к нему вернулась способность думать.

– А где все? – наконец спросил он.

Во всем городе, на территории, превышавшей Площадь Сражений в Эрчестере, он не заметил ни одной живой души.

– Мы – народ, склонный к одиночеству, Сеоман, – ответила Адиту. – Мы стараемся много времени проводить наедине с собой, за исключением особых случаев. Кроме того, сейчас полдень, когда многие предпочитают покидать город и отправляться на прогулки. Странно, что мы никого не заметили возле Водоемов.

Несмотря на убедительность слов Адиту, Саймон почувствовал тревожное настроение ситхи, словно она сама не была уверена, что говорит правду. Однако он не мог знать наверняка: Саймон прекрасно понимал выражения лиц и манеры людей, с которыми вырос, но, когда дело касалось знакомых ему ситхи, оказался совершенно беспомощным. Тем не менее он практически не сомневался, что Адиту испытывала беспокойство, возможно, именно из-за пустого города, на что Саймон и обратил внимание.

На тропу перед ними с царственным видом вышла крупная дикая кошка. На мгновение сердце Саймона отчаянно забилось. Тем не менее Адиту даже не замедлила шага, несмотря на размеры животного, и продолжала спокойно идти ей навстречу. Взмахнув коротким хвостом, кошка внезапно прыгнула в сторону и скрылась в подлеске, и лишь шевелившийся папоротник говорил о том, что она только что здесь побывала.

Очевидно, сообразил Саймон, птицы не единственные существа, которые спокойно разгуливают по Джао э-тинукай’и. Рядом с тропой мелькали силуэты лисиц – обычно их изредка можно увидеть ночью, не говоря уже о полудне, – мерцали, точно сполохи пламени в густом кустарнике. Зайцы и белки с любопытством поглядывали на Саймона и Адиту, когда те проходили мимо. Саймон был уверен, что, если бы он наклонился к любому из них, они неспешно отошли бы в сторону, слегка недовольные, что их потревожили, но без малейшего страха.

Они перешли по мосту один из притоков реки, затем свернули и зашагали вдоль берега, заросшего ивами. Белая матерчатая лента вилась между деревьями слева от них, охватывала стволы, петлями опутывала ветви. По мере того как они шли все дальше мимо стоявших на страже ив, к первой ленте присоединилась вторая. Они пересекались, сходились и снова расходились, словно в статичном танце.

Вскоре появились другие белые ленты разной ширины, вплетенные в зеленые растения и создававшие фантастические узоры. Сначала совсем простые, но вскоре Саймон и Адиту уже шли мимо сложных картин между стволами: сияющие солнца, небеса с облаками, вечно меняющиеся океаны с бегущими волнами, животные в прыжке, фигура в развевающихся одеяниях или с филигранно выделанным оружием – все они были созданы при помощи сплетавшихся между собой узлов.

По мере того как простые картины превращались в гобелены с чередованием света и тени, Саймон понял, что перед ним разворачивается история. Живая книга из узлов изображала людей, которые любили и воевали в стране, подобной невероятно странному саду, месте, где растения и существа процветали, но чьи очертания казались нечеткими, хотя вышли из-под рук умелых мастеров.

Затем что-то пошло не так. Ткачи по-прежнему использовали только белые ленты, но Саймон почти смог разглядеть темное пятно, которое стало проникать в жизнь и сердца людей, и они начали меняться не в самую лучшую сторону. Брат сражался с братом, место несравненной красоты было безнадежно изуродовано. Некоторые люди приступили к строительству кораблей…

– Мы пришли, – сказала Адиту, напугав Саймона.

Гобелен из белых лент привел их к водовороту бледной ткани, спирали, которая поднималась вверх по склону пологого холма. Справа, рядом с диковинной дверью, гобелен перескакивал через реку, дрожа в ярком воздухе подобно мосту из шелка. В тех местах, где натянутые ленты перебирались через речной поток, появилось восемь великолепных кораблей, построенных из узлов и преодолевавших морские просторы. Картины из белых лент касались ив на дальнем берегу и поворачивали, чтобы, извиваясь, отправиться дальше вдоль реки в том направлении, откуда Саймон и Адиту пришли, от дерева к дереву, пока не исчезали из вида.

Адиту коснулась плеча Саймона, и он вздрогнул. Гуляя в чужом сне, он забыл себя. Он последовал за ней в дверь и начал подниматься по ступенькам, аккуратно вырубленным в склоне горы и выложенным гладкими разноцветными камнями. Как и все остальное, коридор, по которому они шли, был сделан из трепещущей ткани: возле двери стены оставались белыми, но постепенно темнели и переходили к бледно-голубому и бирюзовому. В своей белой одежде Адиту отражала перемещавшийся свет – и теперь, когда шла впереди, Саймону казалось, что она сама меняет цвет.

Саймон провел пальцами вдоль стены и обнаружил, что она невероятно мягкая, но на удивление прочная; она скользила под его ладонью, точно золотой провод, однако оставалась теплой, как птенец, и подрагивала вместе с каждым вздохом ветра.

Вскоре неприметный коридор привел их в большую комнату с высоким потолком, однако, если не считать подвижных стен, она ничем не отличалась от комнаты любого хорошего дома. Бирюзовый цвет ткани у входа почти незаметно переходил в ультрамарин. Низкий стол из темного дерева стоял возле одной из стен, вокруг него лежали подушки. На столе лежала дощечка, выкрашенная в разные цвета, Саймон сначала решил, что это карта, но почти сразу узнал доску для игры в шент, которую видел в руках у Джирики в его охотничьем домике, и вспомнил вопрос Адиту. Игровые фишки, догадался Саймон, лежали в изящной деревянной шкатулке рядом. Кроме того, стол украшала каменная ваза с единственной веткой цветущей яблони.

– Пожалуйста, присаживайся, Снежная Прядь. – Адиту взмахнула рукой. – Полагаю, к Джирики пришел гость.

Прежде чем Саймон успел последовать ее предложению, дальняя стена комнаты зашевелилась, затем один ее участок взлетел вверх, словно его вырвали. Ситхи, одетый в ярко-зеленое, с волосами рыжего цвета, заплетенными в косу, вошел в комнату.

Саймона удивило, как быстро он узнал дядю Джирики, Кендрайа’аро. Ситхи что-то хрипло бормотал – он был в ярости, – впрочем, Саймон не сумел увидеть на его лице никаких эмоций. Затем Кендрайа’аро поднял взгляд и увидел Саймона. Его угловатое лицо побелело, словно кровь отхлынула от щек, как вода из перевернутого ведра.

– Sudhoda’ya! lsi-isi’ye-a Sudhoda’ya! – задыхаясь, прошипел он, и его голос был настолько полон удивления и гнева, что у Саймона возникло ощущение, будто он принадлежит кому-то другому.

Кендрайа’аро провел тонкой, украшенной кольцами рукой по глазам и лицу, словно пытался стереть образ неуклюжего Саймона. Когда у него не получилось, дядя Джирики зашипел, почти как разъяренная кошка, повернулся к Адиту и начал что-то очень быстро говорить на тихом, текучем языке ситхи, впрочем, прекрасно передававшем его возмущение и ярость. Адиту выслушала его тираду с застывшим лицом, но ее большие золотые глаза широко раскрылись – однако в них не было страха. Когда Кендрайа’аро закончил, она спокойно ему ответила. Ее дядя снова повернулся к Саймону, сделал серию странных коротких жестов, изгибая пальцы и слушая размеренный ответ Адиту.

Кендрайа’аро глубоко вздохнул, постепенно им овладело противоестественное спокойствие, и он застыл точно каменная статуя. Лишь яркие глаза оставались живыми и горели на лице, словно лампы. Через несколько мгновений полной неподвижности он вышел из комнаты без единого слова или косого взгляда и беззвучно зашагал к выходу из дома Джирики.

Саймона потрясла сила гнева Кендрайа’аро, который он даже не пытался скрыть.

– Вы что-то говорили относительно нарушения законов?.. – сказал Саймон.

На губах Адиту появилась странная улыбка.

– Сохраняй мужество, Снежная Прядь! Ты Хикка Стайа. – Она провела пальцами по волосам, и это движение показалось Саймону удивительно человеческим, а потом указала в ту сторону, откуда появился ее дядя. – Давай войдем к моему брату.

Они шагнули в солнечный свет. Комната также была из трепещущей ткани, но одна длинная стена поднята наверх, до самого потолка; далее гора уходила вниз на дюжину шагов, и там виднелась тихая спокойная заводь, которую образовала все та же река, широкий пруд с узким проливом, окруженный камышом и дрожавшими осинами. В центре с камня на камень прыгали маленькие красно-коричневые птички, точно победители на бастионах поверженной цитадели. На берегу грелись в лучах солнца, проникавшего сквозь деревья, несколько черепах.

– Вечерами здесь замечательно стрекочут сверчки.

Саймон повернулся и увидел Джирики, который стоял в тени, в противоположном конце комнаты.

– Добро пожаловать в Джао э-тинукай’и, Сеоман, – сказал он. – Я рад нашей встрече.

– Джирики! – Саймон бросился вперед, не успев даже подумать, и заключил стройного ситхи в объятия. На мгновение принц напрягся, но сразу расслабился. – Ты так и не попрощался, – сказал Саймон и смущенно отстранился.

– Ты прав, – не стал спорить Джирики.

Он был в длинном свободном одеянии, сшитом из тонкой синей ткани, туго завязанном на поясе широкой красной лентой. Лавандовые волосы, заплетенные в две косы, спускались на плечи, на голове их скреплял гребень из бледного полированного дерева.

– Я бы умер в лесу, если бы ты мне не помог, – неожиданно сказал Саймон и смущенно рассмеялся. – Ну, если бы не пришла Адиту. – Он повернулся, чтобы на нее взглянуть, сестра Джирики не сводила с него глаз и кивнула, соглашаясь. – Я бы умер. – Только сейчас Саймон понял, что говорит правду.

Он уже начал прощаться с жизнью, когда Адиту его нашла – с каждым днем все больше удаляясь от живых людей.

– Итак. – Джирики сложил руки на груди. – Для меня честь, что я сумел тебе помочь. Однако мои обязательства еще не закрыты. Я должен тебе две жизни. Ты мой носитель Стрелы, Сеоман, и таковым останешься. – Он посмотрел на сестру. – Бабочки уже собрались.

Адиту ответила ему на их напевном языке, но Джирики поднял руку.

– Говори так, чтобы Сеоман нас понимал. Он мой гость.

Адиту некоторое время смотрела на брата.

– Мы встретили Кендрайа’аро, – сказала она. – Он недоволен.

– Дядя постоянно недоволен со времен падения Асу’а. Это никак не может помешать моим планам.

– Тебе прекрасно известно, что тут нечто большее, Ивовый Прутик. – Адиту пристально посмотрела на брата, но ее лицо оставалось бесстрастным. Потом она повернулась и бросила быстрый взгляд на Саймона, и на мгновение ее щеки потемнели от смущения. – Как странно говорить на его языке.

– Наступили странные времена, Кролик, – и ты это знаешь. – Джирики поднял руки к солнечному свету. – О, какой день. Нам нужно идти, всем троим. Бабочки уже собрались, как я сказал. Я говорил о Кендрайа’аро легко, но на сердце у меня тяжесть.

Саймон в полнейшем недоумении посмотрел на Джирики.

– Сначала позвольте мне снять эту глупую одежду, – сказала Адиту.

Она так быстро выскользнула в другую, скрытую дверь, что Саймону показалось, будто она растворилась в тени.

Джирики тем временем повел Саймона в переднюю часть дома.

– Мы подождем ее внизу. Нам с тобой нужно о многом поговорить, Сеоман, но сначала мы пойдем к Ясире.

– А почему она назвала тебя Ивовым Прутиком? – У Саймона на языке вертелось множество вопросов, но задать он сумел только этот.

– А почему я называю тебя Снежной Прядью? – Джирики заглянул в лицо Саймона и улыбнулся своей обаятельной хищной улыбкой. – Я рад видеть, что ты в порядке, человеческое дитя.

– Нам пора, – вмешалась Адиту.

Она появилась за спиной Саймона настолько бесшумно, что он даже ахнул. Адиту сменила зимнюю одежду на платье из тончайшей полупрозрачной ткани мерцавшего белого цвета, с оранжевым закатным поясом. Ее стройные бедра и маленькие груди отчетливо проступали под свободным платьем, и Саймон почувствовал, что у него начинает гореть лицо. Он вырос с горничными, но они неизменно отсылали его спать с другими поварятами. Почти обнаженное прекрасное тело выводило его из равновесия. Саймон понял, что не сводит с Адиту глаз, отчаянно покраснел и одной рукой невольно сотворил знак Дерева у себя на груди.

Смех Адиту был подобен дождю.

– Я так счастлива, что избавилась от всего лишнего! Там, где находился наш юный гость, Джирики, было холодно. Очень холодно!

– Ты права, Адиту, – мрачно отозвался Джирики. – Мы легко забыли зиму, когда в нашем доме властвует лето. А теперь нам пора отправляться в Ясиру, где некоторые не хотят верить в существование зимы.

Он вывел их из своей необычной передней в залитый солнцем коридор из плакучих ив, росших вдоль реки. Адиту последовала за ним. Саймон шел последним, продолжая отчаянно краснеть – ему ничего не оставалось, как наблюдать за пружинистой походкой и раскачивавшимися бедрами Адиту.

Некоторое время Саймон, которого продолжала отвлекать Адиту в роскошном летнем платье, ни о чем не мог думать, но даже гибкая сестра Джирики и чудеса Джао э-тинукай’и не могли отвлечь его надолго. Некоторые произнесенные слова начали его тревожить: выходило, что Кендрайа’аро зол на него, а еще Адиту говорила о нарушении правил. Что же происходит на самом деле?

– Куда мы идем, Джирики? – наконец спросил Саймон.

– В Ясиру. – Ситхи указал вперед. – Вон туда, видишь?

Саймон посмотрел, прикрыв глаза от ослепительного солнечного света. Его многое отвлекало, и яркий свет сильнее остального. И почему он снова позволил куда-то себя вести, когда ему больше всего хотелось улечься в клевере и поспать?..

Сначала ему показалось, что Ясира – это лишь странной формы шатер, центральный шест которого поднимался вверх на пятьдесят локтей. Его ткань казалась более яркой и разноцветной, чем другие прекрасные сооружения в Джао э-тинукай’и. Только через две дюжины шагов Саймон сообразил, что центральным шестом служил гигантский, широко раскинувший ветви ясень, чья крона уходила в лесное небо. И лишь после того, как он приблизился еще на сотню шагов, он понял, почему ткань огромного шатра мерцает.

Бабочки.

К раскидистым ветвям ясеня были привязаны тысячи нитей, таких тонких, что они казались параллельными лучами света, окружавшими дерево. На нитях, сверху донизу, вплотную друг к другу, точно кровельная дранка, сидели, лениво помахивая радужными крылышками… миллионы и миллионы бабочек, всех возможных и невозможных цветов, оранжевые и винно-красные, темно-красные и лазурные, бледно-желтые и бархатно-черные, как ночное небо. Тихий шелест их крыльев наполнял теплый летний воздух, словно он обрел собственный голос. Они едва заметно шевелились, словно засыпали, но в целом оставались на месте, насколько видел Саймон. Бесчисленные осколки ослепительно-яркого, пульсировавшего сияния, бабочки дробили солнечный свет, словно несравненные сокровища из живых самоцветов.

В эти мгновения Саймону показалось, что Ясира является дышащим, сияющим центром Творения. Он остановился и внезапно беспомощно расплакался.

Джирики не видел реакции ошеломленного Саймона.

– Маленькие крылья в тревоге, – сказал он. – Очевидно, с’хью Кендрайа’аро уже им рассказал.

Саймон всхлипнул и вытер глаза. Теперь, когда он увидел Ясиру, ему стала понятна горькая ненависть Инелуки Короля Бурь к несведущему разрушительному человечеству. Пристыженный Саймон слышал слова Джирики так, будто они доносились издалека. Принц ситхи говорил что-то о своем дяде – упоминал ли Кендрайа’аро бабочек? Саймону было все равно. Он не хотел думать; он хотел лечь. Он хотел спать.

Джирики все же заметил, что Саймону стало не по себе, мягко взял его за локоть и повел в сторону Ясиры. Перед безумным, фантастическим сооружением нити, заполненные бабочками, расходились в обе стороны от дверного проема, представлявшего собой простую раму, украшенную розами. Адиту уже вошла внутрь, и Джирики ввел Саймона.

В то время как бабочки снаружи выглядели великолепно, внутри все оказалось иначе. Разноцветные колонны света проникали сквозь живую крышу, как через витражи, ставшие благодаря чуду подвижными. Огромный ясень – могучий хребет Ясиры – стоял в ореоле множества менявшихся оттенков цвета, и вновь перед мысленным взором Саймона появился диковинный лес, благоденствующий на дне изменчивого океана. Однако сейчас эта мысль ошеломляла, и у него возникло ощущение, будто он тонет, беспомощно барахтаясь в недоступном пониманию изобилии.

В огромном помещении было очень мало мебели. Всюду лежали красивые ковры, но во многих местах виднелась трава. Тут и там поблескивали мелкие водоемы, их окружали цветущий кустарник и камни – все так же, как снаружи, если не считать бабочек и ситхи.

Комната была заполнена ситхи, мужчинами и женщинами в одежде, такой же разной, как трепещущие крылья бабочек. Сначала по одному, потом целыми группами они поворачивались, чтобы посмотреть на вошедших, сотни спокойных, похожих на кошачьи глаз, в которых отражался изменчивый свет. Большинство из них негромко, но возмущенно зашипели. Саймону захотелось убежать, и он даже предпринял слабую попытку, но Джирики крепко держал его за плечо и повел вперед, к небольшому земляному возвышению перед основанием дерева. Высокий, покрытый мхом камень выступал из заросшей травой земли, точно предостерегающий палец. На низких креслах перед ним сидели женщина и мужчина ситхи в роскошных светлых одеяниях.

Мужчина, который находился ближе, посмотрел на приближавшихся Саймона и Джирики. Его волосы, собранные на макушке, были угольно-черными, их оттеняла корона, вырезанная из дерева белой березы. Саймон заметил, что у него такие же острые черты золотого лица, как у Джирики, но в уголках миндалевидных глаз и тонкого рта угадывалась долгая жизнь, полная огромных, но неуловимых разочарований. У сидевшей слева от него женщины были темно-рыжие волосы, голову также украшала березовая корона, в многочисленные косички она вплела длинные белые перья, а еще Саймон обратил внимание на несколько браслетов и колец, черных, как волосы мужчины. Из всех ситхи, что Саймону доводилось видеть, ее лицо показалось ему самым неподвижным, застывшим и умиротворенным.

Мужчина и женщина казались старыми, мудрыми и спокойными, но то была тишина темного древнего пруда в лесу, окутанного тенями, спокойствие неба, полного грозовых туч: вполне возможно, что за видимой безмятежностью могло скрываться нечто опасное – опасное для юных смертных.

– Ты должен поклониться, Сеоман, – тихо подсказал Джирики.

Саймон, в том числе из-за дрожавших ног, опустился на колени и сразу ощутил сильный запах теплой земли.

– Сеоман Снежная Прядь, человеческое дитя, – громко заговорил Джирики, – знай, что ты пришел к Шима’онари, королю зида’я, властителю Джао э-тинукай’и, и Ликимейе, королеве Детей Рассвета, госпоже Дома Ежегодного Танца.

Продолжавший стоять на коленях Саймон ошеломленно посмотрел вверх. Все глаза обратились к нему, словно он был здесь единственным и неуместным даром. Шима’онари что-то сказал Джирики, и никогда прежде Саймон не слышал, чтобы слова на языке ситхи звучали так жестко.

– Нет, отец, – ответил Джирики. – Как бы там ни было, мы не должны отказываться от собственных традиций. Гость есть гость. Я прошу тебя, говори так, чтобы Сеоман понимал твои слова.

На изящном лице Шима’онари появилось хмурое выражение. Когда он наконец заговорил, оказалось, что он владеет вестерлингом совсем не так хорошо, как его сын и дочь.

– Итак, ты тот смертный юноша, что спас жизнь моего сына. – Саймон медленно кивнул, но ему не показалось, что властитель доволен. – Я не знал, сумеешь ли ты понять, но мой сын совершил очень плохой поступок, когда привел тебя сюда, вопреки законам нашего народа – привел смертного. – Шима’онари выпрямился и стал переводить взгляд с одного лица ситхи, собравшихся вокруг, на другое. – Но что сделано, то сделано, мой народ, моя семья, – продолжал он. – Мы не причиним вреда человеческому юноше, мы еще не пали так низко. Мы обязаны ему честью Хикка Стайя, как обладателю Белой стрелы. – Он снова повернулся к Саймону, и на его лице появилось выражение бесконечной печали. – Но и покинуть нас ты не сможешь. Поэтому останешься с нами навсегда. Ты состаришься и умрешь здесь, в Джао э-тинукай’и.

Крылья миллионов бабочек затрепетали и зашелестели.

– Останусь?.. – Ничего не понимающий Саймон повернулся к Джирики.

Обычно спокойное лицо принца превратилось в маску потрясения и скорби.

* * *

Когда они шли обратно к дому Джирики, Саймон молчал. Медленно спускались сумерки, и остывавшую долину наполнили запахи и звуки безупречного лета.

Ситхи не нарушал молчания и вел Саймона по запутанным тропам, кивками и легкими прикосновениями указывая направление. Когда они приблизились к реке, которая текла мимо двери дома Джирики, голоса ситхи слились в песне, доносившейся с ближайших холмов. Мелодия, эхом проносившаяся по долине, состояла из серии изощренных пассажей: приятных, но с легким присутствием неблагозвучий – так лисица появляется и исчезает в густом кустарнике. Песня была удивительно плавной и прозрачной, и через какое-то время Саймон понял, что невидимые музыканты вплетают свои голоса в журчание реки.

Потом вступила флейта, вызвавшая рябь на поверхности музыки, точно ветер, вспенивший волны в реке. Внезапно Саймон почувствовал странность этого места и ощутил одиночество, диковинную пустоту, которую не мог заполнить Джирики или кто-то из других ситхи. Несмотря на всю свою красоту, Джао э-тинукай’и теперь казался ему клеткой. Саймон знал, что посаженные в клетку животные слабеют и быстро умирают.

– Что мне теперь делать? – безнадежно спросил он.

Джирики посмотрел на сверкавшую реку и печально улыбнулся.

– Гулять. Думать. Учиться играть в шент. В Джао э-тинукай’и много способов проводить время.

Когда они подошли к двери дома Джирики, водяная песня уже каскадом сбегала с заросшего деревьями склона, окружив их скорбной музыкой, постоянно менявшейся, но неспешной и терпеливой, как сама река.

Глава 23. Глубокие воды

– Клянусь Элизией, Божьей Матерью, – сказал Аспитис Превес, – какие ужасные испытания вам выпали, леди Мария! – Граф поднес чашу к губам, обнаружил, что она пуста, постучал пальцами по скатерти, и его бледный слуга поспешил ее наполнить. – Подумать только, с дочерью дворянина так плохо обошлись в нашем городе.

Они втроем сидели за круглым столом графа, паж убирал со стола остатки очень неплохого ужина. Мерцавший свет ламп вызывал неровное движение теней на стенах, снаружи в парусах шумел ветер. Две собаки графа сражались под столом за кость.

– Ваша милость очень добры. – Мириамель покачала головой. – Владения моего отца совсем невелики, всего лишь свободные земли. У нас одно из самых маленьких баронетств во всем Селлодшире.

– В таком случае ваш отец должен знать Годвига. – Аспитис говорил на вестерлинге не слишком чисто, и не только потому, что для него это был не родной язык: кубок в его руке уже несколько раз пустел и наполнялся вновь.

– Конечно. Он один из самых могущественных баронов – сильная рука в Селлодшире.

Думать о презренном тупом Годвиге и сохранить приятное выражение лица оказалось для Мириамель сложным делом, даже рядом с золотым красавцем Аспитисом. Она бросила быстрый взгляд на Кадраха, который, нахмурив брови, погрузился в мрачные размышления, словно предчувствовал бурю.

«Он думает, что я слишком много говорю, – решила Мириамель, и ее охватил гнев. – Кто он такой, чтобы делать недовольное лицо? Именно из-за него мы попали в ловушку, а теперь благодаря мне нас не сбросили за борт на корм килпам, мы сидим за столом хозяина корабля, пьем вино и едим хороший сыр из Озерного края».

– Меня все еще удивляет ваша злая судьба, леди, – сказал Аспитис. – Я слышал, что Огненные танцоры стали проблемой в провинциях, и видел несколько безумных еретиков, проповедовавших среди больших скоплений народа в Наббане, но представить, что они способны причинить вред женщине благородного происхождения!

– Женщине не самого благородного происхождения из Эркинланда, – поспешно поправила его Мириамель, которая начала опасаться, что зашла слишком далеко в своей импровизации. – И я была одета для пребывания в женском монастыре. Они не могли догадаться о моем происхождении.

– Это несущественно. – Аспитис небрежно махнул рукой, едва не сбив широким рукавом стоявшую на столе свечу.

Он успел снять роскошную одежду, которая была на нем на юте, и облачился в простое длинное одеяние, какие носят рыцари во время бдений. Если не считать изящного золотого Дерева на цепочке на шее, его единственным украшением был символ Дома Преван, вышитый на рукавах: крылья морского ястреба, точно вздымавшееся пламя, обнимали предплечья. На Мириамель произвело благоприятное впечатление то, что такой богатый молодой человек, как Аспитис, принимает гостей в столь скромном наряде.

– Несущественно, – повторил он. – Эти люди еретики, даже хуже того. Кроме того, женщина благородного происхождения из Эркинланда ничем не отличается от представителей Пятидесяти Семей Наббана. Благородная кровь неизменна во всем Светлом Арде, и, как источник ключевой воды в засушливой местности, должна быть защищена любой ценой. – Он наклонился и коснулся ее руки сквозь рукав. – Будь я там, леди Мария, я бы отдал жизнь, чтобы помешать им вас обидеть. – Он снова откинулся на спинку стула и подчеркнуто небрежно похлопал ладонью по рукояти меча. – Но, если бы я решил принести такую жертву, то постарался бы забрать с собой как можно больше негодяев.

– О! – сказала Мириамель. – О! – Она сделала глубокий вдох, слегка потрясенная его словами. – Но, на самом деле, граф Аспитис, вам нет нужды тревожиться. Мы легко избежали опасности, просто нам пришлось спрятаться на вашем корабле. – Понимаете, было темно, и отец Кадрах…

– Брат, – с кислым видом поправил ее Кадрах и сделал глоток вина.

– Брат Кадрах сказал, что это самое безопасное место, и мы забрались в грузовой трюм. Мы сожалеем, что вторглись на ваш корабль, граф, и благодарим вас за доброту. Если вы просто высадите нас в следующем порту…

– И снова оставим вас среди островитян? Чепуха. – Аспитис наклонился вперед и пристально посмотрел на нее своими карими глазами. У него была опасная улыбка. Мириамель поняла, что он больше не пугает ее так, как следовало. – Вы проделаете с нами путешествие, и потом мы благополучно вернем вас в Наббан, где вы родились. Это займет лишь немногим больше двух недель, леди. Мы будем хорошо с вами обращаться – с вами и вашим опекуном. – Он с улыбкой посмотрел на Кадраха, который, казалось, не разделял прекрасного настроения Аспитиса. – Более того, я думаю, на борту есть одежда, которая вам подойдет, леди. Она лучше оттенит вашу красоту, чем нынешний дорожный костюм.

– Как мило! – сказала Мириамель, но вспомнила о своем обмане. – Если только ее одобрит брат Кадрах.

– У вас есть на борту женская одежда? – спросил Кадрах, приподняв бровь.

– Моей сестры. – Улыбка Аспитиса оставалась спокойной.

– Ваша сестра, – проворчал монах. – Да, ну, мне нужно подумать.

Мириамель хотела было отругать монаха, но вовремя вспомнила о своем положении. Она старалась выглядеть послушной, но мысленно проклинала Кадраха. Почему он не хочет позволить ей надеть роскошную одежду – хотя бы для разнообразия?

Когда граф начал оживленно рассказывать о расположенной возле озера Эдне великолепной крепости, принадлежавшей его семье, – по иронии судьбы Мириамель посетила ее, когда была совсем маленькой, хотя теперь ничего не помнила, – в дверь постучали, и один из пажей подошел, чтобы ее открыть.

– Я пришла поговорить с властителем корабля, – прозвучал хриплый голос.

– Входи, друг мой, – сказал Аспитис. – Разумеется, вы все знакомы. Ган Итаи, ведь именно ты обнаружила леди Марию и ее опекуна, не так ли?

– Да, это правда, граф Аспитис, – кивнула ниски, и ее черные глаза блеснули в свете лампы.

– Если ты будешь так добра, что придешь немного позже, – сказал Аспитис Смотрящей на море, – мы сможем поговорить.

– Нет, пожалуйста, граф Аспитис. – Мириамель встала. – Вы были очень добры, но мы не станем больше отнимать у вас время. Пойдем, брат Кадрах.

– Отнимать время у меня? – Аспитис приложил руку к груди. – Как я могу быть недоволен, что провожу время в такой чудесной компании? Леди Мария, вы считаете меня тупицей? – Он поклонился, взял ее руку, поцеловал и довольно долго не выпускал. – Я надеюсь, вы не посчитаете меня слишком развязным, милая леди. – Он щелкнул пальцами, призывая пажа. – Молодой Турес отведет вас в вашу каюту. Я приказал капитану освободить для вас его собственную. Вы будете спать там.

– О, но вы не можете выставить капитана…

– Он вступил в разговор, когда ему никто не давал права, и не выказал вам достаточного уважения, леди Мария. Ему очень повезло, что я его не повесил, а решил простить. Он простой человек, не привыкший к женщинам на кораблях. Он несколько дней поспит вместе с командой, и это будет только на пользу. – Аспитис провел ладонью по вьющимся волосам, а потом взмахнул рукой. – Итак, Турес, отведи наших гостей в их каюту.

Он снова поклонился Мириамель и вежливо улыбнулся Кадраху, и на этот раз Кадрах ответил на его улыбку, но Мириамель показалось, что он просто оскалил зубы. Маленький паж с лампой в руке повел Мириамель и Кадраха к двери.

Аспитис некоторое время стоял, погрузившись в размышления, затем нашел кувшин с вином, налил себе и выпил одним глотком.

– Итак, Ган Итаи, – наконец заговорил он, – ты редко заходишь в мою каюту и ночью никогда не покидаешь нос корабля. Неужели вода настолько спокойна, что не нуждается в твоей песне?

Ниски медленно покачала головой.

– Нет, господин корабля, – ответила она. – Воды полны тревоги, но в данный момент опасности нет, и я пришла, чтобы рассказать вам, что меня тревожит.

– Тебя что-то тревожит? Неужели девушка? Я не думал, что ниски суеверны, как матросы? – удивился Аспитис.

– Нет, совсем не как матросы. – Она надвинула капюшон, так что остались видны лишь ее блестящие глаза. – Девушка и монах, даже если они не те, за кого себя выдают, волнуют меня менее всего. С севера приближается невероятно сильная буря.

Аспитис внимательно посмотрел на Ган Итаи.

– И ты ушла с носа, чтобы рассказать мне про бурю? – насмешливо спросил он. – Я знал о ней еще до того, как мы подняли паруса. Капитан говорит, что мы покинем глубокие воды прежде, чем она до нас доберется.

– Вполне возможно, но из северных морей сюда направляются большие стаи килп, и у меня складывается впечатление, что они пытаются опередить бурю. Их песня звучит холодно и яростно, граф Аспитис, они плывут из черных вод, из самых глубоких морских впадин. Я никогда прежде не слышала ничего подобного.

Некоторое время Аспитис смотрел на Ган Итаи, словно ему стало не по себе – или как если бы вино начало действовать.

– «Облаку Эдны» предстоит выполнить ряд важных поручений для лорда Бенигариса, – сказал он. – А ты должна делать свою работу. – Он закрыл лицо ладонями. – Я устал, Ган Итаи. Возвращайся на нос. Мне необходимо поспать.

Некоторое время ниски не сводила с него тяжелого непроницаемого взгляда, потом изящно поклонилась и вышла из каюты, позволив двери закрыться с негромким стуком. Граф Аспитис наклонился вперед и опустил голову на руку в круге света лампы.

– Как приятно снова оказаться в обществе человека благородного происхождения, – сказала Мириамель. – Да, они полны собственной значимости, но умеют показать уважение женщине.

Кадрах, чья постель была на полу, фыркнул.

– Я не могу поверить, что вы нашли достоинства в этом хлыще с кольцами, принцесса.

– Помолчи, – прошептала Мириамель. – Идиот! Не говори так громко! И не называй меня так. Я леди Мария, не забывай.

Монах снова презрительно фыркнул.

– Женщина благородных кровей, которую преследуют Огненные танцоры. Просто чудесная история.

– Но она сработала, разве не так? – проворчала Мириамель.

– Да, и теперь нам придется проводить время с графом Аспитисом, который будет задавать вам один вопрос за другим. Если бы вы просто сказали, что вы дочь бедного портного, которая спряталась, чтобы сберечь свою честь, или еще что-нибудь в таком же роде, граф оставил бы нас в покое и высадил на первом же острове, куда они зайдут, чтобы взять воду и провизию.

– А до того заставил бы нас работать, как скот, – если бы просто не выбросил в море. Я уже устала от переодеваний. Мало того, что все это время я изображала молодого монаха, теперь мне следовало превратиться в дочь портного?

И хотя в темной каюте Мириамель ничего не видела, по голосу Кадраха она поняла, что он несогласно качает тяжелой головой.

– Нет, нет и нет. Неужели вы ничего не понимаете, леди? Мы не выбираем роли, как в детской игре, мы пытаемся выжить. Диниван, человек, который привел нас сюда, убит. Ваш отец и дядя воюют между собой. И война набирает силу. Ликтора, главного священника Искупителя во всем Светлом Арде, убили, и их теперь ничто не остановит, леди! Это не игра!

Мириамель проглотила гневный ответ и задумалась над словами Кадраха.

– Но почему, в таком случае, граф Аспитис ничего не сказал нам о Ликторе? Вне всякого сомнения, о таких вещах люди говорят. Или ты и это выдумал?

– Леди, Ранессина убили прошлой ночью. А мы отплыли рано утром. – Монах старался сохранять спокойствие. – Санцеллан Эйдонитис и Совет эскритеров объявят о его смерти только через день или два. Пожалуйста, поверьте, что я говорю правду, иначе нас обоих ждет страшный конец.

– Хм-м-м. – Лежавшая на спине Мириамель натянула одеяло до подбородка. Корабль раскачивался, и это действовало на нее успокаивающе. – А мне кажется, что, если бы не моя изобретательность и хорошие манеры графа, нам обоим уже давно пришел бы ужасный конец.

– Думайте, что пожелаете, леди, – мрачно заявил Кадрах, – только не надо, я вас прошу, верить другим больше, чем вам приходится верить мне.

Он замолчал. Мириамель ждала, когда к ней придет сон. Странная, навязчивая и чуждая мелодия витала в воздухе, вечная, лишенная ритма, как рев моря и вой ветра. Где-то в темноте Ган Итаи пела, успокаивая килп.

* * *

Эолейр скакал, оставив за спиной высокие горы Грианспог, а вокруг бушевала ужасная летняя метель. Тайные тропы, которые он и его люди так тщательно прокладывали в лесу всего пару недель назад, теперь оказались под толстым слоем снега. Над ним, точно потолок склепа, угрожающе нависли мрачные небеса. Седельные сумки Эолейра были набиты тщательно срисованными картами, в голове теснились тревожные мысли.

Эолейр понимал, что нет смысла делать вид, будто земля страдает лишь от долгих капризов погоды. Тяжелая болезнь распространялась по Светлому Арду, и, быть может, Джошуа и меч его отца действительно каким-то образом связаны с чем-то более грандиозным, чем обычные войны людей.

Граф Над-Муллаха вдруг вспомнил собственные слова, произнесенные за королевским столом год назад. «Боги земли и неба, – подумал он, – кажется, прошла целая жизнь – столько всего случилось с тех сравнительно мирных дней!»

«Зло уже совсем рядом, – сказал он тогда собравшимся рыцарям. – И речь не только о разбойниках, которые нападают на путешественников и изолированные фермы. Жители Севера напуганы…»

«Не только разбойники…» – Эолейр тряхнул головой, недовольный собой. Он был настолько поглощен текущими проблемами своего народа, пытавшегося выжить, что забыл о собственном предупреждении. Им действительно стоило опасаться более серьезных угроз, чем те, что представляли собой Скали из Кальдскрика и его армия головорезов.

Эолейр слышал истории, рассказанные теми, кто пережил падение Наглимунда, испуганные и озадаченные рассказы о призрачной армии, призванной Верховным королем Элиасом. Еще во времена юности Эолейр слышал легенды о Белых Лисах, демонах, живущих в самых темных и холодных землях крайнего севера, которые возникали, словно чума, а потом бесследно исчезали. В течение всего последнего года жители Фростмарша шепотом, у вечерних костров, говорили именно о жутких бледных демонах. Как глупо, что именно Эолейр из всех людей не понял правды, что таилась в их историях, – разве именно об этом он сам не предупреждал в те далекие дни?!

Но что все это означает? Если истории правдивы, зачем таким существам, как Белые Лисы, заключать союз с Элиасом? Быть может, они как-то связаны с отвратительным священником Прайратом?

Граф Над-Муллаха вздохнул и отклонился в сторону, чтобы помочь лошади удерживать равновесие, – они спускались по опасной горной тропе. Быть может, несмотря на глупости, которые Мегвин совершала, она поступила разумно, когда поставила перед ним эту задачу. Но все же он не мог принять то, как она с ним говорила. Почему она так вела себя в подземном городе после всего, что он сделал для ее семьи и многолетней верной службы королю Ллуту? Ужас и необычность их положения, вероятно, стали причиной ее жесткого поведения, но не могли оправдать его.

Подобное безрассудство было лишь одним из аспектов странных изменений, которые произошли в характере и поведении Мегвин. Эолейр очень за нее беспокоился, но не знал, как ей помочь. Она с презрением относилась к заботе и, казалось, считала его лишь хитрым придворным – Эолейра, который ненавидел вероломство, однако был вынужден им овладеть на службе ее отцу! Когда он пытался как-то облегчить ее жизнь и боль, она оскорбляла его и поворачивалась спиной, и ему оставалось лишь наблюдать ухудшение ее болезни. В то время как земля вокруг вызывала у него все больше отвращения, разум Мегвин наполняли странные фантазии, а он ничего не мог сделать.

Эолейр уже два дня ехал через пустынные долины Грианспога в сопровождении лишь собственных холодных мыслей.

Поразительно, как быстро Скали удалось стать постоянным хозяином Эрнистира. Ему оказалось мало владеть домами и строениями, все еще стоявшими в Эрнисдарке, а также окружавшими его деревнями, – тан Кальдскрика начал строить новые, огромные дома из грубо отесанного дерева. Границы леса Сиркойл быстро отступали, а на месте деревьев торчали лишь голые пни.

Эолейр ехал вдоль горных хребтов, наблюдая за крошечными фигурками в долинах и прислушиваясь к стуку молотков плотников, который разносился по заснеженным склонам.

Сначала он не мог понять, зачем Скали столько домов: армия завоевателей, хоть и внушительных размеров, едва ли была такой огромной, чтобы им не хватило места в брошенных домах Эрнистира. И только взглянув на низкое северное небо, понял, что происходит.

«Должно быть, все риммеры Скали перебираются сюда с севера – старые и молодые, женщины и дети. – Эолейр посмотрел на крошечные, старательно работавшие тени. – Если в Эрнисдарке идет снег в конце тьягара, то Наарвед и Скогги, вероятно, превратились в ледяной ад. Пусть сожрет меня Багба, что за мысль! Скали загнал нас в пещеры. А теперь собирает риммеров, чтобы поселить на наших, захваченных им землях».

Несмотря на страдания, перенесенные его соплеменниками от рук воинов Скали Острого Носа, несмотря на гибель короля Ллута, мучительную смерть принца Гвитинна и сотен храбрых солдат самого Эолейра под серым небом западных лугов, граф неожиданно, и к собственному удивлению, обнаружил, что запасы глубокого гнева и холодной ненависти в его душе все еще себя не исчерпали. Уже одно то, что люди Скали беспрепятственно пользовались дорогами Эрнисдарка, было плохо, но мысль, что они привезут своих женщин и детей, чтобы поселить их в Эрнистире, наполняла Эолейра неуправляемой яростью, более сильной, чем та, что он ощутил, когда первый эрнистириец пал в долине Иннискрич. Оставаясь беспомощным на вершине горы, он проклинал захватчиков и обещал себе, что сделает все, чтобы шакалы Скали с горестным воем вернулись обратно в Кальдскрик – те, что не умрут на бесценной земле Эрнистира, которую они захватили.

Внезапно граф Над-Муллаха понял, как отчаянно ему не хватает чистоты настоящего боя. Силы Эрнистира понесли такие огромные потери в битве при Иннискриче, что с тех пор уже не могли дать серьезного сражения. Более того, их вынудили искать убежище в горах Грианспога, и им ничего не оставалось, как изредка беспокоить победителей.

«Боги, – подумал Эолейр, – как было бы замечательно снова обнажить клинок и сойтись с врагом лицом к лицу, чтобы солнце отражалось от щитов, а вокруг шумело сражение!»

Граф понимал, что это глупое желание, он считал себя осторожным человеком и всегда предпочитал разумные переговоры войне, но сейчас мечтал о простоте. Открытые военные действия, несмотря на бессмысленное насилие и ужас, представлялись красивым идиотизмом, в который хорошо было бы погрузиться, как в объятия любовницы.

А сейчас зов интригующей, но опасной любовницы становился все сильнее. Казалось, целые народы вышли на тропу войны, странная погода, безумцы у власти и жуткие легенды, становящиеся реальностью, – как ему вдруг захотелось, чтобы все снова было просто!

Но даже сейчас, мечтая о бездумном облегчении, Эолейр знал, что возненавидит его результат: плоды насилия не всегда достаются справедливым или мудрым.

Эолейр обогнул западные посты Эрнисдарка и постарался держаться как можно дальше от крупных лагерей риммеров Скали, которые разместились на лугах вокруг столицы Эрнистира. Сейчас он ехал по гористому району Диллати, исполнявшему роль бастиона между побережьем Эрнистира и возможным вторжением с моря. Да, Диллати стал бы непреодолимым препятствием для любого завоевателя, но враг, оказавшийся роковым для Эрнистира, пришел с противоположной стороны.

Горцы всегда отличались подозрительностью, но за последний год привыкли к многочисленным беженцам, поэтому по дороге Эолейру удалось найти приют в нескольких домах. Те, кто соглашался его принять, гораздо больше интересовались новостями, чем тем, что перед ними объявился сам граф Над-Муллаха. Наступили времена, когда слухи стали лучшей разменной монетой в стране.

Вдалеке от городов люди и прежде мало знали о принце Джошуа, не говоря уже о его борьбе с Верховным королем, каким-то образом имевшей отношение к несчастьям Эрнистира. В Диллати никто понятия не имел, жив или мертв брат Элиаса Джошуа и где он может находиться. Но горцы слышали о смертельной ране своего короля Ллута от солдат, уцелевших после сражения у Иннискрича. И люди, дававшие приют Эолейру, обычно радовались, когда узнавали, что дочь короля Ллута цела и невредима и двор Эрнистира, хоть и в изгнании, но все еще существует. До войны они особенно не думали о том, что сказал или сделал король в Таиге, но он оставался частью их жизни. Эолейр понимал: мысль о том, что хотя бы тень прежнего королевства жива, казалась людям утешительной, словно присутствие семьи Ллута – не важно где – каким-то образом гарантировало, что со временем риммеры будут изгнаны.

Спускаясь вниз от Диллати, Эолейр обогнул Краннир, самый странный островной город Эрнистира, и направил лошадь в сторону Эбенгеата, выстроенного в устье реки Баррейлеан, где без особого удивления обнаружил, что здесь эрнистирийцы нашли способ жить под присмотром Элиаса и Скали; впрочем, они всегда славились гибкостью. В других частях страны нередко этот портовый город в шутку называли «Очень северным Пердруином», из-за любви горожан к прибыли и ненависти к политике – во всяком случае, той, что мешала бизнесу.

Именно в Эбенгеате Эолейр получил первую реальную подсказку о возможном местонахождении Джошуа, причем самым типичным для города способом.

Эолейр разделил ужин со священником из Наббана на постоялом дворе, расположившемся на набережной. Выл ветер, дождь барабанил по крыше, и помещение гудело, как барабан. Под взглядами бородатых риммеров и надменных эркинландеров – новых покорителей Эрнистира – добрый святой отец, который выпил на кружку эля больше, чем следовало, рассказал Эолейру не слишком связную, но завораживающую историю. Священник только что прибыл из Санцеллана Эйдонитиса и клялся, что там ему кто-то поведал – по его словам, самый важный священник в Санцеллане, – что Джошуа Однорукий, сумевший уцелеть после падения Наглимунда, вместе с соратниками в количестве семи человек отправился на восток, через луга, в поисках безопасного места. Все это священнику сообщили при условии строжайшего соблюдения тайны.

Как только перебравший спиртного собеседник Эолейра закончил свою историю, он тут же принялся умолять графа поклясться хранить тайну – не вызывало сомнений, что он уже просил об этом и других слушателей. Эолейр с исключительно серьезным лицом пообещал никому ничего не говорить.

В этой истории было несколько мест, которые особенно заинтересовали Эолейра. Точное число спасшихся спутников Джошуа могло указывать на истинность слов священника, хотя следовало признать, что его рассказ невероятно походил на начало легенды: Однорукий принц и Отважная Семерка. Но раскаяние священника, нарушившего клятву, показалось ему искренним. Он разболтал то, что знал, не для того, чтобы подчеркнуть свою значимость, скорее, походил на человека, неспособного помалкивать даже ради спасения собственной души.

И тут, разумеется, возникал вопрос: почему человек, занимавший высокое положение в Матери Церкви, во всяком случае, так утверждал священник, доверил столь важные сведения глупцу, на раскрасневшемся лице которого легко читались его ничтожные качества? Ведь никто в здравом уме не стал бы рассчитывать на то, что веселый пьяница будет хранить такую восхитительную тайну на раздираемом войной Севере?

Эолейр был смущен и заинтригован. Когда над Фростмаршем прогремел гром, граф Над-Муллаха начал размышлять, не стоит ли отправиться в Страну Лугов, которая начиналась за Эркинландом.

Позднее, тем же вечером, вернувшись из конюшни, – Эолейр никому не доверял заботу о своей лошади – привычка, которая множество раз его выручала, – он остановился возле входной двери на постоялый двор. Яростный ледяной ветер гнал по улице снег и стучал в закрытые ставнями окна. За доками о чем-то тревожно бормотало море. Казалось, все обитатели Эбенгеата исчезли. Полуночный город походил на призрачный, оставшийся без капитана корабль, плывущий под луной.

Странные отсветы полыхали на северном небе: желтый и цвет индиго, а еще фиолетовый, словно след сверкнувшей молнии. Горизонт пульсировал разноцветными яркими лентами – прежде Эолейру не доводилось видеть ничего похожего – пугающими и одновременно наполненными необычной энергией. По сравнению с тихим Эбенгеатом Север казался поразительно живым, и на какое-то безумное мгновение граф подумал: а стоит ли за него сражаться. Того мира, который он знал, больше не существовало, и ничто уже не могло его вернуть. Быть может, лучше принять…

Эолейр хлопнул руками, одетыми в перчатки, звук разнесся глухим эхом и стих. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от тяжелых мыслей. Далекий свет производил сильное впечатление.

И куда ему теперь направиться? До Луговых земель, расположенных за долиной Асу, о которой говорил священник, путь составит несколько недель. Эолейр знал, что он мог проехать вдоль побережья, мимо Мермунда и Вентмута, но тогда ему, одинокому всаднику, придется двигаться через Эркинланд по землям, хранившим верность Верховному королю. Или позволить мерцавшей заре увлечь себя на север, к своему дому в Над-Муллахе. Замок заняли грабители Скали, но люди, что живут в деревнях, дадут ему приют и расскажут последние новости, и он сможет снова запастись провизией на последнюю часть длинного путешествия. А оттуда свернет на восток и минует Эрчестер севернее, скрывшись в тени великого леса.

