Джордан Ифуэко

Лучезарная

© Сергеева А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В оформлении переплета использованы иллюстрации:

© Hennadii H, MURRIRA / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

* * *

Посвящается детям, которые ищут в сказках похожих на них героев.

И девочкам, чьи истории мы сокращаем до чудес и сожалений, триумфов и предостережений, не спрашивая даже их имен.

Часть 1

Глава 1

Мне не стоило удивляться, что феи существуют.

Когда мимо окна прошло стадо слонов, в пыли вспыхнули огоньки, танцующие над бивнями и серой кожей. Я осторожно свесилась с подоконника, надеясь поймать один огонек, но слуги затащили меня обратно.

– Как не стыдно, Тарисай. – Мой учитель покачал головой. – Что скажет Леди, если ты упадешь?

– Но я хотела посмотреть на огоньки, – сказала я.

– Это всего лишь тутсу. – Учитель отогнал меня от окна. – Добрые духи. Они провожают потерявшихся слонов к водоемам.

– Или к львиной стае, – пробормотал другой наставник. – Если они не очень добрые.

Магия, как я вскоре поняла, была изменчивой и непредсказуемой. Однажды я прищурилась, глядя на раздутый ствол баобаба во дворе, и увидела чье-то щекастое лицо.

– Кай-кай! Девочка-убийца! – чирикнуло существо и исчезло в дупле.

Мне было семь, когда меня нашел «человек» с кобальтово-синими огненными крыльями. Той ночью я решила искать свою мать по всей Суоне, втором по величине королевстве Аритской империи. Я прокралась мимо храпящих горничных и учителей, набила мешок плодами манго и перелезла через кирпичную стену.

Луна высоко висела над саванной, когда путь мне преградил алагбато – волшебный дух. Его золотистые раскосые глаза слегка светились. Он схватил меня за шиворот и поднял над землей, внимательно разглядывая. На мне было одеяние цвета банановых листьев, оставлявшее плечи открытыми. Я махала руками и пинала воздух, пытаясь вырваться, но алагбато молча наблюдал за мной, явно забавляясь.

«Я в своей кровати в усадьбе Бекина», – подумала я. Сердце стучало в груди, как барабан из козьей кожи. Я укусила себя за щеку, чтобы убедиться, что все еще сплю.

«Я укрыта тонкой сеткой от москитов, а слуги обмахивают меня опахалами из пальмовых листьев. Я чувствую запах завтрака из кухни. Каша из кукурузы. Жареная рыба матемба…»

Но щека начала болеть. Я находилась не в кровати. Я заблудилась на травяной равнине Суоны. Алагбато был словно соткан из огня.

– Здравствуй, Тарисай! – Мои волосы обдало дыханием – горячим, как ветер пустыни. – И куда же ты направляешься?

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросила я требовательно.

Неужели алагбато всезнающ, как Сказитель Ам?

– Я дал тебе это имя.

Я слишком сильно злилась, чтобы как следует задуматься над его ответом. Алагбато обязательно быть таким ярким? Даже его волосы сияли вокруг узкого лица подобно ореолу. Если наши охранники заметят его…

Я вздохнула. По саванне я успела пройти не больше мили. Если меня поймают сейчас, это будет ужасно унизительно. Учителя запрут меня снова – и на сей раз заколотят даже окна. Абсолютно все.

– Меня нельзя трогать, – огрызнулась я, царапая алагбато.

Кожа его на ощупь оказалась горячей и гладкой, как глина, оставленная затвердевать на солнце.

– Нельзя? Ты еще маленькая: можешь уместиться. Я слышал, человеческие дети нуждаются в любви и ласке.

– Ну а я не человек! – победно воскликнула я. – Поэтому отпусти меня.

– Кто это тебе сказал, девочка?

– Никто, – признала я после паузы. – Но все так говорят за моей спиной. Я не похожа на других детей.