Эолейр смотрел на призрачное сияние северного неба и размышлял. Лившийся оттуда свет показался ему невероятно холодным.

* * *

Море вспенивали тревожные волны, по темному небу неслись рваные зловещие тучи, на почерневшем горизонте мерцали вспышки молний.

Кадрах вцепился в поручни и застонал, когда «Облако Эдны» взлетел вверх, а потом резко ушел вниз, во впадину между волнами. Над головой Кадраха под порывами сильного ветра хлопали паруса, и резкие звуки напоминали ему громкие удары хлыста.

– О, Бриниох Небесный, – взмолился монах, – отведи от нас эту бурю!

– Разве это буря? – насмешливо сказала Мириамель. – Похоже, ты никогда не был в море во время настоящего шторма.

Кадрах с трудом сглотнул.

– А я никогда и не хотел, – проворчал он.

– К тому же зачем ты молишься языческим богам? Я думала, ты эйдонитский монах.

– Я весь день молился Усирису и просил его вмешаться, – ответил Кадрах, лицо которого было бледным, как рыбья плоть. – И постепенно пришел к выводу, что следует попробовать что-то другое.

Он приподнялся на цыпочки и еще сильнее наклонился над поручнями. Мириамель отвернулась.

Через несколько мгновений монах выпрямился и вытер рот рукавом. Брызги дождя с громким стуком отскакивали от палубы.

– А вас, леди, – спросил Кадрах, – неужели вас ничего не тревожит?

Мириамель проглотила насмешливый ответ. Монах выглядел по-настоящему жалким, остатки волос прилипли к голове, возле глаз залегли темные круги.

– Многие вещи, – сказала Мириамель, – но только не то, что я нахожусь на корабле в море.

– Тогда вы можете считать, что на вас снизошло благословение, – пробормотал Кадрах и снова склонился над поручнем.

Неожиданно его глаза округлились, он отскочил назад и сел на палубу.

– Клянусь костями Анаксоса! – закричал он. – Спасите нас! Что это такое?!

Мириамель шагнула к поручням и увидела подрагивавшую в седле волн серую голову, которая смутно напоминала человеческую, только без волос. У существа было гладкое тело без чешуи, как у дельфина, и красный беззубый рот в форме круга, как будто оно собралось запеть, глаза напоминали гниющие ягоды ежевики. Отвратительное существо издало странный булькающий крик и скользнуло в волны, только мелькнули ноги с длинными перепончатыми пальцами. Через мгновение голова снова появилась, еще ближе к кораблю. Чудовище за ними наблюдало.

Внутри у Мириамель все сжалось.

– Килпа, – прошептала она.

– Он ужасный, – сказал Кадрах, продолжавший сидеть у планшира. – У него лицо как у проклятой души.

Пустые черные глаза следили за Мириамель, шагнувшей к поручням. Она прекрасно поняла, что имел в виду монах: килпа был ужаснее любого другого животного, даже дикого, – и невероятно напоминал человека, но лишенного любых человеческих свойств.

– Я не видела килп уже несколько лет, – медленно проговорила Мириамель, не в силах оторвать взгляд от морского чудовища. – И мне не приходилось смотреть на них с такого близкого расстояния.

Ее мысли обратились к детству, к путешествию, в которое она отправилась вместе с матерью Иллисой из Наббана на остров Винитта. Килпа то появлялся, то исчезал в кильватере корабля, и юной Мириамель он казался забавным, как морские свиньи или летучие рыбы. Теперь, когда она увидела килпу вблизи, она поняла, почему мать поспешно оттащила ее от борта, и ей стало не по себе.

– Вы сказали, что уже встречали их прежде, миледи? – спросил чей-то голос.

Мириамель резко обернулась и увидела стоявшего у нее за спиной Аспитиса, рука которого лежала на спине сидевшего Кадраха. Монах выглядел совершенно больным.

– Давно, когда путешествовала… в Вентмут, – поспешно ответила она. – Они ужасны, не так ли?

Аспитис задумчиво кивнул, глядя на Мириамель, а не на скользкое серое существо, покачивавшееся на волнах за кормой.

– Я не знал, что килпы заплывают так далеко на север, – добавил он.

– Но разве Ган Итаи не делает все, чтобы они держались от нас подальше? – спросила она, постаравшись сменить тему. – Почему этот подобрался так близко к кораблю?

– Ниски измучена, и ей необходимо поспать, кроме того, килпы стали очень дерзкими. – Аспитис наклонился, поднял с палубы железный гвоздь с квадратной головкой и швырнул его в молчавшего килпу. Гвоздь упал в воду в футе от его головы, лишенной носа и ушей. Черные глаза даже не моргнули. – В последнее время они стали невероятно активны, – продолжал граф. – После окончания зимы они сумели захватить несколько небольших суденышек и даже пару довольно крупных. – Он поспешно вскинул руку, сверкнули золотые кольца. – Но вам не следует бояться, леди Мария. Ган Итаи лучшая певица из всех мне известных.

– Это существо ужасно, а я болен, – простонал Кадрах. – Я должен спуститься вниз и лечь. – Он не заметил протянутую руку Аспитиса, поднялся на ноги и побрел прочь.

Граф повернулся и прокричал указания матросам на продуваемом ветром рангоуте.

– Мы должны взять рифы на парусах, – объяснил он. – Приближается очень сильная буря, и нам ничего не остается, как ее переждать. – И, словно чтобы подчеркнуть важность его слов, над северным горизонтом снова сверкнула молния. – Быть может, вы присоединитесь ко мне во время вечерней трапезы? – Над морем прокатились раскаты грома; дождь припустил сильнее. – Тогда ваш опекун получит возможность прийти в себя в одиночестве, а вы не останетесь без компании, если шторм станет страшным. – Он улыбнулся, показав ровные зубы.

Мириамель его предложение показалось привлекательным, но она понимала, что ей следует соблюдать осторожность. От Аспитиса исходило ощущение притаившейся силы, словно он старался ее не пугать. В некотором смысле граф напоминал ей герцога Изгримнура, который обращался с женщинами с мягким, почти избыточным уважением, словно его крутой нрав мог выйти из-под контроля, вырваться наружу, привести в ужас и потрясти. Ей казалось, что Аспитис что-то скрывает. И ее это заинтриговало.

– Благодарю вас, ваша светлость, – наконец сказала она. – Для меня это честь, однако вы должны меня извинить, потому что мне придется иногда вас покидать, чтобы проверить, как себя чувствует брат Кадрах, – вдруг ему потребуется помощь.

– В противном случае вы бы не были той благородной леди, какой являетесь, – сказал он, взяв ее под руку. – Я вижу, что вы близки, как члены семьи, и вы уважаете Кадраха, словно он ваш любимый дядюшка.

Мириамель не удержалась и бросила взгляд через плечо, когда Аспитис повел ее по палубе в сопровождении громких голосов матросов, работавших на реях и пытавшихся перекричать ветер. Килпа все еще плыл по вспененному зеленому морю, внимательно наблюдая за кораблем, совсем как священник, и его круглый черный рот оставался открытой дырой.

Слуга графа, бледный молодой парень, очень худой, с лица которого не сходило мрачное выражение, с важным видом давал указания двум пажам, которые накрывали на стол, – свежие фрукты, хлеб и белый сыр. Турес, младший из пажей, с трудом принес тяжелый серебряный поднос с холодной говядиной. Юноша остался, чтобы помогать, и протягивал слуге новый прибор всякий раз, когда этот актер нетерпеливо указывал на него рукой. Маленький паж показался Мириамель умным – его темные глаза внимательно следили за бледным слугой, он был готов отреагировать на любой его жест – однако всем недовольный старший парень все-таки нашел несколько провинностей, чтобы отвесить мальчишке подзатыльник.

– Складывается впечатление, что вы чувствуете себя комфортно на корабле, леди Мария, – заметил Аспитис, наполняя кубок вином из красивого медного кувшина. Он махнул рукой второму пажу, чтобы тот налил вина гостье. – Вы уже бывали в море прежде? От Селлодшира долгий путь до Вейр Майнис, как мы его называем в Наббане – Великого Зеленого океана.

Мириамель безмолвно выругала себя. Возможно, Кадрах был прав. Ей следовало придумать историю попроще.

– Да, точнее нет, не была. На самом деле нет. – Она сделала большой неспешный глоток вина, заставив себя улыбнуться графу, несмотря на то что вино оказалось кислым. – Мы несколько раз плавали в Гленивент на корабле. А еще побывали на Кинслаге. – Она сделала еще один глоток, сообразила, что выпила весь кубок, и смущенно поставила его на стол. Что этот мужчина о ней подумает?

– Кто это «мы»?

– Прошу прощения? – Она стыдливо отодвинула кубок в сторону, но Аспитис сделал противоположный вывод и с понимающей улыбкой вновь его наполнил и придвинул к ней.

Когда корабль поднялся на волне, Мириамель пришлось снова осторожно взять кубок, чтобы вино не выплеснулось на стол.

– Я спросил: «кто мы», леди Мария, если мне позволено задать вам такой вопрос. Вы с вашим опекуном? Вы с родными? Вы упоминали отца, барона… барона… – Он нахмурился. – Тысяча извинений, я забыл имя.

Мириамель также его забыла. Она сумела скрыть панику, поднеся к губам кубок с вином; ей пришлось сделать новый большой глоток, чтобы освежить память. Наконец она вспомнила имя. Мириамель проглотила вино.

– Барон Сеоман.

– Конечно, барон Сеоман. Значит, он возил вас в Гленивент?

Она кивнула, надеясь, что это не приведет ее к новым проблемам.

– А ваша мать? – спросил Аспитис.

– Она умерла.

– О, – золотое лицо Аспитиса стало серьезным, словно солнце скрылось за тучами. – Прошу меня простить. Я повел себя грубо, задавая столько вопросов. Я искренне вам сочувствую.

Тут на Мириамель нашло вдохновение.

– Она умерла во время чумы в прошлом году.

Граф кивнул.

– Да, многие тогда расстались с жизнью. А скажите, леди Мария, – если вы позволите мне задать последний личный вопрос, – существует ли мужчина, которому вы обещаны?

– Нет, – быстро ответила она, и ее тут же охватили сомнения насчет того, насколько безопасный ответ она дала.

Мириамель сделала глубокий вдох и посмотрела графу в глаза. Сильный запах ароматического шарика, который освежал воздух в каюте, ударил ей в ноздри. – Нет, – повторила она.

Аспитис был очень красив.

– Понятно. – Аспитис очень серьезно кивнул. Юное лицо и золотые кудри делали его похожим на ребенка, играющего роль взрослого. – Но вы ничего не едите, леди. Вам не нравится мое угощение?

– О нет, граф Аспитис! – слегка задыхаясь, ответила Мириамель и попыталась отыскать место, чтобы поставить кубок и взять нож.

Она снова отметила, что кубок пуст. Аспитис перехватил ее взгляд и наполнил его вином из кувшина.

Когда Мириамель принялась за еду, Аспитис заговорил. Словно в качестве извинения за учиненный допрос, он вел беседу легкую и грациозную, точно лебяжий пух, вспоминал странные и смешные события, случившиеся при дворе в Наббане. Его речь искрилась остроумием, он мастерски рассказывал истории, и очень скоро Мириамель уже смеялась – на самом деле, легкая качка, тесная, хорошо освещенная каюта, все было очень милым, но ей вдруг показалось, что она чересчур много смеется. Происходящее слишком походило на сон. Она с трудом удерживала взгляд закрывавшихся глаз на улыбавшемся лице Аспитиса.

Когда Мириамель вдруг обнаружила, что совсем не видит графа, рука легко коснулась ее плеча: Аспитис оказался у нее за спиной, продолжая говорить о придворных леди. И, хотя алкоголь затуманивал ее мысли, она ощущала его тяжелое и жаркое прикосновение.

– … Но, конечно, их красота, скорее… нечто искусственное, если вы понимаете, о чем я говорю, леди Мария. Я бы не хотел быть жестоким, но иногда, когда леди Нессаланта оказывается на ветру, пудра окружает ее, точно снег на вершине горы! – Рука Аспитиса мягко сдавила ее плечо, потом переместилась на другое, и он снова посмотрел на Мириамель. Попутно его пальцы мягко прошлись по ее шее. Она вздрогнула. – Поймите меня правильно, – продолжал Аспитис. – Я до самой смерти готов защищать честь и красоту женщин Наббана, но ничто в моем сердце не заменит естественную прелесть деревенских девушек. – Его рука снова коснулась ее шеи, легко и нежно, как птичье крыло. – Вы именно такая красавица, леди Мария. Я так рад, что встретил вас. Я уже забыл, что значит видеть лицо без пудры и всего прочего…

Комната начала вращаться. Мириамель выпрямилась, и локтем перевернула бокал с вином. Несколько капель, похожих на кровь, упали на ее салфетку.

– Мне нужно выйти на палубу и подышать свежим воздухом, – сказала Мириамель.

– Миледи, – с нескрываемой тревогой проговорил Аспитис, – вы себя плохо чувствуете? Я надеюсь, вам не повредило мое скромное угощение?

Мириамель махнула рукой, попытавшись его успокоить, сейчас ей хотелось только одного: оказаться подальше от этой слишком теплой и душной комнаты, полной сладких ароматов.

– Нет-нет, я просто хочу подышать свежим воздухом.

– Но там свирепствует буря, мидели, – возразил Аспитис. – Вы промокнете. Я не могу этого допустить.

Мириамель сделала несколько неверных шагов к двери.

– Пожалуйста, мне нехорошо, – прошептала она.

Граф беспомощно пожал плечами.

– Тогда позвольте мне хотя бы взять теплый плащ, который почти полностью защитит вас от влаги. – Он хлопнул в ладоши, призывая пажей, которые находились вместе с его слугой в маленькой комнатке, служившей одновременно кладовой и кухней. Один из мальчишек принялся искать подходящую одежду для Мириамель, а она стояла и с тоской на него смотрела. Наконец ей на плечи накинули шерстяной плащ с капюшоном, от которого пахло чем-то неприятным; Аспитис также надел плащ с капюшоном, взял ее за локоть, и они вместе стали подниматься на палубу.

Ветер заметно усилился, стремительные потоки дождя обрушивались на палубу, проходя через мерцавший свет фонарей, превращались в золотые водопады и тут же исчезали в темноте. Оглушительно гремел гром.

– Давайте хотя бы сядем под тентом, леди Мария, – воскликнул Аспитис, – иначе мы подхватим какую-нибудь ужасную лихорадку! – Он повел ее на корму, где над планширом был натянут гудевший под порывами холодного ветра тент в красную полоску. Рулевой в хлопавшем на ветру плаще поклонился, когда они нырнули под тент, но продолжал крепко держать румпель. Они устроились рядом на куче мокрых тряпок.

– Благодарю вас, – сказала Мириамель. – Вы очень добры. Я чувствую себя ужасно глупой – мне не следовало вас беспокоить.

– Меня беспокоит лишь то, что лекарство может оказаться опаснее болезни, – с улыбкой ответил Аспитис. – Если бы мой врач нас увидел, он бы начал лечить меня от воспаления мозга – я бы и глазом не успел моргнуть.

Мириамель рассмеялась, и тут же задрожала от холода. Но терпкий морской воздух заметно улучшил ее настроение. Она больше не боялась упасть в обморок – более того, сейчас чувствовала себя настолько лучше, что не стала просить графа Эдне и Дрина убрать руку, которой он заботливо обнял ее за плечи.

– Вы странная и пленительная девушка, леди Мария, – едва слышно прошептал Аспитис, и его слова едва не заглушил стонавший ветер. Мириамель ощущала его теплое дыхание на замерзшей коже около уха. – Я чувствую, что в вас заключена какая-то тайна. Неужели все сельские девушки такие загадочные?

У Мириамель совершенно определенно возникло два противоположных отношения к дрожи, охватившей ее тело. Страх и возбуждение смешались, образуя нечто опасное.

– Не надо, – наконец сказала она.

– Что не надо, Мария? – Несмотря на отчаянный рев бури, прикосновения Аспитиса оставались нежными и шелковистыми.

Шквал сбивавших с толку образов унес ветер – холодное отстраненное лицо отца, кривая улыбка молодого Саймона, берега реки Эльфвент, мерцавшие светом и тенями. Теплая кровь громко шумела в ушах Мириамель.

– Нет, – сказала она, высвобождаясь из цепкой руки Аспитиса.

Мириамель сделала несколько шагов вперед, вышла из-под тента и выпрямилась. Дождь тут же ударил ей в лицо.

– Но Мария…

– Спасибо за чудесный ужин, граф Аспитис. Я доставила вам много беспокойства и прошу у вас прощения.

– Вам нет нужды искать прощения, миледи, – заверил ее граф.

– Тогда я желаю вам спокойной ночи.

Мириамель постояла под порывами сильного ветра, неуверенной походкой пересекла палубу и по лесенке спустилась в узкий коридор. Распахнув дверь, она вошла в каюту, которую делила с Кадрахом, и помедлила в темноте, прислушиваясь к ровному шумному дыханию монаха, довольная, что он не проснулся. Через несколько мгновений она услышала шаги спускавшегося Аспитиса; потом открылась и закрылась дверь его каюты.

Мириамель долго стояла, прислонившись спиной к двери. Ее сердце билось так быстро, словно она пряталась от смертельной опасности.

Неужели это любовь? Страх? Какие чары наложил на нее златовласый граф, что теперь она испытывала такие дикие чувства и страх? Она задыхалась, как загнанный заяц.

Мысль о том, чтобы лечь в кровать и попытаться заснуть, когда рядом на полу храпел Кадрах, показалась ей невыносимой. Мириамель слегка приоткрыла дверь и прислушалась, потом выскользнула в коридор и снова поднялась на палубу. Несмотря на то что дождь продолжался, буря, как ей показалось, начала стихать. Однако палуба все так же раскачивалась, и она смогла добраться до тента, только крепко держась за поручни, хотя заметила, что море заметно успокоилось.

Мириамель привлекли звуки беспокойной, но странным образом красивой мелодии, песня длилась, пронизывая ночную бурю, точно серебристо-зеленая нить. Она становилась то оглушительно громкой, то совсем тихой, и каждая следующая часть так сильно отличалась от предыдущей, что Мириамель уже не удавалось вспомнить, что было лишь мгновение назад, или понять, как могло существовать то, что как-то отличалось от происходившего в данный момент.

Ган Итаи сидела, скрестив ноги на полубаке и закинув голову назад, капюшон упал на плечи, а белые волосы разметал ветер. Она раскачивалась, закрыв глаза, словно ее песня была быстрой рекой и ниски требовались все силы, чтобы ее контролировать.

Мириамель надвинула капюшон и уселась под сомнительную защиту тента, чтобы ее послушать.

Ниски пела около часа, легко переходя от одной мелодии к другой. Иногда текучие слова напоминали стрелы, летевшие за борт, чтобы искриться и жалить, в другие моменты больше походили на самоцветы, ослеплявшие богатством своего многоцветия. Мелодия ни разу не прервалась, казалось, она рассказывала о мирных зеленых глубинах, о сне и приближении тяжелой успокаивающей тишины.

Внезапно Мириамель очнулась, а когда подняла голову, увидела, что Ган Итаи с любопытством смотрит на нее с полубака. Теперь, когда ниски перестала петь, рев океана стал странно ровным и лишенным мелодии.

– Что ты здесь делаешь, дитя? – спросила ниски.

Мириамель неожиданно смутилась. Никогда прежде ей не доводилось находиться рядом с поющей ниски, и теперь казалось, что она стала свидетельницей чего-то очень личного.

– Я вышла на палубу подышать свежим воздухом. Я ужинала с графом Аспитисом, а потом мне стало нехорошо. – Она сделала глубокий вдох и дрогнувшим голосом добавила: – Вы замечательно поете.

Ган Итаи лукаво улыбнулась.

– Это правда, в противном случае «Облако Эдны» не сделало бы столько благополучных рейсов. Конечно, ты права, но такова моя жизнь.

Мириамель бросила быстрый взгляд на морщинистое лицо Ган Итаи. Глаза ниски смотрели из-под белых бровей на брызги и волны.

– Почему Кадрах назвал вас тинук… – Мириамель попыталась вспомнить слово.

– Тинукеда’я. Потому что мы Дети Океана. Твой опекун образованный человек.

– Но что это значит?

– Мы живем в океане. Даже в далеком Саду мы всегда обитали там, где кончается земля. А после того как оказались здесь, некоторые Дети Навигатора изменились. Часть из них навсегда покинули море, мне очень трудно такое понять, это, как если бы кто-то перестал дышать и заявил, что именно так следует жить. – Она покачала головой и поджала тонкие губы.

– Но откуда пришел ваш народ?

– Издалека. Светлый Ард лишь последний наш дом.

Некоторое время Мириамель размышляла.

– Я всегда считала, что ниски подобны враннам. Вы очень похожи на вранна.

Ган Итаи рассмеялась свистящим смехом.

– Я слышала, – сказала она, – что некоторые животные, хотя и совсем разные, становятся похожими, потому что делают одинаковые вещи. Возможно, вранны, как и тинукеда’я, слишком долго жили, склонив головы. – Она снова рассмеялась, и Мириамель подумала, что ее смех нельзя назвать счастливым. – А теперь, дитя, – после паузы заговорила ниски, – твоя очередь отвечать на вопросы. Почему ты здесь?

Вопрос застал Мириамель врасплох.

– Что?

– Почему ты здесь? Я подумала над твоими словами и поняла, что не совсем тебе верю, – продолжала Ган Итаи.

– Но граф Аспитис верит, – довольно резко ответила Мириамель.

– Возможно и верит, но я другая. – Ган Итаи повернулась и посмотрела на Мириамель. Даже в тусклом свете фонаря черные глаза ниски мерцали, как антрацит. – Ответь мне.

Мириамель покачала головой и попыталась встать, но тонкая сильная рука сжала ее плечо.

– Извини, – сказала Ган Итаи. – Я тебя напугала. Позволь успокоить. Я пришла к выводу, что в тебе нет зла – во всяком случае для «Облака Эдны», – а меня прежде всего интересует благополучие корабля. Я считаюсь странной среди моего народа, потому что быстро принимаю решения. И когда мне нравится кто-то или что-то, этого для меня достаточно. – Она коротко рассмеялась. – Я решила, что ты мне нравишься, Мария, если тебя действительно так зовут. Если хочешь, пусть твое имя остается таким. Тебе не следует меня бояться, только не старую Ган Итаи.

Мириамель не выдержала: ночь, выпитое вино, Аспитис… и неожиданно расплакалась.

– Ну, не надо, дитя, не надо… – Легкая рука Ган Итаи погладила Мириамель по спине.

– У меня нет дома. – Мириамель с трудом сдержала слезы и почувствовала, что готова рассказать вещи, которые следовало держать при себе, как бы ей ни хотелось разделить с кем-то свое тяжкое бремя. – Я… беглянка.

– И кто тебя преследует? – спросила Ган Итаи.

Мириамель покачала головой. Высоко взлетели брызги, нос корабля стал уходить вниз.

– Я не могу вам рассказать, но мне грозит ужасная опасность. Поэтому и пришлось спрятаться на корабле.

– А монах? Твой ученый опекун? Ему также грозит опасность?

Вопрос Ган Итаи заставил Мириамель задуматься. Ей следовало осмыслить многие вещи, но у нее всякий раз не хватало времени.

– Да, полагаю, и ему тоже.

Ниски кивнула, словно узнала именно то, что хотела.

– Не бойся, я сохраню твою тайну.

– И не расскажете Аспитису… графу?

Ган Итаи покачала головой.

– Моя личная преданность… тут все гораздо сложнее. Но я не могу тебе обещать, что он ничего не узнает. Он умен, владелец «Облака Эдны».

– Я знаю, – с чувством ответила Мириамель.

Между тем буря вернулась, дождь полил сильнее, и Ган Итаи наклонилась вперед, глядя на вспененное ветром море.

– Клянусь Домом Ве, они совсем недолго сохраняют спокойствие! Проклятье, какие они сильные! – Она повернулась к Мириамель. – Боюсь, настало время продолжить пение. Тебе лучше спуститься в каюту.

Мириамель смущенно поблагодарила ниски за компанию, встала и спустилась по скользкой лестнице с полубака. Гром ревел, точно зверь, рыскающий во тьме. Мириамель вдруг охватили сомнения: правильно ли она поступила, доверившись этому странному существу.

У люка она остановилась и склонила голову набок. У нее за спиной, в черной ночи, песня Ган Итаи вновь вступила в схватку с бурей, тонкая лента, что должна была сдержать разгневанное море.

Глава 24. Псы Эрчестера

Отряд Джошуа двигался на север вдоль побережья реки Стеффлод, направляясь вверх по течению от места ее слияния с Имстреккой, через заросшие травой луга с невысокими холмами, которые на обоих берегах постепенно становились все выше, принц со своими людьми скакали по речной долине с рекой посередине.

Стеффлод извивалась под мрачным небом, матово сияя, точно потускневшая серебряная жила. Сначала, как и у Имстрекки, песня реки оставалась приглушенной, но Деорнот подумал, что в ее шепоте может скрываться бормотание огромной толпы. Иногда голос воды становился громче, и возникало нечто, похожее на мелодию, чистую, словно последовательный перезвон колоколов. А через мгновение, когда Деорнот старался снова услышать звук, который привлек его внимание, он улавливал лишь шум и шорох воды.

Свет, игравший на поверхности Стеффлода, также оставался мечтательно переменчивым. Несмотря на тучи, вода мерцала, словно холодные яркие звезды перекатывались и сталкивались на дне реки. В другие моменты она начинала искриться, как если бы на самоцветах закипала пена. А потом – столь же внезапно – скрывалось солнце, и река становилась темной, подобно свинцу.

– Странно, не так ли? – сказал отец Стрэнгъярд. – После всего, что мы видели… боже мой, мир все еще может явить много нового, разве не так?

– В этом есть что-то очень… живое. – Деорнот прищурился. Завиток света скользил по поверхности реки, точно сияющая рыба, плывущая против течения.

– Ну, все это… хм-м-м… часть Бога, – сказал Стрэнгъярд, изобразив на груди знак Дерева, – поэтому, конечно, живое. – Он наморщил лоб. – Но я понимаю, что вы имели в виду, сэр Деорнот.

Долина, постепенно возникавшая перед ними, позаимствовала многие свои черты у реки. Сонные плакучие ивы стояли совсем близко к холодной воде и вздрагивали, склоняясь над ней, точно женщины, которые моют волосы. По мере того как всадники продвигались все дальше, река становилась шире, а ее течение медленнее. Берег зарос камышами, и птицы порхали с ветки на ветку, криками предупреждая своих сородичей о появлении чужаков.

«Чужаки, – подумал Деорнот. – Вот кто мы здесь. Как если бы покинули предназначенные для нас земли и вторглись в не принадлежащие нам владения».

Он вспомнил слова Джелой, которые та произнесла ночью, несколько недель назад, когда они впервые встретились в лесу:

«Иногда ваши люди становятся похожи на ящериц, греющихся под солнцем на камнях разрушенного дома и думающих: «Какое чудесное место кто-то для меня построил». – Ведьма хмурилась, когда это говорила.

«Тогда она сказала нам, что мы находимся в землях ситхи, – вспомнил он. – Теперь мы вновь оказались в их полях. Вот почему происходящее кажется мне таким странным».

Однако эти размышления не помогли Деорноту избавиться от неприятных ощущений.

Они разбили лагерь на лугу. В невысокой траве тут и там виднелись «ведьмины кольца», как их называла Иелда, идеальные круги маленьких белых поганок, которые светились на фоне черной земли, когда наступали сумерки. Герцогине Гутрун не понравилась идея спать рядом с ними, но отец Стрэнгъярд разумно заметил, что люди Гадринсетта верят в то, что все эти земли принадлежат «ведьмам» и близость грибов ничего особо не означает. Гутрун, которую больше волновала безопасность Лелет, неохотно согласилась.

Небольшой костер, который они развели из ивовых ветвей, собранных по дороге, помог прогнать неприятную странность места. Отряд принца поужинал, а потом, после наступления темноты, они еще долго разговаривали. Старый Тайгер почти всю дорогу проспал, и уже казалось, что он больше не является членом их компании, а превратился в предмет багажа. Теперь он проснулся и лежал, глядя в ночное небо.

– Здесь неправильные звезды, – наконец заговорил он так тихо, что никто его не услышал.

Тогда он повторил это громче, Джошуа подошел к нему и опустился рядом на колени.

– О чем ты, Тайгер? – спросил принц, взяв в свои ладони дрожавшую руку шута.

– Звезды неправильные. – Старик высвободил руку и показал наверх. – Вон там Фонарь, но рядом с ним на одну звезду больше, чем полагается. А где Крюк? – Он не должен исчезать до начала сбора урожая. И еще несколько… их я совсем не знаю. – У него задрожала губа. – Мы все мертвы. Мы прошли через Теневые земли, мне рассказывала про них бабушка. Мы умерли.

– Перестань, – мягко сказал Джошуа. – Мы не умерли. Мы просто оказались в другом месте, а ты засыпал и просыпался, и тебе снились сны.

Тайгер посмотрел на него неожиданно проницательным взглядом.

– Но ведь сейчас анитул, разве не так? Не думайте, что я спятивший старик, пусть мне и пришлось многое перенести. Я смотрел в летнее небо вдвое больше, чем ты прожил, юный принц, но над всеми, кто живет в Светлом Арде, одно и то же небо, разве не так?

Некоторое время Джошуа молчал. Из-за его спины, со стороны костра, доносился негромкий разговор.

– Я вовсе не хотел сказать, что ты утратил разум, старый друг. Мы оказались в странном месте, и кто знает, какие звезды сияют сейчас над нами? В любом случае мы не можем ничего изменить. – Он снова взял старика за руку. – Почему бы тебе не сесть возле костра? Я думаю, будет хорошо всем нам посидеть рядом, во всяком случае некоторое время.

Тайгер кивнул и позволил Джошуа помочь ему встать.

– Немного тепла мне не помешает, мой принц. У меня такое ощущение, будто я промерз до самых костей… и мне это не нравится.

– Тем более тебе стоит посидеть со всеми у костра в такую сырую ночь. – И Джошуа повел старого шута к огню.

Костер превратился в угольки, а незнакомые звезды Тайгера мерцали в небе у них над головами. Джошуа смотрел вверх, когда его плеча коснулась рука. Воршева держала в руке одеяло.

– Пойдем, Джошуа, – сказала она. – Давай устроим нашу постель на берегу реки.

Он посмотрел на остальных – спали все, кроме Деорнота и Стрэнгъярда, которые о чем-то тихо говорили с другой стороны костра.

– Я не думаю, что мне следует оставлять своих людей одних, – ответил Джошуа.

– Оставлять своих людей? – спросила Воршева, в голосе которой послышались нотки гнева, но через мгновение она тихо рассмеялась, покачала головой, и черные волосы упали ей на лицо. – Ты никогда не изменишься. Ты не забыл, что теперь я твоя жена? Мы провели четыре ночи так, словно у нас не было свадьбы, ты опасался, что нас будут преследовать солдаты короля, и хотел быть рядом с остальными. Ты все еще испытываешь страх?

Он посмотрел на нее, и на его губах появилась улыбка.

– Только не сегодня. – Он встал, обнял ее за стройную талию и почувствовал под руками сильные мышцы спины. – Давай спустимся к реке.

Джошуа оставил сапоги рядом с костром, и они вместе пошли босиком по влажной траве, пока сияние углей не исчезло у них за спиной. Журчание реки стало громче, когда они спускались вниз к песчаному пляжу. Воршева расстелила одеяло и легла на него. Джошуа устроился рядом, накрыв обоих своим тяжелым плащом. Некоторое время они молча лежали рядом с темным Стеффлодом, глядя на луну, наслаждавшуюся вниманием звезд. Воршева положила голову Джошуа на грудь, и ее вымытые в реке волосы оказались у его щеки.

– Не думай, что наша свадьба значит для меня меньше из-за того, что ее пришлось провести слишком быстро, – наконец сказал Джошуа. – Я обещаю тебе, что однажды мы сможем вернуть себе прежнюю жизнь. Ты будешь госпожой большого дома и перестанешь скитаться в диких местах.

– Боги моего клана! Ты глупец, Джошуа, – сказала она. – Неужели ты думаешь, что для меня имеет значение дом, в котором я буду жить? – Она повернулась, поцеловала его и прижалась еще теснее. – Глупец, глупец, глупец. – Он ощущал ее горячее дыхание на своем лице.

Больше они не говорили. Звезды сияли на небе, и для них пела река.

Деорнот проснулся с рассветом – его разбудил плач Лелет. И только через мгновение он сообразил, что это первые звуки, которые издала девочка за все время.

Пока исчезали последние обрывки сна – он стоял перед огромным белым деревом, листья которому заменяло пламя, и искал рукоять меча, – Деорнот сел и увидел, что герцогиня Гутрун держит девочку на коленях. Рядом отец Стрэнгъярд, подобно черепахе, высунул голову из-под плаща; редкие рыжие волосы священника стали влажными от росы.

– Что случилось? – спросил Деорнот.

Гутрун покачала головой.

– Я не знаю. Я проснулась от плача бедняжки. – Гутрун попыталась покачать Лелет, прижимая ее к груди, но девочка отстранилась и продолжала плакать, а ее широко раскрытые глаза смотрели в небо. – Что такое, что случилось, малышка? – ласково спрашивала ее Гутрун.

Лелет высвободила руку и дрожащим пальчиком указала в сторону северного горизонта, но Деорнот увидел лишь черные кулаки туч в самой далекой части неба.

– Там что-то есть? – спросил он.

Теперь Лелет уже рыдала. Потом снова показала в сторону горизонта, повернулась к Гутрун и спрятала лицо у нее на груди.

– Это всего лишь плохой сон, – успокаивающе приговаривала Гутрун. – Ничего страшного, малышка, всего лишь плохой сон…

Неожиданно рядом с ними оказался Джошуа с обнаженным Найделом. Принц был одет лишь в штаны, и его стройное тело казалось бледным в лунном свете.

– В чем дело? – резко спросил он.

Деорнот указал на потемневший горизонт.

– Лелет что-то там увидела и стала плакать.

Джошуа мрачно посмотрел в ту же сторону.

– Нам, видевшим последние дни Наглимунда, следует обращать самое пристальное внимание на подобные вещи, а это отвратительное и мрачное скопление грозовых туч. – Он окинул взглядом влажную траву. – Все мы устали, – продолжал Джошуа, – но нам нужно двигаться быстрее. Мне нравится приближающаяся гроза ничуть не больше, чем девочке. И я сомневаюсь, что мы сумеем найти убежище на открытых равнинах, пока не доберемся до Скалы Прощания, о которой говорила Джелой. – Он повернулся, позвал Изорна и начавших просыпаться остальных членов отряда. – Седлайте лошадей. Мы перекусим на ходу. Теперь больше не бывает обычных бурь и ураганов. И я очень не хочу, чтобы она застала нас врасплох.

* * *

Долина реки становилась все глубже, растительность более густой и пышной, на смену голым лугам пришли березовые и ольховые рощи, а также заросли странных деревьев с серебристыми листьями и стройными стволами, покрытыми мхом.

Впрочем, у отряда принца не было времени насладиться новыми картинами. Весь день они старались двигаться с максимальной быстротой, остановились лишь однажды днем для короткого отдыха и не стали разбивать лагерь даже после того, как наступили сумерки, солнце ушло за горизонт и исчезли самые яркие краски. Угрожающие штормовые тучи уже полностью обложили северное небо.

Когда путники сложили каменный круг и разожгли хороший костер – хвороста было более чем достаточно, – Деорнот и Изорн отвели лошадей к реке.

– Теперь мы хотя бы верхом, – сказал Изорн, расстегивая пряжку на седельных сумках, которые соскользнули в траву. – За это следует поблагодарить Эйдона.

– Верно. – Деорнот похлопал Вилдаликса по шее. Свежий вечерний ветер уже успел охладить шкуру жеребца. Деорнот протер его седельной попоной, а потом занялся Виньяфодом, скакуном Джошуа. – Пожалуй, у нас нет других поводов для благодарности.

– Мы живы, – укоризненно сказал Изорн, широкое лицо которого оставалось серьезным. – Моя жена и дети живы и здоровы с Тоннрудом в Скогги. – Он сознательно не стал упоминать отца Изгримнура, о котором они ничего не знали с тех пор, как покинули Наглимунд.

Деорнот ничего не ответил, понимая, как тревожится за него Изорн. Он прекрасно знал, что Изорн сильно любит герцога, и в некотором смысле даже завидовал Изорну, жалея, что не относится к собственному отцу так же. Деорнот не мог выполнить божественный наказ для сыновей чтить родителей. Несмотря на рыцарские идеалы, он никогда не чувствовал ничего, кроме неприязни, смешанной с неохотным уважением к злобному старому тирану, превратившему его юность в кошмар.

– Изорн, – наконец заговорил он, – когда все станет прежним, как раньше, и мы будем рассказывать об этих временах внукам, что мы скажем? – Ветер усилился, и ветви ив со стуком ударялись друг о друга.

Изорн ничего не ответил. Через некоторое время Деорнот встал и через спину Виньяфода посмотрел на стоявшего в нескольких локтях от него друга, который придерживал поводья лошадей, пока те пили из реки. Риммер превратился в темный силуэт на фоне пурпурно-серого вечернего неба.

– Изорн?

– Посмотри на юг, Деорнот, – напряженным голосом сказал Изорн. – Там факелы.

Далеко, за лугами, которые они пересекли, двигалось множество крошечных огоньков.

– Эйдон Милосердный, – простонал Деорнот, – это Фенгболд и его люди. В конце концов они нас догнали. – Он повернулся, легонько шлепнул Виньяфода по спине, и жеребец сделал два шага вперед. – Не видать тебе отдыха. – Они с Изорном побежали вверх по берегу в сторону костра, отмечавшего положение их лагеря.

– … И они менее чем в лиге от нас, – задыхаясь закончил Изорн. – От реки отчетливо видны их факелы.

Лицо Джошуа оставалось спокойным, но в свете костра было видно, что он побледнел.

– Бог посылает нам жестокое испытание, позволил так далеко уйти, а потом захлопнул ловушку. – Он вздохнул. Все завороженно на него смотрели. – Нам следует затоптать костер и ехать дальше. Быть может, если мы сумеем отыскать достаточно густую рощу и, если у них нет собак, они пройдут мимо. Тогда мы сумеем придумать другой разумный план.

Когда они снова садились в седла, Джошуа повернулся к Деорноту.

– У нас есть два лука, которые мы сумели добыть в лагере Фиколмия, так?

Деорнот кивнул.

– Возьмите их с Изорном. – Принц мрачно рассмеялся, показывая обрубок правой руки. – Едва ли из меня получится лучник, но я полагаю, что мы сможем немного поиграть со стрелами.

Деорнот устало кивнул в ответ.

Они ехали вперед довольно быстро, но все чувствовали, что долго они такой темп не выдержат. Лошади тритингов продолжали бежать довольно резво, но они уже преодолели значительное расстояние перед тем, как отряд остановился для отдыха. Виньяфод и Вилдаликс могли бы выдержать еще несколько часов, но остальные лошади слишком устали, а их всадники едва держались в седлах. И хотя лошадь Деорнота продолжала мчаться по залитой лунным светом траве, он чувствовал, что у него пропадает воля к сопротивлению – так песок убегает вниз в горловине песочных часов.

«Мы прошли в десять раз больше, чем представлялось возможным, – подумал он, крепко сжимая поводья, когда Вилдаликс преодолевал холм, а потом снова начинал спускаться вниз, точно лодка, оседлавшая волну. – И если теперь мы потерпим неудачу, в том не будет бесчестья. Чего еще Господь может от нас ждать – нам придется сдаться».

Он оглянулся и увидел, что остальные заметно отстали. Деорнот придержал жеребца и снова оказался рядом с большей частью отряда. Возможно, Господь уже приготовил для них место героев на небесах, но он не мог сдаться, пока опасность угрожала невинным людям вроде герцогини и девочки Лелет.

Рядом появился Изорн, перед ним в седле сидела Лелет. В тусклом лунном свете лицо молодого риммера оставалось серым пятном, но Деорнот знал, что на нем застыли гнев и упорство.

Он снова оглянулся. Несмотря на то что они спешили изо всех сил, за последние два часа преследователи сократили расстояние и теперь отставали менее чем на дюжину фарлонгов.

– Придержите лошадей! – крикнул в темноте Джошуа. – Если мы будем продолжать движение, у нас не останется сил на сражение. На вершине ближайшего холма я вижу рощу. Там мы примем бой.

Они поднялись по склону за принцем. Дул холодный ветер, и деревья клонились к земле, размахивая ветками. В темноте казалось, будто бледные, раскачивавшиеся стволы похожи на призраки в белых одеяниях, горестно стонавшие из-за свалившихся на них бед.

– Здесь, – сказал принц, когда они миновали первый круг деревьев. – Где луки, Деорнот? – спросил он ровным голосом.

– У меня, принц Джошуа. – Деорнот почувствовал, как формально прозвучал его голос, словно они участвовали в каком-то ритуале.

Он вытащил из седельных сумок оба ясеневых лука и бросил один Изорну, который передал Лелет матери, чтобы освободить руки. Пока Деорнот и молодой риммер натягивали тетиву, отец Стрэнгъярд принял дополнительный кинжал от Санфугола и с несчастным видом посмотрел на оружие, словно сжимал в руке хвост змеи.

– И куда только смотрит Усирис? – с тоской сказал он. – Что обо мне подумает Господь?

– Он узнает, что вы сражались, чтобы спасти детей и женщин, – коротко ответил Изорн, накладывая одну из немногих стрел на тетиву.

– Теперь подождем, – прошипел Джошуа. – Нам следует держаться вместе до того момента, пока мы не получим шанс еще раз сбежать, а до тех пор ждем.

Минута тянулась за минутой, казалось, время стало таким же напряженным, как тетива под пальцами Деорнота. Ночные птицы смолкли на деревьях у них над головами, за исключением одного зловещего тихого зова, который снова и снова повторяло эхо, и Деорноту ужасно захотелось поразить стрелой горло невидимой птицы. На фоне монотонного журчания Стеффлода начал звучать непрерывный грохот далеких барабанов, который постепенно становился громче. Деорноту даже показалось, что он чувствует, как дрожит у него под ногами земля, и вдруг он задумался о том, проливалась ли когда-нибудь кровь в этих, казалось бы, необитаемых лесах. Пили ли корни деревьев что-нибудь кроме воды? Огромные дубы вокруг поля боя в Кноке настолько напитались кровью, что их сердцевина стала розовой.

Гром копыт нарастал, пока не стал громче стучавшей в ушах Деорнота крови. Он поднял лук, но не стал натягивать тетиву, чтобы сохранить силу для того момента, когда она понадобится. На лугу под ними появился клубок мерцавших огней. Передняя группа всадников замедлила бег, словно они предчувствовали, что их поджидают люди Джошуа. Потом они натянули поводья, и пламя факелов взвилось вверх, словно оранжевые лепестки.

– Их почти две дюжины, – мрачно сказал Изорн.

– Я постараюсь покончить с первым, а ты возьми второго, – прошептал Деорнот.

– Ждите, – вмешался Джошуа. – Стреляйте только по моей команде.

Вожак преследователей соскочил с лошади, наклонился к земле и в результате исчез из круга света, который отбрасывали факелы. Потом он выпрямился, его бледное лицо повернулось в сторону склона, и Деорноту показалось, что он видит его сквозь черные тени, он опустил наконечник стрелы, направив его в скрытую под плащом грудь человека с тусклым лунным лицом.

– Подождите немного, – прошептал Джошуа. – Еще пару мгновений…

Неожиданно из веток у них над головами послышался шум, темная тень метнулась к голове Деорнота, так сильно его напугав, что он выпустил стрелу, и она ушла далеко в сторону от цели. Деорнот тревожно закричал, отшатнулся и поднял руки, чтобы защитить глаза, но тот, кто его атаковал, исчез.

– Остановитесь! – раздался голос сверху, скрипучий, свистящий и почти не похожий на человеческий. – Прекратите!

Ошеломленный Изорн, смотревший на Деорнота, сражавшегося с пустотой, мрачно повернулся и прицелился в вожака всадников.

– Демоны! – прорычал он и натянул тетиву до самого уха.

– Джошуа? – крикнул кто-то с луга внизу. – Принц Джошуа? Вы здесь?

Прошло некоторое время.

– Слава Эйдону, – выдохнул Джошуа, который выбрался из кустарника и вышел на свет луны, и его плащ развевался на яростном ветру, точно парус.

– Я здесь! – крикнул он в ответ.

– Что он делает? – яростно прошипел Изорн, Воршева отчаянно вскрикнула, но и Деорнот узнал голос.

– Джошуа? – снова крикнул командир всадников. – Это Хотвиг из Клана Жеребца. – Он отбросил капюшон, и ветер подхватил его светлые волосы. – Мы следуем за вами уже несколько дней!

– Хотвиг! – с тревогой крикнула Воршева. – Мой отец с вами?

Тритинг хрипло рассмеялся.

– Только не он, леди Воршева. Марк-тан относится ко мне ничуть не лучше, чем к вашему мужу!

Хранитель рэнда и Джошуа пожали друг другу руки, остальная часть отряда принца вышла из-за деревьев, все они еще приходили в себя после пережитого волнения и сейчас шепотом переговаривались между собой.

– Мне нужно многое вам рассказать, Джошуа, – сказал Хотвиг, когда остальные всадники поднялись на вершину холма вслед за ним. – Но сначала нужно развести костер. Мы скакали быстро, как сам Громовержец травы, замерзли и очень устали.

– Конечно, – улыбнулся Джошуа. – Костер.

Деорнот выступил вперед и сжал руку Хотвига.

– Слава милосердию Усириса, – сказал он. – Мы думали, за нами гонится Фенгболд, приспешник Верховного короля. Я уже собрался выпустить стрелу в твое сердце, но в последний момент что-то ударило меня в темноте по руке.

– Ты можешь благодарить Усириса, – сухо проговорил кто-то, – но я тоже имела к этому некоторое отношение.

Из-за деревьев вышла Джелой, спустилась по склону и оказалась в кольце света факелов. Деорнот с удивлением обнаружил, что женщина-ведьма одета в плащ и штаны, которые лежали в его седельной сумке. И она была босой.

– Валада Джелой! – удивленно сказал Джошуа. – Вы так внезапно появились!

– Возможно, вы меня и не искали, но я искала вас, принц Джошуа. И все получилось очень удачно, в противном случае сегодня ночью пролилась бы кровь.

– Так это вы ударили меня по руке, когда я собрался выстрелить? – медленно проговорил Деорнот. – Но как?..

– Позднее у нас будет достаточно времени для разговоров, – сказала Джелой и опустилась на колени, чтобы обнять Лелет, которая с радостным криком выбралась из рук Гутрун. Пока Джелой прижимала к себе девочку, огромные желтые глаза валады внимательно наблюдали за Деорнотом, и он почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. – Еще будет время для разговоров, – повторила она. – А теперь пора разжечь костер. Луна еще не скоро завершит свое путешествие. Если с рассветом вы сядете в седла, то еще до наступления темноты доберетесь до Скалы Прощания. – Она посмотрела на северное небо. – Возможно, даже успеете опередить бурю.

* * *

Гневные, черные, как смола, тучи закрывали небо, ледяной дождь лил не переставая. Рейчел Дракониха, замерзшая и промокшая, наконец остановилась под крышей дома на улице Торговцев скобяными товарами, чтобы немного отдохнуть. Улицы Эрчестера оставались пустыми, порывистый ветер швырял град в одинокую фигуру с большим тюком на спине, направлявшуюся в сторону Главной улицы.

«Наверное, собирается покинуть город и тащит все свои пожитки, – с горечью подумала она. – Еще один человек уходит, и кто станет его винить? Кажется, в город пришла чума».

Дрожа от холода, она пошла дальше.