Это не совсем правда. На самом деле я никогда даже не видела других детей, если не считать ребятишек из торговых караванов, проходивших мимо усадьбы Бекина время от времени. Я махала им из окна, пока рука не начинала ныть, но они никогда не махали в ответ, а просто смотрели сквозь меня, словно наша усадьба – дом, сад, постройки для прислуги, которых хватило бы на небольшую деревню, – была невидима для внешнего мира.

– Да, – согласился алагбато мрачно. – Ты действительно не похожа на других. Хочешь увидеть свою мать, Тарисай?

Я тотчас прекратила сопротивляться, повиснув в его руках, как плющ.

– Ты знаешь, где она?

Мать была подобна утреннему туману: в одно мгновение – здесь, а в следующее – исчезает, оставив после себя лишь аромат жасмина. Учителя суеверно кланялись, когда проходили мимо ее деревянного бюста в моем кабинете. Они называли ее Леди. Я восхищалась нашим сходством: у меня были такие же высокие скулы, полные губы, бездонные черные глаза. Деревянная Леди неизменно наблюдала за происходящим, пока учителя толпились в комнате от рассвета до заката.

Они общались между собой на диалектах всех двенадцати королевств Аритской империи. Одни – темнокожие, как я и Леди. Другие – бледные, как козье молоко, с глазами цвета воды. Кожа третьих была красно-коричневой и пахла кардамоном, четвертые обладали золотыми волосами, стекавшими по плечам, как чернила. Учителя без устали снабжали меня загадками и головоломками.

«Сможет ли она решить вот эту? Попробуем другую. Ей надо получше постараться».

Я не знала, что именно они искали. Но как только они находили искомое, я могла увидеть настоящую Леди.

«Сегодня Леди будет довольна», – шептали они, когда я показывала превосходные результаты. Тогда палисадные ворота усадьбы Бекина открывались, и Леди заходила в дом, далекая, как звезда. Ее плечи сияли подобно тлеющим углям. Окрашенная воском одежда облегала тело, как вторая кожа: красными, золотыми и черными зигзагами змеились узоры. Она прижимала меня к груди, и мне становилось так хорошо, что я плакала от счастья.

А она напевала:

– Я – моя. Она – это я, и она – лишь моя.

Леди никогда не общалась со мной напрямую, хотя я и демонстрировала успехи в учебе. Иногда она кивала, словно говорила: «Да, неплохо». Но в конечном итоге всегда качала головой. «Нет. Недостаточно хорошо».

Я зачитывала наизусть стихотворения на восьми разных языках. Бросала дротики в миниатюрные мишени. Решала гигантские логические головоломки, нарисованные на полу. Но каждый раз все заканчивалось одинаково: нет, нет и снова нет. А затем Леди исчезала в облаке дурманящих духов.

В пять лет я начала ходить во сне, шлепая босыми ногами по гладкому полу усадьбы. Я заглядывала в каждую комнату, жалобно хныча в поисках матери, пока кто-нибудь из слуг не относил меня в постель.

Они старались никогда не касаться моей кожи.

– Я не могу найти твою мать, – сказал мне алагбато в ночь неудавшегося побега. – Но могу показать воспоминание о ней. Эй, не в моей голове! – Он уклонился от моих рук, потянувшихся к узкому лицу. – Я не храню в черепе секреты.

Леди запретила слугам касаться меня не просто так. Я могла украсть историю почти у всего: у расчески, у копья, у человека. Когда я чего-то касалась, то знала, где эта вещь или живое существо находились мгновение назад. Я видела их глазами, если таковые у них имелись, дышала их легкими, чувствовала то, что испытывали чужие сердца. Если я задерживалась в воспоминаниях надолго, то могла погружаться в прошлое на месяцы и даже годы.

Только Леди была неуязвима к моему дару. Я знала каждую историю в усадьбе Бекина, за исключением ее.

– Ты сможешь взять воспоминание из того места, где все и случилось, – добавил алагбато, аккуратно поставив меня в высокую траву. – Пойдем. Это недалеко.

Он протянул мне костлявую руку, но я колебалась.

– Я не знаю тебя, – сказала я.