Несмотря на отвратительную погоду, многие двери на улице распахивал ветер, и Рейчел видела черную пустоту внутри, потом они с треском захлопывались, словно ломались чьи-то кости. Да, создавалось впечатление, что Эрчестер опустошил мор, но жители покидали город из-за страха, а не болезни. И это, в свою очередь, заставило старшую горничную пройти по всей улице Торговцев скобяным товаром, прежде чем она отыскала того, кто смог ей продать то, за чем она пришла. Она спрятала покупку на груди, под плащом, чтобы ее не увидели прохожие – впрочем, их было немного, – и, быть может, надеялась Рейчел, она не попадется на глаза порицающего Господа.

Ирония состояла в том, что она могла бы не бродить под пронизывающим ветром по пустынным улицам: любой из сотни инструментов на кухне Хейхолта прекрасно подошел бы для ее целей.

Но именно таким был ее план и решение. Взять то, что ей требовалось, из буфета толстой Джудит значило поставить под удар Хозяйку кухни, а к ней, одной из немногих, Рейчел всегда испытывала уважение. Более того, она действительно сама все это придумала, и, в каком-то смысле, ей требовалось еще раз пройтись по пустынным улицам Эрчестера, чтобы набраться мужества, чтобы сделать необходимую работу.

«Весенняя уборка, – напомнила она себе жестко, и резкий смешок слетел с ее губ. – Весенняя уборка в середине лета, когда повсюду лежит снег. – Рейчел тряхнула головой, ей вдруг ужасно захотелось сесть посреди пустынной улицы и заплакать. – Хватит, старуха, – сказала она себе, что часто теперь повторяла. – Нужно сделать работу, а не отдыхать по эту сторону Небес».

Если раньше у нее еще оставались сомнения относительно приближения Дня подведения итогов, как предсказано в священной книге Эйдона, то теперь оставалось лишь вспомнить о комете, что появилась на небе во время весны начала царствования Элиаса. Тогда, охваченные оптимизмом тех дней, многие посчитали это знаком прихода новой эры и нового начала для Светлого Арда. Теперь же стало прозрачным, как вода в колодце, что та комета возвестила о приближении дней Последнего суда. «А что еще, – с укором сказала она себе, – означала адская красная полоса на небе? Только слепые глупцы могут думать иначе».

«Увы, – размышляла она, глядя из-под капюшона на брошенные лавки торгового ряда, – мы сами постелили для себя постель боли, и теперь Бог заставит нас в нее лечь. В Его гневе и мудрости Он насылает на нас чуму и засуху, а теперь еще и чудовищные бури. И разве можно просить о более очевидном знаке, чем ужасная смерть бедного старого Ликтора?»

Шокирующая весть пронеслась по замку и городу, как пламя пожара. Всю последнюю неделю люди только об этом и говорили: Ликтор Ранессин мертв, убит в своей постели ужасными язычниками, которых называют Огненными танцорами. Безбожные чудовища подожгли часть Санцеллана Эйдонитиса. Рейчел видела Ликтора, когда тот приезжал на похороны короля Джона, и убедилась, что он был замечательным, святым человеком. А теперь, в этот ужаснейший из ужасных годов, его также постигла смерть.

«Да спасет Господь наши души. Святой Ликтор убит, демоны и призраки бродят по ночам даже в Хейхолте», – думала она.

Рейчел содрогнулась, вспомнив то, что видела ночью из окна комнаты для слуг несколько дней назад. Что-то заставило ее подойти к окну, не звук и не свет, скорее неопределенное чувство, из-за которого она бесшумно взобралась на стул, оперлась на переплет и выглянула в находившийся внизу сад. Там, среди неясных теней и кустарника она обнаружила безмолвный круг черных фигур. Задыхаясь от подступившего ужаса, Рейчел потерла предательские старые глаза, но фигуры не были сном или иллюзией. Она продолжала на них смотреть, когда одна повернулась и взглянула на Рейчел, обратив к ней черные дыры глаз на белом, как у трупа, лице. Рейчел убежала к себе, забралась в постель, спряталась с головой под одеялом и до рассвета пролежала в поту, без сна.

До наступления этого безумного года Рейчел доверяла собственному разуму с той же железной верой, какую отдавала Богу, королю и святости чистоты. После появления кометы и жестокой смерти Саймона ее уверенность подверглась жестоким сомнениям. Через два дня после полуночного видения Рейчел в смятении бродила по замку, не слишком тщательно занимаясь выполнением своих обязанностей и размышляя о том, не превратилась ли она в безмозглую старуху, – а ведь она давала себе клятву умереть до того, как такое случится.

Но она быстро обнаружила, что если старшая горничная безумна, то болезнь заразна. Многие видели бледных призраков. На ставшем совсем маленьким рынке на Главной торговой улице Эрчестера ходили слухи о существах, разгуливающих по ночам в деревнях и городе. Кое-кто утверждал, что это призраки жертв Элиаса, головы которых насажены на пики над воротами Нирулаг. Другие говорили, будто Прайрат и король заключили сделку с самим дьяволом, и воскресшие из мертвых существа, что сокрушили Наглимунд в союзе с Элиасом, теперь ждут, когда он снова их призовет, чтобы творить нечестивые дела.

Рейчел Дракониха когда-то не верила в существование того, что не входило в объявленный отцом Дреосаном и утвержденный Церковью список реальных вещей, и сомневалась, что даже Принц демонов сможет помешать ей идти праведным путем, ведь на ее стороне были Усирис Искупитель и здравый смысл. Теперь Рейчел стала такой же суеверной, как ее самая глупая горничная, потому что она видела. Видела собственными глазами, как небольшая группа выходцев из ада собралась в саду замка, и у нее уже не осталось малейших сомнений, что День подведения итогов близок.

От мрачных мыслей Рейчел отвлек шум на соседней улице, она подняла глаза, прикрыв их от ледяного дождя. Свора собак дралась из-за чего-то, лежавшего на обочине дороги, они подбегали и отскакивали, пытаясь схватить зубами свою добычу. Рейчел отошла поближе к стенам домов. В последнее время по улицам Эрчестера постоянно бегали собаки – теперь, когда людей осталось мало, псы одичали, чего никогда не бывало прежде. Продавец скобяных товаров рассказал ей, что несколько собак запрыгнули в окно дома на лице Медников, напали на спавшую женщину и так сильно ее покусали, что она умерла от потери крови.

Вспомнив его историю, Рейчел задрожала от страха и остановилась, размышляя, не обойти ли злобных созданий. Она огляделась по сторонам, но не увидела рядом людей. Несколько смутных фигур куда-то направлялись на расстоянии в несколько фарлонгов, но до них было слишком далеко, и на их помощь рассчитывать не приходилось. Рейчел сглотнула и двинулась вперед, касаясь одной рукой стены дома, а другой прижимая к груди свою покупку. Пробираясь мимо дравшихся псов, она искала глазами открытый дверной проем, где могла бы спрятаться.

Она не поняла, из-за чего они дерутся, собаки и их добыча были перепачканы грязью. Одна из дворняжек оторвалась от схватки поджарых животов, худых лап и грязных, рычавших морд. Разинутая вонючая пасть вдруг напомнила Рейчел горящих в адском огне грешников – потерянная душа, забывшая, что когда-то она знавала красоту и счастье. Злобный пес продолжал на нее смотреть, не обращая внимания на град, колотивший по тротуару.

Наконец внимание пса вновь привлекла драка, и он с рычанием вернулся к схватке за добычу.

На глазах Рейчел появились слезы, она опустила голову и, сражаясь с встречным ветром, поспешила в Хейхолт.

* * *

Гутвульф стоял рядом с королем на балконе, выходившем во внутренний двор. Элиас был в необычно веселом настроении и с удовольствием разглядывал не слишком впечатляющую толпу, привлеченную в Хейхолт, чтобы понаблюдать за эркингардами, которые покидали замок по приказу короля.

До Гутвульфа дошли слухи, ходившие среди его солдат, про ночные ужасы, из-за которых опустели залы Хейхолта и дома Эрчестера. Посмотреть на короля собралось совсем мало людей, к тому же настроение у них было тревожным, и Гутвульф подумал, что не хотел бы пройти мимо них без оружия, с лентой на груди, указывающей на то, что он Рука короля.

– Отвратительная погода, не так ли? – сказал Элиас, не сводивший зеленых глаз с всадников, которые с трудом удерживали лошадей под непрекращавшимся градом. – Удивительно холодный выдался в этом году анитул, тебе не кажется, Волк?

Гутвульф удивленно повернулся – неужели король так странно пошутил. Неправильная погода была главной темой разговоров в замке уже несколько месяцев. Все зашло гораздо дальше, чем просто «отвратительная погода». Она была чудовищно неправильной и лишь усиливала ощущение неминуемой катастрофы, которое теперь постоянно преследовало графа.

– Да, сир, – только и сказал Гутвульф.

У него больше не осталось вопросов. Он, как приказывает Элиас, выведет эркингардов из замка, а когда его армия окажется за пределами досягаемости короля, больше туда не вернется. Пусть безмозглые преступные идиоты вроде Фенгболда выполняют приказы короля. Он же поведет за собой тех эркингардов, которые захотят с ним пойти, а также верных ему солдат Утаниата, и предложит их услуги брату Элиаса Джошуа. Или, если вопреки слухам Джошуа не выжил, тогда он и те, кто последует за ним, отправятся в какое-нибудь место, где они смогут жить по собственным правилам, как можно дальше от охваченного безумием существа, однажды бывшего его другом.

Элиас небрежно похлопал Гутвульфа по плечу, потом наклонился вперед и властно взмахнул рукой. Два эркингарда подняли длинные горны и затрубили, и сотня с лишним солдат вновь попытались вернуть в строй лошадей. Изумрудно-зеленое знамя короля, украшенное изображением дракона, так сильно трепетало на ветру, что, казалось, еще немного, и оно вырвется из рук знаменосца. Лишь немногие в толпе радостно закричали, но их голоса заглушили вой ветра и стук ударявшего о землю града.

– Может быть, вы позволите мне спуститься к ним, ваше величество, – негромко предложил Гутвульф. – Буря пугает лошадей. Если всадники потеряют контроль, они могут затоптать зрителей.

Элиас нахмурился.

– Что? Неужели тебя тревожит немного крови под копытами? Это боевые скакуны, выращенные для сражений: едва ли они пострадают. – Он посмотрел на графа Утаниата, и его глаза были такими чуждыми, что Гутвульф беспомощно вздрогнул. – Ты же знаешь, как устроена жизнь, – улыбаясь, продолжал Элиас. – Ты либо растопчешь то, что стоит перед тобой, или растопчут тебя. Среднего не существует, друг Гутвульф.

Граф долго смотрел на короля, потом отвернулся, с тоской глядя на собравшуюся внизу толпу. Что все это значит? Неужели Элиас заподозрил неладное? Быть может, их здесь собрали для того, чтобы король принародно обвинил старого друга в предательстве и приказал насадить его голову рядом с теми, что постепенно превращаются в ежевику на воротах Нирулаг?

– О мой король, – послышался знакомый хриплый голос, – вы решили немного подышать свежим воздухом? Вам бы стоило выбрать другой день, когда погода будет лучше.

Прайрат стоял под занавешенной аркой за балконом, и его губы кривила лисья усмешка. Поверх обычного алого одеяния священник набросил тяжелый плащ с капюшоном.

– Я рад снова тебя видеть, – ответил король. – Надеюсь, ты отдохнул после долгого путешествия.

– Да, ваше величество. Это была непростая поездка, но ночь в моей башне Хьелдина творит чудеса. Я готов к любым вашим распоряжениям, – священник сделал короткий насмешливый поклон, и на мгновение стала видна его бритая макушка, подобная молодой луне, потом выпрямился и посмотрел на Гутвульфа. – И граф Утаниата. Доброго вам утра, Гутвульф. Я слышал, вы уезжаете, чтобы исполнить приказ короля.

Гутвульф посмотрел на Прайрата с холодным отвращением.

– Вопреки вашему желанию, как мне сказали.

Алхимик пожал плечами, словно хотел показать, что его мнение не имеет никакого значения.

– Я действительно считаю, что существуют более важные проблемы, на которые его величеству нужно обратить внимание, и не стоит тратить время на поиски брата. Силы Джошуа сломлены в Наглимунде, и я не вижу смысла в том, чтобы его преследовать. Он не найдет поддержки, как зерно на каменистой почве. Никто не посмеет нарушить указ Верховного короля и дать приют предателю. – Он снова пожал плечами. – Но я лишь советник. Король сам решает, что ему делать.

Элиас, продолжавший смотреть на собравшихся, казалось, не обращал внимания на их разговор и рассеянно потер лоб под железной короной, словно она вызывала у него неприятные ощущения. Гутвульф подумал, что кожа у короля стала болезненно прозрачной.

– Странные дни, – пробормотал Элиас, казалось, он обращался к самому себе. – Странные дни…

– Да, странные дни, – согласился Гутвульф, вовлекаясь в опасный разговор. – Священник, я слышал, вы находились в Санцеллане в ночь убийства Ликтора.

Прайрат с серьезным видом кивнул.

– Жуткое дело. Какой-то безумный культ еретиков, так я слышал. Надеюсь, Веллигис, новый Ликтор, очень скоро с ними покончит.

– Ранессина многим будет не хватать, – медленно проговорил Гутвульф. – Он был популярным и уважаемым человеком даже для тех, кто не принял Истинную веру.

– Да, он был могущественным человеком, – сказал Прайрат, и его черные глаза сверкнули, когда он искоса посмотрел на короля. Элиас по-прежнему не поднимал взгляд, но судорога боли исказила его бледное лицо. – Очень могущественным, – повторил красный священник.

– Мои люди не кажутся довольными, – прошептал король, опираясь на каменные перила.

Ножны его массивного двуручного меча заскребли по камню, и Гутвульф с трудом сдержал дрожь. Его все еще преследовали сны об отвратительном клинке и двух его братьях!

Прайрат подошел к королю, и граф Утаниата отступил в сторону, не желая прикасаться даже к плащу алхимика. Когда Гутвульф повернулся, он увидел стремительное движение в арке, занавес взметнулся, появилось бледное лицо, тускло сверкнула сталь. Через мгновение раздался пронзительный крик.

– Убийца!

Прайрат отшатнулся от каменных перил, между лопатками у него торчала рукоять кинжала.

Следующие мгновения прошли в жутком, замедленном темпе, апатичные движения Гутвульфа, неповоротливые мысли у него в голове – казалось, он и все, кто находились на балконе, попали в удушающую липкую грязь. Алхимик повернулся, чтобы посмотреть на напавшую на него старую женщину с дикими, сверкавшими глазами, которую отбросило на каменный пол за спиной священника. Губы Прайрата раздвинулись в жуткой собачьей ухмылке, полной боли и ярости. Он поднял в воздух сжатый кулак, и от него во все стороны начало распространяться странное серо-желтое сияние. Между пальцами и вокруг ножа, который зашевелился в спине, стал просачиваться дым, на мгновение скрыв падавший с неба свет. Элиас также повернулся, широко раскрыв от удивления рот, глаза в панике вылезли из орбит – Гутвульф никогда не думал, что увидит такое выражение на лице короля. Женщина на полу скребла руками по каменным плитам, словно плыла в густой жидкости, пытаясь отползти подальше от священника.

Черные глаза Прайрата, казалось, запали в череп, и на мгновение ухмылявшийся скелет в алых одеяниях склонился над старой женщиной, и его костлявая рука испускала белое сияние.

Гутвульф так и не понял, что заставило его сдвинуться с места. Простолюдинка напала на советника короля, а граф Утаниата был Рукой короля, и тем не менее он неожиданно бросился вперед. Шум толпы, буря, биение его собственного сердца – все соединилось в единый пульс, когда Гутвульф начал бороться с Прайратом. Худая фигура священника казалась железной под его руками. Голова Прайрата мучительно медленно повернулась, глаза посмотрели в глаза Гутвульфа, и граф вдруг почувствовал, как покидает собственное тело и летит в темную яму. Потом возникла огненная вспышка, в лицо ему ударил ужасный жар, словно Гутвульф упал в один из горнов, находившихся под замком, и он исчез в воющей тьме.

Когда Гутвульф пришел в себя, он все еще находился в темноте. Все тело у него болело, на лицо падали капли влаги, и он ощущал запах мокрого камня.

– … Я даже ее не видел, – сказал кто-то. Через мгновение Гутвульф понял, что это король, но теперь в его голосе появились новые интонации, которых граф не слышал раньше. – Клянусь головой бога, я стал таким медленным и погруженным в свои мысли. – Король горько рассмеялся. – Я был уверен, что она хочет напасть на меня.

Гутвульф попытался ответить Элиасу, но не смог издать ни единого звука. Было темно, так темно, что он не мог разглядеть фигуру короля. Возможно, его перенесли к нему в комнату – интересно, как долго он был без сознания?

– Я ее видел, – прохрипел Прайрат, и в его голосе появились звенящие нотки. – Пусть она и ускользнула от меня, но клянусь Черным Эоном, сука мне ответит.

Гутвульф, все еще пытавшийся заговорить, был поражен, что Прайрат способен беседовать с королем, не говоря уже о том, чтобы стоять – ведь сам граф Утаниата лежал на земле.

– Полагаю, теперь мне придется подождать возвращения Фенгболда, чтобы отправить эркингардов – или послать одного из более молодых лордов? – Король устало вздохнул. – Бедный Волк. – В его странно мелодичном голосе Гутвульф не уловил ни капли сочувствия.

– Ему не следовало ко мне прикасаться, – презрительно ответил Прайрат. – Он вмешался, и старуха сбежала. Возможно, он с ней заодно.

– Нет, нет, я так не думаю. Он всегда хранил мне верность.

Бедный Волк? Неужели они думают, что он мертв? Гутвульф попытался заставить свои мышцы работать. Может быть, они принесли его в комнату с занавешенными окнами до похорон? Он попытался вернуть контроль над телом, но конечности странным образом ему не повиновались.

Внезапно ему в голову пришла ужасная мысль. Быть может, он мертв – ведь никто так и не смог оттуда вернуться, чтобы рассказать, как оно там? Только сам Усирис, но он сын Бога. О милосердный Эйдон, неужели ему придется стать пленником в своем теле, узником в забытой камере, пока они укладывают его в полную червей землю? Гутвульф почувствовал, как в нем рождается крик. Будет ли это подобно сну, который он видел, когда коснулся меча? Да спасет его Господь, Милосердный Эйдон…

– Я ухожу, Элиас. Я ее найду, даже если мне придется превратить в пыль ту часть дворца, где обитают слуги, и содрать кожу с каждой горничной. – Прайрат говорил таким сладким голосом, словно аромат его мысли был чудесен, как вино. – Я позабочусь о том, чтобы виновные понесли наказание.

– Но тебе необходимо отдохнуть, – мягко сказал Элиас, словно говорил с капризным ребенком. – Твоя рана…

– Боль, которую я перенаправил на старшую горничную, заберет мою собственную, – коротко объяснил алхимик. – Я в порядке. Я снова стал сильным. Чтобы от меня избавиться, потребуется кое-что побольше, чем один удар ножа.

– О, – спокойно сказал король. – Хорошо. Это хорошо.

До Гутвульфа донесся звук удалявшихся шагов по каменному полу. Он не услышал звука открывшейся и закрывшейся двери, но на лицо графа Утаниата снова брызнула влага. На этот раз он ощутил холод воды.

– Л… Л… ‘Лиас, – наконец сумел прошептать он.

– Гутвульф! – вскричал удивленный король. – Ты жив?

– Г… где?..

– Где что? – спросил король.

– … Я.

– Ты на балконе, где произошел… несчастный случай.

Но как такое могло быть? Ведь эркингарды собирались во дворе утром? Неужели он был без сознания до самого вечера? Почему его не перенесли в более удобное место?

– … Ты знаешь, он прав, – говорил Элиас. – Тебе не следовало вмешиваться. Что ты, вообще, пытался сделать? – Звенящий звук исчез из его голоса. – Ты повел себя очень глупо. Я же говорил тебе, чтобы ты держался подальше от священника, говорил?

– … Ничего не вижу… – наконец сумел прошептать Гутвульф.

– Я не удивлен, – спокойно ответил Элиас. – У тебя сильно обожжено лицо, особенно возле глаз. Они выглядят очень плохо. Я был уверен, что ты мертв, но ты уцелел. – Голос короля стал далеким. – Как жаль, мой старый друг, но я предупреждал, что тебе следует держаться подальше от Прайрата.

– Я ослеп? – хрипло спросил Гутвульф, чувствуя, как судорога сводит горло. – Ослеп?!

Его хриплый вой пронесся по балкону и отразился от каменных стен – казалось, будто кричала сотня Гутвульфов. И, пока он продолжал выть от ужаса, король похлопал его по голове, словно успокаивая старого пса.

* * *

Речная долина ждала приближавшуюся бурю. Холодный воздух стал более теплым и тяжелым. В журчании Стеффлода появились тревожные ноты, небо было беременно гневными тучами. Путешественники обнаружили, что говорят приглушенными голосами, словно проезжают мимо огромного спящего зверя, который может проснуться из-за неуважительного шума или несерьезного поведения.

Хотвиг и его люди решили вернуться к остальной части своего отряда, состоявшего из восьми десятков мужчин, женщин и детей. Члены клана Хотвига вместе с фургонами спешили изо всех сил, но не могли угнаться за всадниками.

– Я все еще поражен, что ваши люди решили бросить привычную жизнь и последовать за нами в дикие места, пользующиеся дурной славой, – сказал Джошуа, когда они расставались.

Хотвиг усмехнулся, показав дыру на месте переднего зуба, когда-то потерянного в драке.

– Привычная жизнь? Таких слов нет у людей Клана Жеребца. Все, что для нас дорого, находится в наших фургонах и седлах.

– Но вас наверняка должно тревожить, что вы оказались на чужой и незнакомой территории?

В глазах тритинга промелькнуло беспокойство, которое тут же сменила высокомерная гордость.

– Вы забываете, принц Джошуа, что они мои родичи. Я сказал им: «Если обитатели каменных домов едут туда без страха, неужели свободные тритинги им уступят? И они последовали за мной. – Он потянул себя за бороду и снова усмехнулся. – К тому же стоит рискнуть, чтобы избавиться от такого тана, как Фиколмий.

– Вы уверены, что он не станет вас преследовать? – спросил принц.

Хотвиг покачал головой.

– Вчера вечером я сказал вам, что марк-тан потерял из-за вас лицо. В любом случае, наши кланы часто разбиваются на небольшие кланы-семьи. Это право свободных тритингов. Фиколмий не станет нас преследовать, в противном случае он окончательно выпустит из рук бразды правления кланами.

Когда все собрались вокруг костра после встречи в темноте, Хотвиг объяснил, что обращение Фиколмия со своей дочерью и принцем Джошуа стало причиной недовольства в Клане Жеребца. Фиколмий никогда не пользовался популярностью в качестве вождя, но его уважали, как сильного бойца и умного стратега. То, что появление обитателей каменных городов вызвало у него настолько враждебную реакцию, что он даже решил помочь Фенгболду и людям Верховного короля, не посоветовавшись с вождями кланов, удивило многих. Люди стали выражать вслух свое возмущение и сомнения в том, что он способен быть марк-таном и вести за собой Высоких тритингов.

Когда прибыл граф Фенгболд с пятью десятками вооруженных солдат, он с наглым видом вошел в лагерь фургонов, словно уже покорил тритингов, Хотвиг и некоторые другие хранители рэнда вместе с мужчинами своих собственных кланов пришли к Фиколмию. Марк-тан хотел сразу направить эркинландеров по следу отряда Джошуа, но Хотвиг и остальные выступили против своего лидера.

– Обитатели каменных домов не должны входить с оружием в поля Клана Жеребца, не получив на то разрешение вождей кланов! – заявил Хотвиг, и многие его поддержали.

Фиколмий ярился и угрожал, но законы свободных тритингов остаются единственной непреложной вещью в кочевой жизни кланов. Спор закончился на том, что Хотвиг и другие хранители рэнда сказали графу Фенгболду – «глупому, опасному человеку», как его описал Хотвиг, – что у него есть только один способ преследовать Джошуа, и для этого он должен обойти территорию Клана Жеребца. Фенгболду, чей отряд уступал им в численности в десять или более раз, ничего не оставалось, как убраться восвояси, что он и сделал, бросив напоследок несколько угроз и обещая обитателям лугов, что их вольная жизнь подошла к концу. Очень скоро Верховный король Элиас сломает колеса их фургонов раз и навсегда.

Как и следовало ожидать, публичный вызов власти Фиколмия привел к громким спорам, которые несколько раз едва не перешли к смертельным схваткам. Споры закончились только после того, как Хотвиг и несколько других хранителей рэнда забрали свои семьи и последовали за Джошуа, оставив Фиколмия проклинать всех вокруг и зализывать раны. В конечном итоге его сила как марк-тана стала заметно меньше, но ему удалось ее сохранить.

– Нет, он не станет нас преследовать, – повторил Хотвиг. – Тем самым он бы признал, что могущественный Фиколмий не может пережить потерю нескольких фургонов, а обитатели каменных домов и их внутренние распри для марк-тана Высоких тритингов важнее его собственного народа. Теперь мы стали изгнанниками своего клана и будем жить рядом с вами возле Скалы Прощания, где и решим между собой, что делать дальше.

– Я вам очень благодарен за помощь, – торжественно сказал Джошуа. – Вы спасли наши жизни. Если бы Фенгболд и его солдаты нас догнали, нам бы пришлось вернуться в Хейхолт в цепях. И тогда некому было бы остановить моего брата.

Хотвиг бросил на него проницательный взгляд.

– Вы можете так думать, но вы не знаете силы Высоких тритингов, если вам кажется, что их легко победить. – Он подбросил на руке длинное копье. – Уже сейчас Луговые тритинги сильно усложнили жизнь обитателям каменных домов в Наббане.

На лице отца Стрэнгъярда, который внимательно слушал разговор, появилось встревоженное выражение.

– Мы опасаемся не только короля, Хотвиг.

Тритинг кивнул.

– Да, вы мне говорили. И я вас обязательно выслушаю, но сейчас я должен вернуться к своим людям. Если цель вашего путешествия так близка, как утверждает эта женщина, – он с нескрываем уважением указал на Джелой, – то ждите нас там завтра до заката. Быстрее фургоны ехать не могут.

– Только не задерживайтесь, – сказала мудрая женщина. – Я не шутила, когда говорила об опасности приближающейся бури.

– Никому не по силам скакать так же быстро, как это делают всадники Лугов, – сурово ответил Хотвиг. – И наши фургоны не намного медленнее. – Он рассмеялся, снова показав отсутствие зуба. – Мы будем с вами завтра до наступления ночи. Предоставляю обитателям городов искать камень посреди лугов, а потом устраивать там свой дом. – И все же, – сказал он, обращаясь к принцу, – я знал, что после того, как вы убили Утварта, жизнь уже не будет прежней. Мой отец научил меня верить своим рукам и сердцу. – Он усмехнулся. – Мои друзья не хотели меня победить, но все же приняли мою ставку. – Хотвиг громко рассмеялся. – Принц выиграл для меня четверку отличных лошадей! – Он развернул своего скакуна на юг и помахал рукой. – Скоро мы снова встретимся!

– И обойдемся без стрел, – воскликнул Деорнот.

– Пусть ваш путь будет благополучным, – пожелал Джошуа вслед Хотвигу и его людям, когда они пришпорили лошадей и ускакали прочь.

Воодушевленные встречей с тритингами, путешественники ехали все утро в хорошем настроении несмотря на угрожающее небо. Когда они ненадолго остановились днем, чтобы перекусить и напоить лошадей, Санфугол даже уговорил отца Стрэнгъярда с ним вместе спеть. У священника оказался неожиданно приятный голос, и он хорошо сочетался с голосом арфиста, и, хотя отец Стрэнгъярд не особо понимал, о чем «Баллада про Мойру Круглопятого», он радовался, когда все со смехом его потом хвалили.

Они снова оседлали лошадей, и Деорнот подъехал к Джелой, которая посадила Лелет перед собой. Джелой держалась в седле легко и уверенно, как наездник с большим опытом; Деорнота уже в который раз заинтересовала история этой удивительной и мудрой женщины. Она все еще была одета в захваченные им из лагеря тритингов запасные штаны и куртку, как если бы появилась из-за деревьев обнаженной. После размышлений о том, как такое могло случиться, Деорнот вспомнил о существе с когтями, атаковавшем его в темноте, и решил, что есть вещи, о которых богобоязненному рыцарю лучше не спрашивать.

– Прошу меня простить, валада Джелой, – сказал он, – но у вас очень мрачное выражение лица. Быть может, вы не рассказали нам о чем-то важном? – Он указал на Санфугола и Стрэнгъярда, смеявшихся с герцогиней Гутрун. – Быть может, мы поем на кладбище, как гласит пословица?

Джелой продолжала смотреть в небо. Лелет взглянула на Деорнота так, словно он был интересным валуном.

– Я боюсь очень многого, сэр Деорнот, – наконец ответила Джелой. – Когда становишься «мудрой женщиной», то знаешь достаточно, чтобы испытывать страх, но ответов у тебя не больше, чем у малого ребенка. Я боюсь надвигающейся бури. И того, кто является нашим главным врагом, – я не стану называть его имени в этих землях, во всяком случае под открытым небом – и что он вот-вот достигнет вершины своего могущества. Нынешним холодным летом мы уже видели, как его гнев и гордость говорят в ветрах и тучах. А сейчас с севера надвигается черная погода. Я уверена, что она его рук дело. И, если я права, буря принесет ужасные несчастья тем, кто ему противостоит.

Деорнот обнаружил, что проследил за ее взглядом. Внезапно на фоне зловещих туч с севера протянулась чернильная рука, которая слепо, но терпеливо что-то искала. Мысль о том, чтобы ждать, пока она их найдет, тут же вызвала в нем ядовитый ужас, и ему пришлось опустить взгляд, чтобы набраться мужества и снова посмотреть в желтые глаза Джелой.

– Я понимаю, – только и сказал Деорнот.

Солнечный свет судорожно прорывался сквозь просветы в тучах, ветер менял направление, дул им в лица, тяжелый и влажный. Когда они двигались вдоль долины, широкая излучина Стеффлода впервые открыла перед ними старый Альдхорт. Огромный лес находился намного ближе, чем думал Деорнот, – верхом они вернулись сюда гораздо быстрее, чем шли тяжелым пешим маршем по владениям тритингов. Из-за того что они спустились в речную долину, лес возвышался над ними – массивная линия деревьев, похожая на темные утесы вдоль северного края долины.

– Мы уже совсем рядом, – сказала Джелой.

Они ехали дальше, солнце, скрытое тучами, скользило по небу, сияя за пологом серого мрака. Еще один поворот реки, и они оказались перед невысокими холмами. И остановились.

– Эйдон милосердный, – пробормотал Деорнот.

– Сесуад’ра, – сказала Джелой. – Здесь находится Скала Прощания.

– Но это не скала, а настоящая гора! – сказал Санфугол.

Перед ними, прямо в долине устремилась к небу огромная гора. В отличие от своих невысоких круглых соседей, Сесуад’ра тянулся вверх от самых лугов, словно коронованная угловатыми камнями, расположенными по краям, голова закопанного гиганта, бородой которого служили деревья. За острыми камнями, на самой вершине, мерцало что-то белое. Громадный камень Сесуад’ра вздымался на пятьсот локтей над рекой. Неровный солнечный свет омывал гору колеблющимися лентами, и казалось, будто она поворачивалась, чтобы наблюдать за ними, когда они медленно ехали вдоль берега.

– Она похожа на Систерборг, что расположен рядом с Хейхолтом, – удивленно сказал Джошуа.

– Но это не скала, – упрямо повторил Санфугол, покачивая головой.

Джелой хрипло рассмеялась.

– Здесь повсюду скалы. Сесуад’ра – это часть костей земли, которые вырвались из ее тела от приступов боли в Дни Огня, но все еще уходят к самому центру мира.

Отец Стрэнгъярд нервно смотрел на массивную гору.

– И мы там… останемся… будем жить?

Женщина-ведьма улыбнулась.

– У нас есть разрешение.

По мере того как они приближались, становилось очевидно, что Скала поднимается вверх не так круто, как казалось издалека. Тропа, светлая полоса, проходившая между плотно росшими деревьями и подлеском, шла по спирали вокруг основания горы, потом появлялась снова, но уже выше, постепенно приближаясь к вершине, пока не исчезала из вида на самом верху.

– Как деревья могут расти на камне, не говоря уже о том, чтобы так процветать? – спросил Деорнот. – Неужели они способны пустить корни в скале?

– За многие столетия своего существования Сесуад’ру множество раз разбивали на части, – ответила Джелой. – Растения всегда находят путь и сами помогают ломать камень, пока он не обращается в песок, почти такой же, как на фермах Хьюэншира.

Деорнот слегка нахмурился при упоминании места, где он родился, а потом удивился: откуда эта женщина могла узнать о ферме его отца. Он совершенно определенно никогда о ней не упоминал.

Вскоре они уже ехали в быстро сгущавшихся сумерках, в длинной тени горы, под порывами холодного ветра. Тропа начиналась у подножия Сесуад’ры, и по спирали обнимала гору, над утоптанной травой и мхом склонялись деревья и ползучие растения.

– Мы поднимемся наверх? – в ужасе спросила герцогиня Гутрун. – Прямо туда?

– Конечно, – ответила Джелой, и в ее хриплом голосе послышалось легкое раздражение. – Это самое высокое место на лиги вокруг. Сейчас нам просто необходимо оказаться наверху. Кроме того, есть и другие причины – неужели я должна объяснять все?

– Нет, валада Джелой, пожалуйста, веди нас, – сказал Джошуа. Казалось, внутри у принца зажглось яркое пламя, и бледное лицо преобразилось от волнения. – Ведь мы искали именно это место и проделали долгий путь. – Затем его волнение немного отступило. – Меня беспокоит, как Хотвиг и его люди будут себя чувствовать, когда им придется оставить фургоны внизу. Жаль, что они не смогут поднять их наверх.

Джелой небрежно махнула мозолистой рукой.

– Вы слишком рано начали тревожиться. Идите вперед, и вас ждет приятный сюрприз.

Они поехали дальше. Под густой травой тропа оставалась удивительно ровной, как коридоры в прежнем Наглимунде, достаточно широкие для фургонов.

– Но как такое может быть? – спросил Джошуа.

– Вы забываете, что это место создано ситхи, – ответила Джелой. – Под травой находится построенная ими дорога. Требуется очень много столетий, чтобы уничтожить работу зида’я.

Однако Джошуа никак не мог успокоиться.

– Я поражен, но теперь испытываю еще большую тревогу. Что помешает нашим врагам проделать этот путь вслед за нами?

Джелой презрительно фыркнула.

– Во-первых, легче защищать более высокие позиции, чем атаковать их снизу. Во-вторых, сама природа этого места будет им противиться. В-третьих, что самое главное, ярость нашего врага может сыграть с ним злую шутку и помочь нам выжить – во всяком случае, некоторое время.

– О чем вы? – спросил принц.

– Вы увидите. – Джелой пришпорила свою лошадь, Лелет раскачивалась в седле перед ней.

Большие карие глаза девочки внимательно оглядывали все вокруг, но лицо не выдавало ни малейшего волнения. Джошуа пожал плечами и последовал за ними.

Деорнот повернулся и увидел, что Воршева сидит на лошади с прямой спиной, а ее лицо искажено страхом.

– В чем дело, миледи? – спросил Деорнот. – Что-то не так?

Она нервно улыбнулась.

– Мой народ всегда ненавидел и боялся эту долину. Хотвиг – человек клана, он никогда не покажет свой страх, но и он ее боится. – Она тяжело вздохнула. – А теперь я должна следовать за мужем в это ужасное место. Мне страшно.

Впервые с тех пор, как его принц привел эту странную женщину в Наглимунд, Деорнот почувствовал, как его сердце открывается для нее и наполняется восхищением.

– Мы все испытываем смертельный страх, миледи, – сказал он. – Просто остальные не так честны, как вы.

Он коснулся шпорами боков Вилдаликса и последовал по тропе за Воршевой.

Над дорогой нависали лианы и переплетенные ветви деревьев, вынуждавшие путников постоянно наклонять головы. По мере того как они медленно покидали тени, подобно муравьям, ползущим по периметру солнечных часов, туман на склонах горы начал испускать необычное сияние в лучах полуденного солнца.

Деорнот подумал, что самым странным здесь был запах. Сесуад’ру окутывал аромат постоянного роста, воды, корней и влажной земли, которую очень давно никто не тревожил. Воздух здесь пах умиротворением, медленными, взвешенными размышлениями, но также и тревожным вниманием. Время от времени его неподвижность нарушали трели невидимых птиц, и их песни звучали серьезно и неуверенно, как у детей, шепчущихся в зале с высокими потолками.

Заросший травой луг начал уходить вниз у них под ногами, и путешественники миновали одиноко стоявшие белые камни, края которых заметно сгладило время – каждый был вдвое выше человека, а их неузнаваемые формы диковинным образом намекали на движение. Когда путники миновали первый, то впервые оказались на участке, залитом прямыми лучами солнца.

– Колонны-указатели, – сказала Джелой через плечо. – Каждая соответствует лунному месяцу. Мы проедем мимо дюжины, когда будем двигаться вокруг горы, пока не доберемся до вершины. Как мне кажется, каждую вырезали так, чтобы она походила на какое-то животное или птицу.

Деорнот смотрел на круглый выступ, который вполне мог быть головой – интересно, какое именно существо он представлял. Стертый ветрами и дождями, камень потерял форму, точно расплавленный воск, лишился лица, словно забытый всеми мертвец. Он содрогнулся и сотворил знак Дерева у себя на груди.

Вскоре Джелой остановилась и указала на северо-западную часть долины, где кромка старого леса доходила почти до самого берега Стеффлода. Река казалась крошечной полоской ртути на изумрудном дне долины.

– Сразу за рекой, – сказала Джелой. – Видите? – Она указала в сторону темной границы леса, которая вполне могла быть замерзшей морской волной, дожидавшейся весенней оттепели, чтобы выплеснуться на низкий берег. – Там, у начала леса. Это развалины Энки э-Шао’сэй, самого красивого города, когда-либо построенного в Светлом Арде с начала времен, как считают некоторые.

Пока его спутники шептались, прикрывая ладонями глаза, Деорнот приблизился к краю тропы и принялся всматриваться в далекий лес, но сумел разглядеть лишь разрушенную стену цвета лаванды и золотую вспышку.

– Здесь не на что смотреть, – тихо сказал Деорнот.

– Только не в этом столетии, – ответила Джелой.

День близился к вечеру, а они продолжали подниматься все выше. Всякий раз, когда они добирались до северного склона и выходили из тени на постепенно убывавший солнечный свет, они видели черный узел на горизонте. Буря быстро приближалась и уже поглотила дальние границы Великого Альдхорта так, что север превратился в серую неопределенность.

Когда они завершили двенадцатый виток вокруг горы, миновав сто сорок четыре колонны, – Деорнот вел счет, хотя это его немного отвлекало, – путешественники наконец выбрались из-под зеленого полога и остановились на продуваемой ветрами вершине. Солнце ушло на запад, оставив на небе лишь след красноватого серебра.

Вершина горы оказалась практически плоской и лишь немногим меньше основания Сесуад’ры. По всему периметру торчали вертикальные каменные пальцы в четыре человеческих роста, совсем не такие гладкие, как колонны-указатели, высеченные из такого же серого камня с бело-розовыми прожилками, как и сама гора.

В центре плато, посреди поля волновавшейся на ветру травы, стояло огромное, низкое здание из матового камня, окрашенного в красный цвет лучами заходившего солнца.

Сначала они подумали, что перед ними храм, вроде грандиозных старых сооружений в Наглимунде, оставшихся еще со времен Империи, но здесь линии были заметно проще. Непритязательный, но трогающий душу стиль производил впечатление – казалось, еще немного и здание спрыгнет с горы. Почти сразу становилось очевидно, что оно принадлежит продуваемой ветрами вершине под невероятно огромным небом. Великолепие и эгоизм всегда присущи храмам даже с прекрасной архитектурой, но древние строители не знали этого языка. Время разрушило стены, свобода в течение столетий позволила деревьям пробить крышу и ворваться в ворота с аркой, точно незваным гостям. Однако красота сохранилась – как и то, что возвели здание не люди – и очень долго никто не решался нарушить молчание.

– Мы все-таки сюда добрались, – наконец сказал Джошуа, его голос прозвучал торжественно, и одновременно в нем слышалось возбуждение. – После всех опасностей и страданий, которые мы сумели преодолеть, мы нашли место, где можем остановиться и сказать: дальше мы не пойдем.

– Это не навсегда, принц Джошуа, – мягко заговорила Джелой, словно ей не хотелось разрушать его настроение, но принц уже уверенно направился через вершину к белым стенам.

– А нам и не нужно оставаться здесь навсегда, – ответил он. – Но сейчас мы будем в безопасности! – Он повернулся и помахал рукой остальным, чтобы они следовали за ним, а потом огляделся по сторонам. – Я беру свои слова назад! – крикнул он Джелой. – С несколькими хорошими воинами я смогу защищать это место так, что сэр Камарис не сумел бы меня победить, даже со всеми рыцарями моего отца!

Он поскакал к белым стенам, на которых появилась синева. Приближался вечер. Остальные последовали за ним, негромко разговаривая между собой, а их лошади шагали по волновавшейся траве.

Глава 25. Лепестки на штормовом ветру

– Глупая игра, – сказал Саймон, – в ней нет ни малейшего смысла.

Адиту приподняла бровь.

– Да, нет смысла! – упрямо повторил он. – Вот, смотрите! Вы можете победить, если сделаете такой ход… – он показал, – и такой… – взглянув на Адиту, он увидел, что она улыбается, устремив на него насмешливые золотые глаза. – Разве не так?.. – закончил он.

– Конечно, Сеоман. – Она переместила полированные камни по игровой доске, как предлагал Саймон, с одного золотого острова на другой, через море с сапфирово-синими волнами. Фальшивый океан окружало алое пламя и слабо освещенные серые тучи. – Но тогда игра будет закончена, а исследованы только самые мелкие воды.

Саймон покачал головой. Он уже не первый день пытался выучить сложные правила шента, но обнаружил, что освоил лишь базовые вещи. Как можно разобраться в игре, в которую играют не для того, чтобы победить? Однако, насколько Саймон понимал, Адиту не пыталась специально ему проиграть. У него сложилось впечатление, что ее задача состояла в том, чтобы сделать игру интереснее, а для этого требовалось вводить новые темы и головоломки, большая часть которых оставалась за пределами понимания Саймона, как механизм появления радуги.

– Если ты не станешь обижаться, – с улыбкой сказала Адиту, – могу я показать тебе другой путь? – Она поставила фишки на прежние места. – Если я использую свои Песни, чтобы построить здесь Мост… – последовало несколько быстрых перемещений, – ты сможешь добраться до Островов облачного изгнания.

– Но зачем вам мне помогать? – Где-то, словно он находился в самом материале изменчивых стен, зазвучал струнный инструмент; если бы Саймон не был уверен, что они совершенно одни внутри персиковых залов дома Адиту, он бы решил, что музыкант играет в соседней, менявшейся под порывами ветра комнате. Он перестал удивляться подобным вещам, но не смог подавить рефлекторную дрожь; музыка казалась зловещей и одновременно изысканной, точно маленькое насекомое с множеством ног, разгуливавшее по его телу. – Как можно одержать победу, если помогать противнику.

Адиту откинулась назад, подальше от игровой доски. В собственном доме она носила совсем мало одежды, как и в аллеях Джао э-тинукай’и, или даже еще меньше. Саймон, который все еще не мог спокойно смотреть на ее золотые руки и ноги, старался не отводить пристального взгляда от игровых фишек.

– Дитя человеческое, – сказала она, – я думаю, ты сможешь научиться. Но помни, что зида’я играют в шент с начала времен. Первая Бабушка говорит, что он пришел из Потерянного Сада. – Она утешающе положила руку Саймону на плечо, и он почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. – Шент – это развлечение. Мне доводилось играть партии, в которых не было ничего, кроме сплетен и насмешек, и все стратегии направлены именно на это. В других играх можно одержать победу, только почти проиграв.

Более того, мне приходилось вести партии, где оба соперника стремились проиграть – хотя уходили годы, чтобы добиться такого результата. – Воспоминания вызвали у нее улыбку. – Неужели ты не видишь, Снежная Прядь, победа и поражение есть лишь стены, внутри которых идет игра. В Доме Шент… – Адиту помолчала, и на ее быстро менявшемся лице на миг появилось хмурое выражение. – Мне сложно объяснить на твоем языке.

Впрочем, хмурое выражение тут же исчезло.

– Возможно, игра кажется тебе трудной именно поэтому. Дело в том, что внутри Дома Шент все приходит и уходит, посетители – как друзья, так и враги, – рождения и смерти, все, что имеет значение. – Она обвела рукой свой дом, пол, заросший высокой травой, комнату, где переплетались ветви крошечных цветущих деревьев. У некоторых деревьев имелись, как выяснил Саймон, очень острые маленькие шипы. – И так со всеми жилищами, – продолжала Адиту, – как смертных, так и бессмертных. Именно те, кто в них живут, создают дом, а вовсе не двери и не стены.

Она встала и потянулась. Саймон искоса наблюдал за ней, пытаясь сохранять сосредоточенное лицо даже в те мгновения, когда ее грациозные движения заставляли его сердце выпрыгивать из груди.

– Мы продолжим завтра, – сказала она. – Я думаю, ты постепенно учишься, пусть и сам того не замечаешь. Шент содержит уроки даже для судхода’я, Сеоман.

Саймон понимал, что Адиту стало скучно и пришло время уходить. Он всегда старался не оставаться у нее в доме слишком долго, чтобы не испытывать ее гостеприимство. Саймон ненавидел, когда ситхи проявляли к нему доброту и понимание, словно он был глупым животным, неспособным на большее.

– Тогда я пойду, Адиту.

Она не предложила ему остаться. Гнев, сожаления и глубокое физическое разочарование сражались в нем, когда он коротко кивнул, повернулся и зашагал к выходу между раскачивавшимися цветами. Полуденный свет проникал сквозь оранжевые и розовые стены, словно Саймон двигался внутри сердца заката.

Саймон немного постоял возле дома Адиту, глядя вдаль, мимо мерцавшего тумана, что поднимался над водопадом, журчавшим рядом с ее дверью. Долина приобрела цвета умбры и золота, с глубокими темно-зелеными тенями от заросших деревьями холмов и ярким изумрудом ухоженных лугов. Если просто смотреть на Джао э-тинукай’и, он казался неподражаемым, точно солнце и дождь. Как и в любом другом месте, здесь были скалы, растения и дома, но в этих домах поселились невероятные ситхи, и у Саймона росла уверенность, что ему никогда их не понять. Он уже знал, что, подобно быстрой и тайной жизни, которая проходила в черной земле под безмятежной травой, Джао э-тинукай’и полон вещей, находившихся за пределами его разумения. Он это выяснил, когда попытался сбежать вскоре после того, как его приговорили к пожизненному заключению среди мягких тюремщиков.

Он выждал три полных дня после того, как услышал приговор, вынесенный Шима’онари. Такое терпение, Саймон не сомневался, демонстрировало хладнокровную тонкость маневра, достойную великого Камариса. Теперь, когда он возвращался к событиям двухнедельной давности, его невежество выглядело смешным. Как он мог быть до такой степени наивным?..

На четвертый день после приговора, когда миновал полдень и принц куда-то ушел, Саймон покинул дом Джирики, быстро пересек реку, как он надеялся, незаметно перебрался через узкий мост и направился к тому месту, откуда они с Адиту вошли в долину. Картина из связанных между собой узлов, что вела к дому Джирики, продолжалась и на другом берегу реки, перемещаясь от дерева к дереву. Те части, мимо которых Саймон проходил, казалось, рассказывали об уцелевших после грандиозной катастрофы и приплывших на лодках к новой земле ситхи – в Светлый Ард? – и о строительстве величественных городов и империй в лесах и горах. Были и другие истории, символы, вплетенные в гобелены и посвященные раздорам и скорби, последовавшим за ними из больной родины, но Саймон слишком торопился, чтобы остановиться и внимательно их рассмотреть.

После того как Саймон довольно далеко прошел вдоль берега реки, он свернул и решительно направился в густой подлесок у подножия гор, где рассчитывал компенсировать потерянное время собственной незаметностью. Он видел вокруг не слишком много ситхи, но не сомневался, что любой из них поднимет тревогу, если заметит, что пленник идет в сторону границы Джао э-тинукай’и, поэтому старался скользить между деревьями с максимальной осторожностью, держась в стороне от широких тропинок. Несмотря на возбуждение побега, он испытывал уколы совести: Джирики, несомненно, будет наказан за то, что позволил смертному сбежать. Тем не менее Саймон имел по отношению к своим друзьям обязательства, которые перевешивали даже многовековые законы ситхи.

Никто его не видел, во всяком случае, никто не пытался остановить. К тому моменту, когда прошло несколько часов, он оказался в более дикой части старого леса и уже не сомневался, что побег увенчался успехом. Его путешествие с Адиту, от Водоемов до дома Джирики, заняло менее двух часов. Сейчас миновало вдвое больше, и он шел, не сворачивая, вдоль берега реки.

Но, когда Саймон выбрался из густого подлеска, он обнаружил, что все еще находится в Джао э-тинукай’и, хотя в той его части, где еще не бывал.

Он стоял на погруженной в тень темной поляне, деревья вокруг опутывали сиявшие в лучах полуденного солнца тонкие шелковистые ленты, похожие на паутину, и казалось, будто на лес кто-то накинул огненную сеть. Посреди поляны Саймон увидел овальную дверь из покрытого мхом белого дерева, в стволе огромного дуба, вокруг которого шелк свисал так плотно, что само дерево становилось почти незаметным. Он немного помедлил, размышляя о том, как миниатюрный отшельник мог жить в дереве на окраине города. Рядом с красивыми, покрытыми зыбью складками дома Джирики или другими изящными сооружениями Джао э-тинукай’и, не говоря уже о живом великолепии Ясиры, это место казалось совсем скромным, как если бы его обитатель прятался даже от неспешных ситхи.

Несмотря на ауру древности и изоляции, дом из паучьего шелка не выглядел угрожающим. Поляна была пустой и мирной, уютной в своей незначительности, воздух пыльным, но приятным, как карманы на платье любимой тетушки. Здесь Джао э-тинукай’и представлялся лишь воспоминанием о трепещущей жизни. Тут хотелось остаться под украшенными шелком деревьями, предоставив остальному миру заниматься своими делами…

Пока Саймон стоял и смотрел на волнообразно шевелившиеся нити, рядом скорбно заворковал голубь, и он вдруг вспомнил о своей миссии. Как долго он здесь торчит и пялится по сторонам, точно глупец? Что, если хозяин дома выйдет наружу или вернется, закончив дела? Тогда поднимется шум, и его поймают, как крысу.

Разочарованный своей первой ошибкой, Саймон поспешил обратно в лес, сказав себе, что просто неправильно оценил время. Еще через час он окажется далеко за границами города и пройдет через Летние Ворота. И тогда, имея в запасе еду, которую он незаметно собрал со щедрого стола принца, он будет идти на юг до тех пор, пока не выйдет из леса. Возможно, умрет, пытаясь это сделать, но он знал, что именно так поступают герои.

Готовность Саймона стать мертвым героем, казалось, не оказала ни малейшего влияния на хитрости Джао э-тинукай’и. Когда он снова выбрался из густых зарослей, солнце уже начало клониться к закату, а он оказался по колено в золотой траве на открытом лесном пространстве перед могучей Ясирой. Саймон ошеломленно застыл перед бабочками, шевелившими яркими крылышками.

Как такое могло произойти? Он все время шел вдоль берега реки, вода постоянно находилась в поле его зрения, и он ни разу не поменял направления. Да и солнце в течение дня вело себя совершенно правильно. Путешествие с Адиту осталось навсегда в его сердце – он не мог забыть ни единой детали! – тем не менее больше чем за половину дня сумел преодолеть расстояние всего в несколько сотен шагов.

Как только Саймон это понял, силы его покинули. Он упал на теплую влажную землю и остался лежать лицом вниз, словно получил тяжелый удар.

В доме Джирики было много комнат, одну из которых он предоставил Саймону, но сам принц большую часть времени проводил в помещении с одной открытой стеной, где Саймон его увидел, когда оказался в Джао э-тинукай’и. В первые недели заключения Саймон проводил все вечера с Джирики, сидя на пологом склоне над водой, пока свет постепенно тускнел на небе, глядя, как удлиняются тени, а блестящий пруд становится темнее. Когда последние следы заката исчезали между ветвями, пруд становился темным зеркалом, и в его фиолетовых глубинах расцветали звезды.

Прежде Саймон никогда по-настоящему не обращал внимания на звуки подступавшей ночи, но компания Джирики – по большей части молчаливая – помогла ему услышать песни сверчков и лягушек и вздохи ветра в деревьях, как нечто более значительное, чем предупреждение о необходимости надвинуть шляпу на уши, чтобы она не улетела. Временами, когда Саймон погружался в наступавший вечер, он чувствовал, что находится на грани величайшего откровения. У него возникало ощущение, что он больше, чем просто Саймон, и к нему приходило понимание того, как можно жить, не тревожась о городах, замках или заботах людей, которые их построили. Иногда его пугали размеры мира и бесконечные глубины вечернего неба, усыпанного холодными звездами.

Но, несмотря на эти странные прозрения, он оставался Саймоном и большую часть времени испытывал разочарование.

– Он определенно не имел в виду то, что сказал.

Саймон слизнул с пальцев сок только что съеденной груши и небрежно швырнул огрызок в траву. Сидевший рядом Джирики вертел в руках хвостик своей груши. Это был пятнадцатый вечер, проведенный в Джао э-тинукай’и – или уже шестнадцатый? – Остаться здесь до самой смерти? Безумие!

Конечно, Саймон не стал рассказывать Джирики о своей неудачной попытке побега, но и не собирался делать вид, что доволен своей участью.

Джирики сделал – как Саймон научился понимать – несчастное лицо, едва заметно поджал губы и слегка прикрыл веками приподнятые в уголках кошачьи глаза.

– Они мои родители, – сказал ситхи. – Они Шима’онари и Ликимейя, повелители зида’я, и их решения остаются неизменными, как смена времен года.

– Но зачем тогда ты привел меня сюда? Ты ведь нарушил правило! – спросил Саймон.

– Правила, которое я бы нарушил, нет. – Джирики еще раз повернул хвостик груши между длинными пальцами, потом бросил его в пруд, и в том месте, где он упал, появился крошечный круг. – Это негласный закон, но не Слово Приказа. Дети Рассвета всегда могли делать все, что захотят, пока это не входило в противоречие со Словом Приказа, но история с появлением здесь смертного восходит к сути вещей, которые разделили наш народ в незапамятные времена. Я могу лишь просить о прощении, Сеоман. Я рискнул, но не имел права играть твоей жизнью. Однако я склонен верить, что наступит день – запомни, всего один раз – когда выяснится, что вы, смертные, правы, а мой народ совершил ошибку. Распространение зимы угрожает многим вещам, а не только королевствам судхода’я.

Саймон лег на спину и стал смотреть на сияющие звезды, пытаясь изгнать поднимавшееся у него внутри отчаяние.

– А твои родители могут изменить свое решение? – спросил Саймон.

– Да, могут, – медленно проговорил Джирики. – Они мудры и были бы добрыми, если бы у них имелась такая возможность. Но ты не слишком на это надейся. Мы, зида’я, никогда не спешим с решениями, в особенности трудными. Для них обычное время на размышления может растянуться на годы, а это большой срок для смертного.

– Годы! – Саймон пришел в ужас. Он вдруг понял животных, готовых отгрызть себе лапу, чтобы спастись. – Годы!

– Я сожалею, Сеоман. – Голос Джирики стал хриплым, словно он испытывал сильную боль, но на золотом лице не появилось никаких эмоций. – Однако есть один благоприятный знак, впрочем, ты не слишком на него рассчитывай. Бабочки остались.

– Что? – удивился Саймон.

– Речь о Ясире, – пояснил Джирики. – Бабочки собираются, когда предстоит принять великие решения. И они до сих пор не улетели, значит, некоторые вещи остались нерешенными.

– Какие? – несмотря на предупреждение Джирики, Саймон почувствовал, как у него возрождается надежда.

– Я не знаю. – Джирики покачал головой. – Сейчас мне лучше держаться в стороне. В данный момент я не являюсь любимым голосом отца и матери, поэтому должен ждать момента, когда смогу снова привести им свои доводы. К счастью, Первая Бабушка Амерасу не всегда одобряет решения моих родителей, в особенности отца. – Он грустно улыбнулся. – Ее слова имеют большое значение.

Амерасу. Саймон знал это имя. Он глубоко вдохнул воздух ночи, и к нему внезапно вернулось видение: лицо необычно прекрасное, но и невероятно древнее, такое, что с ним не могли сравниться даже лишенные возраста родители Джирики. Саймон сел.

– А тебе известно, Джирики, что я однажды видел ее лицо в зеркале – Амерасу, той, что ты называешь Первой Бабушкой?

– В зеркале? В зеркале из чешуйки дракона?

Саймон кивнул.

– Я знаю, что мне не следовало им пользоваться до тех пор, пока не потребуется твоя помощь, но так уж получилось… случайно. – И он описал свою странную встречу с Амерасу и ужасающее появление Утук’ку в серебряной маске.

Казалось, Джирики совершенно забыл о сверчках, несмотря на великолепие их песни.

– Я не запрещал тебе использовать зеркало, Сеоман, – сказал принц. – Удивительно то, что ты сумел увидеть в нем не только собственное отражение. Это странно. – Он сделал незнакомый Саймону жест рукой. – Я должен поговорить с Первой Бабушкой. Очень странно.

– А могу я пойти с тобой? – спросил Саймон.

– Нет, Сеоман снежная Прядь. – Джирики улыбнулся. – Никто не отправляется на встречу с Амерасу, Рожденной на Корабле, без ее приглашения. Даже Корень и Ветка – так следует называть ее ближайшую родню – должны вежливо просить об этой привилегии. Ты даже представить не можешь, как странно то, что ты увидел ее в зеркале. Ты угроза, человеческое дитя.

– Угроза? Я?

Ситхи рассмеялся.

– Твое присутствие, вот что я имею в виду. – Он легко коснулся плеча Саймона. – Ты уникален, Снежная Прядь. Ты непредсказуемый и неизвестный фактор. – Джирики встал. – Мне нужно действовать. Я знаю, что медлить не следует.

Саймон, который никогда не любил ждать, остался со своими мыслями, рядом с прудом, сверчками и недостижимыми звездами.

Все казалось Саймону таким странным. Совсем недавно он сражался за свою жизнь, возможно, даже судьбу всего Светлого Арда. Ему пришлось бороться, несмотря на ужасную усталость, с темной магией, обладая минимальными шансами на победу; а потом зима исчезла, и он оказался заброшенным в лето, далеко от смертельных опасностей и… его окружала скука.

Но, сообразил Саймон, все совсем не так просто. Из того что его изъяли из привычного мира, вовсе не следовало, что оставленные им проблемы решены. Напротив: где-то там, живая или мертвая в заснеженном лесу за Джао э-тинукай’и, находилась его лошадь Искательница и ее тяжкая ноша – меч Шип, ради которого он и его друзья прошли сотни лиг и проливали драгоценную кровь. Люди и ситхи в равной степени умирали, чтобы отыскать клинок для Джошуа. А теперь, когда меч, скорее всего, потерян в лесу, Саймона пленили с такой же небрежностью, с какой Рейчел однажды заперла его в одной из темных кладовых Хейхолта за какой-то незначительный проступок.

Саймон рассказал Джирики о потерянном мече, однако ситхи лишь пожал плечами, сохраняя полную безмятежность, что взбесило Саймона. Но он ничего не мог сделать.

Саймон взглянул вверх. Он шел вдоль берега, дом Джирики вместе с картинами, сотканными из узлов, остался далеко у него за спиной. Он присел на камень и стал наблюдать, как белая цапля на длинных ногах-ходулях стоит на мелководье, ее блестящий глаз смотрел на воду равнодушно, она делала вид, что ее не интересуют страхи осторожной рыбы.

Он был уверен, что прошло не менее трех недель с тех пор, как он попал в долину. В течение последних нескольких дней его заключение стало казаться ему чем-то вроде ужасно глупой шутки, которая продолжается слишком долго и теперь может испортить удовольствие всем.

Что я могу сделать?! Полный раздражения, он вытащил из земли веточку и швырнул ее в воду. Уйти от ситхи было невозможно.

Вспоминая о грандиозной неудаче своей первой попытки бегства, за которой последовали другие эксперименты, подтвердившие первоначальный вывод, Саймон презрительно фыркнул и швырнул другую ветку в воду. Каждая следующая попытка сбежать приводила его в центр Джао э-тинукай’и.

«Как я мог быть таким олухом? – с тоской думал он. – Почему решил, что мне будет легко отсюда сбежать, когда мы с Адиту ушли от зимы, чтобы сюда попасть?»

Ветка закрутилась, вращаясь, как флюгер, а потом ее унесло слабое течение.

«Она, как я, – подумал Саймон, глядя на ветку. – Именно так меня воспринимают ситхи. Некоторое время я пробуду здесь, а потом умру, а они даже не поймут, что я старею».

От этой мысли его вдруг охватил ужас, и внезапно более всего на свете ему захотелось оказаться среди таких же недолго живущих людей, даже рядом с Рейчел Драконихой, чем с этими безупречно вежливыми бессмертными с кошачьими глазами.

Саймона переполняли тревоги и раздражение, и он прыжками помчался вверх по берегу, пиная тростник, попадавшийся на пути, и едва не столкнулся с одетым в свободные синие штаны мужчиной ситхи, который стоял в зарослях и смотрел в сторону реки. В первый момент Саймон подумал, что незнакомец за ним шпионит, но тонкое лицо ситхи не изменилось, когда он подошел ближе. И ситхи не отвел глаз, когда юноша его миновал. Незнакомец тихонько напевал хриплую мелодию, состоявшую из свиста и пауз. Его внимание было сосредоточено на росшем на берегу реки дереве, чьи корни уходили в воду.

Саймон не удержался от недовольного фырканья. Что не так с этими людьми? Они бродят повсюду, как сомнамбулы, говорят вещи, не имеющие смысла, – даже Джирики иногда произносит таинственную чепуху, а ведь он всегда казался Саймону самым прямым из всех ситхи, – и все смотрят на него, как на насекомое. Если вообще соизволяют заметить.

Несколько раз Саймон встретил Ки’ушапо и Сиянди, сопровождавших Джирики и отряд Саймона во время путешествия на север от Альдхорта до подножия Урмшейма – он не сомневался, что это они, но ни тот, ни другой никак не показали, что узнали его, даже не поздоровались. Саймон не мог поклясться, что не ошибся, но то, как они старательно отводили глаза в сторону, убедило его, что он прав.

После путешествия по северным пустошам родич Джирики Ан’наи и солдат из Эркинланда Гриммрик погибли на драконьей горе Урмшейм, под ледяным водопадом, получившим имя Дерево Удун. Их похоронили вместе, смертного и бессмертного, и тогда Джирики сказал, что история таких случаев не знала в течение столетий. А теперь Саймон, смертный, пришел в запретный Джао э-тинукай’и. Ки’ушапо и Сиянди могли не одобрять его пребывания здесь, но они знали, что он спас их принца Джирики, а еще, что Саймон Хикка Стайя, Несущий Стрелу, – так почему же они так старательно его избегают?

А если Саймон ошибся, тогда почему настоящие Ки’ушапо и Сиянди его не нашли, ведь он единственный смертный среди ситхи. Неужели они так рассердились на Саймона за появление здесь, что не могут хотя бы поздороваться? Может быть, им в каком-то смысле неловко за Джирики, который привел такое существо в их тайную долину? Тогда почему они ему этого не сказали, почему не сказали ничего? Дядя Джирики, Кендрайа’аро, хотя бы честно и прямо выказал свое отрицательное отношение к смертным.

Размышления о подобных вещах привели Саймона в еще более мрачное настроение. Полный гнева, он снова спустился к речному берегу. Ему потребовалось огромное усилие, чтобы не вернуться к наблюдавшему за рекой красавцу ситхи, чтобы окунуть его тонкое, чуждое лицо в грязь.

Саймон зашагал по долине, он уже не думал о побеге, просто хотел избавиться от переполнявших его чувств, на пути ему встретились еще несколько ситхи, большинство просто гуляли в одиночку, хотя попались и несколько молчаливых пар. Некоторые смотрели на него с нескрываемым интересом, другие, казалось, не замечали. Группа из четырех ситхи слушала пятого, который пел, и они не отрываясь следили за плавными движениями певца.

«Милосердный Эйдон, – мысленно проворчал Саймон, – о чем они вообще думают? Они даже хуже доктора Моргенеса!»

Впрочем, доктор был также склонен к долгому молчанию, которое нарушало лишь его лишенное мелодии пение. Однако Моргенес хотя бы в конце дня мог откупорить кувшин с пивом и начать рассказывать Саймону истории или ругать за ужасный почерк.

Саймон пнул еловую шишку и стал смотреть, куда она покатится. Он неохотно признавался самому себе, что ситхи красивы. Их изящество, плавные линии одежды, безмятежные лица – все заставляло его чувствовать себя грязной дворняжкой, которая болтается рядом со столами, накрытыми белоснежными скатертями в доме большого лорда. И хотя плен угнетал Саймона, иногда жестокий внутренний голос шептал, что это справедливо. Он не имел права здесь находиться, и теперь, когда сюда явился такой жалкий оборванец, он уже никогда не сможет уйти, чтобы марать бессмертных своими историями. Как персонаж Джека Мундвода Осгаль, он отправился в волшебный курган. И мир для него уже не будет прежним.

Саймон замедлил шаг, и теперь это уже был не гневный марш, а неспешная прогулка с опущенными плечами. Вскоре он услышал плеск воды о камень, отвел взгляд от испачканных в траве сапог и обнаружил, что пересек долину и оказался в тени холмов. Саймон почувствовал, как в нем просыпается надежда. Он находился рядом с Водоемами, как их назвала Адиту, неподалеку виднелись Летние Ворота. Получалось, что сейчас, когда он не пытался искать выход, он сумел сделать то, что у него не получалось прежде.

Пытаясь изобразить полное равнодушие, которое позволило ему здесь оказаться, Саймон сошел с тропы и зашагал туда, откуда доносился плеск воды, лениво поглядывая на смыкавшиеся над головой кроны деревьев. Очень скоро он оказался в прохладной тени холмов и дальше зашагал по зеленому ковру, покрывавшему склон, где цвели скромные синие гвоздики и белая жимолость. По мере того как песня воды становилась громче, Саймону пришлось изо всех сил себя сдерживать, чтобы не побежать; он остановился возле дерева, чтобы отдохнуть, как если бы просто прервал неспешную прогулку. Саймон смотрел на полосы солнечного света, копьями проникавшие сквозь листву, и прислушивался к собственному, постепенно становившемуся ровным дыханию. А потом, как будто он забыл, куда шел, – быть может, ему лишь показалось, что шум воды усилился? – он снова зашагал вверх по склону.

Когда он добрался до вершины первого холма, не сомневаясь, что увидит самый нижний из Водоемов, Саймон обнаружил, что стоит у границы круглой долины. Верхние склоны заросли березами, листья которых уже начали по-летнему желтеть и негромко шуршали на ветру, точно обрывки золотого пергамента. За березами следующий уровень густо зарос деревьями с серебристой листвой, трепетавшей на ветру и падавшей на дно долины.

В основании круглой долины, внутри круга серебристой листвы царила растительная темнота, сквозь которую не мог проникнуть взгляд Саймона. Но то, что там росло, также шевелилось на ветру: нечто вроде рокочущего шепота поднималось из темных глубин, звуки, которые могли издавать разбросанные ветром листья и ветки или с тем же успехом тысячи тонких ножей, с шипением покидающих изящные ножны.

Саймон выдохнул, когда понял, что слишком долго задерживал дыхание. Воздух долины поднимался к нему, полный сладкой горечи. Он уловил запах растений, острый аромат скошенной травы и глубокое, пьянящее благоухание пряностей, которые Моргенес добавлял в свой вечерний бокал вина. Саймон сделал еще один вдох и почувствовал диковинное опьянение. Здесь присутствовали и другие запахи, дюжины, даже сотни – роз, растущих возле старой каменной стены, навоза из конюшен, дождя на пыльной дороге, соленый привкус крови, похожий, но совсем не такой терпкий аромат морского прибоя. Он встряхнулся, как мокрый пес, понял, что его влечет вниз, – и сделал несколько шагов.

– Мне жаль, но ты не можешь туда попасть.

Саймон резко повернулся и увидел женщину ситхи, стоявшую на вершине холма у него за спиной. В первый момент он подумал, что это Адиту. Но незнакомая ситхи была одета лишь в тонкую ткань, спадавшую вниз с поясницы. Ее кожа казалась красно-золотой в лучах заходящего солнца.

– Что?..

– Ты не можешь туда попасть. – Она говорила на языке смертных не очень уверенно. Однако на ее лице не было раздражения. – Мне жаль, но ты не можешь. – Она сделала шаг к Саймону и с любопытством на него посмотрела. – Ты тот судхода’я, что спас Джирики.

– И что с того? А вы кто? – угрюмо спросил он.

Саймон не хотел смотреть на ее грудь и стройные мускулистые ноги, но это оказалось почти невозможно. Он почувствовал, как в нем начинает расти гнев.

– Моя мать дала мне имя Майе’са, – сказала она, тщательно выговаривая каждое слово, словно язык Саймона был фокусом, который она изучила, но никогда не использовала на практике.

В белых волосах он видел золотые и черные пряди. Глядя на длинные локоны – безопасное место, где могли остановиться его глаза, – Саймон вдруг сообразил, что у всех ситхи белые волосы, а мириады различных цветов радуги, делающих их похожими на диковинных птиц, на самом деле всего лишь краска. Даже необычный цвет вереска в волосах Джирики – краска! Уловка! В точности как у шлюх, которых поносил отец Диниван во время проповедей в часовне Хейхолта! Саймон почувствовал, как его гнев набирает силу, повернулся спиной к женщине ситхи и стал спускаться в долину.

– Вернись, Саймон Снежная Прядь. Это Роща Ежегодного Танца. Ты не сможешь туда попасть.

– Останови меня, – прорычал он. Может быть, ее стрела вонзится ему в спину? Он видел, как впечатляюще владеет луком Адиту, когда несколько дней назад сестра Джирики с пятидесяти шагов положила четыре стрелы подряд в ветку дерева. Он нисколько не сомневался, что другие женщины ситхи столь же умело управляются с луком, но сейчас ему было все равно. – Убейте меня, если пожелаете, – добавил он, а потом подумал, что не стоит так испытывать свою удачу.

Сгорбившись, Саймон зашагал вниз по склону, в сторону шепчущих берез. Однако не услышал свиста стрелы, поэтому рискнул обернуться. Та, которую звали Майе’са, все еще стояла на прежнем месте, и на ее изящном лице застыло недоумение.

Он помчался вниз, мимо стволов с тонкой белой корой и через некоторое время заметил, что склон начал выравниваться. А потом обнаружил, что бежит уже вверх по склону, тогда Саймон остановился и принялся оглядываться, чтобы оценить свое положение. Вся чаша долины лежала перед ним, однако он каким-то образом переместился вдоль края от того места, где осталась стоять ситхи, продолжавшая на него смотреть.

Ругаясь от охватившей его ярости, он снова стал спускаться по склону, но вновь ощутил, как выравнивается земля, а потом начинается подъем. Он так и не приблизился к дну долины – ему удалось преодолеть лишь треть пути сквозь кольцо берез.

Попытки спуститься с другого склона также ни к чему не привели. Ветер вздыхал в березовой роще, листья шелестели, и у Саймона возникло ощущение, что он попал в сон, где ему, несмотря на все усилия, не удается сдвинуться с места. Наконец, полный разочарования, он закрыл глаза и побежал. Его ужас на мгновение перерос в пьянящее возбуждение, когда он почувствовал, как земля уходит вниз. Ветки деревьев хлестали его по лицу, но диковинная удача позволяла ему не врезаться в многочисленные стволы, стоявшие у него на пути.

Когда Саймон остановился и открыл глаза, он увидел, что снова оказался на вершине холма. Перед ним стояла Майе’са, и ее тонкая юбка трепетала на ветру.

– Я же тебе говорила, что ты не можешь попасть в Рощу Ежегодного Танца, – сказала она, словно объясняла очевидный факт ребенку. – Неужели ты думаешь, что способен на это? – Она вытянула длинную шею и покачала головой, в широко раскрытых глазах застыло любопытство. – Ты странное существо.

Она стала спускаться вниз, в сторону Джао э-тинукай’и, и вскоре исчезла из вида. Саймон последовал за ней. Опустив голову, он смотрел на носки своих сапог, приминавших траву, и довольно скоро обнаружил, что стоит на тропе перед домом Джирики. Наступил вечер, со стороны пруда доносилось пение сверчков.

– Очень хорошо, Сеоман, – сказала Адиту на следующий день. Она кивнула, глядя на доску для шента. – Введение в заблуждение! Ты идешь в противоположную сторону от того места, куда хочешь попасть. Ты учишься.

– Однако это работает далеко не всегда, – хмуро ответил Саймон.

Ее глаза сверкнули.

– Верно. Иногда требуется более сложная стратегия. Но это начало.

* * *

Бинабик и Слудиг не стали сильно углубляться в лес, просто нашли место для лагеря, где деревья защищали их от пронизывающего ветра, не смолкавший голос которого больше походил на вой. Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу в своих путах, и даже Кантака выглядела встревоженной. Она вернулась после третьего визита в лес и теперь сидела, навострив уши, словно прислушивалась к ожидаемому, но все равно жуткому предзнаменованию. В глазах у нее горело отраженное пламя костра.

– Ты думаешь, здесь мы в большей безопасности, маленький человек? – спросил Слудиг, точивший свой меч. – Я бы предпочел видеть вокруг пустые степи, а не лес.

Бинабик нахмурился.

– Весьма возможно, но неужели ты бы хотел встретиться с волосатыми гигантами, которых мы видели?

Белый Путь, широкая дорога, шедшая вдоль северной границы Альдхорта, наконец свернула у восточной окраины леса на юг, впервые с того момента, как они много дней назад вместе с Саймоном покинули старую дорогу Тумет’ай. Вскоре после этого они заметили несколько белых теней, двигавшихся на большом расстоянии за ними, – и узнали гюне. Гиганты, прежде не покидавшие свои охотничьи угодья у подножия Стормспайка, теперь уходили от них на значительные расстояния. После потерь, которые их отряд понес после схватки с этими существами, тролль и риммер не питали ложных надежд на благополучный исход новой встречи с волосатыми чудовищами.

– А почему ты думаешь, что, углубившись на несколько фарлонгов в лес, мы будем в безопасности? – потребовал ответа Слудиг.

– Мы ни в чем не можем быть уверены, – сказал Бинабик, – но я знаю, что маленькие подлые копатели неохотно роют туннели в Альдхорте. Возможно, гиганты испытывают такие же чувства.

Слудиг фыркнул, и его клинок заскрипел на точильном камне.

– А как же гюне, которого Джошуа убил рядом с Наглимундом, когда нашел юношу Саймона. Он ведь был в лесу, разве не так?

– Того гюне туда загнали, – раздраженно ответил Бинабик и положил вторую, завернутую в листья птицу на угли. – Жизнь не дает обещаний, Слудиг, но мне кажется, что лучше лишний раз не рисковать.

Риммер ответил после короткой паузы.

– Ты рассуждаешь разумно, тролль. Просто я устал. Я хочу уже добраться до цели нашего путешествия, до Скалы Прощания! Потом отдать Джошуа проклятый меч и проспать целую неделю. В постели.

Бинабик улыбнулся.

– Да, конечно. Но это не меч Джошуа, во всяком случае, я не уверен, что он предназначен для него. – Бинабик встал и взял сверток, лежавший у дерева. – Я понятия не имею, кому он предназначен. – Бинабик развернул меч, открыв черную поверхность клинка, но свет костра позволил разглядеть лишь его очертания. – Видишь? – сказал Бинабик, приподнимая меч. – Сейчас Шип считает, что его может нести маленький тролль.

– Не говори о нем так, словно он живой, – проворчал Слудиг, быстро сотворив в воздухе знак Дерева. – Это противоречит природе.

Бинабик посмотрел на него.

– Возможно, его и нельзя назвать живым, как медведя, или птицу, или человека, но он больше чем просто металл, из которого его выковали. И ты это знаешь, Слудиг.

– Очень может быть. – Риммер нахмурился. – Проклятье, я не знаю. Именно по этой причине я не люблю о нем говорить. Мне снятся сны о пещере, где мы его нашли.

– Меня это не удивляет, – тихо сказал тролль. – Ужасное место.

– Дело вовсе не в месте – и даже не в черве или смерти Гриммрика. Мне снится проклятый меч, маленький человек. Он лежал там, среди костей, словно ждал нас. Холодный, как змея в своем логове…

Слудиг смолк. Бинабик посмотрел на него, но ничего не ответил.

Риммер вздохнул.

– И я до сих пор не понимаю, зачем он нужен Джошуа.

– Я понимаю ничуть не больше, но он очень могущественный. Нам полезно это помнить. – Бинабик погладил черную поверхность, как спину кошки. – Взгляни на него, Слудиг, мы были так поглощены нашими испытаниями и потерями, что едва не забыли про Шип. Он рождает легенды! Возможно, величайшее оружие, которое увидело свет в Светлом Арде, – более важное, чем Оиндат, копье Эрна или праща Чукку.

– Да, возможно, меч – могущественное оружие, – проворчал Слудиг, – но я сомневаюсь, что оно приносит удачу. Клинок ведь не спас Камариса, верно?

По губам Бинабика пробежала таинственная улыбка.

– Но у Камариса не было меча, когда его унесло в залив Фираннос; так рассказал шут Тайгер. Именно по этой причине мы сумели его найти в пещере на горе дракона. В противном случае он оказался бы в океане вместе с Камарисом.

От налетевшего с диким воем порыва ветра зашумели ветви у них над головами. Слудиг подождал, когда все стихнет, и придвинулся поближе к уютному костру.

– Как мог такой великий рыцарь выпасть из лодки? Надеюсь, Бог даст мне возможность умереть достойно, в сражении. Это лишь доказывает, что с лодками лучше дел не иметь.

Бинабик широко улыбнулся, показав желтые зубы.

– Услышать такие слова от потомка величайших моряков, известных человечеству! – затем его лицо стало серьезным. – Впрочем, следует заметить, что многие сомневаются в том, что Камарис упал в море. Кое-кто считает, что он утопился.

– Что? Во имя Усириса! Зачем ему так поступать? – Слудиг возмущенно ткнул длинной веткой в костер.

Тролль пожал плечами.

– Это всего лишь слух, но я бы не стал игнорировать подобные вещи. Записи Моргенеса полны необычных идей. Кинкипа! Как бы я хотел, чтобы у меня нашлось время изучить его труды! Среди прочего Моргенес рассказывает в истории жизни Престера Джона, что сэр Камарис был очень похож на принца Джошуа, подверженного приступам странной меланхолии. Кроме того, он преклонялся перед королевой Джона, Ибекой. Престер Джон сделал Камариса ее защитником, а когда Роза Эрнисдарка – как многие называли Ибеку – умерла, родив Джошуа, говорят, Камарис погрузился в глубокую печаль, стал свирепым и странным, слал проклятия богам и небесам. Он отказался от меча и доспехов и многих других вещей, как человек, решивший посвятить жизнь религии, или тот, кто знает о своей скорой смерти. Он возвращался к себе домой в Винитту после паломничества в Санцеллан Эйдонитис, когда исчез во время шторма возле острова Харча.

Бинабик наклонился вперед и начал вытаскивать из костра завернутых в листья птиц, стараясь не обжечь свои короткие толстые пальцы. Огонь потрескивал, ветер стонал.

– Увы, – наконец ответил Слудиг. – Твои слова лишний раз убеждают в том, что лучше держаться подальше от сильных и могущественных людей нашего мира. За исключением герцога Изгримнура, у которого разумная голова на плечах, остальные же непостоянны и глупы, как гуси. Твой принц Джошуа, надеюсь, ты меня простишь, первый среди них.

Бинабик вновь усмехнулся.

– Он вовсе не мой принц Джошуа, и он – как ты выразился? – непостоянный. Но только не глупый. Совсем даже. Возможно, он наша единственная надежда предотвратить грядущую бурю. – И, чтобы больше не говорить на сомнительную тему, тролль занялся ужином, подтолкнув окутанную паром птицу риммеру. – Вот. Поешь. Быть может, гюне наслаждаются холодной погодой и оставят нас в покое. И тогда мы сможем без происшествий проспать всю ночь.

– Это совсем не помешает, – ответил Слудиг. – Нам еще предстоит долгий путь, прежде чем мы сможем отдать проклятый меч Джошуа.

– Мы должны довести дело до конца ради тех, кто погиб, – сказал Бинабик, глядя в темную чащу окружавшего их леса. – У нас нет свободы выбора, нам нельзя потерпеть поражение.

Пока они ели, Кантака встала и начала бродить вокруг лагеря, внимательно прислушиваясь к вою ветра.

* * *

Над Пустошами властвовала вьюга, завывавший ветер стал таким сильным, что срывал кору с деревьев на северной границе леса Альдхорт. Огромного пса совершенно не беспокоила жуткая погода, он легко бежал сквозь слепивший снег, и его жесткие, как камень, мышцы напрягались и расслаблялись под коротким мехом. Когда пес оказался рядом с Ингеном, Королевский Охотник засунул руку под куртку и вытащил неровный кусок сушеного мяса с чем-то твердым, подозрительно напоминавшим коготь, на одном конце. Белый пес моментально сгрыз угощение и остался стоять, вглядываясь в темноту маленькими тусклыми глазами – ему очень хотелось снова куда-то бежать. Инген рукой в перчатке осторожно почесал его за ушами, потом его пальцы переместились вдоль мощных челюстей, которые легко могли раздавить кусок скалы.

– Да, Нику’а, – прошептал Охотник, и его голос эхом отразился от шлема. В глазах у него горел такой же безумный огонь, как у пса. – Ты взял след, верно? О, Королева будет тобой гордиться. А мое имя станут воспевать до тех пор, пока солнце не почернеет и сгниет, а потом рухнет с неба.

Инген Джеггер поднял шлем, позволив обжигающему ветру ударить в лицо. Он доподлинно знал, что где-то в темноте сияют холодные звезды – как и то, что его добыча все еще в лесу и он с каждым днем к ней приближается. В данный момент он не ощущал себя бесстрастным, не знающим устали псом, который являлся его символом и чья оскаленная пасть украшала шлем; нет, он превратился в более утонченного хищника из числа кошачьих, существо, наполненное яростной, но тихой радостью. Он ощущал ледяную ночь на лице и знал, что ничто, живущее под черным небом, не в силах долго от него убегать.

Джеггер вытащил из рукава кристаллический кинжал и выставил его перед собой, словно зеркало, в котором мог увидеть свое отражение. Поймав отблеск лунного или звездного света, прозрачный клинок засиял под его пальцами холодным голубым светом, и резьба начала извиваться, точно клубок змей. Это было все, о чем он мечтал – и даже больше. Королева в Серебряной Маске поставила перед ним грандиозную задачу, он непременно ее выполнит и станет легендой. Скоро – он чувствовал с уверенностью, вызывавшей дрожь, – скоро задача будет выполнена. Инген спрятал кинжал в рукаве.

– Иди, Нику’а, – прошептал он, словно скрытые звезды могли его выдать, если услышат. – Пришло время выследить и поймать нашу жертву. Нам нужно спешить.

Инген вскочил в седло, и его терпеливый скакун зашевелился, словно просыпаясь.

Взвихрился снег, и в пустой ночи, там, где только что находились мужчина, пес и лошадь, не осталось ничего.

* * *

Дневной свет тускнел, и прозрачные стены дома Джирики постепенно темнели. Адиту принесла ужин, состоявший из фруктов и теплого хлеба, в комнату Саймона, как акт доброты, и он был бы ей благодарен еще больше, если бы она не осталась, чтобы его раздражать. И не то чтобы Саймон не наслаждался ее экзотической красотой, более того, именно красота и бесстыдство Адиту тревожили его, не давая сосредоточиться на приземленном процессе приема пищи.

Адиту провела пальцем вдоль его позвоночника, и Саймон чуть не подавился хлебом.

– Не делай так!

На лице Адиту появилось любопытство.

– Почему? Это вызывает у тебя боль?

– Нет! Конечно нет! Мне щекотно.

Он угрюмо отвернулся, внутренне сожалея о своих плохих манерах, – но не слишком. Он испытывал, как это часто бывало, когда рядом находилась Адиту, замешательство. Джирики, несмотря на свою отчужденность, никогда не заставлял Саймона ощущать себя глупым смертным, а рядом с Адиту ему постоянно казалось, будто он сделан из глины.

Сегодня она была одета лишь в перья, драгоценные бусины и несколько полосок ткани. Ее тело сияло от ароматических масел.

– Щекотно? Но разве это плохо? – спросила она. – Я не хочу причинять тебе боль или неудобство, Сеоман. Просто ты… – Она поискала подходящее слово, – такой необычный, а я редко бывала в обществе твоих соплеменников. – Казалось, она наслаждалась его смущением. – Какой ты широкий здесь… – Она провела пальцем от одного плеча до другого, вздохнув, когда он снова сдавленно вскрикнул. – Очевидно, ты совсем другой, не как мои соплеменники.

Саймон, отошедший на пару шагов, чтобы оказаться за пределами ее досягаемости, только фыркнул. Рядом с Адиту ему было не по себе, в ее присутствии он чувствовал, что у него возникает дьявольский зуд, а оставшись в одиночестве, сразу начинал желать и бояться ее прихода. Всякий раз, когда он смотрел на стройное тело, которое она демонстрировала с легкостью, продолжавшей шокировать Саймона до самых глубин его существа, он вспоминал громоподобные проповеди отца Дреосана. И с удивлением обнаружил, что священник, по его мнению, полный идиот, в конце концов оказался прав – дьявол действительно ставит ловушки для плоти. Одно только наблюдение за гибкими кошачьими движениями Адиту казалось ему ужасным грехом. И то, что сестра Джирики принадлежала к другому народу, все только усугубляло.

Как учил священник, Саймон пытался вызвать перед собой чистое лицо Элизии Матери Господней, когда сталкивался с искушениями плоти. Дома, в Хейхолте, Саймон видел ее на сотнях картин и скульптур, в бесчисленных святилищах, озаренных свечами, но сейчас с тревогой обнаружил, что память его предала. Глаза святой матери Усириса казались ему более игривыми и… кошачьими… чем им следовало быть.

Несмотря на смущение, в своем одиночестве он испытывал благодарность Адиту за внимание, каким бы легкомысленным и дразнящим оно временами ни становилось. И особенно за еду. В последнее время Джирики редко бывал дома, и Саймон не знал, какие фрукты, овощи и не слишком знакомые ему растения, что росли в огромных лесных садах принца, ему можно есть. В этом он мог положиться только на сестру принца. Даже у первой семьи – «Корня и Ветви», как Джирики их называл, – не было слуг. Все сами ухаживали за собой, что соответствовало одинокому образу жизни ситхи. Саймон знал, что ситхи держали домашних животных, точнее, в долине их жило множество, и они приходили по их первому зову. Козы и овцы позволяли себя доить – Адиту часто приносила Саймону ароматные сыры, но ситхи, казалось, совсем не ели мяса. Саймон часто с вожделением думал о доверчивых животных, гулявших по тропам Джао э-тинукай’и. Он знал, что никогда не осмелится что-то с ними сделать, но – Эйдон! – как ему хотелось отведать бараньей ноги!

Адиту снова слегка его толкнула, но Саймон стойко сдержался. Она встала и прошла мимо гнезда из мягких одеял, постели Саймона, и остановилась возле развевавшейся синей стены. Когда Джирики привел его сюда в первый раз, она была алой, но хозяин каким-то образом поменял цвет на более спокойную лазурь. Когда Адиту провела по ней рукой с длинными пальцами, ткань скользнула в сторону, открыв другую комнату больше размером.

– Давай вернемся к нашей игре, – предложила она. – Ты слишком серьезен, дитя человеческое.

– Я никогда не смогу научиться, – пробормотал Саймон.

– Ты не стараешься. Джирики говорит, что ты обладаешь хорошим умом, – впрочем, мой брат и прежде совершал ошибки. – Адиту протянула руку к складке в стене, достала оттуда кристаллическую сферу, которая начала светиться, как только она к ней прикоснулась, положила ее на простой деревянный треножник, и темную комнату озарило сияние. Затем из-под разноцветной доски для шента она достала резную деревянную шкатулку, в которой хранились полированные камни, игравшие роль фишек. – Кажется, я только что создала себе владения Лесных Жаворонков. Давай, Саймон, поиграем, и не нужно дуться. Вчера у тебя была отличная идея, очень умная – бежать от того, что ты по-настоящему ищешь. – Она погладила его по плечу, от чего волоски на его коже встали дыбом, и подарила одну из странных улыбок ситхи, полную непостижимой значимости.

– Сеоману предстоят сегодня другие игры. – В дверном проеме появился Джирики, одетый в нечто церемониальное – халат с изящной вышивкой и множеством оттенков желтого и синего. На ногах у него были серые мягкие сапоги. На бедре в ножнах из того же серого материала висел меч Индрейю, волосы украшали три белых пера цапли. – Его призвали.

Адиту аккуратно расставила фишки на доске.

– В таком случае я буду играть сама – если только ты не останешься, Ивовый Прутик. – Она посмотрела на Джирики из-под опущенных век.

Джирики покачал головой.

– Нет, сестра, я должен быть проводником Сеомана.

– Куда я иду? – спросил Саймон. – И кто меня призвал?

– Первая Бабушка. – Джирики поднял руку и сделал быстрый, но торжественный жест. – Амерасу, Рожденная на Корабле, хочет тебя видеть.

Когда Саймон молча шагал под звездами, он думал о вещах, которые ему довелось увидеть с тех пор, как он покинул Хейхолт. Подумать только, когда-то он боялся, что проведет всю жизнь и умрет в скучном замке! Неужели не будет конца необычным местам, куда ему еще предстоит попасть, и людям, которых суждено встретить. Не исключено, что Амерасу ему поможет, тем не менее Саймон устал от странностей. Впрочем, с ужасом сообразил он, если Амерасу или кто-то еще более старый за него не заступится, прекрасные, но ограниченные пространства Джао э-тинукай’и так и останутся последним, что он сможет увидеть.

Но, странное дело, неожиданно подумал он, куда бы он ни шел и что бы ему ни довелось увидеть, он был прежним Саймоном – чуть больше, чем Олухом, но все равно не слишком отличавшимся от неуклюжего поваренка, который жил в Хейхолте. Те далекие мирные дни, казалось, исчезли навсегда, без малейшей надежды на возвращение, однако Саймон, переживший их, все еще существовал. Однажды Моргенес сказал ему, что свой дом нужно строить в собственной голове, и тогда никто не сможет его отнять. Наверное, доктор имел в виду именно это? Оставаться тем же человеком, где бы ты ни оказался и какие бы безумные события с тобой ни происходили? Почему-то эта мысль не показалась Саймону правильной.

– Я не стану нагружать тебя бременем указаний, – неожиданно заговорил Джирики, напугав Саймона. – Перед встречей с Первой Бабушкой требуется исполнение некоторых ритуалов, но ты их не знаешь и не сможешь повторить, даже если тебе о них расскажут. Однако я не думаю, что это повод для тревоги. Я считаю, что Амерасу хочет тебя увидеть из-за того, кто ты есть и что видел, а не затем, чтобы исполнил Шесть Песен Почтительной Просьбы.

– Шесть чего?

– Это не существенно, – ответил Джирики. – Но помни: хотя Первая Бабушка принадлежит к той же семье, что Адиту и я, мы – дети Последних Дней. Амерасу, Рожденная на Корабле, одно из первых наделенных даром речи существ, оказавшихся в Светлом Арде. И я говорю это тебе не для того, чтобы напугать, – поспешно добавил Джирики, увидев тревогу на залитом луной лице Саймона, – но чтобы ты понимал, как сильно Амерасу отличается даже от моих отца и матери.

В наступившем молчании Саймон обдумывал слова Джирики. Могла ли красивая женщина с печальным лицом, которую он видел недавно, быть одним из самых древних существ в мире? Он не сомневался в словах Джирики, но его собственные дикие мысли дошли до последнего предела, однако ему все равно не удавалось их понять.

Петлявшая тропа привела их к каменному мосту. Оказавшись на другом берегу реки, они попали в более лесистую часть долины. Саймон старался запомнить тропинки, которые они выбирали, но скоро обнаружил, что картины в памяти тают, иллюзорные, точно звездный свет. Он лишь помнил, что они пересекли еще несколько ручьев, и голос каждого следующего звучал более мелодично, чем предыдущий, пока они не вошли в часть леса, показавшуюся Саймону совсем тихой. Среди толстых узловатых деревьев даже песни сверчков были едва различимы. Ветви деревьев раскачивались, но ветер стих.

Когда они наконец остановились, Саймон, к своему немалому удивлению, обнаружил, что уже стоял перед высоким, окутанным паутиной шелковых нитей, испускавших слабый свет, деревом, к которому вышел во время первой попытки к бегству. Казалось, будто огромное дерево вырастило для себя сияющий плащ.

– Я уже бывал здесь прежде, – медленно проговорил он.

В теплом неподвижном воздухе он вдруг почувствовал сонливость и удивительную настороженность.

Джирики посмотрел на него и молча повел к дубу. Там он приложил руку к так глубоко утопленной в коре двери, покрытой мхом, что Саймону показалось, будто дуб вырос вокруг нее.

– У нас есть разрешение, – спокойно сказал он.

Дверь бесшумно открылась внутрь.

За дверью глазам Саймона открылась совершенно невозможная картина: узкий коридор, уходивший вперед и затянутый шелком, как входная дверь дома-дуба. Крошечные источники света, размером со светлячка, горели внутри матовых нитей, наполняя коридор мерцающим сиянием. Саймон, который мог бы поклясться на святом Дереве, что за огромным дубом не было ничего, кроме других деревьев, сделал шаг назад, чтобы проверить, где мог прятаться коридор – быть может, он каким-то образом уходил в землю? – но Джирики взял его за локоть и вновь перевел через порог. Дверь за ними закрылась.

Их со всех сторон окружали сети из шелковой паутины, словно они двигались среди облаков и звезд. Странная сонливость все еще одолевала Саймона, каждая деталь казалась четкой и чистой, но он не знал, как долго они шли по мерцавшему проходу. Наконец они оказались на более открытом месте, в помещении, где пахло кедром и цвела слива, другие запахи Саймон определить не смог. Через минуту источников света стало меньше, и большую комнату наполнили длинные, трепетавшие тени. Время от времени стены потрескивали, как если бы они с Джирики находились в трюме корабля или внутри ствола дерева, более широкого, чем любое, что Саймон видел прежде. Он слышал звук медленно падавшей воды, подобный последним каплям бури, стекавшим по ивовым ветвям в водоем. Едва различимые очертания вдоль темных стен походили на людей – возможно, это были статуи, потому что они стояли совершенно неподвижно.

Пока Саймон молча смотрел и его глаза еще не успели привыкнуть к полумраку, царившему в комнате, что-то задело его ногу. Он подскочил и вскрикнул, но уже через мгновение мерцавший свет показал ему хвост, который мог принадлежать только кошке, быстро скрывшейся в тенях у стены. Саймон затаил дыхание.

Он решил, что, хотя это очень странное место, оно не вызывало страха. Воздух в окутанной тенями комнате был теплым и безмятежным, чего ему ни разу не удалось ощутить в Джао э-тинукай’и. Джудит, толстая хозяйка кухни Хейхолта, назвала бы ее уютной.

– Добро пожаловать в мой дом, – прозвучал голос из темноты, и булавочные головки света начали разгораться вокруг одной из затененных фигур, озаряя белую голову и спинку высокого кресла. – Подойди ближе, дитя человеческое. Я тебя вижу, но сомневаюсь, что ты способен видеть меня.

– У Первой Бабушки очень острое зрение, – сказал Джирики, и Саймону показалось, что он уловил смех в голосе принца.

Саймон шагнул вперед. Золотой свет пролился на древнее и одновременно юное лицо, которое он видел в зеркале Джирики.