– Ты уверена? – спросил он, и на мгновение мне показалось, что я смотрю в зеркало. Он улыбнулся, поджав губы, как сурикат. – Если тебе от этого легче, меня зовут Мелу. И благодаря той женщине я уже не алагбато. – Улыбка Мелу стала горькой. – Больше нет.

Меня охватил страх, похожий на дым от угольной ямы, но я заставила свои тревоги умолкнуть. «Ты хочешь найти Леди или нет?»

Я подобрала мешок, из которого выпала большая часть манго, и взяла Мелу за руку. Он осторожно обхватил мою ладонь: пальцы провожатого оказались жесткими, будто из бронзы. На предплечье у него блестел украшенный изумрудами наруч: когда я случайно коснулась широкого браслета, он меня обжег.

– Осторожно, – пробормотал Мелу.

Мы вышли на поляну, где росли акации. Над гладью озера хлопали крыльями цапли. Воздух пах лилиями и фиалками, кусты шелестели бессловесную колыбельную.

– Ты здесь живешь? – спросила я восхищенно.

– В некотором смысле, – ответил он. – Первую тысячу дней все было прекрасно. Но постепенно пейзаж начал меня утомлять.

Я моргнула в недоумении, но он не стал пояснять, только показал на мягкую темно-красную почву под ногами:

– Вот тут.

Я осторожно прижала ухо к земле. Мне никогда еще не доводилось забирать историю из места, которое было больше, чем моя спальня. Знакомый жар охватил щеки и ладони, когда разум зарылся в почву, цепляясь за самое сильное воспоминание.

А крылатый мужчина и цапли исчезли.

* * *

Поляна стала моложе: теперь на ней – меньше акаций и кустов. День в самом разгаре. Вода в янтарном озере – чистая и прозрачная, нет ни рыбы, ни мух-однодневок.

Сердце пропускает удар: Леди, моя Леди, небрежно облокачивается на прибрежный камень. Ее отражение в воде превращается в солнечную мозаику, искажающую лицо и облако полуночно-черных волос. Одежда измята и местами порвана, сандалии изношены до дыр. Я беспокоюсь: «От чего же ты бежала, матушка?»

Леди окунает в воду наруч с изумрудами. Она что-то шепчет, нежно целует браслет: драгоценные камни вспыхивают и гаснут.

Потом она откладывает наруч в сторону и зовет алагбато:

– Мелу!

Она пробует слово на вкус, растягивая оба слога, как песню.

– Мелу, дорогой! Не выйдешь ли поиграть?

В ответ – тишина. Леди смеется – глубоко и низко.

– Провидцы говорят, что алагбато не любят людей. Некоторые даже сомневаются, что ты существуешь, Великий Мелу, хранитель Суоны. Но я знаю, что ты меня слышишь. – Она достает из кармана зеленый флакон и слегка наклоняет его над озером. – И слышишь прекрасно.

Горячий ветер проносится над поляной, вылепливая из пыли и глины высокого стройного мужчину.

Его крылья сияют кобальтово-синим, как едва разгоревшееся пламя, но голос у него ледяной:

– Остановись.

– Я бы назвала тебе свое имя, – говорит Леди. – Если бы только отец потрудился мне его дать.

Она делает паузу, все еще наклоняя флакон над озером.

– Как быстро кровь абику впитается в воду и землю, Мелу? Как много ее понадобится, чтобы отравить всех живых существ на пятьдесят миль вокруг? Две капли? Три?

– Не надо, – поспешно выпаливает Мелу. – Постой.

Леди указывает ему на изумрудный наруч.

На лице Мелу читается поражение. Стиснув зубы, он подбирает наруч и защелкивает на руке.

– Если я сделала все правильно, – продолжает Леди, – то ты больше не алагбато Суоны. Ты мой личный эру… джинн.

– Три желания, – выплевывает Мелу. – И я буду привязан к равнине, пока не исполню их.

– Как удобно.

Леди садится, задумчиво болтая в воде мускулистыми коричневыми ногами.

– Мелу, я желаю крепость, которую никто не сможет увидеть, пока я не захочу. Дом, где я и мои друзья всегда будем в безопасности. Что-то… подходящее для королевы. Таков мой первый приказ.