– Ты находишься в присутствии Амерасу и-Сендиту но’э-Са’онсерей, Рожденной на Корабле, – провозгласил за его спиной Джирики. – Окажи ей уважение, Саймон Снежная Прядь.

Саймон без малейших колебаний опустился на колени, чувствуя, как дрожат ноги, и склонил голову.

– Встань, смертный юноша, – негромко сказала она, у нее оказался низкий и ровный голос. А у Саймона проснулись воспоминания. Неужели их недолгий контакт в зеркале так ярко запечатлелся в его памяти? – Хм-м-м, – пробормотала она. – Ты даже выше, чем мой Ивовый Прутик. Принеси стул дитяти человеческому, Джирики, чтобы я не смотрела на него снизу вверх. И возьми стул себе.

Когда Саймон уселся рядом с Джирики, Амерасу окинула его внимательным взглядом, и он вдруг почувствовал, что лишился дара речи, но любопытство помогло ему преодолеть смущение. Он искоса смотрел на Амерасу, стараясь не встречаться с ее пугающе глубокими глазами.

Она оказалась именно такой, какой он ее помнил: сияющие белые волосы, туго натянутая кожа на изящных костях лица. Если отбросить невероятно глубокий взгляд, единственным признаком, говорившим о невероятном возрасте, о котором упоминал Джирики, было неспешное взвешивание каждого движения, словно ее тело с годами стало хрупким, точно высохший пергамент. И все же потрясающая красота Амерасу производила сильное впечатление, и пойманный в сеть ее внимания Саймон представил, что при рождении мира смотреть на ослепительно-прекрасную Амерасу было так же трудно, как на солнце.

– Итак, – наконец сказала она. – Ты оказался на слишком большой глубине, маленькая рыбка.

Саймон кивнул.

– Ты наслаждаешься своим посещением Джао э-тинукай’и? – спросила Амерасу. – Ты один из первых смертных, кто сюда попал.

Джирики выпрямился.

– Один из первых, мудрая Амерасу? Не первый?

Она не стала обращать внимания на его слова, продолжая смотреть на Саймона, и он почувствовал, что его осторожно, но очень уверенно берут под контроль и, как маленькую рыбку, влекут к ослепительной поверхности воды.

– Говори, дитя человеческое. Что ты думаешь?

– Я… для меня честь посетить этот город, – наконец начал Саймон, но ему пришлось сглотнуть, так сильно у него пересохло в горле. – Да, честь. Но… я не хочу здесь оставаться. Только не навсегда.

Амерасу откинулась на спинку стула, и Саймон почувствовал, что его держат уже не так крепко, хотя сила ее присутствия оставалась сильной.

– Я не удивлена. – Она глубоко вздохнула и печально улыбнулась. – Но тебе придется провести здесь очень долгое время, чтобы так устать от этой жизни, как я.

Джирики зашевелился.

– Мне следует уйти, Первая Бабушка? – спросил он.

От его вопроса Саймон задрожал от страха. Он чувствовал невероятную доброту женщины ситхи и ее столь же огромную боль – она была ужасающе могущественна! Он понимал, что если бы она захотела, то могла бы заставить его остаться здесь навсегда только силой своего голоса и неотразимых удивительных глаз.

– Мне уйти? – повторил Джирики.

– Я знаю, что тебе больно, когда я так говорю, Ивовый Прутик, – сказала Амерасу. – Но ты самый любимый из младшего поколения, и ты силен. Ты способен услышать правду. – Она медленно передвинулась на своем стуле, и ее рука с длинными пальцами коснулась белого одеяния на груди. – И ты, дитя человеческое, уже познал горечь потерь. Они написаны на твоем лице. Пусть каждая утрата тяжела, жизнь и потери смертных возникают и исчезают быстро, как сезоны увядания листьев. Я не хочу быть жестокой. И не ищу жалости – но ни ты, ни любой другой смертный не видел, как катятся мимо столетия засухи, тысячелетия голода, как все цветы исчезают из твоего мира и остаются лишь бесполезные воспоминания.

Как ни странно, пока Амерасу говорила, ее лицо становилось моложе, как если бы скорбь была самым сильным, что в ней осталось. Теперь Саймон смог увидеть гораздо больше, чем ее поразительная красота, и опустил голову, не в силах произнести ни единого слова.

– Конечно, ты не пережил ничего подобного, – и ее голос слегка дрогнул. – А я видела. Вот почему я здесь, в темноте. И проблема не в том, что я боюсь света или у меня не хватит сил, чтобы выдержать яркие краски дня. – Она рассмеялась, и ее смех походил на скорбный крик козодоя. – Нет, только в темноте я могу четко видеть утраченные дни и лица из прошлого.

Саймон поднял голову.

– У вас было два сына, – тихо сказал он. Теперь он понял, почему ее голос показался ему знакомым. – И один из них ушел.

Лицо Амерасу стало жестким.

– Они оба ушли, – резко сказала она. – О чем ты ему рассказал, Джирики? Это не те истории, что предназначены для маленьких сердец смертных.

– Я ничего ему не рассказывал, Первая Бабушка, – ответил Джирики.

Она наклонилась вперед и пристально посмотрела на Саймона.

– Расскажи мне о моих сыновьях. Какие легенды тебе известны? – спросила Амерасу.

Саймон сглотнул.

– Один сын пострадал от дракона. Ему пришлось уйти. Он получил ожог – как и я. – Он коснулся шрама на щеке. – А другой… другой – Король Бурь. – Саймон прошептал последние слова, словно опасался, что из темноты может появиться нечто ужасное.

Стены скрипели, капала вода, но больше ничего не произошло.

– Откуда ты это узнал?

– Я слышал ваш голос во сне, – медленно заговорил Саймон, подыскивая слова. – Вы долго говорили у меня в голове, когда я спал.

Красивое лицо женщины ситхи стало мрачным. Она смотрела на него так, словно в нем была какая-то угроза для нее.

– Не бойся, дитя человеческое, – наконец сказала она, протягивая к нему тонкие руки. – Не бойся. И прости меня.

Прохладные сухие пальцы Амерасу коснулись лица Саймона. Свет запылал, как обрывки молний, потом потускнел, и покои Амерасу полностью погрузились в темноту. Ее руки напряглись, и темнота запела.

Боли не было, но каким-то образом Амерасу оказалась внутри его головы, он уловил чужое присутствие, настолько интимно связанное с ним самим, что вдруг почувствовал себя ужасающе открытым – ощущение куда более сильное, чем если бы он вдруг остался без одежды. Амерасу уловила ужас Саймона и успокоила, укачивая его тайную сущность, словно держала в руках запаниковавшую птицу, пока он не перестал испытывать страх. Потом Первая Бабушка стала мягко перебирать его воспоминания, нежно и очень аккуратно.

Туманные обрывки мыслей и снов пролетали мимо, мелькая, подобно лепесткам цветов на ветру – Моргенес и его бесконечные книги. Поющая Мириамель, кажущиеся бессмысленными обрывки разговоров Саймона в Хейхолте. Ночь в Систерборге и ужасный серый меч расползались у него в сознании, как темное пятно, потом возникло серебряное лицо Утук’ку и три меча из его видения в доме Джелой. Пухлая Скоди и существо, что смеялось в пламени костра и растворялось в безумии Дерева Удун. И равнодушные глаза огромного белого червя Игьярдука. Шип также там присутствовал, черный рубец в светлых воспоминаниях.

По мере того как появлялись все новые и новые эпизоды, Саймон вновь ощутил обжигающую боль от крови дракона и пугающую связь с вращавшимся миром, вызывавшую тошноту громаду надежды и боли всех живых существ. Наконец, как обрывки сна, картины потускнели.

Свет медленно возвращался. Голова Саймона покоилась на коленях Джирики. Рана на щеке пульсировала.

– Прости меня, Первая Бабушка, – сказал Джирики – казалось, его голос доносился издалека, – но разве это было необходимо? Он рассказал бы тебе все, что знает.

Амерасу долго молчала. Когда она снова заговорила, ей пришлось прикладывать заметные усилия. Казалось, ее голос сильно постарел.

– Он не смог бы рассказать мне все, Ивовый Прутик. А о вещах, которые являются для меня самыми важными, он даже не знает, что они ему известны. – Она перевела взгляд на Саймона, и на ее лице появилось выражение усталости и доброты. – Я искренне сожалею, дитя человеческое. Я не имела права так в тебя врываться, но я стара и напугана, и у меня осталось совсем мало терпения. А теперь мне стало еще страшнее, чем прежде.

Она попыталась встать, Джирики протянул руку, чтобы помочь, она неуверенно поднялась со стула, исчезла в темноте, но почти сразу вернулась с чашкой воды, которую сама поднесла к губам Саймона. Он стал жадно пить. Вода оказалась холодной и сладкой, с привкусом дерева и земли, словно ее набрали из пустого древесного ствола. «В своих белых одеяниях, – подумал Саймон, – Амерасу похожа на бледную, излучающую свет святую с церковной картины».

– Что… вы сделали? – спросил он и сел.

В ушах у него шумело, перед глазами танцевали яркие точки.

– Я узнала то, что мне следовало узнать, – ответила Амерасу. – Я видела тебя в зеркале Джирики, но думала, что это ничего не значащая случайность. Дорога Снов в последнее время сильно изменилась, стала невнятной и непредсказуемой даже для опытных путешественников, совсем не такой, какой была когда-то для тех, кто ступал на нее во сне. Теперь я понимаю, что наша предыдущая встреча не случайность.

– Ты хочешь сказать, что твоя встреча с Саймоном была кем-то предопределена, Первая Бабушка? – спросил Джирики.

– Нет. Я лишь хотела сказать, что границы между теми мирами и нашими начинают слабеть. Кто-то, вроде нашего дитя человеческого, который каким-то образом втянут в эту историю, случайно или в результате невообразимой интриги оказался вовлеченным в огромное множество опасных и сложных связей между миром снов и реальностью… – Она смолкла, осторожно уселась на стул и продолжала: – Как будто он жил на опушке огромного леса, и, когда деревья начали захватывать новую территорию, именно через порог его дома корни проникли первыми. А когда лесные волки стали испытывать голод, они начали выть именно под его окном.

Саймон с трудом заговорил.

– И что вам удалось узнать… из моих воспоминаний? Про… про Инелуки?

Ее лицо стало равнодушным.

– Слишком много. Я думаю, что теперь понимаю ужасный и хитроумный план моего сына, но мне нужно немного подумать. Даже сейчас я не могу допустить глупой поспешности. – Она поднесла руку ко лбу. – Если я права, то грозящая нам опасность гораздо серьезнее, чем я думала прежде. Я должна поговорить с Шима’онари и Ликимейей и могу лишь надеяться, что они меня выслушают – и что еще не поздно. Возможно, мы начинаем копать колодец, когда наши дома уже сгорели.

Джирики помог Саймону сесть.

– Мои отец и мать должны тебя выслушать. Всем известна твоя мудрость, Первая Бабушка.

Амерасу печально улыбнулась.

– Когда-то женщины Дома Са’онсерей были хранительницами знаний. И последнее слово принадлежало старейшей Дома. Если Дженджияна Соловей видела правильные вещи, она говорила – и ей подчинялись. После Бегства все изменилось. – Ее рука метнулась в сторону, как опустившаяся на ветку птица. – Я уверена, что твоя мать прислушается к голосу разума. Твой отец достойный ситхи, Джирики, но в некоторых отношениях он живет в прошлом еще в большей степени, чем я. – Она покачала головой. – Прошу меня простить. Я устала, мне нужно о многом подумать. В противном случае я бы не стала говорить так неосторожно, в особенности при этом юноше. – Она протянула руку к Саймону и коснулась его щеки кончиками пальцев. Боль от старого шрама отступила. Когда он посмотрел на серьезное лицо Амерасу и представил бремя, которое ей приходилось нести, он протянул руку и коснулся ее ладони.

– Джирики сказал тебе правду, дитя человеческое, – сказала она. – К лучшему или к худшему, но ты отмечен. Я лишь могу надеяться, что смогу тебе помочь в твоем путешествии.

Свет снова потускнел, и Саймон позволил Джирики вывести себя из комнаты.

Глава 26. Нарисованные глаза

Мириамель оперлась на поручни, глядя на суету, царившую на пристани. Винитта оказалась небольшим островом, но им управлял Дом Бенидривин, давший Наббану двух последних императоров, а также трех герцогов в период правления короля Престера Джона. Здесь же родился легендарный Камарис, но даже такой великий рыцарь не занимал главного места в яркой истории Винитты, полной героев. В порту было множество кораблей: при герцоге Бенигарисе Винитта продолжала процветать.

Аспитис Превес и его капитан ушли в город по своим делам. В чем они состояли, Мириамель могла только догадываться. Граф признался, что у него важное поручение от герцога Бенигариса, но обсуждать его отказался. Аспитис приказал Мириамель и Кадраху оставаться на корабле до его возвращения, заявив, что порт совсем не подходящее место для прогулок молодой леди, а у него недостаточно стражей, чтобы решить собственные проблемы, и он не в силах выделить двоих для ее охраны.

Мириамель понимала, что это значит. Что бы Аспитис о ней ни думал, как бы ни ценил ее красоту и общество, он не собирался давать ей шанс ускользнуть. Возможно, он испытывал сомнения относительно ее рассказа или просто опасался, что Кадрах убедит ее сбежать – монах даже не пытался скрывать ненависть к графу Эдне и Дрина.

Она вздохнула, печально глядя на многочисленные украшенные флагами палатки, где активно шла торговля. Продавцы выкрикивали названия своих товаров, переносили на спинах огромные тюки, танцоры и музыканты выступали за медяки, моряки с различных кораблей болтали с обитателями Винитты, толпа бурлила, люди кричали и смеялись. Несмотря на темное небо и периодически начинавшийся дождь, все в порту пребывали в веселом настроении, и Мириамель ужасно хотелось к ним присоединиться.

Кадрах стоял рядом с ней, и его лицо было бледнее обычного. Монах мало говорил после заявления Аспитиса; он наблюдал, как граф вместе со своими людьми покинул «Облако Эдны», с таким же мрачным выражением, какое у него было сейчас.

– Господи, – сказал Кадрах, – меня тошнит, когда я смотрю на такую небрежность.

Мириамель не очень поняла, к чему относились его слова, но почувствовала, что в них что-то не так.

– А ты, – резко ответила она, – разве ты лучше? Пьяница и трус?

Большая голова Кадраха медленно и важно, точно мельничное колесо, повернулась к ней.

– Именно забота о вас делает меня таким, леди. Я слишком внимательно слежу.

– И за чем ты следишь? Ладно, не имеет значения. Я не желаю слушать твои дурацкие истории. – Она содрогнулась от гнева, но ей не хватило осознания собственной правоты. В последние дни Кадрах стал вести себя отстраненно, неодобрительно наблюдая за ней со стороны. Это ее раздражало, впрочем, флирт с графом смущал и саму Мириамель. Ей было не просто оправдывать свое неудовольствие, но еще труднее переносить укоризненные взгляды Кадраха, который наблюдал за ней, как за ребенком или непослушным животным. – Почему бы тебе не пойти и не пожаловаться какому-нибудь матросу? – наконец спросила Мириамель. – Посмотрим, как они станут тебя слушать.

Монах сложил руки на груди.

– Так вы не станете меня слушать, леди? – терпеливо заговорил он, не глядя на Мириамель. – Ну, хотя бы в последний раз? Мои советы совсем не так плохи, как вы утверждаете, что вам хорошо известно. Как долго вы намерены слушать медоточивые слова этого… придворного красавца? Вы похожи на маленькую птичку, которую он выпускает из клетки, чтобы поиграть, а потом отправляет обратно за решетку. Ему на вас наплевать.

– Тебе ли об этом говорить, брат Кадрах. Граф дал нам каюту капитана, кормит за собственным столом и относится ко мне с огромным уважением. – Ее сердце ускорило свой бег, когда она вспомнила губы Аспитиса у своего уха и его нежные, уверенные прикосновения. – А ты лгал мне, продавал мою свободу, а потом ударил так, что я лишилась сознания. Только безумец может предлагать себя в качестве лучшего друга после такого.

Кадрах поднял взгляд и долго смотрел ей в глаза. Казалось, он что-то искал, и его поиски вызвали краску на ее щеках. Она скорчила гримасу и отвернулась.

– Очень хорошо, леди, – сказал он. Краем глаза она увидела, как он пожимает плечами и уходит по палубе. – Складывается впечатление, что теперь уже не учат добру и милосердию в церкви Усириса, – бросил он на ходу.

Мириамель сморгнула гневные слезы.

– Из нас двоих ты религиозный человек, Кадрах, а не я. В таком случае ты самый лучший пример! – Однако она не получила особого удовольствия от своих сердитых слов.

* * *

Когда Мириамель надоело наблюдать за толпой на причале, она спустилась в каюту. Там сидел монах, который мрачно уставился в пустоту. Мириамель не хотела с ним разговаривать, поэтому развернулась и снова пошла на палубу, где принялась расхаживать взад и вперед по «Облаку Эдны». Та часть команды, что осталась на борту, занималась подготовкой корабля к предстоящему путешествию, одни поднимались на мачты и проверяли состояние парусов, другие что-то чинили. Корабль должен был провести всего одну ночь на Винитте, поэтому матросы старались изо всех сил, чтобы успеть побывать на берегу.

Вскоре Мириамель оказалась у поручней, возле трапа, откуда наблюдала за спешившими куда-то горожанами. Прохладный влажный ветер трепал ее волосы, а она размышляла над словами Кадраха. Быть может, он прав? Она понимала, что Аспитис умеет говорить комплименты, но неужели ему на нее наплевать? Мириамель вспомнила первый вечер, проведенный на палубе, сладкие и тайные поцелуи, которые ему с тех пор удалось у нее украсть, и решила, что монах ошибся. Она не стала делать вид, что Аспитис любит ее всей душой – и сомневалась, что ее лицо снится ему по ночам, как он снился ей, – но была уверена, что нравится графу, а ничего подобного она не могла сказать о других знакомых ей мужчинах. Отец хотел, чтобы она вышла замуж за ужасного хвастливого пьяницу Фенгболда, а дядя Джошуа – чтобы сидела тихо и не создавала ему проблем.

«Но есть еще Саймон…» – подумала она, и серое утро вдруг стало теплее. Он был милым, пусть и немного глупым, однако смелым, не хуже любого известного ей дворянина. Однако он всего лишь поваренок, а она – дочь короля… впрочем, какое это имеет значение? Они в разных частях мира. И больше никогда не встретятся.

Что-то коснулось ее руки, она вздрогнула, резко обернулась и увидела Ган Итаи, которая на нее смотрела. Однако обычное лукавое выражение исчезло с морщинистого лица ниски.

– Девушка, я должна с тобой поговорить, – сказала Ган Итаи.

– Ч-что? – Выражение лица ниски вызвало у Мириамель тревогу.

– Мне приснился сон. О тебе – и плохих временах. – Ган Итаи наклонила голову, бросила быстрый взгляд на море, потом снова повернулась к Мириамель. – Сон рассказал мне, что тебе грозит опасность, Мири…

Ниски замолчала, глядя за плечо Мириамель. Принцесса наклонилась вперед. Либо она что-то неправильно услышала, либо Ган Итаи назвала ее настоящее имя? Но такого просто не могло быть: никто, кроме Кадраха, не знал, кто она такая, и она сомневалась, что монах стал бы кому-то рассказывать об этом на корабле – результат мог оказаться непредсказуемым, а они находились на корабле в океане. Нет, наверное, дело в необычной речи ниски!

– Привет! Прелестная леди! – раздался веселый голос со стороны пристани. – Сегодня дождливое утро, но не хотите ли вы погулять по Винитте?

Мириамель повернулась. Аспитис стоял у трапа вместе со своими воинами. Граф был одет в красивый синий плащ и начищенные сапоги. Его волосами играл ветер.

– О да! – воскликнула Мириамель, взволнованная и довольная, радуясь возможности покинуть надоевший корабль. – Я сейчас спущусь!

Она обернулась и обнаружила, что Ган Итаи исчезла. Мириамель недоуменно нахмурилась. Она вдруг вспомнила про монаха, сидевшего с каменным лицом в каюте, и ей стало его жалко.

– Может быть, мне стоит пригласить брата Кадраха? – спросила она.

Аспитис рассмеялся.

– Конечно! Нам пригодится святой человек, который поможет отказаться от искушений! В таком случае мы вернемся с несколькими монетками в кошельках!

Мириамель сбежала вниз за Кадрахом. Он бросил на нее странный взгляд, взял толстый плащ и молча последовал за ней к лестнице.

Поднялся ветер, и дождь пошел сильнее. Если поначалу Мириамель нравилось просто идти рядом с красивым общительным графом вдоль палаток, вскоре ее возбуждение, вызванное уходом с корабля, стало проходить. Несмотря на толпу, узкие улочки Винитты казались печальными и серыми. Когда Аспитис купил венок из колокольчиков у торговца цветами и нежно надел его ей на шею, она лишь улыбнулась в ответ.

«Все дело в погоде, – решила Мириамель. – Ненормальная погода, превратившая лето в тоскливый серый туман, когда холод пробирает до самых костей».

Она подумала об отце, одиноко сидящем в своей комнате, холодное чужое лицо, которое он иногда носил, точно маску, все чаще и чаще в последние месяцы ее пребывания в Хейхолте.

«Холодные кости и холодные сердца», – пропела она, когда граф Эдне вел свой отряд по скользким от дождя переулкам Винитты.

«Холодные кости и холодные сердца

Лежат под дождем после битвы,

На холодном берегу возле озера Клоду,

Пока не протрубит Эйдон…»

Около полудня Аспитис привел их в таверну, где Мириамель почувствовала, что ее слабеющий дух начал оживать. В обеденном зале с высокими потолками благодаря трем большим очагам было тепло и весело, но одновременно они наполняли воздух дымом и запахом жарившегося мяса. Многие решили, что это подходящее место, где можно неплохо провести время в такую отвратительную погоду, и от балок отражались громкие голоса посетителей. Хозяин таверны и несколько его людей точно угорелые носились по всему залу, со стуком ставили на столы кувшины с пивом и вином и одним быстрым движением забирали монеты.

В дальнем конце зала находилась примитивная сцена, на которой мальчишка жонглировал в перерыве представления – ногами, единственными конечностями, что у него имелись, под громкие шутки посетителей подбрасывал в воздух палки – изредка он останавливался, чтобы забрать причитавшиеся ему монеты, брошенные зрителями на сцену.

– Вы проголодались, прекрасная леди? – спросил Аспитис.

Когда Мириамель смущенно кивнула, он отослал двух своих солдат, остальные бесцеремонно прогнали от стола сидевшую за ним семью. Вскоре пара солдат вернулись с жареной ногой барашка, хлебом, луком и щедрым запасом вина.

Полная чаша вина и мясо быстро согрели Мириамель, она обнаружила, что утренняя прогулка вызвала у нее изрядный аппетит. Полуденный колокол едва успел прозвонить, как ее тарелка опустела. Она уселась на скамейке поудобнее, стараясь сдержать недостойную леди отрыжку.

– О, начинается кукольное представление, – сказала она. – Мы можем его посмотреть?

– Конечно. – Аспитис великодушно взмахнул рукой. – Конечно. Но вы меня простите, если я с вами не пойду. Я еще не закончил трапезу. К тому же пьеса будет про Усириса. Надеюсь, вы не посчитаете, что выказываю неуважение, но я видел таких пьес более чем достаточно – ведь я живу почти на коленях у Матери Церкви – и во всех вариациях, от великолепных до самых жалких. – Он повернулся к своим людям и показал, чтобы они ее сопровождали. – Не самая лучшая идея для хорошо одетой благородной леди оказаться без защиты в толпе.

– Я уже поел, – заявил, вставая, Кадрах. – Я также пойду с вами, леди Мария. – И монах последовал за охранниками Аспитиса.

Пьеса была в самом разгаре. Зрители, в особенности дети, верещали от восторга, когда куклы прыгали и колотили друг друга палками. Мириамель также посмеялась, когда Усирис обманул Крексиса, заставив его наклониться, после чего отвесил пинка злому императору, но скоро ее улыбка потускнела. Вместо обычных рогов у Крексиса было нечто, похожее на корону из оленьих рогов. Она не могла понять, по какой причине это вызвало у нее тревогу. И еще в голосе Усириса она уловила отчаянные, панические интонации, а нарисованные глаза куклы казались невыразимо печальными. Мириамель повернулась и обнаружила, что на нее мрачно смотрит Кадрах.

– Значит, мы строим маленькие плотины, – сказал монах, и его голос почти заглушил шум толпы, – пока вода вокруг поднимается все выше и выше. – Он сотворил знак Дерева на груди, перед своим серым одеянием.

Прежде чем Мириамель успела у него спросить, что он имел в виду, вой толпы привлек ее внимание к сцене. Усириса поймали и повесили ногами вверх на Дереве Казни, и его деревянная голова раскачивалась взад и вперед. Пока Крексис Козел толкал беспомощного Спасителя, из темноты появилась кукла в рваных обрывках красно-оранжевой ткани и начала жуткий танец, тряпки развевались, словно она горела. Ее голова была черной, лишенной лица шишкой, в руке она держала маленький деревянный меч цвета земли.

– А вот и Огненный танцор, который бросит тебя в темную землю! – заверещал Крексис.

Император станцевал короткий радостный танец.

– Я не живу по законам меча, – ответил кукольный Усирис. – Меч не причинит вред богу внутри меня, потому что есть тишина и мир. – Мириамель показалось, что эти слова произнесли неподвижные губы куклы.

– Тогда ты замолчишь навсегда и будешь поклоняться своему богу, превратившись в отдельные куски! – триумфально закричал император, когда лишенный лица Огненный танцор начал наносить удары мечом.

Смех и крики толпы стали громче, такие звуки издают охотничьи псы, когда кого-то убивают. У Мириамель закружилась голова, словно у нее неожиданно началась лихорадка. Она почувствовала, как в ней растет страх, и отвернулась от сцены.

И обнаружила, что Кадраха нет рядом.

Мириамель повернулась к стражнику, который находился с другой стороны. Солдат, увидев вопрос в ее взгляде, сразу принялся искать монаха. Его нигде не было.

Поиски внутри таверны, которыми занялись Аспитис и его люди, успеха не принесли. Граф направил маленький отряд на «Облако Эдны» по продуваемым ветрами улочками острова, а его настроение вполне соответствовало разгневанным небесам. Он молчал всю дорогу до корабля.

* * *

Рыбак Синетрис окинул незнакомца взглядом с головы до ног, тот был на целую голову выше его, широк, как ворота, и насквозь промок под дождем, который стучал по навесу лодки. Синетрис взвесил преимущества и недостатки необходимости медленно обогнуть по кругу незнакомца и выбраться из своего крошечного укрытия, чтобы спросить его, что тому нужно. Недостатки не вызывали сомнений: день выдался такой, что даже самые закаленные дрожали у огня, и все благодарили Бога за существование крыши над головой. Кроме того, навес принадлежал лично Синетрису, и он считал ужасно несправедливым, что ему придется выйти наружу, чтобы незнакомец мог рычать, чавкать и дышать теплым воздухом, в то время как сам рыбак будет страдать под ударами бури.

Однако преимущества также были очевидны. Если он окажется снаружи, Синетрис сможет убежать, спасая собственную жизнь, если этот тяжело дышавший безумец станет опасным.

– Я не понимаю, что вы говорите, святой отец. Сегодня лодки не отплывают. Вы же видите, что происходит. – Синетрис указал на стену косого дождя – таким сильным был ветер.

Незнакомец бросил на него яростный взгляд. Огромный монах, если он действительно являлся монахом, ужасно покраснел, и у него задергались брови. Как ни странно, но Синетрису показалось, что монах отращивает бороду: его лицо выглядело так, словно он больше недели не брался за бритву. Насколько рыбак знал, эйдонитские монахи не носили бороды. С другой стороны, этот был варваром с севера, если судить по акценту, риммер или что-то в таком же роде: Синетрис считал, что те, кто живет за рекой Гленивент, способны на любые странности. Пока он смотрел на неровные усы и покрытую ссадинами розовую кожу под ними, его отрицательное отношение к монаху сформировалось окончательно. С этим человеком, несомненно, не следовало иметь никаких дел.

– Я не думаю, что ты меня понял, рыбак, – прошипел монах, наклоняясь вперед и пугающе наморщив лоб. – Я прошел через настоящий ад, чтобы сюда попасть. Мне сказали, что ты единственный, кто способен выйти в море в такую погоду, поэтому твои услуги и стоят так дорого. – Тяжелая рука сжала плечо Синетриса, и он непроизвольно вскрикнул. – Превосходно. Обмани меня, ограбь, мне все равно. Но я должен попасть вниз по побережью, в Кванитупул, и устал просить людей. Ты меня понял?

– Н-но туда можно добраться по суше! – пропищал Синетрис. – В такую погоду лучше не выходить в море…

– И сколько времени потребуется, чтобы попасть туда по суше?

– День! Может быть, два! Совсем немного! – воскликнул Синетрис.

Рука монаха сильнее сжала его плечо.

– Ты лжешь, маленький человечек. В такую погоду, по заболоченной земле, дорога займет у меня не менее двух недель. Ты рассчитываешь, что я соглашусь, верно? Надеешься, что я уйду и утону где-нибудь в грязи? – На широком лице монаха появилась неприятная улыбка.

– Нет, святой отец! Нет! Я бы никогда так не подумал о божьем человеке!

– Очень странно, а твои друзья рыбаки говорили, что ты не раз обманывал самых разных людей, в том числе монахов и священников, разве не так? Ну, сейчас у тебя есть шанс помочь человеку Господа – и ты получишь более чем достойное вознаграждение!

Синетрис заплакал, слова монаха произвели впечатление даже на него.

– Но ваше преосвященство! Мы и в самом деле не осмеливаемся выходить в море в такую погоду! – рыбак произнес эти слова и неожиданно понял, что говорит правду, а не пытается взвинтить цену. – Только глупец бывает смелым, когда творится такое. – Теперь его голос был полон мольбы. – Мы утонем – вы, святейший монах, и бедный Синетрис, много работающий муж и отец семерых прелестных детей!

– У тебя нет детей, и мне искренне жаль женщину, которая когда-либо согласится стать твоей женой. Ты не забыл, что я говорил с другими рыбаками? Ты грязная пена, которую даже Пердруин Наемник прогнал прочь от своих берегов. А теперь назови свою цену, будь ты проклят. Я должен попасть в Кванитупул как можно скорее.

Синетрис немного похлюпал носом, чтобы дать себе время на размышление. Стандартная плата за перевозку составляла один квинис, но в такую отвратительную погоду – а сегодня она выдалась просто ужасной, без всяких преувеличений – три или даже четыре квиниса не казались ему избыточными.

– Три золотых империала. – Он ждал взрыва негодования.

Когда его не последовало, он на несколько безумных мгновений подумал, что может получить всю летнюю выручку за два дня, но увидел, как к нему придвинулось красное лицо монаха, и ощутил его горячее дыхание на своих щеках.

– Ах ты, червь, – тихо сказал монах. – Между обычным ограблением и изнасилованием существует огромная разница. Думаю, мне следует сложить тебя, как салфетку, и просто забрать лодку, оставив золотой империал для твоей воображаемой вдовы и семи несуществующих щенков, что гораздо больше, чем стоит твоя дырявая лохань.

– Два золотых империала, ваше святейшество? Один для моей вооб… вдовы, а второй на покупку мансы за мою бедную душу в церкви.

– Один империал, и ты прекрасно знаешь, что это слишком много. Я его тебе заплачу только из-за того, что тороплюсь. И мы отплываем прямо сейчас.

– Сейчас? Но лодка не готова!..

– Я буду за тобой следить. – Монах отпустил пульсировавшее от боли плечо Синетриса и сложил руки на широкой груди. – Давай, залезай в лодку.

– Но, добрый отец, как насчет золотой монеты?..

– После того как мы доберемся до Кванитупула, – прорычал монах. – И не бойся, что тебя обманут, как ты обманываешь других. Разве я не человек Господа? – И странный монах рассмеялся.

Синетрис, тихонько всхлипывая, отправился за веслами.

* * *

– Ты говорил, что у тебя есть золото! – Чаристра, хозяйка постоялого двора, носившего название «Чаша Пелиппы», бросила на Тиамака отработанный презрительный взгляд. – Я обращалась с тобой, как с принцем, – с тобой, маленьким болотным человечком, – а ты мне солгал! Мне не следовало верить грязному вранну.

Тиамак постарался сдержать гнев.

– Я думаю, добрая леди, вы неплохо на мне заработали. Я заплатил вам два золотых империала.

Она фыркнула.

– Ну, они уже истрачены.

– За две недели? Вы обвиняете меня во лжи, Чаристра, но речь уже идет о краже.

– Как ты смеешь говорить со мной подобным образом! У тебя была лучшая комната и уход самого опытного лекаря Кванитупула.

Боль от ран лишь добавила ему гнева.

– Если вы имеете в виду пьяницу, который приходил, чтобы вывернуть мне ноги и причинить боль, то я уверен, что его плата составила не больше пары бутылок пива из папоротника. И он успел насладиться тем, что заработал на нескольких других жертвах еще до того, как пришел сюда.

Какая ирония! Подумать только, Тиамак, автор уже почти готовой книги «Совранские лекарства целителей Вранна», умудрился получить лечение от мясника с материка!

– Мне еще повезло, что я сохранил ногу, – прорычал он. – К тому же вы очень скоро выселили меня из комнаты. – Тиамак махнул рукой в сторону гнезда из одеял, которое теперь делил с простачком привратником Сеаллио.

Хмурое выражение лица хозяйки сменилось усмешкой.

– Не слишком ли ты в себе уверен для человека с болот? Ну, тогда я с тобой закончила. Поищи другой постоялый двор, тогда узнаешь, как там отнесутся к вранну и как добра с тобой была Чаристра.

Тиамак сдержал сердитый ответ. Он знал, что нельзя допустить, чтобы гнев одержал над ним победу. Эта женщина его практически ограбила, но так бывает всегда, когда вранн отдает свои деньги в руки обитателей материка. Он уже предал свое племя, не выполнив обещание отправиться в Наббан, чтобы защитить их от более высоких налогов. Если его вышвырнут из «Чаши Пелиппы», он предаст еще и Моргенеса, который ясно дал ему понять, что он должен здесь оставаться, пока его не найдут.

Тиамак произнес короткую молитву Тому Кто Всегда Ступает по Песку о даровании ему терпения. Если для Динивана и Моргенеса так важно, чтобы он здесь жил, почему тогда они хотя бы не прислали ему денег, чтобы он мог расплатиться? Он сделал глубокий вдох, ему ужасно не хотелось унижаться перед этой краснолицей женщиной.

– С моей стороны было глупо с вами спорить, добрая леди, – наконец сказал он. – Я все еще жду моего друга, он привезет золото. – Тиамак заставил себя улыбнуться. – А до тех пор за вами еще осталась часть моих двух империалов. Они не могли так быстро закончиться. Если мне придется уйти, кто-то другой заработает золото за их лучшую комнату для меня и моего друга.

Чаристра некоторое время на него смотрела, прикидывая, что ей выгоднее: вышвырнуть его прямо сейчас или подождать возможной будущей прибыли.

– Ну… – неохотно сказала она, – быть может, мое доброе сердце позволит тебе прожить здесь еще три дня. Но на еду не рассчитывай. Или ты принесешь еще монеты, или сам себя обеспечивай. Мои гости получают роскошные трапезы, и я не могу тратить их на тебя.

Тиамак прекрасно знал, что роскошные трапезы состоят, главным образом, из жидкого супа и черствого хлеба, но понимал, что даже такая жалкая еда лучше, чем ничего. Значит, ему следовало найти способ себя прокормить. Он привык скудно питаться, но после серьезных ран и перенесенной болезни все еще ощущал слабость. Как бы он хотел запустить камнем из пращи в ухмылявшееся лицо этой женщины!

– Так будет честно, миледи. – Он стиснул зубы. – Очень честно.

– Мои друзья всегда говорят, что я хорошая.

Чаристра, покачивая бедрами, вернулась в общий зал, оставив Тиамака, который накрылся вонючим одеялом и принялся размышлять об ужасном состоянии своих дел.

* * *

Тиамак лежал в темноте без сна. Сколько он ни думал, ему никак не удавалось найти решение своих проблем. Он с трудом мог ходить, застрял без денег в странном месте, среди разбойников материка. Складывалось впечатление, что Те Что Наблюдают и Творят объединились, чтобы его помучить.

Старик Сеаллио что-то бормотал во сне, потом перевернулся на другой бок, и его длинная рука задела лицо Тиамака. Вранн застонал от боли и сел. Сердиться на простака не имело смысла: вины Сеаллио в тесноте было ничуть не больше, чем самого Тиамака. «Интересно, – подумал Тиамак, – расстроен ли Сеаллио из-за того, что вынужден делить со мной постель, впрочем, едва ли». Жизнерадостный старик был невинным, как ребенок, и без жалоб принимал все, что с ним происходило – подзатыльники, пинки и проклятия, – просто как судьбу, непостижимую и неотвратимую, точно гроза.

Тиамак подумал о плохой погоде и содрогнулся. Нависавшая буря, сделавшая воздух Вранна и всего южного побережья горячим и липким, как бульон, наконец разразилась, обрушив на Кванитупул дожди совсем не по сезону. Обычно спокойные каналы стали бурными и непредсказуемыми. Большинство кораблей стояло на якоре, из-за чего обычно активная торговля замерла. Кроме того, жестокая буря привела к тому, что значительно уменьшился поток новых посетителей города – еще одна причина для недовольства Чаристры. Сегодня ночью дождь прекратился в первый раз за последние несколько дней. Вскоре после того как Тиамак забрался в свою паршивую постель, постоянный стук по крыше внезапно стих, и наступившая тишина оказалась столь непривычной, что ему никак не удавалось заснуть.

Дрожа от холода, Тиамак снова попытался завернуться в одеяло, но лежавший рядом старик вцепился во весь ворох мертвой хваткой. Несмотря на немалый возраст, простак оказался намного сильнее, чем Тиамак, который и до недавней встречи с крокодилом никогда не отличался крепостью мышц, даже по меркам маленьких людей. Вранн прекратил борьбу за одеяло; Сеаллио хрипел и что-то бормотал, ему явно снилось что-то хорошее. Тиамак нахмурился. Зачем вообще он покинул свой дом на баньяне, в своем любимом и таком знакомом болоте? Да, он имел не слишком много, но оно принадлежало только ему. И, в отличие от полного сквозняками дома, там всегда было тепло…

И вдруг он понял, что дело не только в ночной прохладе, и задрожал сильнее. В воздухе появился холод, который пронзил его грудь, точно кинжал. Он попытался вступить в еще одну безнадежную схватку за одеяло, а затем в отчаянии сел. Быть может, входная дверь осталась открытой?

С раздраженным стоном он выполз из постели и заставил себя встать. Нога пульсировала от боли и горела. Лекарь сказал, что его припарки скоро снимут боль, но Тиамак не верил закоренелому пьянчуге, и до сих пор его сомнения оправдывались. Он похромал по неровному деревянному настилу, старясь обойти две перевернутые лодки, занимавшие большую часть комнаты. Он сумел держаться ближе к стене, что позволило ему обойти крупные препятствия, но неожиданно перед ним возник жесткий стул, он сильно ударил щиколотку на здоровой ноге, и на мгновение ему пришлось остановиться, прикусить губу и потереть ногу, с трудом сдерживая стон боли и гнева, которому, как ему казалось, уже не будет конца. Почему именно он подвергается таким страданиям?

Когда Тиамак смог снова шевелиться, он еще осторожнее двинулся дальше, и ему стало казаться, что путешествие до двери занимает часы. Когда он наконец добрался до выхода, оказалось – к его полному разочарованию, – что дверь закрыта; получалось, что он ничего не мог сделать с очередной бессонной холодной ночью. Когда он сердито стукнул ладонью по двери, она распахнулась и он увидел пустой пирс, тусклый серый прямоугольник, залитый лунным светом. Налетел порыв ледяного ветра, но, прежде чем Тиамак успел схватить ручку, чтобы захлопнуть дверь, какое-то движение привлекло его внимание. Озадаченный Тиамак сделал несколько неуверенных шагов наружу. Было что-то странное в легком тумане, что парил в лунном свете.

Прошло долгое мгновение, прежде чем Тиамак понял, что на его протянутую ладонь падают белые пушинки, а вовсе не дождь. Он никогда не видел ничего подобного, как и любой вранн, но ему помогла начитанность, к тому же он часто слышал об этом явлении, когда учился, и понял важность происходящего, в то время как от его губ поднимался пар и исчезал в ночном воздухе.

Посреди лета в Кванитупуле шел снег.

* * *

Мириамель лежала в своей постели в темноте и плакала, пока у нее не закончились силы даже для слез. «Облако Эдны» покачивалось, стоя на якоре в порту Винитты, а она чувствовала, как одиночество давит на нее невыносимым бременем.

И дело было не столько в предательстве Кадраха: несмотря на то что она несколько раз проявляла слабость, монах давно показал свою истинную сущность. Просто он являлся последним звеном, связывавшим Мириамель с ее настоящим «я», с прошлой жизнью. И, как если бы кто-то перерубил веревку на якоре надежды, она вдруг почувствовала, что оказалась в море, полном чужаков.

Побег Кадраха не стал для нее неожиданностью. Их уже ничто хорошее не связывало, и лишь обстоятельства мешали разойтись в разные стороны раньше. Она вспомнила, как Кадрах старательно выбирал плащ перед тем, как покинуть корабль, и поняла, что он планировал бегство, по меньшей мере с того момента, как им предложили погулять по острову. В некотором смысле он пытался ее предупредить, разве не так? На палубе попросил его выслушать – «в последний раз».

Предательство монаха не было сюрпризом, но боль от него не стала меньше. Она получила давно ожидаемый удар.

Бегство и равнодушие. Эта линия пронизывала всю ее жизнь. Ее мать умерла, отец превратился в холодное существо, дядя Джошуа хотел лишь, чтобы она не мешалась у него под ногами, – конечно, он станет это отрицать, но с самого начала его план был именно таким. Некоторое время она думала, что Диниван и Ликтор могут дать ей приют, но они погибли, и она лишилась последних друзей. И хотя Мириамель прекрасно понимала, что в том нет их вины, она не могла их простить.

Никто ей не поможет. Добрых людей, таких как Саймон и тролль или милый старый герцог Изгримнур, не было рядом, или они ничего не могли для нее сделать. А теперь и Кадрах ее бросил.

Должно быть, какие-то качества отталкивали от нее других людей, тоскливо размышляла Мириамель, как пятно, вроде темных образований на белых каменных каналах в Мермунде, спрятанных под водой до тех пор, пока не начинался отлив. Или дело вовсе не в ней, а в окружавших ее душах, не желавших выполнять свои обязательства, легко забывавших о своем долге по отношению к молодой женщине.

А как насчет золотого графа Аспитиса? У нее не было оснований считать, что он окажется более ответственным, чем остальные, но он хотя бы о ней заботился. По крайней мере она была ему зачем-то нужна.

Может быть, когда все закончится и ее отец изменит мир, как желает его извращенный разум, она сможет найти для себя дом. Она будет счастлива в маленькой хижине у моря и с радостью сбросит королевское происхождение, как змея старую кожу. Но что делать до тех пор?

Мириамель перевернулась и уткнулась лицом в грубое одеяло, чувствуя, как движется кровать вместе с кораблем в мягких, но могучих объятиях моря. Слишком много всего, слишком много мыслей, слишком много вопросов. Она чувствовала собственное бессилие. Ей хотелось только одного – чтобы кто-то ее обнял и защитил и через некоторое время она очутились в лучшем мире.

Она плакала тихо и беспокойно, дрейфуя на грани сна.

Прошел день. Мириамель лежала в темноте своей каюты, погружаясь в сон и вновь всплывая на поверхность реальности.

Где-то наверху впередсмотрящий прокричал о закате; больше до нее не доносилось никаких звуков, если не считать приглушенного плеска волн и далеких криков морских птиц. Корабль практически опустел, почти все матросы сошли на берег, чтобы провести вечер в Винитте.

Мириамель не удивилась, когда дверь ее каюты тихо открылась и кто-то присел на кровать.

Палец Аспитиса скользнул по ее лицу. Мириамель отвернулась, ей хотелось натянуть на себя тени, точно одеяло, хотелось снова стать ребенком, жить на берегу океана, еще не знавшего килп, океана, волны которого очень редко вздымались из-за шторма и всегда успокаивались с золотым восходом солнца.

– Миледи… – прошептал Аспитис. – Мне очень жаль, что с вами так дурно обошлись.

Мириамель ничего не ответила, но его голос стал утешительным бальзамом для тяжелых мыслей. Аспитис снова заговорил, стал рассказывать о ее красоте и доброте. В лихорадочной печали слова не имели ни малейшего смысла, но они звучали нежно и убедительно. Мириамель чувствовала, что начинает успокаиваться, как испуганная лошадь. Когда он скользнул под одеяло, она ощутила его кожу рядом со своей, теплую, гладкую и твердую, что-то прошептала, протестуя, но тихо, без особой убедительности: в некоторой степени происходящее казалось ей проявлением доброты с его стороны.

Его губы коснулись ее шеи. Руки Аспитиса путешествовали по телу Мириамель со спокойной уверенностью хозяина, словно он имел дело с прелестной вещицей, которая принадлежала лишь ему. Из глаз Мириамель снова полились слезы. На нее навалилось одиночество, и она позволила ему себя обнять, но не могла ничего не чувствовать от его прикосновений. В то время как часть ее желала только, чтобы он ее обнимал, дарил успокаивающее тепло, тихую гавань вроде той, где сейчас стояло на якоре и легко покачивалось «Облако Эдны», и его не тревожили бури, что бушевали в великом океане, другая ее часть хотела вырваться на свободу и безумно бежать навстречу опасности. А еще, где-то глубоко внутри, пряталась другая тень, тень темного сожаления, привязанная к ее сердцу железными цепями.

Тонкий луч света, падавший из щели в дверном проеме, вспыхнул в волосах Аспитиса, который прижался к Мириамель. А что, если кто-то войдет? На дверях не было засова. Она начала сопротивляться. Он неправильно понял причину ее страха и стал шептать успокаивающие слова о ее красоте.

Каждый локон его волос был необычным и разным, как дерево. Его голова казалась лесом, темные очертания тела высились над ней, точно далекая гора. Мириамель тихо заплакала, не в силах противиться неумолимости.

Время скользило в тенях, и Мириамель казалось, что ее куда-то уносит сильное течение. Аспитис снова заговорил.

Он любил ее, доброту, разум и очарование.

Его слова, подобно ласкам, были слепыми, но воспламеняли. Мириамель не волновали комплименты, но она чувствовала, как ее сопротивление растворяется перед его силой и уверенностью. Он заботился о ней, хотя бы немного. Он мог спрятать ее в темноте, закрыть, точно плащом. И она исчезнет в глубинах надежного леса, пока мир снова не станет нормальным.

Корабль тихонько покачивался на волнах.

Он защитит ее от тех, кто может причинить ей вред, сказал он. Он никогда ее не бросит.

Наконец Мириамель ему отдалась. Она ощутила боль, но были еще и обещания. Она ни на что большее не рассчитывала. В некотором смысле этот урок мир уже ей преподал.

* * *

Полная новых странных ощущений, не испытывая удовлетворения ни от одного из них, Мириамель тихо сидела за обеденным столом напротив Аспитиса и возила вилкой еду по тарелке. Она не понимала, зачем граф заставил ее прийти и находиться с ним в этом ярко освещенном свечами помещении. Не понимала, почему совсем не чувствовала влюбленности.

В дверь постучал, а потом вошел солдат.

– Мы поймали его, милорд, – сказал он.

Его удовлетворение относилось к исправленной ошибке, которую они допустили ранее, когда монах сумел сбежать. Мириамель, сидевшая напротив графа Аспитиса, напряглась.

Солдат отступил в сторону, и два его товарища втащили Кадраха, который висел между ними. Монах с трудом держал голову. Возможно, они его избили? Мириамель почувствовала жалость и тошноту. В каком-то смысле она рассчитывала, что Кадрах исчезнет и она больше его не увидит. Когда Кадраха не было рядом, ненавидеть его становилось заметно легче.

– Он пьян, лорд Аспитис, – сказал солдат. – В стельку. Мы нашли его в «Уже с перьями», в восточной части доков. Он купил себе место на торговом корабле из Пердруина, но напился и проиграл его.

Кадрах поднял затуманенный взор, и его лицо исказила гримаса отчаяния. Даже со своего места за столом Мириамель чувствовала запах вина.

– Я бы его от-тыграл, да. От-тыграл бы. – Он покачал головой. – Может, и нет. Удача ушла. Вода стала подниматься…

Аспитис встал, обошел стол, протянул руку, взял монаха за подбородок и сжал его сильными пальцами так, что у Кадраха покраснели щеки. Он заставил его поднять голову, и их взгляды встретились.

Граф повернулся к Мириамель.

– Он уже поступал так прежде, леди Мария?

Мириамель беспомощно кивнула. Она бы очень хотела оказаться сейчас в другом месте.

– Так или иначе.

Аспитис вновь посмотрел на монаха.

– Какой странный человек. Почему бы ему просто не покинуть службу у вашего отца, а не убегать, как вору? – Граф повернулся к слуге. – Ты уверен, что у нас ничего не пропало?

Слуга кивнул.

– Ничего, милорд.

Кадрах попытался высвободить подбородок из пальцев Аспитиса.

– У меня было золото, – пробормотал монах. – Ничего не крал. Нет нужды убегать… – Он бросил неуверенный взгляд на Мириамель, и в его голосе появилось отчаяние. – Опасность… буря до нас доберется. Опасно.

Граф Эдны выпустил подбородок монаха и вытер пальцы о скатерть.

– Он боится шторма? Я знаю, он плохой моряк, но все же… это очень странно. Будь он моим слугой, я бы крепко его выпорол за такие фокусы. И все же он определенно должен быть наказан за побег от своей невинной воспитанницы. Кроме того, он больше не должен делить с вами каюту, леди Мария. – Граф Аспитис ободряюще улыбнулся. – Возможно, он сошел с ума или им завладела пьяная фантазия. Он говорит о какой-то опасности, но, на мой взгляд, опасность исходит от него самого. Он останется в заключении на корабле, пока я не верну вас в Наббан, а его мы передадим в руки Матери Церкви.

– В заключении? – спросила Мириамель. – Но это совсем не…

– Я не могу оставить его на свободе, чтобы он причинял вам горе или тревожил, миледи. – Аспитис повернулся к солдату. – Трюм будет для него самым подходящим местом. Дай ему хлеба и воды и надень ножные кандалы.

– О нет! – Мириамель пришла в ужас.

Она презирала монаха и его трусливое предательство, но мысль о том, что живой человек будет жить на цепи, в темном трюме…

– Пожалуйста, миледи, – голос Аспитиса оставался нежным, но твердым. – Я должен поддерживать порядок на своем корабле. Я предоставил убежище вам, а также человеку, который вас сопровождал. Он был вашим опекуном. Однако он предал ваше доверие. И я все еще не уверен, что он ничего у нас не украл, возможно, он намерен продать кому-то сведения о моей миссии в Винитте. Нет, я боюсь, вы должны предоставить решать вопросы с этим человеком мне, прелестная Мария. – Он махнул рукой, и двое охранников увели Кадраха.

Мириамель почувствовала, как глаза у нее наполняются слезами. Они потекли по щекам, и она вскочила со стула.

– Прошу меня простить, граф Аспитис, – пролепетала она и направилась вокруг стола в сторону двери. – Я хочу прилечь.

Он догнал ее прежде, чем она успела открыть дверь, схватил за руку и повернул лицом к себе. – Мириамель ощутила жар его тела и отклонила лицо в сторону, прекрасно понимая, как глупо выглядит с красными глазами и мокрыми щеками.

– Пожалуйста, милорд, отпустите монаха.

– Я знаю, что вы чувствуете себя потерянной, прелестная Мария, – тихо сказал Аспитис. – Не бойтесь, вы будете в безопасности.

Она чувствовала, что готова уступить и что становится покорной. Силы понемногу ее оставляли. Она так устала от бегства и необходимости прятаться. И хотела лишь одного: чтобы кто-то ее обнял и заставил все проблемы отступить…

Мириамель вздрогнула и отстранилась.

– Нет. Это неправильно. Неправильно! Если вы его не отпустите, я не останусь на вашем корабле! – Она выскочила в дверь и споткнулась.

Аспитис оказался рядом прежде, чем она добралась до лестницы. Смотрящая за морем Ган Итаи продолжала что-то тихонько напевать в темноте над ними.

– Вы огорчены, леди, – сказал он. – Вы правы, вам необходимо прилечь.

Она сопротивлялась, но он крепко ее держал.

– Я требую, чтобы вы меня отпустили! Больше я не хочу здесь оставаться. Я сойду на берег и сама отыщу способ покинуть Винитту.

– Нет, миледи, этого не будет.

– Отпустите мою руку, – вскричала Мириамель. – Вы делаете мне больно.

Где-то наверху песнь Ган Итаи на мгновение прервалась.

Аспитис наклонился вперед, и его лицо оказалось совсем рядом с лицом Мириамель.

– Я думаю, пора прояснить некоторые вещи в наших отношениях. – Он коротко рассмеялся. – На самом деле, нам нужно о многом поговорить – позднее. А сейчас вы отправитесь в свою каюту. Я закончу ужин и приду.

– Я не пойду.

– Нет, пойдете. – Он произнес эти слова с такой спокойной уверенностью, что ее гневный ответ остался непроизнесенным – от страха у Мириамель перехватило горло. Аспитис прижал ее к себе, потом развернул и заставил пойти вперед по коридору.

Песня смотрящей за морем смолкла. Затем она возобновилась, становясь то громче, то затихая, Ган Итаи неотрывно смотрела в спокойное море.

Глава 27. Черные сани

– Они уже совсем близко, – выдохнул Слудиг. – Если до твоей Прощальной Скалы отсюда более половины лиги, маленький человек, нам следует остановиться и принять бой.

Бинабик стряхнул воду с капюшона и наклонился к шее Кантаки. Волчица вывалила язык наружу, бока у нее вздымались и опускались, как кузнечные мехи. Они двигались вперед без передышки с самого рассвета, пробираясь через лес, где бушевала буря.

– Я бы хотел сказать тебе, что она ближе, Слудиг. Я не знаю, сколько еще нам нужно пройти, но боюсь, что большую часть дневного перехода. – Тролль погладил влажный мех Кантаки. – Ты была на высоте, моя старая подружка.

Волчица не обратила на него внимания, поглощенная тем, что лакала дождевую воду, скопившуюся во впадине пня.

– Нас преследуют гиганты, – мрачно сказал Слудиг. – Они полюбили вкус человеческого мяса. – Он тряхнул головой. – Когда мы примем последний бой, некоторые из них пожалеют, что с нами связались.

Бинабик нахмурился.

– Я слишком маленький, чтобы они могли мной насытиться, а потому постараюсь не дать им себя поймать. Тогда им не придется расстраиваться.

Риммер направил своего скакуна к пню. Дрожавший от холода жеребец, несмотря на дождь, страдал от жажды и пристроился рядом с волчицей, не обращая на нее внимания.

Когда их скакуны напились, ветер донес до них оглушительный вой – казалось, враг уже совсем рядом.

– Будь я проклят! – прорычал Слудиг, ударив ладонью по рукояти меча. – Они сохраняют дистанцию, которая была между нами час назад. Неужели они способны бежать так же быстро, как лошади?

– Да, создается именно такое впечатление, – ответил Бинабик. – Я думаю, нам следует углубиться в лес. – Чаща может затруднить их продвижение.

– Ты думал, что, если мы уйдем с равнины, это их задержит, – сказал Слудиг, направляя недовольную лошадь в лес.

– Если мы уцелеем, ты сможешь рассказать обо всех моих ошибках, – проворчал Бинабик и покрепче ухватился за толстый мех на шее Кантаки. А теперь, если ты не придумал способа взлететь, нам лучше скакать дальше…

Ветер снова принес кашляющий вой.

Меч Слудига со свистом рассекал подлесок, когда они мчались по длинному, пологому, заросшему деревьями спуску.

– Мой клинок будет тупым, когда он потребуется мне для дела, – пожаловался риммер.

Бинабик, который вел за собой упиравшихся вьючных лошадей, споткнулся, упал на влажную землю и проскользил часть пути вниз по склону. Лошади нервно ржали, вынужденные следовать по прорубленному Слудигом пути. Пытаясь сохранить равновесие, тролль встал, стараясь не выпустить поводья передней лошади.

– Кинкипа Снегов! Эта буря никогда не закончится!

Они потратили часть полудня на то, чтобы спуститься по склону. Казалось, решение Бинабика уйти глубже в лес, хотя бы частично, оказалось верным: периодический вой гюне стал чуть менее громким, хотя и не исчез совсем. Постепенно лес становился более редким. Деревья были по-прежнему огромными, но не такими монументальными, как те, что росли ближе к центру Альдхорта.

Деревья – ольху, дуб и высокий болиголов – покрывали гирлянды лиан. Трава и подлесок оставались густыми, и даже в такое сравнительно холодное время желтые и синие полевые цветы поднимали головки над землей, покачиваясь под сильным дождем. Если бы не ливень и ветер, эта часть южного леса была бы на редкость красивым местом.

Они добрались до подножия холма и оказались на каменистом участке, где им пришлось очистить от грязи свои сапоги, прежде чем ехать дальше верхом. Слудиг оглянулся на склон и махнул назад рукой.

– Милосердная Элизия, маленький человек, посмотри.

Высоко наверху, и все же ужасно близко, полдюжины белых фигур пробивались сквозь листву, размахивая длинными руками, как обезьяны Наскаду. Одна из них подняла голову, показав лицо, подобное черной дыре на фоне светлого косматого меха. По мокрому склону прокатился пронзительный злобный крик, и лошадь Слудига затанцевала под ним от ужаса.

– Это гонка, – сказал Бинабик, круглое бронзовое лицо которого заметно побледнело. – И сейчас у них появились хорошие шансы на победу.

Кантака с троллем на спине соскочила с каменной полосы. Слудиг верхом на лошади последовал за ними, и теперь на поводу оставшихся лошадей вел риммер. Копыта стучали по мокрой земле.

Они спешили, к тому же их толкал вперед страх, и далеко не сразу заметили, что земля, оставаясь густо заросшей подлеском, стала необычно ровной. Они ехали вдоль недавно пересохшего русла реки, которое теперь заполнилось ревущей, пенящейся водой. Тут и там на берегах виднелись камни, местами поврежденные корнями деревьев, покрытые вековым мхом и ползучими растениями.

– Похоже на мосты или фундаменты разрушенных зданий, – крикнул на скаку Слудиг.

– Так и есть, – ответил Бинабик. – Из этого следует, что мы приближаемся к цели нашего путешествия – я надеюсь. Когда-то здесь находился огромный город ситхи. – Он наклонился вперед и обнял Кантаку за шею, когда она перепрыгнула через ствол поваленного дерева.

– Ты думаешь, это задержит гигантов? – спросил Слудиг. – Ты сказал, что копатели не любят места, где жили ситхи.

– Они не любят лес, а лес не любит копателей, – ответил Бинабик, останавливая Кантаку. – У гигантов гюне, насколько мне известно, таких проблем нет – возможно, по той простой причине, что они не так умны и не подвержены страху. Или дело в том, что они не копают. Я не знаю. – Он склонил голову и прислушался, но дождь слишком громко шумел в листве, и он почти ничего не различал, однако на какой-то момент у него возникло ощущение, что им не грозит опасность. – Мы последуем за бегущей водой. – Бинабик указал на возродившуюся реку, которая неслась мимо них и тащила за собой сломанные бурей ветки.

– Сесуад’ра, Скала Прощания, находится в долине, рядом с границей леса, совсем близко к городу Энки э-Шао’сэй. – Мы сейчас на его окраинах. – Он указал рукой в рукавице. – Река должна течь в долину, поэтому нам имеет смысл двигаться вдоль ее берега.

– Меньше разговоров, в путь, – заявил Слудиг.

– Мне доводилось говорить, – проворчал Бинабик, – для более доброжелательных ушей. – Он пожал плечами и направил Кантаку вперед.

Они ехали мимо многочисленных развалин огромного, давно заброшенного города. В траве мерцали фрагменты старых стен – груды бледного кирпича, печального, словно заблудившиеся овцы; кое-где виднелись основания пострадавших от эрозии, заросших мхом башен, изогнутых и пустых, точно древние челюсти. В отличие от Да’ай Чикизы, лес не просто врос в Энки э-Шао’сэй: от города остались лишь не всегда заметные следы. Казалось, Альдхорт всегда являлся частью этих мест, но за тысячелетия стал разрушителем и свел на нет изящную работу каменщиков, спрятав ее в листве, обхватив со всех сторон корнями, терпеливо уничтожавшими несравненные результаты строителей ситхи, превращая все вокруг в глину и песок.

Развалины Энки э-Шао’сэй совсем не вдохновляли, лишь одно становилось очевидно: даже ситхи бессильны перед временем, и все, созданное руками, рано или поздно разрушается.

Бинабик и Слудиг нашли более удобную дорогу, шедшую через залитый дождем лес. Сейчас они слышали лишь звуки, которые производили сами, и их это радовало. Как тролль и предсказывал, земля снова стала полого уходить вниз, на юго-запад. Несмотря на некоторые отклонения от этого курса, в целом река текла в том же направлении – казалось, она постепенно набирала скорость и неслась вперед с огромным энтузиазмом. Она выплескивалась из берегов, словно желая оказаться всюду; ее потоки ударяли в препятствия, возникавшие у них на пути, и вздымались выше, чем следовало, словно река, получившая временную жизнь, хотела доказать суровым прибрежным божествам, что она достойна существовать и дальше.

– Мы уже почти выбрались из леса, – задыхаясь сказал Бинабик, болтавшийся на спине Кантаки. – Видишь, стволы деревьев стали тоньше? И впереди виден свет!

Действительно, группа деревьев впереди выглядела так, словно они стояли на краю земли. Вместо крапчатой листвы за ними виделась лишь огромная, ничем не примечательная серая стена, как будто строителей вдруг покинуло вдохновение.

– Ты прав, маленький человек, – взволнованно сказал Слудиг. – Лес закончился! Теперь, когда мы уже совсем рядом с твоим убежищем, мы сумеем сбежать от проклятых гигантов!

– Если только все, что написано в моих манускриптах, не ложь, – ответил Бинабик, когда они галопом преодолевали последний участок склона, – от границы леса совсем недалеко до Скалы Прощания.

Он смолк, когда они миновали последние деревья. Неожиданно Кантака остановилась, низко опустила голову и принюхалась. Слудиг натянул поводья, и его лошадь замерла рядом.

– Слава Усирису, – выдохнул Слудиг.

Дальше склон становился еще более крутым, и перед ними открылся вид на большую долину. Там стояла Сесуад’ра, темный, окруженный деревьями громадный камень, возвышавшийся над долиной. Он казался особенно высоким из-за того, что был залит со всех сторон водой.

Долина была затоплена. Скала Прощания, огромный кулак, казалось, бросавший вызов небесам, низвергавшим потоки дождя, превратился в остров, окруженный водой.

Они стояли и продолжали смотреть в долину, когда из леса донесся далекий, но приближавшийся злобный вой. Если в Энки э-Шао’сэй еще оставалась какая-то магия, ее оказалось недостаточно, чтобы лишить гигантов мужества.

– Эйдон, тролль, мы попались, как мухи в кувшине с медом, – сказал Слудиг, и впервые его голос дрогнул от страха. – Мы в ловушке на краю мира. Даже если мы отобьем первую атаку, нам некуда бежать!

Бинабик погладил голову Кантаки. Мех волчицы встал дыбом, и она заскулила от его прикосновений, словно ей хотелось послать встречный вызов врагу.

– Спокойно, Слудиг, мы должны подумать. – Он посмотрел на крутой склон. – Боюсь, в одном ты прав. Нам не удастся спустить лошадей по этому склону.

– И что мы будем делать внизу, даже если сумеем туда попасть? – прорычал Слудиг. Дождь стекал с косичек его бороды. – Тут тебе не лужа в грязи! Перед нами океан. В твоих манускриптах об этом ничего не сказано?!

Бинабик сердито покачал головой. Влажные волосы сползли ему на лоб, закрывая глаза.

– Посмотри, Слудиг, посмотри! Небо полно воды, она падает на нас, благодаря усилиям нашего врага. – Он с отвращением сплюнул. – Возможно, сейчас она превратилась в океан, но всего лишь неделю назад здесь была обычная долина, как и сказано в свитках. – На его лице появилось встревоженное выражение. – Возможно, Джошуа и остальные оказались в низине! Дочь Снегов, какая ужасная мысль! В таком случае мы можем дать наш последний бой прямо здесь – в конце мира, как ты его назвал. Путешествие Шипа закончится на этом месте.

Слудиг соскочил на землю, поскользнулся и едва не упал. Подойдя к передней вьючной лошади, он вытащил длинный сверток с черным мечом, с легкостью его поднял и понес к Бинабику в одной руке.

– Твой «живой меч», похоже, рвется в бой, – мрачно заметил Слудиг. – Мне не терпится попробовать, каков он в деле, хотя клинок может стать тяжелым, как наковальня, в тот самый момент, когда я буду наносить удар.

– Нет, – коротко ответил Бинабик. – Мой народ не любит убегать от сражений, но для нас еще не пришло время смертной песни Крухока, и нам не следует отважно направляться к неизбежному поражению. Наш путь еще не закончен.

Слудиг бросил на него свирепый взгляд.

– И что ты предлагаешь, тролль? Полететь к тому острову?

Бинабик разочарованно зашипел.

– Нет, сначала мы должны попытаться найти другой способ спуститься вниз. – Он указал на мчавшуюся мимо них реку, исчезавшую за заросшим лесом склоном. – Это не единственный речной поток, возможно, существуют другие, не столь круто уходящие в долину.

– И что потом, – мрачно спросил Слудиг. – Мы поплывем?

– Если потребуется. – Бинабик продолжал говорить, когда снова раздался охотничий клич преследователей, отчего лошади в панике заржали. – Возьми лошадей, Слудиг, – сказал Бинабик. – У нас все еще есть шанс одержать бескровную победу.

– Если так, то ты воистину волшебный тролль. Я назову тебя ситхи, и ты будешь жить вечно, – сказал Слудиг.

– Не стоит здесь шутить, – сказал Бинабик. – И не надо насмехаться. – Он соскользнул со спины Кантаки и что-то прошептал волчице на ухо.

Она подпрыгнула и помчалась сквозь мокрую растительность на восток вдоль склона. Слудиг и тролль последовали за ней, как могли, прорубая дорогу для лошадей.

Кантака, освобожденная от тяжести всадника, мчалась, быстрая, как бегущая тень, и вскоре нашла идущий под углом вдоль склона спуск. Несмотря на скользкую опасную дорогу, они сумели, пусть и медленно, постепенно добраться до берега бушевавшего моря, где разгуливал ветер.

Лес не закончился внезапно – он попросту исчез под волнами. В некоторых местах они смогли разглядеть верхушки деревьев, островки трепетавших на ветру листьев. Обнаженные ветки торчали над серой поверхностью, подобно рукам тонущих людей.

Лошадь Слудига остановилась у кромки воды, риммер спрыгнул на землю и оказался в доходившей до лодыжек мутной воде.

– Я не уверен, что стало лучше, тролль, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Раньше мы хотя бы находились высоко над водой.

– Руби ветви, – сказал Бинабик, шагая по грязи к Слудигу. – Выбирай самые длинные и постарайся добыть их как можно больше. Мы построим плот.

– Ты спятил! – прорычал риммер.

– Может быть, – ответил Бинабик. – Но ты сильный, значит, рубить следует тебе. У меня в седельных сумках есть веревка, чтобы связать ветки, и я могу это сделать. Поторопись!

Слудиг фыркнул, но принялся за работу. Через несколько мгновений его меч тупо застучал по дереву.

– Если бы я не потерял свои топоры во время нашего дурацкого путешествия, я бы построил целый дом за то время, которое мне потребуется, чтобы срубить моим бедным клинком одно дерево.

Бинабик ничего не ответил, он возился с веревкой – связывал ветки, которые Слудиг успел отрубить. Закончив с первыми, тролль отправился на поиски других. Он нашел еще один приток, впадавший в узкую лощину, из которой вода с ревом устремлялась дальше. Там, в самом узком месте, скопилась куча древесины. Бинабик подхватил охапку и принялся носить ветки к тому месту, где работал Слудиг.

– Кантака не сможет проплыть такое расстояние, – задыхаясь, проговорил Бинабик, когда принес последнюю охапку. Его взгляд устремился к далекой Сесуад’ре. – Но я не могу оставить ее здесь одну. Никто не знает, сколько продлится буря. Она не сумеет меня найти. – Он бросил мокрые ветки на землю и нахмурился, но потом наклонился, чтобы снова начать вязать узлы, его пальцы быстро двигались, соединяя при помощи тонкой веревки мокрое дерево. – И мне не сделать плот достаточно большим, чтобы на нем поместились все трое, а также вещи, которые нам необходимы. У нас нет времени.

– Значит, мы по очереди будем спрыгивать в воду, – сказал Слудиг и содрогнулся, глядя на бурлящий поток. – Элизия, Матерь Божья, как я это ненавижу!

– Умный Слудиг! Ты прав. Нам нужен плот, который выдержит одного из нас, двое будут плыть, а потом мы поменяемся. – Бинабик позволил себе улыбнуться. – Я вижу, риммеры еще не забыли, что в их жилах течет морская вода. – И он удвоил свои усилия, когда яростный рев снова донесся из леса.

Они повернулись и с удивлением увидели, что огромное белое существо появилось возле мыса, всего в нескольких фарлонгах от них.

– Будь они прокляты! – простонал Слудиг, продолжая рубить тонкий ствол. – Почему они нас преследуют? Неужели им нужен меч?

Бинабик покачал головой.

– Я почти закончил, – сказал он. – Мне нужно еще два бревна.

К белой фигуре присоединилось еще несколько, и злобные призраки подняли к небу длинные руки. Голоса гигантов прокатились над водой, словно они грозили не только маленьким существам внизу, но и самой Скале Прощания, которая безмятежно и дерзко поглядывала на них издалека.

– Готово, – сказал Бинабик, затягивая последний узел. – Давай стащим плот в воду. Если он начнет тонуть, ты получишь сражение, которое хотел.

Однако плот не затонул, когда они столкнули его в воду. Послышался далекий треск ломавшихся ветвей – гиганты начали спускаться по склону. Слудиг аккуратно положил Шип на влажные ветки. Бинабик поспешно опустошал седельные сумки. Потом подтащил одну из них к Слудигу, который уже стоял по пояс в мутной воде.

– Эти вещи принадлежат Саймону, – сказал тролль. – Мы не должны их потерять. – Слудиг пожал плечами и положил сумку рядом с мечом.

– А что будет с нашими лошадьми? – прокричал Слудиг.

Вой преследователей стал громче.

– Что мы можем сделать? – беспомощно спросил Бинабик. – Нам придется их отпустить! – Он вытащил нож и перерезал упряжь на лошади Слудига, освобождая ее, и седло со всем остальным упало на мокрую землю.

– Поспеши, тролль! – крикнул Слудиг. – Они уже совсем рядом!

Бинабик оглянулся, он о чем-то напряженно размышлял, потом наклонился, порылся в последней седельной сумке, вытащил оттуда несколько вещей и вбежал в воду.

– Садись, – прорычал Слудиг.

– Кантака! – крикнул Бинабик.

Волчица зарычала и повернулась к приближавшимся гигантам. Лошади с громким ржанием разбежались в разные стороны. Жеребец Слудига свернул на восток, остальные последовали за ним. Гиганты, которым осталось преодолеть несколько сотен шагов, были уже хорошо видны, они продолжали петь свою охотничью песнь, черные лица перекосились от злобы. Гюне держали в руках здоровенные дубины, которыми периодически ударяли по деревьям, преграждавшим им дорогу.

– Кантака! – закричал Бинабик. – Амму нинит! Амму соса!

Волчица повернулась, помчались к ним, потом бросилась в воду и отчаянно заработала лапами. Слудиг толкнул вперед плот, сделал еще несколько шагов вниз по склону, и очень скоро его ноги больше не касались земли. Они не успели удалиться от берега на сорок локтей, как их догнала Кантака, по спине Слудига взобралась на плот, и в результате плот едва не опрокинулся и не утопил риммера.

– Нет, Кантака! – закричал Бинабик.

– Пусть остается! – пробурчал из воды Слудиг. – Начинай грести.

Первый гигант выскочил из леса у них за спиной и взревел от ярости, начав вертеть по сторонам косматой головой, словно искал другие варианты помешать жертвам спастись. Не найдя ничего подходящего, он направился к кромке воды. Сделав еще несколько шагов, гюне с громким плеском рухнул в воду и на несколько мгновений скрылся под поверхностью. Когда он всплыл, отчаянно колотя по воде руками и ногами, в его грязном белом меху запутались оторванные ветки и листья. Он приподнял голову и отчаянно взревел на бурю, словно требуя у нее помощи. Его соплеменники выбежали на берег, рыча от разочарования и жажды крови.

Первый гигант неуклюже поплыл к берегу, выбрался на мелководье и встал на ноги. С него струями полилась вода, но он схватил ветку толщиной с человеческую ногу и с громким кряхтением метнул ее вслед беглецам. Она с оглушительным плеском упала в воду рядом с плотом и рассекла Слудигу щеку, а поднявшаяся волна едва не перевернула легкое суденышко. Оглушенный Слудиг начал тонуть. Бинабик отполз от Кантаки, наклонился вниз, просунув кончики сапог в щель между бревнами, схватил риммера за запястье двумя руками, давая ему возможность прийти в себя. Гиганты продолжали швырять в них разные предметы, но больше у них удачных бросков не получилось, и их разочарованные вопли разнеслись по всей долине.

Проклиная гигантов и все плоты на свете, Слудиг оттолкнулся длинным копьем кануков от последних удерживавших плот деревьев, выплыл на открытую воду и заработал ногами, толкая вперед плот с его необычным грузом в сторону далекой скалы.

* * *

Эолейр ехал на восток из своего отчего дома в Над-Муллахе, а над ним странными отблесками полыхало небо. Сельская местность вокруг его захваченной врагами твердыни оказалась менее гостеприимной, чем он рассчитывал. Многих из его людей прогнали превратности войны и ужасная погода, а те, кто остался, отказывались открывать двери чужаку – даже если он говорил, что является правящим графом. Занятый неприятелем Эрнистир держал в плену страх, а не вражеские солдаты.

Лишь немногие покидали свои жилища по ночам, а Эолейр путешествовал именно в это время. Даже люди Скали из Кальдскрика, именовавшие себя победителями, не спешили показать себя, словно опасались тех, кого покорили. В это мрачное лето, полное снега и тревог, победители склонялись перед силами природы.

Эолейр твердо решил, что ему необходимо отыскать Джошуа, если принц еще жив. Мегвин отослала его с этим поручением по каким-то своим, не вполне понятным ему соображениям, но теперь Эолейру стало ясно, что север Светлого Арда оказался в плену теней сверхъестественного происхождения. И уже не вызывало сомнений, что тайна меча Сияющий Коготь имела к происходящему какое-то отношение. Почему еще Боги позволили ему попасть в невероятно странный подземный город и познакомиться с его еще более необычными обитателями? Граф Над-Муллаха был прагматиком по природе. Долгие годы служения королю ожесточили его сердце, он не верил в фантазии, но опыт дипломата не позволял ему доверять случайным совпадениям. Предположить, что нет ничего невероятного в лете, которое стало зимой, в появлении существ из легенды и внезапной важности забытых, почти мистических мечей, значило закрыть глаза на реальность, очевидную, как моря и горы.

И несмотря на бесконечные дни, проведенные при дворе в Эркинланде, Наббане и Пердруине, а также все осторожные слова, сказанные им Мегвин, Эолейр был эрнистирийцем. А эрнистирийцы в большей степени, чем другие смертные, помнили.

Пока Эолейр ехал по Эркинланду и по унылому Утаниату, в сторону места битвы при Акх-Самрате, буря усилилась. До сих пор, пусть и не по сезону, шел вполне обычный снег, как в начале новандера. Но теперь ветер усилился, превращая равнинную местность в сплошные белые пустоши. Холод стал таким яростным, что ему пришлось на несколько суток отказаться от путешествий ночью, однако он не слишком беспокоился, что его могут узнать: дороги оставались пустынными даже в серый холодный полдень. Эолейр с мрачным удовлетворением отметил, что Утаниат – графство Гутвульфа, одного из фаворитов Верховного короля – пострадал от ужасной погоды ничуть не меньше, чем Эрнистир. Все же есть хоть какая-то справедливость.

Бесконечное путешествие по белым пустошам заставило его задуматься об оставленных им людях, но прежде всего он тревожился из-за Мегвин. После смерти отца и брата Мегвин в каком-то смысле стала дикой и упрямой, как зверь, но он всегда испытывал к ней глубокую привязанность, и она никуда не делась, однако ему было трудно не думать, что его предали – так плохо Мегвин к нему относилась в последнее время, хотя он прекрасно понимал ее мотивы. И все же Эолейр не мог ее ненавидеть. Мегвин всегда оставалась для него особенным другом – еще с тех пор, как была маленькой девочкой, он старался поговорить с ней, когда оказывался при дворе, они вместе гуляли в садах Таига, а также смотрели на свиней и цыплят, которым она давала имена и о которых заботилась с неизменной любовью, точно мать о беспечных детях.

По мере того как она взрослела и стала ростом с мужчину, оставаясь неизменно привлекательной, Эолейр начал замечать, что Мегвин становилась все более сдержанной, лишь изредка снова превращаясь в девочку, восхищавшую его прежде. Казалось, она сосредоточилась на собственных переживаниях, точно розовый куст, которому потолок мешает тянуться к солнцу и он начал изгибаться, а шипы ранили стебель. Она все еще оказывала особое внимание Эолейру, но оно все больше и больше смущало графа, порождая неловкое молчание и ее гневные встречные обвинения.

Некоторое время ему казалось, что она относилась к нему лучше, чем к обычному другу семьи и дальнему родственнику. Он даже задавал себе вопрос, смогут ли два таких одиноких человека найти дорогу друг к другу. Эолейр, несмотря на хорошую речь и ум, всегда чувствовал, что лучшая часть его личности остается глубоко скрытой, в точности как его тихая крепость на горе в Над-Муллахе, которая стояла в стороне от шумного Таига. Но даже после того, как он всерьез начал думать о Мегвин – в то время как его восхищение перед ее честностью и нетерпимостью к глупости стало превращаться в нечто более глубокое, – она к нему охладела, как будто решила, что Эолейр лишь один из множества бездельников и льстецов, окружавших короля Ллута.

Как-то долгим днем в восточном Утаниате, когда снег обжигал лицо, Эолейр погрузился в глубокие размышления и вдруг задал себе вопрос: «Возможно, я ошибался? Интересовал ли я ее вообще?» Это была ужасная мысль, потому что она переворачивала весь мир, который он знал, и придавала совсем другой смысл тому, что происходило между ними с тех пор, как Мегвин стала взрослой женщиной.

«Неужели я был слеп? Но, если и так, почему она вела себя со мной так холодно? Разве я не относился к ней всегда с уважением и добротой?»

Он обдумывал эту мысль в течение долгого часа, а потом отложил ее в сторону. Было слишком неприятно размышлять о подобных вещах посреди пустошей, к тому же, скорее всего, до их следующей встречи пройдут долгие месяцы.

А еще не следовало забывать, что она отослала его в гневе, разве не так?

Ветер яростно гонял в воздухе тучи снега.

Утром буря немного утихла, Эолейр миновал Акх-Самрат и остановил лошадь на холме, возле поля сражения, где принц Синнах и десять тысяч эрнистирийцев погибли от рук Фингила из Риммерсгарда и предательства вождя тритингов Ньюнорта. Как и в те редкие разы, когда Эолейр здесь бывал, граф почувствовал, как его охватывает дрожь при виде огромного плоского поля, впрочем, на сей раз не горькие события прошлого стали тому причиной. Сейчас в лицо ему дул ледяной ветер, на него смотрело холодное пустое лицо севера, и он вдруг понял, что к тому времени, когда закончится новая величайшая война – на поле сражения здесь или под покровом безжалостной черной зимы, – смертей будет столько, что жертвы Акх-Самрата покажутся незначительными.

Он ехал дальше, и гнев превратился в лед у него в груди. Кто привел в движение эти невероятные вещи? Кто заставил вращаться колесо зла? Элиас или его любимая змея Прайрат? Если так, то для них уготован специальный ад. Эолейру оставалось лишь надеяться, что он окажется рядом, когда их туда отправят, – возможно, с помощью Сияющего Когтя, меча Престера Джона, если подземные дварры сказали правду.

Когда Эолейр приблизился к границе Альдхорта, он снова стал передвигаться под покровом ночи. Здесь, во владениях Элиаса, всего в дюжине лиг от окраин Эрчестера, хватка бури слега ослабела, и Эолейр решил, что ему больше не следует опасаться редких путников – теперь он мог столкнуться со стражниками Верховного короля.

В тени большого леса, молчаливые, укрытые снежным одеялом поля, казалось, трусливо ждали, что будет дальше, словно буря являлась предвестником мрачных времен. Эолейр знал, что это лишь его ощущения, но у него также сложилось впечатление, что и другие думают как он: предчувствие ужасных событий повисло над Эркинландом, наполняя воздух отнимавшим волю туманом. Несколько одиноких фермеров и лесников, чьи фургоны ему попадались по дороге под безлунным небом, делали знак Дерева, проезжая мимо, словно он был демоном или ожившим мертвецом. Но свет их факелов показывал, что именно их лица превратились в бледные маски, словно ужасающие ветры и постоянный снег выбелил их жизнь.

Эолейр приближался к Систерборгу. Огромная гора находилась всего в нескольких лигах от ворот Эрчестера, и он решил, что не станет подъезжать к Хейхолту ближе – в одну из самых черных ночей он почти ощутил истекавшую оттуда бессонную злобу Элиаса, горевшую, точно факел, в высокой башне. Это лишь Верховный король, напомнил себе Эолейр, смертный человек, которого он прежде уважал, хотя никогда не любил. Какие бы безумные планы Элиас ни строил, какие бы чудовищные сделки ни заключал, он оставался обычным человеком.

Казалось, пик Систерборга начал мерцать по мере того, как граф подъезжал ближе, словно высоко на вершине горели сигнальные костры. Возможно, Элиас поставил сторожевой пост, предположил Эолейр, который не смог придумать другой подходящей причины. Неужели Верховный король боится вторжения со стороны древнего леса Альдхорт? В любом случае это не имело особого значения. Эолейр твердо решил обогнуть Систерборг с дальней стороны от Эрчестера и не собирался исследовать мерцавшие огни.

Черная гора имела плохую репутацию, уходившую корнями в далекие времена, предшествовавшие правлению отца Элиаса, короля Джона. О Систерборге рассказывали множество историй, и ни одну из них не было приятно слушать. В такие дни, как этот, Эолейру не хотелось приближаться к нему даже на расстояние в лигу, но лес – еще одно не самое лучшее место для пребывания ночью, и стены Эрчестера мешали объехать его по широкой дуге.

Он как раз начал объезжать холм с севера, его скакун выбирал дорогу через густо росшие деревья на границе Альдхорта, когда на Эолейра накатила невероятная волна страха – ничего подобного он прежде не испытывал. Сердце начало отчаянно колотиться в груди, на лице выступил холодный пот, а в следующее мгновение его сердце едва не превратилось в хрупкий лед; Эолейр почувствовал себя полевой мышью, внезапно обнаружившей охотящегося ястреба – бежать было поздно. Ему пришлось заставить себя не вдавливать шпоры в бока лошади, чтобы помчаться – все равно куда. Он резко повернулся, пытаясь отыскать причину столь жуткого ужаса, но ничего не сумел обнаружить.

Наконец он хлопнул по крупу лошади и проехал еще немного в сторону деревьев, обещавших защиту. То, что вызвало у него беспричинный страх, казалось, исходило от белого снега, а не темного леса.

Здесь буря уже не бушевала так сильно, как когда он оказался с подветренной стороны Альдхорта, если не считать продолжавшего идти снега, небо оставалось чистым. Огромная желтая луна висела на востоке, окрашивая все вокруг в болезненный цвет голых костей. Граф Над-Муллаха посмотрел вверх на громаду Систерборга – быть может, именно там гнездился источник ужаса, но не увидел и не услышал ничего особенного. Какая-то часть его сознания твердила, что он слишком много времени провел в одиночестве, но эти мысли он с легкостью отбросил.

Тонкий звук, непонятный, но настойчивый скрип появился где-то впереди. Эолейр перевел взгляд на полный тайн Систерборг, потом посмотрел на запад, через снега, в том направлении, откуда приехал. Что-то медленно двигалось по заснеженной равнине.

Холодный страх усилился, начал все глубже проникать внутрь Эолейра. Его лошадь нервно переступала с ноги на ногу, Эолейр положил дрожавшую руку ей на шею; животное, вдруг почувствовавшее его ужас, внезапно замерло на месте. Облачка их дыхания были единственным, что двигалось в тени деревьев.

Скрип стал громче. Теперь Эолейр смог разглядеть фигуры, двигавшиеся по снегу, масса белого сияния, за которой следовал черный сгусток. А затем в неистовой нереальности кошмара светящиеся предметы стали видны лучше.

Оказалось, что это стадо белых коз, чьи шкуры сияли, словно от них отражался лунный свет. У них были красные, точно раскаленные угли, глаза, а головы показались Эолейру какими-то совсем неправильными: а когда он думал о них позднее, он никак не мог объяснить своего ощущения, если не считать того, что безволосые морды выглядели неприятно разумными. Козы, всего девять, тащили за собой большие черные сани; Эолейр услышал скрип их полозьев по снегу. На санях сидел кто-то в капюшоне, даже с расстояния в сотню локтей выглядевший слишком большим. Несколько других фигур поменьше, в черных одеяниях, с опущенными, как у монахов во время медитации, капюшонами, маршировали рядом с санями.

Эолейра охватил почти неконтролируемый ужас. Его лошадь обратилась в камень, словно страх остановил ее сердце и она умерла, но осталась стоять на ногах. Призрачная процессия прошла мимо, мучительно медленно, беззвучно, не считая скрипа полозьев. И в тот самый момент, когда существа в черных одеяниях должны были исчезнуть в темноте нижних склонов Систерборга, одно из них обернулось, и Эолейр увидел белое лицо скелета с черными провалами глаз. Часть его метавшегося сознания, сохранявшего какое-то подобие порядка, вознесла благодарение своим и чужим богам за тени на границе леса. Наконец черные провалы глаз отвернулись, и сани вместе с эскортом исчезли в заснеженном лесу Систерборга.

Эолейр долго стоял, не сдерживая дрожи, но не двигался до тех пор, пока не обрел уверенности, что опасность миновала. Он так сильно сжимал зубы, что у него заболели челюсти, и наполняло ощущение, будто его раздели донага и швырнули в глубокую черную дыру. Эолейр наклонился к шее лошади и помчался галопом на восток так быстро, как только мог. Его скакун полностью разделял его желание, и Эолейру даже не пришлось пускать в ход шпоры. Они неслись прочь от страшного места в облаке снега.

Когда Эолейр бежал от Систерборга и его тайн, мчался на восток под насмешливой луной, он понял, что все, чего он боялся, – правда; теперь он убедился, что в мире существуют вещи хуже даже его собственных страхов.

* * *

Инген Джеггер стоял под раскидистыми ветвями черного болиголова, не обращая ни малейшего внимания на иней на короткой бороде и ледяной ветер. Если бы не нетерпеливая жизнь голубых глаз, его можно было принять за неудачливого путешественника, замерзшего насмерть и не дождавшегося утреннего тепла.

Огромный белый пес, сидевший в снегу у его ног, зашевелился и издал вопросительный звук, похожий на скрип ржавых дверных петель.

– Ты проголодался, Нику’а? – На напряженном лице Ингена появилось выражение, отдаленно похожее на ласку. – Спокойно. Скоро ты утолишь свой голод.

Неподвижный Инген смотрел и слушал, просеивая ночь, как хищник. Луна переместилась из одного просвета между деревьями в другой. Если не считать шума ветра, лес молчал.

– Так. – Удовлетворенный Инген сделал несколько шагов и стряхнул снег с плаща. – А теперь, Нику’а, призови своих братьев и сестер. Мне нужна здесь вся свора Стормспайка! Пришло время последней погони.

Нику’а вскочил, дрожа от возбуждения. Как если бы он понял каждое слово Ингена, огромный пес выбежал на середину поляны, сел на задние лапы и поднял голову к небу. Мощные мышцы его горла сжались, и ночь разорвал кашляющий вой. Не успело стихнуть эхо, как резкий голос Нику’а вновь разнесся по лесу – и от его отрывистого лая задрожали ветви на деревьях.

Они ждали, рука Ингена в перчатке легла на большую голову пса. Шло время. Туманные белые глаза Нику’а сияли, пока луна скользила между деревьями. Наконец наступил самый холодный час ночи, и ветер донес до них слабые голоса.

Постепенно они стали громче, превратившись в оглушительный рев, который набирал силу, пока не наполнил весь лес, и вскоре из темноты появилось множество белых теней, подобных четвероногим призракам. Псы Стормспайка метались между корнями деревьев, узкие акульи головы поворачивались из стороны в сторону, псы нюхали воздух и прислушивались к звукам леса. Звездный свет заливал морды, блестевшие от слюны и крови. Нику’а мгновенно оказался среди них, он рычал и покусывал их – и так продолжалось до тех пор, пока вся свора, вывалив наружу красные языки, не уселась на снегу вокруг Джеггера.

Королевский Охотник спокойно оглядел необычную стаю и поднял с земли шлем с собачьей мордой.

– Вы слишком долго бегали на свободе, – прошипел он, – носились по границам леса, воровали детей, как щенков, нападали на глупых путешественников ради радости преследования. Теперь хозяин призвал вас к себе, и вам предстоит сделать то, ради чего вас вырастили. – Молочные глаза неотрывно следили за ним, когда он направился к лошади, которая с нечеловеческим терпением ждала под болиголовом. – На этот раз я поведу вас, а не вы меня. Это не простая погоня, и только один Инген способен не потерять запах и след. – Он сел в седло. – И бегите бесшумно. – Он надел шлем, и теперь пес смотрел на псов. – Мы принесем смерть врагам Королевы.

Глухое рычание было ему ответом, когда псы встали рядом, щелкая зубами друг на друга, а их хвосты в яростном нетерпении метались из стороны в сторону. Инген пришпорил лошадь и обернулся.

– Следуйте за мной! – крикнул он. – Следуйте до самой смерти и крови!

Он быстро пересек поляну, жуткая свора псов бежала за ним безмолвно, белая, как снег.

* * *

Завернувшись поплотнее в плащ, Изгримнур сидел на носу маленькой лодки и смотрел, как приземистый Синетрис с сопением гребет веслами. На лице герцога застыло выражение мрачной озабоченности, частично из-за того, что ему ужасно не нравилось общество рыбака, но, главным образом, он ненавидел лодки, в особенности маленькие, вроде той, на которой оказался в западне. Так или иначе, но Синетрис в одном был прав: погода для плавания выдалась совсем не подходящая. Ужасная буря обрушилась на все побережье, неспокойная вода в заливе Фираннос постоянно норовила затопить лодку, и Синетрис не переставая жаловался с того самого момента, как корпус суденышка коснулся воды неделю назад и тридцатью лигами к северу.

Герцогу пришлось признать, что Синетрис оказался умелым лодочником, когда речь зашла о сохранении его собственной жизни. В такую ужасную погоду рыбак из Наббана неплохо управлялся со своим суденышком. Если бы он только перестал жаловаться! Условия, в которых проходило их путешествие, радовали Изгримнура ничуть не больше, чем Синетриса, но будь он проклят в самых черных кругах ада, если он покажет ему свой страх.

– Как далеко до Кванитупула? – прокричал герцог, стараясь, чтобы его голос не заглушил шум ветра и волн.

– Половина дня, господин монах, – крикнул в ответ Синетрис, из покрасневших глаз которого лились слезы. – Мы причалим к берегу, чтобы немного поспать, и тогда к полудню завтрашнего дня…

– Поспать! – взревел Изгримнур. – Ты спятил?! Еще даже не стемнело! К тому же ты снова попытаешься сбежать, и на этот раз я не стану проявлять милосердие. И если ты перестанешь лить слезы и займешься работой, то уже сегодня ночью сможешь поспать в настоящей постели!

– Пожалуйста, святой брат! – Синетрис почти визжал. – Не заставляйте меня грести в темноте! Мы врежемся в скалы. И наши постели будут среди килп!

– Только не надо нести суеверную чушь, – прорычал Изгримнур. – Я хорошо тебе плачу, и я тороплюсь. Если ты слишком устал или у тебя что-то болит, я могу сменить тебя на веслах.

Синетрис, мокрый и замерзший, сумел бросить на него взгляд, полный уязвленной гордости.

– Вы! Из-за вас мы сразу окажемся под водой! Нет, жестокий монах, если Синетрису суждено умереть, он сделает это с веслами в руках, как и подобает лодочнику из Фиранноса. Если Синетриса отрывают от дома и семьи и приносят в жертву прихотям чудовища в монашеском одеянии, если ему суждено расстаться с жизнью… пусть он это сделает, как член Гильдии!

Изгримнур застонал.

– Пусть этот человек, для разнообразия, закроет рот. И продолжай работать.

– Грести, – холодно поправил Синетрис и снова заплакал.

Полночь уже давно миновала, когда появились первые дома на сваях Кванитупула. Синетрис, чьи жалобы наконец превратились в негромкое бормотание, направил лодку в лабиринт многочисленных каналов. Изгримнур, который ненадолго уснул, протер глаза и огляделся по сторонам. Ветхие склады Кванитупула и постоялые дворы покрывал тонкий слой снега.

«Если я сомневался, что мир сошел с ума, – недоуменно подумал Изгримнур, – то вот вам доказательства: риммер в бурю выходит на дырявой лодке в море, а на юге идет снег – посреди лета. Неужели есть еще какие-то сомнения: мир и правда сошел с ума».

Безумие. Он вспомнил ужасную смерть Ликтора и почувствовал, как в животе у него забурлило. Безумие – или что-то другое? Странное совпадение: Прайрат и Бенигарис оба находились в доме Матери Церкви в ту ужасную ночь. Только редкая удача привела Изгримнура к Динивану в нужное время, чтобы он смог услышать последние слова священника и спасти хоть что-то после его смерти.

Он сумел бежать из Санцеллана Эйдонитиса всего за несколько мгновений до того, как Бенигарис, герцог Наббана, приказал страже запереть все двери. Изгримнур не мог допустить, чтобы его схватили, – даже если бы его не узнали сразу, он не смог бы долго сохранять в тайне свое имя. Канун середины лета, в ночь убийства Ликтора, совсем не подходящее время для гостей в Санцеллане.

– Ты знаешь постоялый двор, который называется «Чаша Пелиппы»? – спросил Изгримнур.

– Я никогда о нем не слышал, господин монах, – мрачно ответил Синетрис. – Звучит как не самое приличное заведение, Синетрис в такие не заходит. – Теперь, когда они добрались до сравнительно спокойных каналов, к лодочнику вернулась часть достоинства.

Изгримнур решил, что Синетрис нравился ему больше, когда жаловался.

– Клянусь Деревом, ночью нам его никогда не найти, – сказал Изгримнур. – Отведи меня на постоялый двор, который знаешь. Мне нужно что-то забросить в живот.

Синетрис направил маленькую лодочку в узкие каналы и поплыл в район таверн. Несмотря на поздний час, там царило оживление, причалы освещали яркие фонари, которые раскачивались на ветру, в переулках было полно пьяных посетителей.

– Это замечательное место, святой брат, – сказал Синестрис, когда они остановились возле причала ярко освещенного заведения. – Здесь подают хорошее вино и неплохо кормят. – Теперь, когда их путешествие благополучно закончилось, Синетрис снова обрел уверенность, он даже улыбнулся Изгримнуру, показав выбитый зуб. – И женщины. – Однако улыбка стала неуверенной, когда он посмотрел на лицо монаха. – Или мальчики, если они вам больше нравятся.

Герцог зашипел, выдыхая воздух между стиснутыми зубами, засунул руку под плащ, вытащил золотой империал и аккуратно положил его на скамью, рядом с худой ногой Синетриса. Затем Изгримнур встал на нижнюю ступеньку лестницы, которая вела на причал.

– Вот твоя воровская плата, как я и обещал. А теперь я дам тебе совет насчет того, как тебе лучше всего провести сегодняшний вечер.

Синетрис с опаской на него посмотрел.

Изгримнур нахмурился и бросил на него мрачный взгляд.

– Постарайся провести его так, чтобы я тебя больше не видел. В противном случае, – он поднял волосатый кулак, – твои глаза окажутся у тебя на макушке. Ты все понял?

Синетрис опустил весла, лодка начала отходить от причала, и Изгримнуру пришлось сделать быстрый шаг второй ногой на ступеньку лестницы.

– Значит, вот как монахи обращаются с Синетрисом после того, как он оказал им услугу? – негодующе заявил лодочник, выпятив грудь, точно красующийся перед голубкой голубь. – Теперь понятно, почему церковь пользуется такой дурной репутацией! Ты… бородатый варвар! – И он направил лодку в темный канал.

Изгримнур хрипло рассмеялся, а потом поднялся по ступенькам к постоялому двору.

* * *

После нескольких беспокойных ночей, проведенных в лугах, во время которых ему приходилось внимательно наблюдать за вероломным Синетрисом, несколько раз пытавшимся сбежать и оставить Изгримнура одного на пустом, продуваемом ветрами побережье залива Фираннос, герцог Элвритсхолла сумел прекрасно выспаться. Он оставался в постели до тех пор, пока солнце не поднялось высоко в небо, позавтракал солидной порцией хлеба с медом, затем последовали суп и эль. После полудня Изгримнур уже знал, как найти «Чашу Пелиппы» – ему рассказал хозяин постоялого двора, – и снова плыл по каналу под проливным дождем.

Лодкой управлял вранн, который, несмотря на холодный ветер и дождь, был одет лишь в набедренную повязку и шляпу с промокшим красным пером и широкими полями. Мрачное молчание лодочника стало приятным разнообразием после беспрерывной болтовни Синетриса. Изгримнур сидел, почесывал начавшую расти бороду и наслаждался мокрыми видами Кванитупула – герцог много лет здесь не бывал.

Не вызывало сомнений, что плохая погода омрачила жизнь торгового города. Если все здесь не слишком изменилось после его предыдущего посещения, сейчас, в середине дня, лодок должно было быть больше, а по экзотическим улицам Кванитупула – разгуливать толпы людей. Однако те немногие, кого он встречал, спешили по своим делам. Даже ритуальные приветственные крики между проходившими мимо друг друга лодками звучали приглушенно. Точно насекомые, местные жители казались замерзшими почти до неподвижности из-за снега, который таял, образуя лужи на деревянных тротуарах, а принесенные ветром мокрые снежинки жалили открытую часть рук и вспенивали воду в каналах.

Тут и там в толпе Изгримнур видел небольшие группы Огненных танцоров, религиозных маньяков, которые приобрели дурную славу благодаря самосожжению. Для герцога они стали знакомым зрелищем с того самого момента, как он добрался до Наббана. Кающиеся грешники с дикими глазами, не обращавшие внимания на холод, стояли на мостках возле оживленных перекрестков, где пересекались каналы, и криками возносили хвалу своему господину, Королю Бурь. Изгримнур пытался вспомнить, где он уже слышал его имя. Прежде оно никогда не упоминалось южнее Фростмарша, даже в детских страшных историях. Он понимал, что это не совпадение, и спрашивал себя, кому служат безумцы в необычных одеяниях, – быть может, их господином является кто-то вроде Прайрата, а с другой стороны, вполне возможно, что они на самом деле провидцы. И если имел место последний вариант, то конец, который они предсказывали, уже близок.

Изгримнур содрогнулся от этой мысли и сотворил знак Дерева на груди. Наступили черные времена. Несмотря на громкие крики, Огненные танцоры не поджигали себя. Герцог кисло улыбнулся. Возможно, сегодня слишком мокро.

Наконец лодочник остановился возле не слишком привлекательного сооружения в районе складов, далеко от торговых улиц. Когда Изгримнур с ним расплатился, маленький смуглый мужчина протянул багор и стащил вниз веревочную лестницу. Герцог едва успел на нее перебраться, как лодочник развернулся и вскоре скрылся в одном из отходивших в сторону каналов.

Тяжело дыша и проклиная большой живот, Изгримнур перелез с лестницы на более надежный причал и постучал в видавшую виды дверь. Ему пришлось довольно долго ждать под ледяным дождем – и довольно скоро его начал охватывать гнев. Когда дверь все же распахнулась, Изгримнур увидел хмурую женщину среднего возраста.

– Я не знаю, куда подевался полудурок, – сказала она Изгримнуру, словно тот у нее спрашивал. – Мало того что я должна делать всю работу, теперь мне еще нужно и дверь открывать.

На мгновение герцог так удивился, что едва не начал извиняться, однако быстро справился с приступом благородства.

– Мне нужна комната, – заявил он.

– Ну, тогда заходите, – с сомнением сказала женщина, распахивая дверь.

Изгримнур увидел самодельный лодочный навес, от которого несло смолой и несвежей рыбой. Рядом лежала пара старых лодок, похожих на жертвы сражения. В углу из-под груды одеял торчала загорелая рука. Сначала Изгримнуру показалось, что это труп, небрежно брошенный у входа; затем рука пошевелилась, поправила одеяла, и герцог понял, что там кто-то спит. У него возникло предчувствие, что ему не удастся найти здесь приличной комнаты, но он заставил себя отбросить неприятную мысль.

«Ты становишься слишком привередливым, старик, – отругал он себя. – На полях сражений ты спал в грязи и крови, а вокруг вились больно жалившие мухи!»

Ему пришлось напомнить себе, что у него важная миссия и он должен ее выполнить.

– Кстати, – сказал он вслед хозяйке, которая шла так быстро, что почти успела пересечь двор. – Я кое-кого ищу. – Внезапно он вдруг забыл имя, которое ему назвал Диниван, остановился, провел пальцами по влажной бороде и вспомнил: – Тиамак. Я ищу Тиамака.

Когда женщина обернулась, на ее лице появилось выражение радостной жадности.

– Вы? – сказала она. – Так это у вас есть золото? – Она широко развела руки в стороны, словно собиралась его обнять.

Несмотря на то что их разделяло расстояние в дюжину локтей, Изгримнур сделал шаг назад. Куча одеял зашевелилась, как гнездо с поросятами, и тут же отлетело в сторону. Маленький и очень худой вранн сел, но его глаза все еще оставались наполовину закрытыми.

– Я Тиамак, – сказал он, борясь с зевотой.

Он оглядел Изгримнура, и на его лице появилось разочарование, словно он ожидал увидеть кого-то другого. Герцог почувствовал, как его снова охватывает раздражение. Неужели все люди сошли с ума? За кого они его принимают или на что рассчитывают?

– Я принес вам новости, – сдержанно сказал Изгримнур, не зная, с чего начать. – Нам нужно поговорить наедине.

– Я провожу вас в вашу комнату, – поспешно сказала женщина, – она лучшая в доме, и маленький загорелый джентльмен – еще один почетный гость – может к вам присоединиться.

Изгримнур повернулся к Тиамаку, который, казалось, неуклюже одевался под одеялами; в этот момент внутренняя дверь дома распахнулась и толпа детишек вырвалась наружу с такими громкими криками, словно это были воюющие тритинги. Их преследовал высокий седой старик, улыбавшийся от уха до уха и делавший вид, что сейчас он схватит кого-то из них. Они убегали с восторженным визгом и вломились в дверь, выходившую наружу, на пристань. Однако хозяйка шагнула вперед и встала перед стариком, уперев кулаки в бока и не давая ему продолжить игру.

– Проклятье, ты настоящий осел, Сеаллио, ты обязан открывать гостям дверь! – Старик, хотя он был заметно выше, сжался, словно ожидал удара. – Я знаю, что у тебя маловато мозгов, но ты же не глухой! Неужели ты не слышал, что в дверь стучат?

Старик тихо застонал, и хозяйка отвернулась с гримасой отвращения.

– Он глуп, как камень, – начала она и тут же смолкла, увидев, что Изгримнур опускается на колени.

Герцог почувствовал, что мир вокруг него закачался, словно его подняли в воздух гигантские руки. Прошло несколько мгновений, прежде чем к нему вернулся дар речи, и все это время хозяйка, маленький вранн и старый привратник смотрели на него с разной степенью недоумения.

– Милорд Камарис, – сказал Изгримнур, обращаясь к старику, и его голос пресекся. Мир сошел с ума: мертвые снова живут. – Милосердная Элизия, Камарис, ты меня помнишь? Я Изгримнур! Мы воевали вместе за Престера Джона – и были друзьями! О господи, ты жив! Как такое может быть?

Он протянул старику руку, и тот взял ее, как ребенок берет что-то блестящее или разноцветное у незнакомца. Рука старика была мозолистой, но в ней все еще чувствовалась огромная сила, хотя пальцы оставались вялыми в ладони Изгримнура. Красивое лицо выражало лишь улыбающееся непонимание.

– Что вы такое говорите? – сердито спросила хозяйка. – Это старый Сеаллио, привратник. Давно живет здесь. Он дурачок.

– Камарис… – выдохнул Изгримнур, прижимая руку старика к щеке и увлажняя ее слезами. Он едва мог говорить. – О господи, ты жив.

Глава 28. Искры

Несмотря на невероятную красоту Джао э-тинукай’и, или из-за нее, Саймону стало скучно. Кроме того, он чувствовал себя невыразимо одиноким.

Его плен был странным: ситхи никак его не задерживали, но и, за исключением Джирики и Адиту, не демонстрировали ни малейшего интереса. Как королевскую собачку, его хорошо кормили, о нем заботились, разрешали гулять всюду, где он только пожелает, но только из-за того, что внешний мир оставался для него недоступным. Как любимый домашний питомец, он развлекал хозяев, но всерьез его никто не воспринимал. Когда он к ним обращался, они вежливо отвечали на вестерлинге, но между собой продолжали говорить на текучем языке ситхи. Ему удавалось узнавать всего несколько слов, но все остальное оставалось за гранью его понимания. Мысль о том, что они его обсуждают, вызывала у Саймона ярость. А предположение, что они говорят вовсе не про него, а думают о нем только в те моменты, когда он находится рядом, представлялось ему совсем отвратительным: он начинал чувствовать себя несуществующим призраком.

После разговора с Амерасу дни стали мелькать один за другим еще быстрее. Однажды ночью, когда он лежал на своих одеялах, Саймон вдруг понял, что уже не может сказать, как долго живет у ситхи. Адиту, когда он спросил у нее, ответила, что не помнит. Саймон задал тот же вопрос Джирики, который посмотрел на него с огромным сочувствием и спросил, действительно ли он хочет считать дни. Саймон похолодел от ужаса, поняв, что имел в виду Джирики, и потребовал правды. Тогда Джирики ответил, что прошло немногим больше месяца.

Это было несколько дней назад.

Самыми трудными оказались ночи. В своем гнезде из одеял в доме Джирики или во время долгих одиноких прогулок по влажной траве под странными звездами, Саймон мучил себя невозможными планами спасения, планами, которые, как он прекрасно понимал, были столь же бессмысленными, сколь и безнадежными. И его все больше охватывала печаль. Саймон знал, что Джирики тревожится из-за него, а легкий смех Адиту стал казаться притворным. Саймон понимал, что постоянно говорит о своих страданиях, но не мог их скрывать – более того, не хотел. По чьей вине он оказался здесь в ловушке?

Конечно, они спасли ему жизнь. «Неужели ты предпочел бы умереть от холода и голода, – укорял себя Саймон, – неужели смерть лучше, чем жизнь, пусть и в плену, но в одном из самых красивых городов Светлого Арда?» Но даже если он и стыдился своей неблагодарности, Саймон не мог примириться с такой благословенной тюрьмой.

Один его день ничем не отличался от другого. Он в одиночку гулял по лесу или швырял камни в бесчисленные ручьи и реки и думал о своих друзьях. Под защитой лета Джао э-тинукай’и ему было трудно представить, что они страдают от жестокой зимы. Где сейчас Бинабик? Мириамель? Принц Джошуа? Живы ли они? Может быть, погибли во время черной бури или продолжают сражаться?

Отчаяние заставило Саймона попросить Джирики о еще одной беседе с Амерасу, он умолял его убедить Первую Бабушку помочь ему снова стать свободным, но Джирики отказался.

– Не мне давать указания Первой Бабушке, – сказал Джирики. – Она станет действовать в подходящее время, когда все тщательно обдумает. Я сожалею, Сеоман, но такие вещи нельзя решать в спешке.

– Поторопи ее! – бушевал Саймон. – К тому моменту, когда здесь кто-то что-то предпримет, я уже буду мертв!

Но Джирики, хотя и был заметно огорчен, стоял на своем.

Получавший постоянные отказы Саймон чувствовал, как растет его тревога, постепенно превращаясь в гнев. Сдержанные ситхи казались ему беспредельно чопорными и самодовольными. В то время как друзья Саймона сражались и умирали в ужасной, безнадежной битве с Королем Бурь и Элиасом, эти глупые существа бродили по своему залитому солнцем лесу, пели и наблюдали за деревьями. К тому же сам Король Бурь – ситхи! Стоит ли удивляться, что его соплеменники держат Саймона в плену, когда внешний мир медленно умирает от холодного гнева Инелуки.

Дни шли за днями, каждый следующий ничем не отличался от предыдущего, каждый усиливал тоску Саймона. Он перестал делить вечерние трапезы с Джирики, предпочитая одиноко ужинать под песни сверчков и соловьев. Игривость Адиту вызывала у него раздражение, и он начал ее избегать. Его тошнило от ее ласковых поддразниваний. Он знал, что значит для нее не больше, чем комнатная собачка для королевы. Саймон решил, что больше не станет этого терпеть. Если ему суждено быть узником, он им будет.

Джирики нашел его в роще лиственниц, где он сидел, как мрачный ощетинившийся еж. В клевере гудели пчелы, солнце проникало сквозь иголки, штрихуя землю серебряным светом. Саймон жевал кусочек коры.

– Сеоман, – сказал принц, – могу я с тобой поговорить?

Саймон нахмурился. Он уже знал, что ситхи, в отличие от смертных, действительно уходят, если не получают разрешения остаться. Народ Джирики высоко ценил уединение.

– Думаю, да, – наконец ответил Саймон.

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной, – сказал Джирики. – К Ясире.

Саймон почувствовал, что у него появляется надежда, но она сразу вызвала боль.

– Зачем? – спросил он.

– Я не знаю, мне лишь известно, что всех, кто живет в Джао э-тинукай’и, просили там собраться. И я считаю, что тебе тоже следует туда пойти.

Надежды Саймона увяли.

– Меня не приглашали.

Некоторое время он представлял, как все будет происходить: Шима’онари и Ликимейя признают свою ошибку и отправят его восвояси с подарками, а также поделятся своей мудростью, чтобы помочь Джошуа и остальным в их борьбе. Еще одна мечта Олуха – уже пора бы из них вырасти, разве не так?

– Я не хочу идти, – после долгого молчания сказал он.

Джирики присел рядом с ним на корточки с изяществом хищной птицы, устроившейся на ветке.

– Я бы хотел, чтобы ты пошел, Сеоман, – после недолгих раздумий сказал Джирики. – Я не могу тебя заставить и не стану просить, но там будет Амерасу. Она очень редко выступает с обращениями к нашему народу, исключения делаются только в День Ежегодного Танца.

Саймон сделал вид, что его это не интересует. Постепенно он перенимал обычаи ситхи.

– Ты опять упоминаешь День Ежегодного Танца, Джирики, – сказал Саймон. – Но ты никогда мне не рассказывал, что это такое. Я, как ты знаешь, видел рощу Ежегодного Танца.

Ему показалось, что Джирики сдерживает улыбку.

– Но издалека, я полагаю. Пойдем, Сеоман, ты начал играть в игры, в другое время я бы рассказал то, что могу, об обязательствах нашей семьи, но сейчас должен идти. Как и ты, если ты решил меня сопровождать.

Саймон выбросил кусочек коры, который жевал, через плечо.

– Я пойду, если смогу сесть возле двери. И если мне не придется говорить, – заявил он.

– Ты сможешь сесть где пожелаешь, Снежная Прядь. Быть может, ты и пленник, но почетный. Мой народ хочет сделать так, чтобы время, проведенное тобой здесь, было терпимым. Ну, а что до остального, я не знаю, что могут у тебя спросить. Пойдем, ты уже почти повзрослел, дитя человеческое. Не бойся представлять свои интересы.

Саймон нахмурился, размышляя над его словами.

– Ладно, тогда веди меня, – сказал он.

Они остановились перед входом в огромный шатер. Бабочки находились в возбуждении, их блестящие крылышки так трепетали, что разноцветные тени перемещались по лицу Ясиры, точно ветер по пшеничному полю, и бумажный шелест крыльев наполнял узкую долину. Внезапно Саймон почувствовал, что не хочет входить внутрь, и стряхнул с плеча руку Джирики.

– Я не хочу услышать что-то плохое, – сказал Саймон, который вдруг почувствовал, что внутри у него все похолодело, совсем как в те моменты, когда он ждал наказания от Рейчел Драконихи, повелительницы поварят. – Я не хочу, чтобы на меня кричали.

Джирики бросил на него насмешливый взгляд.

– Никто не станет кричать, Сеоман. Наш народ так не поступает – мы ведь зида’я. Возможно, это не имеет к тебе отношения.

Саймон смущенно покачал головой.

– Извини, конечно. – Он сделал глубокий вдох и нервно передернул плечами. Джирики осторожно снова взял его за руку и слегка подтолкнул в сторону двери Ясиры, украшенной розами.

Тысячи крыльев бабочек шуршали, как сухой ветер, когда Саймон и его спутник вошли в огромную чашу, залитую разноцветным светом.

Ликимейя и Шима’онари, как и прежде, сидели в центре зала на невысоких креслах, рядом с торчавшим вверх камнем-пальцем, Амерасу – между ними в высоком кресле. Она отбросила капюшон своего светло-серого одеяния, и распущенные снежно-белые волосы мягким облаком окутывали плечи. Стройную талию охватывал ярко-голубой пояс, но Саймон не заметил никаких украшений или драгоценностей.

Он не сводил с нее глаз и почувствовал, как она мимолетно на него посмотрела. Но если он рассчитывал на легкий кивок или подбадривающую улыбку, то здесь его ожидало разочарование: ее взгляд скользнул мимо, как если бы Саймон был еще одним деревом в огромном лесу. Если у него и оставались какие-то надежды на то, что Амерасу волнует судьба Олуха Саймона, теперь пришла пора о них забыть.

Рядом с Амерасу на пьедестале из тусклого серого камня, на широкой подставке из темного и блестящего ведьминого дерева, покрытого переплетавшейся резьбой ситхи, стоял диковинный предмет: диск из какого-то бледного льдистого материала. Саймон подумал о настольном зеркале – он слышал, что у некоторых богатых леди такие есть, – однако, странное дело, в этом ничего не отражалось. У диска были острые, как ножи, края, точно у куска сахара, который сосали до тех пор, пока он не стал почти прозрачным. Несмотря на цвет, как у белой зимней луны, казалось, будто внутри дремлют и другие, более темные оттенки. Перед каменным диском на резной подставке установили прозрачную мелкую чашу, довольно широкую.

Саймон не мог долго смотреть на диск. Постоянно менявшиеся цвета вызывали у него тревогу: странным образом камень напомнил ему серый клинок по имени Скорбь, а он совсем не хотел будить эти воспоминания. Он отвел глаза в сторону и оглядел зал.

Как и говорил Джирики, здесь собралось все население Джао э-тинукай’и. Одетые в подчеркнуто разноцветные ткани, похожие на редких птиц, золотоглазые ситхи выглядели необычно сдержанными даже по стандартам этого скромного народа. Многие взгляды обратились на Саймона с Джирики, когда они вошли, но все почти сразу отводили глаза: внимание собравшихся было сосредоточено на трех фигурах в центре огромного зала. Довольный тем, что на него больше не смотрят, Саймон выбрал место у края молчаливой толпы и сел рядом с Джирики. Он нигде не видел Адиту, но знал, что ее трудно отыскать среди такого количества ситхи.

Довольно долго в зале никто не шевелился, все молчали, но у Саймона возникло ощущение, что там властвовали какие-то невидимые течения, и происходило тонкое общение, доступное всем, кроме него. Тем не менее он не был настолько бесчувственным, чтобы не заметить напряжение в тихих ситхи: все они чего-то ждали. Воздух был тяжелым, как перед грозой с молниями.

Он уже начал опасаться, что они проведут так весь день, как враждующие коты на стене, молча буравящие друг друга взглядами, когда Шима’онари наконец встал. На этот раз властитель Джао э-тинукай’и не стал переходить на вестерлинг, а использовал музыкальный язык ситхи. Некоторое время он говорил, сопровождая свою речь изящными жестами рук, и рукава его бледно-желтого одеяния взлетали и опускались, подчеркивая смысл сказанного. Для Саймона все это оставалось чем-то непостижимым.

– Мой отец просит нас выслушать Амерасу, – прошептал Джирики краткий перевод.

Саймона охватили сомнения. Шима’онари говорил довольно долго, он не мог сказать только это. Он окинул взглядом Ясиру и серьезные лица с кошачьими глазами. Все слушали отца Джирики с невероятным вниманием.

Когда Шима’онари смолк, встала Ликимейя, и все взгляды обратились к ней. Она также произнесла довольно длинную речь на языке зида’я.

– Она говорит, что Амерасу очень мудра, – сказал Джирики.

Саймон нахмурился.

Когда Ликимейя замолчала, все вздохнули, словно слушали ее, затаив дыхание. Саймон также облегченно выдохнул: непонятная речь ситхи казалась ему монотонной, и ему все труднее становилось сохранять внимание. Даже бабочки над головой забеспокоились, и разноцветные солнечные узоры, которые создавали их крылья, волнами проносились по залу.

Наконец встала Амерасу. Теперь она показалась Саймону совсем не такой хрупкой, чем когда он был в ее доме. Тогда Саймон подумал, что она похожа на святую мученицу, но теперь увидел в ней нечто ангелоподобное, силу, сейчас лишь тлевшую, но способную в любой момент засиять чистыми белым светом. Ее длинными волосами играл ветер, поднятый миллионами крылышек.

– Я вижу здесь дитя смертное, – сказала она, – поэтому буду говорить так, чтобы он меня понимал, ведь многое из того, что я узнала, пришло от него. Он имеет право слышать.

Несколько ситхи повернулись и бесстрастно посмотрели на Саймона, он смутился, опустил голову и стал смотреть в пол, пока они не отвернулись.

– На самом деле, – продолжала Амерасу, – пусть мои слова и покажутся вам странными, кое-какие вещи, которые я скажу, больше подходят для языка судхода’я. Смертные всегда жили под влиянием того или иного мрака. Именно по этой причине мы назвали их «Детьми Заката», когда только появились в Светлом Арде. – Она сделала паузу. – У смертных существует множество идей о том, что с ними происходит после смерти, и они спорят, кто прав, а кто ошибается. Их разногласия часто приводят к кровопролитию, как если бы они хотели отправить посланцев, чтобы выяснить, на чьей стороне правда. Такие посланцы, насколько мне известно из философии смертных, никогда не возвращаются, чтобы рассказать своим сородичам о вкусе истины, к коей они так стремятся.

Но у смертных есть легенды, гласящие, что некоторые из них возвращаются в виде бесплотных духов, хотя и не приносят ответов. Они есть немое напоминание о тенях смерти. Те, кто встречает бездомных призраков, говорят, что их посещают привидения. – Амерасу сделала вдох; казалось, ей на мгновение изменило обычное хладнокровие. Прошло несколько мгновений, прежде чем она продолжила. – Это мир, которого нет у зида’я, – возможно, нам бы следовало его иметь.

Тишина, за исключением шороха крыльев бабочек, была абсолютной.

– Мы бежали с самого Удаленного Востока, рассчитывая спастись от развоплощения, охватившего нашу землю, наш Сад. Эта история известна всем, кроме смертного юноши, – даже те дети, что родились после Побега из Асу’а, впитали ее с молоком матери, – так что я не стану ее рассказывать.

Когда мы добрались до новой земли, мы подумали, что сумели сбежать от Тени. Но какие-то ее осколки пришли вместе с нами. Это пятно стало нашей частью – так смертные мужчины и женщины Светлого Арда не могут избежать тени собственной смерти.

Мы старый народ. Мы не сражаемся с тем, с чем сражаться невозможно. Вот почему мы бежали из Вениха до’сэ, вместо того чтобы исчезнуть в бесплодной борьбе. Но проклятие нашей расы состоит не в том, что мы отказались пожертвовать нашими жизнями, бросив бессмысленный вызов великой Тени, – мы приникли к ней, а потом крепко и с ликованием ее обняли, словно любимого ребенка.

Мы взяли Тень с собой. Быть может, ни одно разумное существо не способно существовать без такой тени, но мы, зида’я, несмотря на нашу долгую жизнь, по сравнению с которой дни смертных на земле подобны коротким мгновениям сияния светлячка, мы не можем игнорировать Тень, что является смертью. Мы не можем забыть о Развоплощении. Мы носим его с собой как мрачную тайну.

Смертные умирают, и их это пугает. Нам, когда-то принадлежавшим Саду, также суждено уйти, хотя продолжительность нашей жизни намного больше, но каждый из нас должен принять смерть с того самого момента, как мы впервые открываем глаза, сделать своей неотторжимой частью. Мы мечтаем о полном слиянии, в то время как проходят столетия, а боящиеся гибели смертные размножаются и умирают, подобно мышам. Мы делаем наш уход центром своего существования, нашим личным и самым близким другом, позволяя жизни идти дальше, пока мы наслаждаемся мрачной компанией Развоплощения.

Мы не открыли детям Руяна Ве тайну нашего почти бессмертия, хотя мы и они плоды одного дерева. Мы отказали в вечной жизни народу Руяна, тинукеда’я, в то время как сами прижимали Смерть к груди. Нас преследуют призраки, дети мои. Смертный мир есть единственный правильный мир. Нас преследуют призраки.

Саймон не понял большую часть того, что сказала Первая Бабушка, но слова Амерасу действовали на него, как укоры любящего родителя. Он казался себе маленьким и незначительным, но его утешало, что ее голос звучал и говорил с ним. Ситхи вокруг сохраняли неизменное бесстрастие.

– А потом явились люди Корабля, – продолжала Амерасу, и ее голос стал более глубоким, – они не хотели жить и умирать в стенах Светлого Арда, как бывало прежде со смертными мышами. Их не устраивали куски, которые мы бросали им с нашего стола. Мы, зида’я, могли бы остановить их воровство до того, как оно стало огромным, вместо этого мы скорбели об утрате красоты, одновременно втайне наслаждаясь происходящим. Наша смерть приближалась! – славный завершающий конец, который сделает тени реальными. Мой муж, Ийю-Анигато, был таким. Его нежное сердце поэта любило смерть больше, чем жену или собственных сыновей.

Только теперь по рядам ситхи прокатился тихий смущенный шепот, лишь немногим более громкий, чем шорох крыльев бабочек. Амерасу печально улыбнулась.

– Трудно слушать такие слова, – продолжала она, – но пришло время правды. Из всех зида’я только один не хотел тихого забвения. Это был мой сын, Инелуки, и он сгорел. Я не имею в виду то, как он умер – это можно считать жестокой иронией или неотвратимостью судьбы. Нет, Инелуки пылал жизнью, и его свет разогнал тени – во всяком случае, некоторые из них.

Мы все знаем, что произошло. Вам известно, что Инелуки убил своего нежного отца, сам был развоплощен и привел к катастрофе Асу’а, пытаясь спасти себя и свой народ от забвения. Но его огонь оказался таким яростным, что он не смог уйти мирно в тени, что следуют за жизнью. Я прокляла его за то, что он сделал с моим мужем, нашим народом и собой, но мое материнское сердце все еще полно гордости. Клянусь Кораблями, что принесли нас сюда, он сгорел тогда и продолжает гореть! Инелуки не умрет!

Амерасу подняла руку, когда по Ясире снова пробежала волна шепота.

– Мир, дети, мир! – воскликнула она. – Первая Бабушка не приняла эту тень. Я не хвалю Инелуки за то, кем он стал сейчас, лишь его яростный дух, какого не показал никто другой, когда был единственным, что могло спасти нас от самих себя. И он действительно нас спас, ведь его сопротивление и даже безумие дали силу и стали стимулом для остальных бежать сюда, в дом нашей ссылки. – Она опустила руку. – Нет, мой сын обнял и принял ненависть. И это помешало ему умереть истинной смертью, то был огонь еще более жаркий, чем его собственный, и он его поглотил. И ничего не осталось от яркого пламени, бывшего моим сыном. – Она прикрыла глаза. – Почти ничего.

Довольно долго Амерасу молчала, и тогда Шима’онари встал, словно хотел к ней подойти, и что-то произнес на языке ситхи. Амерасу покачала головой.

– Нет, внук, позволь говорить мне. – Теперь в ее голосе слышался гнев. – Больше у меня ничего не осталось, но если меня не услышат, то опустится тьма, совсем не похожая на любящую смерть, что мы воспеваем в наших мечтах. Это будет хуже, чем Развоплощение, что выгнало нас из Сада за морем. – Шима’онари, выглядевший потрясенным, опустился на свое место рядом с Ликимейей, сидевшей с застывшим взглядом.

– Инелуки изменился, – продолжала Амерасу. – Он превратился в то, чего мир не видел прежде, стал тлеющими углями отчаяния и ненависти, он продолжал существовать только для того, чтобы изменить вещи, которые много лет назад были несправедливостью, ошибками и трагической недооценкой, а теперь являются простыми фактами. Как и мы сами, Инелуки обитает в царстве, что было. Но, в отличие от своих живых родственников, он не намерен удовлетвориться воспоминаниями о прошлом. Он живет… или существует – это место плохо определено в языке смертных, – чтобы увидеть, как будет уничтожено нынешнее состояние мира и исправлены ошибки, но для него есть лишь один выход – гнев. Его справедливость будет жестокой, а методы ужасными.

Амерасу шагнула к каменному пьедесталу и коснулась тонкими пальцами края диска. Саймон испугался, что она поранится, и его охватил невозможный ужас от мысли, что он увидит кровь на тонкой золотой коже Амерасу.

– Мне давно известно, что Инелуки вернулся, как и всем вам. В отличие от некоторых, однако, я вытолкнула это из своего разума, и не стала раз за разом мысленно к нему возвращаться только для того, чтобы насладиться болью, как некоторые трогают синяк или ноющее место. Я задавала себе вопросы и размышляла, я говорила с теми, кто мог мне помочь, пытаясь понять, что может произрастать в тени разума моего сына. Последним из тех, кто дал мне понимание, стал смертный юноша Саймон – хотя он не осознает даже половины того, что я сумела от него узнать.

И вновь Саймон почувствовал, что на него сморят, но сам он не мог отвести взгляда от озаренного светом лица Амерасу, обрамленного облаком белых волос.

– Но это нормально, – сказала Амерасу. – Человеческий юноша прошел через суровые испытания, его часто вел за собой случай, однако он не чародей и не великий герой. Он превосходно выполнил свои обязательства, но на его юные плечи не следует нагружать новое бремя. То, что я сумела от него узнать, как мне кажется, позволило мне понять план Инелуки. – Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами. – Он ужасен. Я могу вам рассказать, но слов здесь недостаточно. Я старейший член нашего племени, Амерасу, Рожденная на Корабле. Тем не менее среди вас найдутся те, кто станет втайне сомневаться, и те, что отвернут от меня лицо. Многие из вас предпочтут жить с красотой воображаемых теней, не обращая внимания на уродливый мрак, что является сутью этой тени, той, что старается направить на всех нас мой сын.

Поэтому мне необходимо показать вам то, что видела я, и тогда вы все сами поймете, дети мои, во всяком случае, не сможете и дальше делать вид, что ничего не знаете. Некоторое время мы сможем не допускать к нам зиму, но в конечном счете она поглотит и нас. – Ее голос внезапно стал громче, в нем отчетливо слышалась печаль, но он был по-прежнему сильным. – Если мы с радостью устремимся в объятия смерти, то давайте признаем, что мы это делаем! Давайте посмотрим на себя, хотя бы в конце времен!

Амерасу опустила взгляд, словно ею овладели усталость и глубокая скорбь. Наступившую тишину прервали начавшиеся разговоры, и тогда Амерасу подняла голову и положила руку на бледный лунный диск.

– Это Туманный Фонарь, который моя мать Сендиту принесла из Тумет’айя, когда ползучая изморозь поглотила город. Как и с другими чешуйками Великого Червя, Языком Огня, поющим Осколком и Прудом в великом Асу’а, это дверь на Дорогу Снов. Он многое мне показал.

Амерасу протянула руку, слегка коснулась чаши, стоявшей перед каменным диском, и тут же над ее бледным краем вспыхнуло сине-белое пламя, горевшее без фитиля. Диск начал сиять таинственным светом, затем, по мере того как он разгорался все ярче, в зале Ясиры стало темнеть, пока у Саймона не возникло ощущение, что день подошел к концу, а луна упала с неба и теперь висит перед ним.

– В наши дни страна сновидений стала к нам ближе, – сказала Амерасу, – в точности как зима Инелуки окружила и уничтожила лето. – Ее голос, сохранивший четкость, теперь больше походил на шепот. – В стране сновидений возникли проблемы, и в такие моменты трудно оставаться на дороге, поэтому, прошу вас, одолжите мне свои мысли и тихую силу. Те дни давно прошли, когда дочери Дженджияны могли без малейших усилий говорить через Свидетеля, как если бы находились в одном помещении. – Она взмахнула рукой над диском, и в комнате стало еще темнее.

Шорох крыльев бабочек зазвучал громче, словно они почувствовали, как изменился воздух.

Диск засиял ярче. Синеватое пятно, подобное туману, закрыло его поверхность, и, как только это произошло, Туманный Фонарь почернел, появилась россыпь ледяных звезд, из основания диска Фонаря начали расти бледные, испускавшие сияние очертания горы, белой и острой, как клык, унылой, точно кость.

– Наккига, – прозвучал из темноты голос Амерасу. – Гора, которую смертные называют Стормспайк. Дом Утук’ку, прячущей свой возраст под серебряной маской, не желающей признать, что тень смерти может упасть и на нее. Она боится Развоплощения больше, чем кто-либо из нашего народа, хотя она старшая из всех ныне живущих – последняя из Рожденных в Саду. – Амерасу тихо рассмеялась. – Да, моя прабабушка очень тщеславна. – На миг сверкнул металл, Туманный Фонарь затуманился и снова появилась гора. – Я могу ее чувствовать, – сказала Амерасу. – Как паук, она ждет. Но у нее внутри не горит огонь справедливости, как у Инелуки, каким бы безумным он ни стал. Она хочет лишь уничтожить всех, кто помнит ее унижение в далеком-далеком прошлом, когда наши люди разошлись в разные стороны. Она дала приют непредсказуемому призраку моего сына; вместе они питали ненависть, которую испытывал каждый. Теперь они готовы сделать то, что планировали многие столетия. Смотрите!

Туманный Фонарь начал пульсировать. Гора, окутанная дымкой, стала ближе, под холодными черными небесами над ней поднимался пар. Внезапно она начала тускнеть, а через несколько мгновений исчезла, оставив лишь мрачную пустоту.

Прошло совсем мало времени. Саймон, ловивший каждое слово женщины ситхи, неожиданно почувствовал, что его подхватило невидимое течение. В потрескивавшем воздухе вдруг стало снова расти напряжение.

– Ой, – удивленно воскликнула Амерасу.

Ситхи вокруг Саймона зашевелились, начали переговариваться, на их лицах появилось смущение и даже первый страх. В центре Туманного Фонаря появилась серебряная полоска, стала расползаться во все стороны, словно масло в пруду, заполняя потемневший силуэт. И вскоре серебро превратилось в застывшее женское лицо, из потемневших разрезов маски на них смотрели бесцветные глаза.

Саймон беспомощно не сводил с серебряной маски глаз, которые начали наполняться слезами страха. Он не мог отвести от нее взгляда. Женщина была такой старой и сильной… очень сильной…

– Прошло столько лет, Амерасу и-Сендиту но’э-Са’онсерей. – Голос королевы норнов оказался удивительно мелодичным, но его безмятежность не могла скрыть разложения. – Прошло очень много времени, внучка. Неужели ты так стыдишься своих северных родичей, что до сих пор не пригласила нас к себе?

– Ты смеешься надо мной, Утук’ку Сейт-Хамака. – В голосе Амерасу появилась пугающее смятение. – Всем известны причины твоей ссылки и разделения наших семей.

– Ты всегда любила добродетель, маленькая Амерасу. – Презрение в голосе королевы норнов заставило Саймона почувствовать, что его отчаянно трясет. – Но добродетель скоро превращается в надоедливость, и так всегда было с твоим заглядывавшим далеко в будущее кланом. Вы не стали изгонять смертных, что могло спасти всех нас. И даже после того, как они уничтожили Садорожденного, ты не можешь с ними расстаться. – Утук’ку с шипением выдохнула. – О, я вижу, что один из них и сейчас среди вас!

Казалось, сердце Саймона растет, перемещается к горлу, он уже едва мог дышать. На него пристально смотрели ужасные глаза – почему Амерасу не заставит ее уйти?! Саймон хотел закричать, убежать, но не мог. Ситхи вокруг него также окаменели.

– Ты все упрощаешь, бабушка, – наконец ответила Амерасу. – В тех случаях, когда не лжешь.

Утук’ку рассмеялась, и от ее смеха могли заплакать камни.

– Какая глупость! – воскликнула она. – Я упрощаю? Ты себя переоцениваешь. Ты давно интересуешься делами смертных, но пропустила самое главное. Это приведет к твоей смерти.

– Мне известен твой план! – заявила Амерасу. – Ты можешь забрать у меня то, что осталось от моего сына, но даже сквозь смерть я способна разглядеть его разум. Я видела…

– Достаточно! – злобный крик разнесся по Ясире, словно холодный порыв ветра, от которого поникла трава, и крылья бабочек в панике затрепетали. – Достаточно. Ты произнесла свое последнее слово и приговорила себя. Это смерть!

Охваченная ужасом Амерасу затрепетала в тусклом свете, сражаясь с невидимыми путами, ее глаза широко раскрылись, рот двигался, но она не могла произнести ни слова.

– И больше вам уже не удастся вмешиваться – никому из вас! – Голос королевы норнов стал ужасающе пронзительным. – Фальшивый мир закончен! Закончен! Наккига отвергает вас всех!

Ситхи закричали от удивления и гнева. Ликимейя бросилась к потемневшей фигуре Амерасу, а лицо Утук’ку замерцало и исчезло из Туманного Фонаря. Свидетель погас, но лишь на мгновение. В его центре загорелась крошечная красная точка, которая превратилась в пылающее пламя, озарившее алым светом пораженные лица родителей Джирики и немой Амерасу. В нем появились две темные дыры, лишенные света глаза на лице огня. Саймон замер от жуткого страха, все мышцы у него дрожали. Холодный ужас исходил от мерцавшего лица, точно жар обычного костра. Амерасу перестала сопротивляться и застыла, словно превратилась в камень.

Новая мгла разверзлась в разгоревшемся пламени, под пустыми глазами. Раздался безжизненный смех. Саймон, которого отчаянно затошнило, мечтал только о том, чтобы оказаться отсюда подальше – он уже видел эту ужасающую маску.

Красная Рука! Он хотел прокричать эти слова, но страх перекрыл его слабое, свистящее дыхание.

Ликимейя выступила вперед, ее муж последовал за ней, чтобы помочь защитить Амерасу. Она подняла руки перед Туманным Фонарем и пламенным существом внутри. И ее окружило серебристое сияние.

– Отправляйся к своей высушенной госпоже и мертвому господину, Порочный, – воскликнула она. – Ты больше не один из нас.

Пламенное существо снова рассмеялось.

– Нет! Мы кое-что большее! Много большее! Красная Рука и ее господин стали сильными. Все сущее должно пасть перед тенью Короля Бурь. Те, кто нас предал, будут плакать и кричать в этой тьме!

– Здесь у тебя нет власти! – вскричал Шима’онари, сжав поднятую руку жены. Сияние вокруг них усилилось, и теперь серебряный лунный туман окутал пламенное лицо. – Это место тебе недоступно! Уходи прочь в свою холодную гору и черную пустоту!

– Ты не понимаешь! – воскликнуло существо. – Мы, все, кто когда-либо жили, вернулись из Небытия. Мы стали сильными. Очень сильными!

Пока пустой голос еще звучал в Ясире, перекрывая яростные и тревожные крики ситхи, существо в Туманном Фонаре внезапно метнулось наружу, превратилось в огромную колонну пламени и закинуло бесформенную голову назад в громоподобном вопле. Затем широко развело пылавшие руки, словно намеревалось сжать всех в обжигающих объятиях.

Жаркое, как солнце, пламя метнулось вверх, и бабочки, сидевшие на шелковых нитях, начали падать в пламя. Миллион бабочек одновременно вспорхнули и превратились в огромное огненное облако. С горящими крыльями они метались в воздухе, точно тлеющие угольки, врезались в кричавших ситхи, падали, ударяясь о ствол огромного ясеня. Ясира погрузилась в хаос и мрак, в котором вспыхивали яркие искры.

Огромное существо хохотало и горело, не испуская света. Более того, создавалось впечатление, что оно всасывало все яркое в себя, становилось плоским и росло. Дикий, извивавшийся сгусток тел окружал его, головы и руки кричавших ситхи метались силуэтами на фоне алого пламени.

Охваченный паникой Саймон огляделся по сторонам. Джирики исчез.

Теперь из хаоса возник новый звук, он стремительно усиливался, пока не стал равен ужасному веселью существа Красной Руки. Ясиру наполнил хриплый лай вышедшей на охоту своры собак.

Орда бледных существ заполнила Ясиру. Внезапно белые псы оказались всюду, в их узких глазах отражался адский свет существа, возвышавшегося в центре зала, псы лаяли, дико выли и щелкали красными челюстями.

– Руакха, руакха зида’я! – услышал Саймон крик Джирики, который находился где-то рядом. – Тси’э-иси’ха ас-Шао Иригу!

Саймон застонал, в отчаянии пытаясь отыскать хоть какое-то оружие. Гибкое белое существо метнулось мимо него, оно держало что-то в пасти, откуда что-то капало.

Джингизу.

В сознании Саймона возникло воспоминание. Как если бы пламя снаружи вызвало пламя внутри, пылающий язык памяти рвался вверх: черные глубины под Хейхолтом, сон о трагедии и призрачный огонь.

Джингизу. Сердце всей Скорби.

Буря хаоса набирала силу, тысячи глоток кричали в наполненной искрами темноте, пылавшие конечности и полные ужаса глаза, безумные голоса стаи Стормспайка. Саймон попытался удержаться на ногах, но потом бросился на землю. Разбежавшиеся в разные стороны ситхи нашли свои луки, и теперь в дымном воздухе летали стрелы, различимые только в редких полосах света.

Пес бросился к Саймону, но рухнул на землю у его ног, стрела с синим оперением пробила ему шею. Полный отвращения Саймон отполз от его тела и принялся шарить по траве, натыкаясь на пепел сгоревших бабочек. Его рука сомкнулась на камне, он сжал его и поднял и пополз вперед, точно слепой крот, в ту сторону, где жар и шум были самыми сильными, он и сам не понимал, что его туда влекло, возможно, сейчас он беспомощно переживал сон, видение призрачных фигур, метавшихся в панике, пока их дом умирал в пламени.

Огромный зверь, самый большой пес из всех, что Саймону доводилось видеть, прижал Шима’онари спиной к почерневшему от пламени стволу огромного ясеня, лишив властителя ситхи возможности для маневра. Одежда Шима’онари дымилась. Безоружный отец Джирики держал массивную голову пса двумя руками, стараясь отвести клацавшие челюсти от своего лица. Вокруг них мерцали странные цвета, синий и яростный красный.

Рядом с отцом Джирики и несколько других ситхи окружили ревущее огненное существо. Казавшийся совсем невысоким рядом с ним принц Джирики стоял перед зверем Красной Руки, и меч Индрейю из ведьминого дерева черным языком тени удерживал мерцавшее пламя.

Саймон опустил голову и пополз вперед, продолжая двигаться в сторону центра Ясиры. Грохот оглушал. Мимо проносились тела, какие-то ситхи спешили на помощь Джирики в его схватке с врагами, другие просто бежали прочь, их волосы и одежда были охвачены огнем.

Неожиданный удар швырнул Саймона на землю. Одна из собак оказалась над ним, жуткая белая морда тянулась к горлу Саймона, тупые когти скребли руки, когда он попытался вырваться. Он нашарил камень, который выпал из его руки и ударил пса по голове. Раздался жуткий визг, и зверь вцепился ему в плечо, не добравшись до горла. Саймон снова нанес удар камнем, стараясь высвободить руку, потом еще один. Пес обмяк, соскользнул с его груди, а Саймон откатился в сторону и пнул его ногой. Внезапно пронзительный крик перекрыл общий шум, по Ясире промчался порыв зимнего ветра, и Саймону показалось, что ледяной ураган прошел сквозь его тело.

Огненная фигура в центре на мгновение стала больше, а потом схлопнулась внутрь в ослепительной вспышке пламени. Грянул гром, потом Саймон ощутил мощный хлопок по ушам, и существо Красной Руки исчезло дождем шипящих искр. Новый порыв ветра повалил Саймона и многих других на землю – воздух спешил занять то место, где только что находилось пылающее существо. А затем в Ясире воцарилась странная тишина.

Ошеломленный Саймон лежал на спине и смотрел вверх. Свет вечерних сумерек постепенно возвращался, просачиваясь сквозь ветви огромного дерева, где больше не осталось живых бабочек, а пол усеивали их мертвые почерневшие тела. Саймон со стоном поднялся на дрожавшие ноги. Вокруг шевелились ошеломленные обитатели Джао э-тинукай’и. Те ситхи, что сумели найти луки и копья, добивали оставшихся собак.

Был ли пронзительный вопль предсмертным криком огненного существа? Сумел ли Джирики и другие ситхи каким-то образом его уничтожить? Саймон смотрел на тусклое марево в центре зала, пытаясь разглядеть, кто стоит у Туманного Фонаря, прищурился и сделал шаг вперед. Там была Амерасу… и кто-то еще. Саймон почувствовал, как у него сжалось сердце.

Мужчина в шлеме, имевшем форму оскаленной собачьей головы, стоял у плеча Первой Бабушки в облаке дыма, поднимавшегося над обожженной землей. Одна его рука обхватила Амерасу за талию, прижимая ее к себе, как если бы они были любовниками. Другой он медленно снимал шлем, открывая темную маску Ингена Джеггера.

– Нику’а! – громко позвал он. – Инва! Иди ко мне! – Глаза охотника горели алым огнем, отражая тлевшую кору огромного дерева.

Рядом со стволом ясеня поднялся огромный белый пес. Его обожженный мех почернел, разинутая пасть практически лишилась зубов. Шима’онари лежал неподвижно рядом с тем местом, где только что находился пес, в руке ситхи сжимал окровавленную стрелу. Нику’а сделал шаг и неуклюже упал на бок. Широкая грудь поднималась и опускалась, стали видны внутренности, которые вывалились наружу.

Глаза охотника широко раскрылись.

– Вы его убили! – закричал Инген. – Мою гордость! Лучшего из всей своры! – Он выставил Амерасу перед собой и сделал несколько шагов к умиравшему псу. Голова Первой Бабушки бессильно раскачивалась из стороны в сторону. – Нику’а! – прошипел Инген, повернулся и окинул взглядом Ясиру.

Ситхи неподвижно стояли вокруг, их лица были запачканы кровью и пеплом, они молча смотрели на Охотника.

Рот Ингена Джеггера исказился от горя, он поднял взгляд к обожженным ветвям ясеня и серому небу над ним, продолжая прижимать к груди тело Амерасу, на лицо которой упали белые волосы.

– Убийство! – закричал он, после чего наступило долгое молчание.

– Что тебе нужно от Первой Бабушки, смертный? – спокойно спросила Ликимейя. Ее белое платье было испачкано пеплом. Она стояла на коленях возле упавшего мужа, сжимая в ладонях его покрасневшую руку. – Ты уже причинил достаточно боли. Отпусти Амерасу. И покинь это место. Мы не станем тебя преследовать.

Инген посмотрел на нее как на давно забытую веху, которую видел в начале долгого путешествия. На его губах появилась жуткая улыбка, и он встряхнул тело Амерасу так, что ее голова несколько раз качнулась. Потом поднял окровавленный кулак, сжимавший собачий шлем, и помахал им, охваченный безумной радостью.

– Лесная ведьма мертва! – проревел он. – Я это сделал! Восславь меня, госпожа, я выполнил твой приказ! Он поднял вторую руку к небесам, позволив телу Амерасу, точно ненужному мешку, упасть на землю. Кровь тускло блестела на серой одежде и золотых руках Амерасу, прозрачная рукоять хрустального кинжала торчала в боку. – Я бессмертен! – закричал Королевский Охотник.

Сдавленный стон Саймона эхом раскатился в жуткой тишине Ясиры.

Инген Джеггер медленно повернулся. Он узнал Саймона, и рот Охотника изогнулся в кривой улыбке.

– Ты привел меня к ней, мальчишка.

Темная фигура, покрытая пеплом, поднялась из дымившейся груды обломков у ног Ингена.

– Вениха с’анх! – закричал Джирики и вонзил Индрейю в тело охотника.

Удар Джирики заставил Ингена сделать несколько шагов назад и согнуться вдоль клинка, который Джирики выпустил из рук. Затем Инген Джеггер выпрямился и закашлялся. Кровь стекала из уголка его рта по грязной светлой бороде, но улыбка не исчезла с лица.

– Время Детей Рассвета… подошло к концу, – прохрипел он.

И тут раздалось гудение, и внезапно оказалось, что из широкой груди Ингена торчит полдюжины стрел – он стал похож на ежа.

– Убийство!

На этот раз закричал Саймон. Он вскочил на ноги, удары его сердца в ушах были подобны грому барабанов; он услышал, как запели в полете стрелы – ситхи сделали второй залп, – и бросился к Охотнику. И поднял камень, который сжимал в руке так долго.

– Сеоман! Нет! – закричал Джирики.

Охотник опустился на колени, но не упал.

– Ваша ведьма… мертва, – выдохнул он, поднял руку и указал в сторону приближавшегося Саймона. – Солнце садится…

Еще несколько стрел вошло в его тело, и Инген Джеггер наконец рухнул на землю.

Ненависть, словно пламя, вспыхнула в сердце Саймона, когда он, высоко подняв камень, стоял над Охотником. Лицо Ингена Джеггера еще хранило улыбку, и на миг бледно-голубые глаза остановились на Саймоне. А в следующее мгновение лицо Ингена исчезло под алой кровью, а тело перевернулось после сильнейшего удара. С безмолвным криком ненависти Саймон наклонился и продолжал наносить яростные удары камнем.

Они забрали у меня все. Они смеялись надо мной. Все забрали.

Ярость превратилась в дикую радость. Он почувствовал, как наливается силой. Наконец! Он снова опустил камень на голову Ингена, поднял и опять нанес удар, и так продолжалось до тех пор, пока чьи-то руки не оттащили его в сторону, и Саймон соскользнул в красную темноту.

* * *

Кендрайа’аро привел его к Джирики. Дядя принца, как и остальные жители Джао э-тинукай’и, надели все темно-серое в знак скорби. На Саймоне были штаны и рубашка такого же цвета, их принесла ему печальная Адиту на следующий день после пожара в Ясире.

Джирики находился в чужом доме розового, желтого и бледно-коричневого цветов, похожем, как показалось Саймону, на гигантский пчелиный улей. В нем жила целительница, рассказала ему Адиту. Целительница занималась ожогами Джирики.

Кендрайа’аро, лицо которого превратилось в застывшую тяжелую маску, оставил Саймона у обдуваемого ветром входа в дом и ушел, не сказав ни единого слова. Саймон шагнул внутрь, следуя указаниям Адиту, и оказался в затененной комнате с единственным источником света – тусклой сферой на деревянной подставке. Джирики сидел на большой постели. Его руки, забинтованные шелковыми повязками, лежали на груди. Лицо ситхи блестело от нанесенной на него мази, что лишь усиливало необычность его внешности. Кожа Джирики почернела во многих местах, брови и часть длинных волос сгорели, но Саймон с облегчением увидел, что принц пострадал не слишком сильно.

– Сеоман, – сказал Джирики, и по его губам скользнула бледная улыбка.

– Как ты? – смущенно спросил Саймон. – У тебя что-то болит?

Принц покачал головой.

– Я не особенно страдаю, во всяком случае от ожогов, Сеоман. В моей семье все сделаны из прочного материала – как ты, наверное, помнишь со времен нашей первой встречи. – Джирики оглядел Саймона с головы до ног. – А ты как?

Саймон почувствовал себя неловко.

– Я в порядке. – Он немного помолчал. – Мне очень жаль.

Саймон посмотрел на спокойного Джирики, и ему стало стыдно за свое оживление, стыдно, что в глазах ситхи он выглядел, как орущий дикарь. Воспоминания о том дне легли на него тяжким бременем.

– Это я во всем виноват, – добавил Саймон.

Джирики поспешно поднял руку, но тут же, поморщившись от боли, ее опустил.

– Нет, Сеоман, нет. Ты не совершил ничего такого, за что тебе следовало бы просить прощения. То был ужасный день, а тебе пришлось пережить слишком много таких.

– Дело не в этом, – с горечью сказал Саймон. – Он выследил меня! Инген Джеггер сказал, что шел за мной и я привел его к Первой Бабушке! Я привел сюда убийцу.

Джирики покачал головой.

– Убийство спланировано очень давно, Сеоман. Поверь мне, Красная Рука просто так не отправляет кого-то из своих в огромные просторы Джао э-тинукай’и, даже всего на несколько мгновений. Инелуки еще не настолько силен. Это хорошо подготовленная атака, Утук’ку и Королю Бурь пришлось потратить немало сил. Как ты думаешь, случайно ли то, что Утук’ку заставила Первую Бабушку замолчать как раз перед тем, как она собралась открыть нам план Инелуки? А то, что член Красной Руки, призвав на помощь могущественные заклинания, сумел прорваться сюда именно в тот момент?

Или ты полагаешь, что Охотник Инген Джеггер просто скитался по лесу, а потом внезапно решил убить Рожденную на Корабле Амерасу? Нет, я так не думаю – хотя он мог наткнуться на твой след еще до того, как Адиту привела тебя сюда. Инген Джеггер отличался умом, и ему было намного легче отследить смертного, чем кого-то из нас, и еще пришлось бы искать дорогу в Джао э-тинукай’и. Кто знает, сколько он ждал перед Летними Воротами с тех пор, как их отыскал, ждал, когда его госпожа выберет подходящий момент, чтобы направить его против своих врагов. Это был военный план, Сеоман, точный и во многих отношениях отчаянный. Должно быть, они очень боялись мудрости Первой Бабушки.

Джирики поднял забинтованную руку и коснулся лба.

– Не бери вину на себя, Сеоман. Смерть Амерасу была решена в темных ямах под Наккигой – или даже в тот момент, когда наши семьи расстались у Сесуад’ры тысячи лет назад. Мы народ, который долго лелеет свои обиды в молчании. Твоей вины здесь нет.

– Но почему?! – Саймону хотелось поверить словам Джирики, но сегодня утром ужасное чувство утраты несколько раз на него накатывало и теперь не хотело покидать.

– Почему? Потому что Амерасу заглянула в самое сердце тайны Инелуки – а кто был на такое способен лучше, чем она? Она наконец поняла план своего сына и намеревалась открыть его своему народу. Теперь мы, возможно, никогда его не узнаем – или лишь после того, как Инелуки посчитает, что пришла пора претворить свой замысел в жизнь во всей его неотвратимости. – Казалось, на Джирики навалилась усталость. – Клянусь нашей Рощей, Сеоман, мы потеряли так много! Не только мудрость Амерасу, а она была велика, но мы утратили последнюю связь с Садом. Мы по-настоящему лишились дома. – Он поднял глаза к шевелившемуся на ветру потолку, и его угловатое лицо залил желтоватый свет. – У эрнистирийцев есть песня, ты ее знаешь:

Снежно-белая грудь, леди из пенного моря,

Она ночной сияющий свет

До тех пор, пока даже звезды не станут пьяными…

Джирики осторожно вздохнул, чтобы не потревожить обожженное горло, а в следующее мгновение ярость исказила его неизменно спокойные черты.

– Даже из того места, где живет Инелуки, по ту сторону смерти – как он мог прислать чужака, чтобы убить свою мать?!

– И что мы теперь будем делать? Как сможем с ним сражаться?

– Это не твоя забота, Сеоман Снежная Прядь, – сказал Джирики.

– Что ты имеешь в виду? – Саймон придержал гнев. – Как ты можешь решать за меня? После всего, что мы вместе видели?

– Ты не так меня понял, Сеоман. – Ситхи улыбнулся, словно потешаясь над собой. – Я забыл основные законы вежливости. Прости меня.

Саймон увидел, что ситхи чего-то ждет.

– Конечно, Джирики. Ты прощен.

– Я имел в виду лишь, что зида’я должны провести собственные советы. Мой отец Шима’онари получил серьезные ранения, мать Ликимейя будет говорить с нашим народом – но не в Ясире. Думаю, там мы уже никогда больше не станем собираться. Знаешь ли ты, Сеоман, что великое дерево выгорело и стало белым, как снег? Кажется, тебе снился похожий сон? – Джирики склонил голову набок, и в его глазах загорелся неуловимый свет. – И прости меня еще раз. Я слишком увлекся и забыл о важных вещах. Тебе кто-нибудь сказал, что Ликимейя решила тебя отпустить?

– Я могу уйти? Покинуть Джао э-тинукай’и? – За радостью неожиданно последовали горечь и гнев. – Но почему именно сейчас?

– Таково последнее желание Амерасу. Она сказала о нем моим родителям до начала общего сбора в Ясире. Но почему я вижу сомнения на твоем лице? Ты отправишься к своему народу. В любом случае так будет лучше всего. Зида’я должны оплакать утрату нашей старейшей и лучшей. Теперь здесь нет места для смертного – ты ведь именно этого хотел, не так ли? Вернуться к своему народу?

– Но вы не можете просто закрыться и отвернуться от всех проблем! Только не сейчас! Разве вы не слышали Амерасу? Мы все должны сражаться с Королем Бурь! И не делать этого – трусость!

Внезапно перед мысленным взором Саймона возникло суровое и нежное лицо. И прекрасные понимающие глаза…

– Успокойся, юный друг, – сказал Джирики с напряженной улыбкой. – Ты полон добрых намерений, но тебе недостаточно известно для подобных жестких заявлений. – Затем выражение его лица смягчилось. – Не бойся, Сеоман. Все изменилось. Хикеда’я убили нашу старейшую в священном доме. Они пересекли черту, и теперь ничего нельзя изменить. Возможно, они попытаются, но это уже не будет иметь значения – все уже свершилось. И это еще одна причина для твоего ухода, дитя человеческое. Для тебя нет места на военных советах зида’я.

– Значит, вы будете сражаться? – Саймон вдруг почувствовал, как в нем возрождается надежда.

Джирики пожал плечами.

– Да, думаю, так и будет – но сейчас это произойдет или нет, не мне решать.

– Столько событий, – пробормотал Саймон. – И они произошли так быстро.

– Ты должен уйти, юный друг. Скоро вернется Адиту, которая ухаживает за моими родителями. Она отведет тебя туда, где ты сможешь найти свой народ. Лучше всего это сделать поскорее, ведь Шима’онари или Ликимейя редко меняют свои решения. Иди. Моя сестра придет к тебе в мой дом у реки. – Джирики наклонился и что-то поднял с поросшего мхом пола. – И не забудь забрать свое зеркало, друг мой. – Возможно, ты захочешь снова со мной связаться, ведь я все еще обязан тебе жизнью.

Саймон взял блестящий предмет и положил в карман. После коротких колебаний он наклонился и осторожно обнял Джирики, стараясь не дотрагиваться до ожогов. Принц ситхи коснулся щеки Саймона прохладными губами.

– Иди с миром, Сеоман Снежная Прядь. Мы еще встретимся. Это я тебе обещаю.

– До свидания, Джирики. – Он повернулся и быстро, не оборачиваясь, вышел.

Саймон немного замедлил шаг, споткнувшись в длинном петлявшем туннеле цвета песка.

Погрузившись во множество самых разных мыслей, Саймон сделал несколько шагов, прежде чем обнаружил, что ощутил холод. Он поднял голову и увидел, что летнее небо над Джао э-тинукай’и потемнело и приобрело более мрачный оттенок. Такого пронзительного ветра при нем здесь еще ни разу не было.

«Лето заканчивается, – подумал он, и ему стало страшно. – Не думаю, что оно к ним вернется».

Внезапно его незначительные обиды на ситхи исчезли, и Саймона охватила глубокая скорбь. Ко всему прочему, здесь царила первозданная красота еще со времен молодости мира, которую ситхи сохранили от ударов убийственного холода времени. Теперь многие изумительные вещи безвозвратно погибнут.

Он поспешно зашагал по берегу к дому Джирики.

* * *

Саймону путешествие из Джао э-тинукай’и показалось совсем коротким, смутным и ускользавшим, точно сон. Адиту пела на своем языке, Саймон крепко держал ее за руку, а лес вокруг них мерцал и менялся. Они вышли из-под прохладного серо-голубого неба и попали в жестокие челюсти зимы, которая ждала, словно хищник, выслеживающий добычу.

Снег покрывал лесную землю, и его одеяло было таким толстым и холодным, что Саймон уже с трудом вспоминал, что его не было в Джао э-тинукай’и, единственном месте, где зима еще не властвовала: здесь, за пределами волшебного круга зида’я, работа Короля Бурь стала ужасающе настоящей. Но теперь, понял Саймон, этот круг разомкнут. Кровь пролилась в самом сердце лета.

Они шли все утро и часть дня, постепенно удаляясь от самой густой части леса и приближаясь к его границе. Адиту ответила на несколько вопросов Саймона, но у них не было ни сил, ни желания для разговоров, словно ужасный холод заставил увянуть теплое чувство, которое когда-то расцвело между ними. Все так же смущавшийся в ее присутствии Саймон почувствовал печаль, но мир каким-то образом изменился, и у него уже не осталось энергии для борьбы. Он позволил зимнему миру пролететь над собой, как во сне, и постарался ни о чем не думать.

Они уже несколько часов шли вдоль быстрой реки, следуя за ее течением, пока не вышли на длинный пологий склон. Перед ними расстилалась широкая водная гладь, серая и таинственная, как если бы она появилась из колбы алхимика. Заросший деревьями холм, находившийся в тени, вздымался над водой, точно темный пестик.

– Вот цель твоего путешествия, – неожиданно сказала Адиту. – Это Сесуад’ра.

– Скала Прощания?

Адиту кивнула.

– Скала Расставания, – сказала она.

Теперь, когда отвлеченное понятие стало реальным, Саймон почувствовал себя так, словно вышел из одного сна и оказался в другом.

– Но как я туда попаду? Неужели мне придется плыть? – спросил он.

Адиту ничего не ответила, но повела его вниз по склону, где река, с ревом вырываясь из скалы, впадала в серую воду. Чуть дальше, вдоль береговой линии, в стороне от беспокойного русла, подпрыгивала на якоре маленькая серебристая лодка.

– Один раз за каждые сто зим, – сказала она, – когда идут особенно сильные дожди, земли вокруг Сесуад’ры заливает – хотя такое случилось впервые, когда на небе сияет Реника, Летний Фонарь. – Она отвернулась, не желая делиться мыслями, которые мог прочитать по ее лицу смертный. – Мы храним хьянха – эти лодки – в разных местах, чтобы те, кто захотят посетить Сесуад’ру, могли туда добраться.

Саймон положил руку на борт маленькой лодки и почувствовал под пальцами гладкое дерево.

– А ты уверена, что мне нужно именно туда? – спросил Саймон – он внезапно понял, что ему не хочется прощаться с Адиту.

Она кивнула.

– Да, Сеоман. – Адиту сбросила с плеч мешок, который принесла с собой. – Для тебя… нет, – поправилась она, – не для тебя. Ты должен отнести это принцу Джошуа от Амерасу. Она сказала, что он поймет, что нужно делать, – если не сразу, то достаточно скоро.

– Амерасу? Она прислала это?..

Адиту коснулась ладонью его щеки.

– Не совсем, Сеоман. Первая Бабушка просила меня забрать это, если твой плен не закончится. Ну а теперь, когда тебя отпустили, я отдаю его тебе. – Она погладила Саймона по лицу. – Я рада, что ты свободен. И что узнала тебя, ты – редкое существо. – Она наклонилась и поцеловала его.

Несмотря на все, что произошло, его сердце забилось сильнее, когда сухие губы со вкусом мяты коснулись его губ.

Адиту шагнула назад.

– Прощай, Снежная Прядь. Я должна вернуться, пришло время скорби.

Он не успел даже поднять руку, чтобы ей помахать, – Адиту исчезла среди деревьев. Некоторое время он смотрел ей вслед, пытаясь различить стройную фигуру, но ее уже не было. Саймон повернулся, забрался в маленькую лодку и положил мешок, который она ему вручила, на дно. Он оказался довольно тяжелым, но Саймон чувствовал себя слишком уставшим и расстроенным, чтобы посмотреть, что в нем лежало. Он подумал, что вполне может поспать в лодке, рядом с великим лесом. Целый год и один день, и это будет настоящим благословением. Однако он взял в руки весло, оттолкнул лодку от берега и поплыл вперед по тихой воде.

День заканчивался, и пришел глубокий холод вечера. Когда Саймон плыл в сторону увеличивавшейся тени Сесуад’ры, он чувствовал, как молчание зимы постепенно окружает его, пока ему не стало казаться, что он – единственное живое существо в Светлом Арде.

Довольно долго он не замечал, что на береговой линии подрагивают факелы. Когда он наконец их увидел, до него донеслись голоса. У Саймона замерзли и онемели руки, заканчивались силы, он едва мог грести, но сумел сделать несколько последних ударов веслом, пока не появился кто-то большой – Слудиг? – и подошел к лодке, шумно расплескивая воду. Саймона подняли и отнесли на берег, его окружила армия радостных лиц, залитых светом факелов. Они казались знакомыми, но Саймоном вновь овладело ощущение, что это ему снится. И только после того, как он увидел самую маленькую фигуру, он вспомнил, где находится. Пошатываясь, он шагнул вперед, сжал Бинабика в объятиях, и из его глаз брызнули слезы, которых он не стеснялся.

– Друг Саймон! – со смехом сдавленно сказал Бинабик, хлопая его по спине маленькими руками. – Кинкипа добра! Веселье! Это радость! За те дни, что я здесь провел, меня уже почти покинула надежда тебя увидеть!

Саймон плакал, он не мог говорить. Наконец, когда слезы закончились, он опустил тролля на землю.

– Бинабик, – хрипло сказал он. – О, Бинабик, я видел ужасные вещи.

– Не сейчас, Саймон, не сейчас. – Тролль уверенно сжал его руку. – Пойдем. Пойдем на вершину. Там разожгли костры, и я уверен, что готовят еду. Пойдем.

Бинабик повел Саймона за собой. Толпа знакомых чужаков последовала за ними, смеясь и разговаривая между собой. Пламя факелов шипело под падавшим снегом, искры поднимались в небо, тускнели и исчезали. Вскоре кто-то начал петь, и это были приятные, домашние звуки. Когда темнота спустилась на затопленную долину, чистый приятный голос взмыл над деревьями и эхом поплыл над черной водой.

Глоссарий

ЛЮДИ

ЭРКИНЛАНДЕРЫ

Барнабас, сторож в часовне Хейхолта.

Брейагар, граф Вестфолда, лорд-констебль Хейхолта во времена правления Элиаса.

Гамволд, солдат, погиб во время нападения норнов в Альдхорте.

Годвиг, барон Селлодшира.

Гриммрик, солдат, спутник Саймона в путешествии из Наглимунда.

Гутвульф, граф Утаниата, Рука Верховного короля.

Деорнот, сэр, рыцарь Джошуа, иногда его называют «Правая рука принца».

Джейл, горничная в замке.

Джейкоб, свечной мастер в замке.

Джек Мундвод, мифический лесной бандит.

Джеремия, сын свечного мастера.

Джон, король Джон Пресбитер, Верховный король.

Джошуа, принц, младший сын Джона, лорд Наглимунда, прозванный Однорукий.

Джудит, старшая повариха на кухне.

Иелда, женщина из Фальшира, землевладелица в Гадринсетте.

Инч, помощник лекаря, позже старший мастер-литейщик.

Колмунд, оруженосец Камариса, позже барон Родстэнби.

Лангриан, монах из Ходерунда.

Лелет, личная горничная Мириамель.

Малахия, одно из имен, под которым скрывается Мириамель.

Мария, одно из имен, под которым скрывается Мириамель.

Мириамель, принцесса, единственный ребенок Элиаса.

Моргенес, Хранитель манускрипта, лекарь во дворце короля Джона, друг Саймона.

Озгаль, член мифической банды Мундвода.

Остраэль, пикейщик, сын Фирсфрама из Ранчестера.

Рейчел, старшая горничная.

Риба, кухонная служанка в замке.

Рубен Медведь, кузнец в замке.

Саймон, при рождении назван Сеоман, кухонный мальчик в замке.

Санфугол, менестрель Джошуа.

Сарра, горничная в замке.

Старший кухонный работник в Хейхолте, которому подчиняется Саймон.

Стрэнгъярд, отец, архивариус в Наглимунде.

Тайгер, шут (настоящее имя Круин).

Фенгболд, граф Фальшира.

Хелмфест, солдат из отряда, бежавшего из Наглимунда.

Хелфсин, отец, канцлер Хейхолта.

Хепзиба, горничная в замке.

Шем, конюх в замке.

Эйстан, стражник из Наглимунда, спутник Саймона.

Элиас, принц, старший сын Престера Джона, позже Верховный король.

Эльстан Фискерн, первый эркинландский правитель Хейхолта.

Этельбирн, солдат, спутник Саймона в путешествии из Наглимунда.

ЭРНИСТИРИЙЦЫ

Арноран, эрнистирийский менестрель.

Багба, бог домашнего скота.

Гвитинн, принц, сын Ллута, сводный брат Мегвин.

Гилсгиат, капитан корабля, прозванный Старик.

Инавен, третья жена Ллута.

Кадрахэк-Краннир, монах неизвестного ордена.

Краобан, старый рыцарь, советник короля Ллута.

Куам, Черная Собака, бог земли, покровитель рудокопов.

Ллут-аб-Ллитинн, король Эрнистира.

Мегвин, принцесса, дочь Ллута, сводная сестра Гвитинна.

Мирча, богиня дождя, жена Бриниоха.

Муллахи, жители владений Эолейра, Над-Муллах.

Мурхаг Однорукий, бог.

Небесный Бриниох, бог неба.

Ринн из Котелка, бог.

Синнах, принц, возглавлял сражение при Кноке.

Эолейр, граф Над-Муллаха, посол короля Ллута.

Эрн, легендарный основатель Эрнистира.

РИММЕРЫ

Гутрун, герцогиня Элвритсхолла, жена Изгримнура, мать Изорна.

Изгримнур, герцог Элвритсхолла, муж Гутрун.

Изорн, сын Изгримнура и Гутрун.

Инген Джеггер, Черный Риммер, хозяин гончих норнов.

Исборн, первый герцог Риммерсгарда во время правления Джона, также псевдоним его сына.

Ниссе (Ниссес), священник-помощник Хьелдина, автор книги «Дю Сварденвирд».

Святой Скенди, основатель аббатства.

Скали, тан Кальдскрика по прозвищу Острый-Нос.

Скоди, молодая женщина из риммеров в Гринсэби.

Слудиг, молодой солдат, спутник Саймона.

Сторфот, тан Вественнби.

Тоннруд, тан Скогги, дядя герцогини Гутрун.

Удун, древний бог неба.

Фингил, король, первый правитель Хейхолта, Кровавый Король.

Хенфиск, священник из Ходерунда.

Хьелдин, король, сын Фингила, Безумный Король.

Эйнскалдир, командир из Риммерсгарда.

Элврит, первый король риммер Светлого Арда.

Эндэ, ребенок у Скоди.

Ярнауга, Хранитель манускрипта из Тунголдира.

НАББАНАЙЦЫ

Анитуллис, бывший император.

Антиппа, дочь Леобардиса и Нессаланты.

Ардривис, последний император, дядя Камариса.

Аспитис Превес – герцог Дрины и Эдне.

Бенигарис, сын герцога Леобардиса и Нессаланты.

Бенидривин, аристократический дом Наббана, герб – Зимородок.

Веллигис, эскритор.

Диниван, секретарь Ликтора Ранессина.

Домитис, епископ собора Cвятого Сутрина в Эрчестере.

Иллиса, покойная мать Мириамель, жена Элиаса, сестра Нессаланты.

Ингадарины, аристократическая семья, герб – Альбатрос.

Камарис-са-Винитта, брат Леобардиса, друг Престера Джона.

Клавес, бывший император.

Клавин, наббанайский аристократический дом, герб – Пеликан.

Крексис Козел, бывший император.

Ларексис III, бывший Ликтор Матери Церкви.

Леобардис, герцог Наббана, отец Бенигариса, Вареллана и Антиппы.

Нейлин, спутник Септеса.

Нессаланта, герцогиня Наббана, мать Бенигариса, тетя Мириамель.

Нуанни (Нуаннис), древний бог моря, Наббан.

Пелиппа, аристократка из «Книги Эйдона», святая, прозванная Пелиппа с острова.

Прайрат, отец, священник, алхимик, маг, советник Элиаса.

Преван, аристократическая семья, герб – Морской ястреб.

Ранессин, Ликтор (урожденный Освин из Стэншира, эркинландер), глава Церкви.

Риаппа, святой, прозванный Риап в Эркинланде.

Роваллес, спутник Септеса.

Сулис, лорд, Король Цапля, иногда его называют Сулис Отступник: наббанайский аристократ, основатель Дома Сулиан, самым известным представителем которого является сэр Флуирен.

Тьягарис, первый император.

Турес, юный паж Аспитиса.

Флуирен, сэр, знаменитый рыцарь короля Джона из опозоренного дома Сулиан.

Усирис Эйдон, в эйдонитской религии Сын Бога.

Элизия, мать Усириса.

Эметтин, легендарный рыцарь.

СИТХИ

Адиту, дочь Ликимейи и Шима’онари; сестра Джирики.

Амерасу и-Сендиту но’э-Са’онсерей, мать Инелуки и Хакатри, прабабушка Джирики, прозванная Первая Бабушка, также известная под именем Амерасу, Рожденная на корабле.

Ан’наи, соратник Джирики, спутник на охоте.

Виндаомейо Лучник, древний мастер по изготовлению стрел в Тумет’айе.

Джирики (и-Са’онсерей), принц, сын Шима’онари и Ликимейи.

Дитя ветра, герой песни Адиту.

Женщина-с-сетью, героиня песни Адиту.

Ивовый Прутик, так Адиту называет Джирики.

Ийю-Анигато, Эри-король, отец Инелуки.

Инелуки, принц, в настоящий момент Король Бурь.

Кендрайа’аро, дядя Джирики.

Ки’ушапо, спутник Джирики на охоте.

Кролик, так Джирики называет Адиту.

Леди Серебряная маска и Лорд Красные глаза, имена, данные Скоди, королеве Утук’ку и Инелуки.

Ликимейя, Королева Детей Рассвета, Хозяйка Дома Ежегодного Танца.

Майе’са, женщина-ситхи.

Мезумиира, ситхи (богиня Луны).

Ненаис’а, женщина-ситхи, героиня песни, жила в Энки э-Шао’сэй.

Облачная-Песнь, герой из песни Адиту.

Певец Неба, герой песни Адиту.

Утук’ку Сейт-Хамака, королева норнов, правительница Наккиги.

Садорожденные, все хикеда’я, чьи корни можно проследить от Венихадо’сэ, «Сада».

Сендиту, мать Амерасу.

Сиянди, спутник Саймона и Джирики в путешествии к Урмшейму.

Слушающий Камень, герой песни Адиту.

Фонарщик, герой песни Адиту.

Хакатри, старший брат Инелуки, тяжело ранен Хидохеби, пропал на Западе.

Шима’онари, король зида’я, правитель Джао э-тинукай’и.

КАНУКИ

Бинабик (Бинбиникгабеник), ученик Укекука, друг Саймона.

Канголик, Призывающий Духов.

Киккасут, король птиц.

Кинкипа Снегов, богиня холода и снега.

Лингит, легендарный сын Седды, отец кануков и людей.

Макукуйа, у кануков богиня снежных лавин.

Мораг Слепой, бог смерти.

Нануика, Охотница.

Седда, богиня Луны, жена Киккасута.

Сискви (Сисквинанамук), младшая дочь Пастыря и Охотницы, невеста Бинабика.

Сненнек, пастух из Нижнего Чугика, член отряда Сискви.

Чукку, легендарный герой троллей.

Уамманак, Пастух.

Укекук, Поющий племени Минтахок, наставник Бинабика.

Яана, легендарная дочь Седды, мать ситхи.

ТРИТИНГИ

Блемант, вождь, которого Фиколмий убил, чтобы стать марк-таном.

Воршева, спутница Джошуа, дочь вождя клана.

Громовержец травы, клятва клана тритингов (относится к Жеребцам).

Канрет, представитель Высоких тритингов.

Клан Мердон, к которому принадлежит Воршева (Клан Жеребца).

Озберн, представитель Высоких тритингов.

Утварт, хочет жениться на Воршеве.

Фиколмий, отец Воршевы, марк-тан Клана Мердон и всех высоких тритингов.

Хотвиг, хранитель рэнда, Высокие тритинги.

Хьяра, младшая сестра Воршевы.

Четырехногий, клятва клана тритингов (относится к Жеребцам).

ВРАННЫ

Тагамак, отец Тиамака.

Та Что Заберет Нас Всех, богиня смерти у враннов.

Та Что Породила Человечество, богиня.

Тот Кто Всегда Ступает По Песку, бог.

Тот Кто Гнет Деревья, бог.

Те Кто Выдыхают Мрак, боги враннов.

Тиамак, ученый, переписывается с Моргенесом.

Роахог, горшечник, старейшина враннов.

Старый Могаиб, старейшина враннов.

ПЕРДРУИНЦЫ

Алеспо, слуга графа Стриве.

Ксорастра, хозяйка «Чаши Пелиппы».

Ленти, слуга графа Стриве, также известен как Ави Стетто.

Миддастри, купец, друг Тиамака.

Сеаллио, привратник на постоялом дворе «Чаша Пелиппы».

Синестрис, лодочник, живет на побережье над Вранном.

Стриве, граф Ансис Пелиппе и всего Пердруина.

Таллистро, сэр, знаменитый рыцарь; член Большого стола короля Престера Джона.

Чаристра, племянница Ксорастры, хозяйки «Чаши Пелиппы».

ДРУГИЕ

Врен, мальчик-хирка.

Ган Итаи, ниски, певица, отгоняющая килп на «Облаке Эдне».

Имаи-ан, дварр.

Йис-фидри, дварр, муж Йис-хадры, хранитель Зала Узоров.

Йис-хадра, дварр, жена Йис-фидри, хранительница Зала Узоров.

Руян Ве, известный как Навигатор, привел тинукеда’я и всех остальных в Светлый Ард.

Те Что Не Знают Света, жители Стормспайка.

Хонса, девочка хирка, одна из детей у Скоди.

Шо-венэй, дварр.

МЕСТА

Альдхорт, огромный лес, занимающий большую часть Светлого Арда.

Амстрейа, название, данное тритингами реке Имстрекка.

Анитуллийская дорога, главная магистраль в Наббан с востока, через Коммеянскую долину.

Ансис Пеллипе, столица и самый крупный город Пердруина.

Асу’а, Смотрящий-на-Восток, имя, данное ситхи Хейхолту.

Асу, город на восточной границе Эркинланда.

Банифа-ша-дзе, Зал Узоров в Мезуту’а.

Баррейлеан, река на границе Эрнистира и Эркинланда, которую в Эркинланде называют Гринвейд.

Басеа-са-Репра, портовый город на северном побережье Наббана, в Эметтинском заливе, означает «Устье-реки».

Беллидан, город на Анитуллийской дороге, в Коммеянской долине.

Белая Дорога, проходит вдоль северной границы леса Альдхорт в Белой Пустоши.

Варинстен, остров недалеко от побережья Эркинланда, место, где родился король Джон.

Вениха До’сэ, Сад, легендарный дом зида’я (ситхи), хикеда’я (норны) и тинукеда’я (ниски и дварры).

Винитта, южный остров, родина Камариса и Дома Бенидривин.

Вихайак, название, данное кануками Стормспайку.

Ворота Дождей, вход в Джао э-тинукай’и.

Вульфхолт, свободное владение Гутвульфа в Утаниате.

Гадринсетт, город на пересечении рек Стеффлод и Имстрекки, построенный беженцами из Эркинланда.

Гранис Сакрана, город в Коммеянской долине, Наббан.

Гратуваск, река в Риммерсгарде, которая протекает мимо Элвритсхолла.

Гренамман, южный остров, недалеко от Наббана.

Гринсэби, город в Белой Пустоши, недалеко от Альдхорта.

Да’ай Чикиза, брошенный город ситхи на восточной стороне гряды Вилдхельм в Альдхорте, названный «Дерево поющего ветра».

Деревенская Роща, родная деревня Тиамака во Вранне.

Диллати, горный район в Эрнистире, к юго-западу от Эрнисдарка.

Джао э-тинукай’и «Лодка в океане деревьев», единственное существующее поселение ситхи, находится в Альдхорте.

Джина-Т’сеней (ситхи), один из Девяти городов ситхи, сейчас на дне океана.

Дорога Фонтанов, живописное место в городе Наббан.

Дрина, баронетство, ранее принадлежавшее Девасаллю, отдано Аспитису Бенигарисом.

Зал Свидетеля, арена в Мезуту’а, где стоит Осколок.

Зал Узоров, место, где дварры рисовали обычные и морские карты на камнях.

Зал Эха, священное место на горе Минтахок.

Залив Фираннос, находится к югу от Наббана, местонахождение Южных островов.

Залив Эмметин, находится к северу от Наббана.

Заэ-и’мирита, катакомбы, очевидно, построенные или переделенные дваррами.

Иджарджук, так кануки называют Урмшейм.

Имстрекка, западно-восточная река, протекающая через Эркинланд и владения Высоких тритингов.

Кандия, мифическая древняя империя на далеком юге.

Кванитупул, большой город на границе Вранна.

Кементари, один из Девяти городов ситхи, судя по всему, на \ или рядом с островом Варинстен.

Клоду, озеро, место Сражения в Озерном крае, война тритингов.

Коммеянская долина, выходит на Наббан.

Краннир, обнесенный стенами город на побережье Эрнистира.

«Красный дельфин», таверна в Ансис Пелиппе.

Летние Ворота, вход в Джао э-тинукай’и, также называются Шао Иригу.

Маленький Нос, также известна под названием Ямок, гора в Икануке, где погибли родители Бинабика.

Мезуту’а, город дварров под эрнистирийскими горами Грианспог; один из Девяти городов ситхи.

Мирме, озеро в Наббане.

Наарвед, город в Риммерсгарде.

Наккига «Маска Слез», разрушенный город норнов рядом с горой Стормспайк, а также восстановленный город внутри горы. Старая версия – один из Девяти городов ситхи.

Огохак, глубокая пропасть в Минтахоке, где казнят преступников.

Озеро Голубой грязи, находится в предгорьях Тролльфелса, летний дом кануков.

«Пернатый угорь», таверна на острове Винитта.

Ре Сури’эни, название, данное ситхи реке, протекающей через Шисей’рон.

Сад, который исчез, Вениха до’сэ.

Санцеллан Маистревис, бывший дворец императора, сейчас герцогский дворец в Наббане.

Санцеллан Эйдонитис, дворец, в котором живет Ликтор, сердце Церкви эйдонитов.

Санцелланский Холм, самый высокий холм в Наббане, место, где находятся оба Санцеллана.

Селлодшир, эркинландское баронетство к западу от Гленивента.

Сесуад’ра, Скала Прощания, место расставания ситхи и норнов.

Скалистая гавань, мыс в Пердруинском Ансис Пелиппе.

Скогги, владение в Риммерсгарде, дом тана Тоннруда.

Совебек, заброшенный город в Белых Пустошах, к востоку от монастыря Св. Скенди.

Ста-Мирор, центральная гора в Пердруине, также называется «Шпиль Стриве».

Старая дорога Тумет’ай, тянется на юг от древнего города Тумет’ай через Белые Пустоши.

Стеффлод, река, протекающая внутри и по границе леса Альдхорт.

Стормспайк, горный дом норнов, также называется «Наккига», риммеры зовут его Стурмспейк.

Телигур, город, выращивающий виноград в северном Наббане.

Тумет’ай (ситхи), северный город, похороненный подо льдом к востоку от Иканука, один из Девяти городов ситхи.

Урмшейм, драконья гора к северу от Белой Пустоши.

Утаниат, герцогство в северо-западном Эркинланде.

Фелувельт, так тритинги называют часть южных лугов, находящихся в тени Альдхорта.

Хикехикайо, брошенный город дварров, который находится под риммергардскими горами Вестивегг, а также один из Девяти городов ситхи.

Халхейм, мифическая страна мертвых в религии Риммерсгарда.

Хьюэншир, город на севере Эркинланда, расположен к западу от Наглимунда.

«Чаша Пелиппы», постоялый двор в Кванитупуле.

Чидсик Аб Лингит, у кануков Дом предков, находится на горе Минтахок в Икануке.

Шао Иригу, название, данное ситхи Летним Воротам.

Шисей’рон, название, данное ситхи юго-западной части Альдхорта.

Эбенгеат, торговый город в Эрнистире, на берегу реки Баррейлеан.

Эдне, озеро, находится в Наббане, во владениях Дома Преван.

Энки э-Шао’сэй («Летний город»), на востоке Альдхорта, давно разрушен.

Ясира, место встреч ситхи в Джао э-тинукай’и.

СУЩЕСТВА

Атарин, лошадь Камариса.

Буккен, так в Риммерсгарде называют копателей; «боганики» – на кануке.

Быстролет, один из голубей Тиамака.

Вилдаликс, лошадь Деорнота, от Фиколмия.

Виньяфод, лошадь Джошуа, от Фиколмия.

Ганты, отвратительные, хитиновые, кажущиеся разумными существа из Вранна.

Гиганты, огромные лохматые человекоподобные существа.

Гюне, так в Риммерсгарде называют гигантов.

Золотой Каэрукама’о, дракон, отец Хидохеби.

Игьярдук, Ледяной червь из Урмшейма.

Искательница, кобыла Саймона.

Кантака, волчица, спутница Бинабика.

Килпа, человекоподобное морское существо.

Клешня, один из голубей Тиамака.

Копатели, маленькие человекоподобные существа, живущие под землей.

Красноглаз, один из голубей Тиамака.

Медолюб, один из голубей Тиамака.

Мухощуп, маленькое отвратительное болотное насекомое.

Нику’а, ведущая гончая Ингена.

Рим, лошадь для пахоты.

Стая из Стормспайка, охотничьи собаки норнов.

Хидохеби, Черный Червь, мать Шуракаи и Игьярдука, убита Инелуки; эрнистирийцы называют ее Дрочнатейр.

Чернилка, один из голубей Тиамака.

Шуракаи, Огненный дракон, убитый под Хейхолтом, из его костей сделан Трон.

ПРЕДМЕТЫ

«Баллада про Мойру Круглопятого», песня сомнительного содержания, которую поют Санфугол и отец Стрэнгъярд.

Битва в долине Хахинка, сражение между троллями и риммерами.

Битва Озерного края, главное сражение в Войне тритингов у озера Клоду.

Большой Стол, совет рыцарей и героев короля Джона.

Гагара, Выдра, названия звезд во Вранне.

День подведения итогов, в эйдонитской религии день последнего суда и конца мира смертных.

Дерево, Дерево казни, на котором вниз головой повесили Усириса, в настоящий момент священный символ эйдонитской религии.

Дети Навигатора, так себя называют тинукеда’йа.

Дети Эрна, так дварры называют эрнистирийцев.

Дни Огня, возможно, очень древняя эра Светлого Арда (невнятные ссылки Джелой).

Дом Ежегодного Танца, родовое имя Джирики, переведенное на вестерлинг.

«Дю Сварденвирд», полумифическая пророческая книга, написанная Ниссесом.

Желтокорень, трава, которая используется для заваривания чая во Вранне (и везде на юге).

«Завоеватель», игра в кости, популярная среди солдат.

Звездочки, маленькие белые цветы.

Иленит, дорогой, сверкающий металл.

Индрейю, меч Джирики, сделанный из ведьминового дерева.

«Кабан и копья», эмблема Гутвульфа из Утаниата.

Кангканг, канукский спиртной напиток.

Квалнир, меч Изгримнура.

Квиксвид, специя.

Котелок Ринна, эрнистирийский призыв к сражению.

Крейл, так ситхи называют «солнечные плоды».

Крюк, звезда (возможно, та же, которую ситхи называют «Посох Луйаса»).

Ледяной дом, священное место кануков, в котором проводятся ритуалы, призывающие весну.

Лютетрава, длинная трава.

Майног, съедобное растение с широкими листьями, растет во Вранне.

Манса конноис, молитва «единения», брачная молитва.

Миннеяр, железный меч короля Фингила, унаследованный по линии Элврита.

Мокфойл, цветущая трава.

Монетасинтис, одна сотая императора.

«Награда путника», популярный сорт эля.

Найдел, меч Джошуа.

«Облако Эдне», корабль Аспитиса Превеса.

Оиндат, черное копье Эрна.

Осколок, Свидетель в Мезуту’а.

«Охотничье вино», канукский спиртной напиток (для особых событий и по большей части только для женщин).

Песчаная пальма, дерево, которое растет на болоте.

Последний день зимы, день в Икануке, когда проводится Ритуал призыва весны.

Посох Лу’йаса, линия из трех звезд в северо-восточном квадранте неба, начало ювена Поющая Арфа, Свидетель в Наккиге, находится в Колодце.

«Прощальный камень», эрнистирийская песня про Скалу Прощания.

Пруд, очевидно, Свидетель в древнем Асу’а.

Пятьдесят Семей, аристократические Дома Наббана.

Реника, Летний Фонарь, так ситхи называют звезду, которая указывает на конец лета.

Речное-яблоко, болотный плод.

Ритуал Возрождения, весенняя церемония кануков, призывающая весну, проводится кануками в Ледяном доме.

Са Асдридан Кондикиллес, «Звезда Завоеватель».

Серебряное дерево, древесина, которую предпочитают строители-ситхи.

Сеть Мезумииру, созвездие; у кануков: Одеяло Седды.

Сияющий Коготь, меч Престера Джона, содержащий гвоздь из Дерева и кость пальца святого Эльстана Фискерна.

Скорбь, меч из железа и ведьминого дерева, выкованный Инелуки, подарок Элиасу (ситхи: Джингизу).

«Сотфенгсель», корабль Элврита, похороненный около Скипхавена.

Столб и Дерево, символ Матери Церкви.

Ти-туно, знаменитый рог ситхи.

Туманный Фонарь, Свидетель из Тумет’айа.

«Эн семблис эйдонитис», знаменитая религиозная книга, посвященная философским основам эйдонитской религии и жизни Усириса.

Фестиваль ветра, праздник враннов.

Фонарь, звезда (возможно, та же, которую ситхи называют Реника).

Цитрил, кислый пахучий корень для жевания.

Часовня Элизии, знаменитая часовня в церкви Святого Сутрина в Эрчестере.

«Шент», по имеющимся сведениям, – игра, привезенная ситхи из Венихадо’сэ.

Шесть песен уважительной просьбы, ритуал ситхи.

Шип, звездный меч Камариса.

Язык Огня, Свидетель в Хикехикайо.

ЗНАЧЕНИЯ ГАДАЛЬНЫХ КОСТЕЙ БИНАБИКА

Бескрылая птица.

Круг камней.

Облака в ущелье.

Развернутый дротик.

Рыба-Копье.

Тенистый путь.

Упирающийся баран.

Факел у входа в пещеру.

Черная расщелина.

ПРАЗДНИКИ

фейервер, 2, Праздник свечей.

маррис, 25, День Элизии.

авриль, 1, День обманов.

авриль, 30, Ночь побивания камнями.

майа,1, День Бельтейна.

ювен, 23, Канун летнего солнцестояния.

тьягар, 15, День святого Сутрина.

анитул, 1, Праздник середины мансы.

септандер, 29, День святого Граниса.

октандер, 3, Канун бороны.

новандер, 1, День души.

декандер, 21, День святого Таната.

декандер, 24, Праздник святого Эйдона.

МЕСЯЦЫ

джоневер.

фейервер.

маррис.

авриль.

майа.

ювен.

тьягар.

анитл.

септандер.

октандер.

новандер.

декандер.

СЛОВА И ФРАЗЫ

Эрнистир

Гойрах, «безумный» или «дикий».

Домхайни, «дварры».

Избахта, «рыбачья лодка».

ситхи, «Мирные».

Наббан

Ан самблис Эйдонитис, «Подобно Эйдону».

Вейр майнис, «Великий зеленый», океан.

Дуос валстей: «Божья воля».

Дуос ванпонденсис, феата ворум лексеран! «Всемогущий бог, да будет таким твой закон».

Ликтор, «Говорящий», глава Церкви.

«Писатель», входит в группу советников Ликтора.

Са асдридан кондикиллес, «Звезда Завоевателя».

Пердруин

Ави стетто, «У меня есть нож».

Охе, во стетто, «Да, у него есть нож».

Канук

Айа, «назад» (Хиникайа – возвращайся).

Амму, «сейчас».

Атку, «жители нижних земель».

Боганики, «копатели».

Гайоп, «спасибо».

Крухок, «риммер».

Крухокук, множественное число, риммеры.

Мосок, «ищи».

Муканг, «хватит».

Нинит, «иди сюда».

Нихук, «в атаку».

Соса (повелительное): «иди сюда».

Хиник, «иди» или «уходи».

Чаш, «верно» или «правильно».

Чок, «беги».

Риммерспакк

Ваэр, «осторожно».

Виер соммен марровен, «мы друзья».

Гьяльэс, кюнден! Примерно: «оставьте его в покое, дети!».

Двернинг, дварр.

Кюнди-манни, «мальчик-мужчина».

Риммерсманни, «риммер».

Хайа, да.

Халад, кюнде! «прекрати, дитя».

Ситхи (и норны)

Ай, Наккига, о’до‘тке стажо – (норн) – Ах, Наккига, я тебя подвел.

Асу’а, «Смотрящий-на-Восток».

Венихас’анх! Клянусь Садом!

Зида’я, «Дети Рассвета», ситхи.

И’асупра-перойхин! – «Позор моего дома!».

Инва (норн), «иди сюда».

Иси-иси’ийе-а, «это действительно смертный».

Рас, уважительное обращение, «господин» или «благородный господин».

Руакха, «умирающий».

Скей’, «остановись».

Стайа Эйме, «Белая стрела».

Судхода’я, «Дети Заката», смертные.

С’хью, примерно «лорд».

Хьянха, «лодки пилигримов».

Хикеда’йей, второе лицо, множественное число от хикеда’я – вы, норны.

Хикеда’я, «Дети облаков», норны.

Хикка, «Тот, кто несет».

Content

Тэд Уильямс
Скала Прощания. Том 2

Часть вторая. Рука бури

Глава 14. Корона огня

Глава 15. За Божественными стенами

Глава 16. Бездомные

Глава 17. Незначительная ставка

Часть третья. Сердце бури

Глава 18. Потерянный сад

Глава 19. Дети Навигатора

Глава 20. Тысяча шагов

Глава 21. Принц травы

Глава 22. Сквозь Летние Ворота

Глава 23. Глубокие воды

Глава 24. Псы Эрчестера

Глава 25. Лепестки на штормовом ветру

Глава 26. Нарисованные глаза

Глава 27. Черные сани

Глава 28. Искры

Глоссарий