Мелу моргает.

– Сделано.

– Где?

– В полумиле отсюда. – Мелу указывает: вдалеке сияют гладкие стены новоявленной усадьбы Бекина.

Леди лучится довольством.

– А теперь, – выдыхает она, – я желаю смерти Олугбаде…

– Этого я не исполню, – перебивает Мелу. – Жизнь и смерть – не в моей власти. Особенно эта жизнь. Даже духи не могут убить Лучезарного.

Леди недовольно поджимает губы, но затем немного расслабляется.

– Да, как и ожидалось, – говорит она. – Что ж. Тогда я желаю иметь дитя, которое будет делать, думать и чувствовать именно то, что я ему скажу. Продолжение меня. Одаренное дитя, способное выиграть состязание талантов. Таков второй приказ.

– Невозможно, – возражает Мелу. – Я не могу заставить человека любить или ненавидеть. Ты не сумеешь владеть ребенком, как владеешь эру.

– Разве?

Леди в задумчивости складывает пальцы башенкой. И вдруг холодно улыбается, демонстрируя белоснежные зубы.

– А если, – добавляет она, – мое дитя и будет эру? Если оно родится от тебя?

Мелу застывает, как дерево в сухой сезон.

– Такой союз противоестественен: ты человек. Мы относимся к разным видам. Ты просишь меня совершить нечто отвратительное.

– Вовсе нет, Мелу.

Черные глаза Леди встречаются взглядом с глазами эру, полными ужаса.

– Я приказываю это совершить.

* * *

Затем они провели некий ритуал, значения которого я в свои семь лет еще не понимала. Все выглядело болезненно – то, как тело Мелу изгибалось над плотью Леди, лежащей в траве. Два вида, которые никогда не должны были соединиться, разные, как плоть и металл, слились воедино. Но как сказало мне воспоминание, девять месяцев спустя в усадьбе Бекина раздался громкий младенческий плач. Третье, не исполненное желание Леди, текло с тех пор по моим венам.

* * *

– Теперь ты понимаешь? – произнес Мелу, когда воспоминание закончилось. – Пока ты не исполнишь ее третье желание, ни ты, ни я не будем свободны.

Он дотронулся до моего лба длинным тонким пальцем.

– Я торговался с Леди за право назвать тебя Тарисай. Это суоннское имя. Оно значит: «Узри-Грядущее». Твоя душа пока принадлежит ей, но я настоял: имя должно принадлежать только тебе самой.

Его голос звучал словно издалека. История Леди утомила меня. Я едва почувствовала, как Мелу подхватил меня на руки и взлетел в ночное небо, чтобы оставить у ворот усадьбы Бекина.

На прощание он прошептал:

– Я привязан к саванне уже более семи лет. Ради своего блага я надеюсь, что женщина получит желаемое. Но ради твоего блага, дочь моя, надеюсь, что этот день никогда не настанет.

Затем слуги сбежались к воротам, и Мелу исчез.

Дюжина беспокойных рук уложила меня в кровать. Приторные голоса хором успокаивали меня, когда я стала рассказывать о Мелу на следующий день. «Это только сон», – твердили учителя. Но их расширенные зрачки и натянутые улыбки говорили совсем другое. Мое приключение укрепило самые зловещие подозрения наставников.

Подозрения в том, что моя мать – дьявол, а я – ее ручной демон.

Глава 2

На равнинах Суоны тепло даже в сезон дождей. Но вокруг меня воздух всегда казался холодным. С каждым днем рождения – мне исполнилось восемь, девять, десять – я дрожала в стенах усадьбы Бекина, окруженная слугами, которые всегда держали дистанцию. Иногда я тосковала по человеческим прикосновениям так сильно, что наклонялась щекой к открытому огню. Языки пламени обжигали кожу, но я улыбалась, притворяясь, что меня гладят пальцы Леди.

В итоге я однажды случайно упала в кухонный очаг. Слуги вытащили меня из огня, рыдая, вознося молитвы Сказителю Аму.

Дрожа, я шепотом повторяла:

– Я не могу умереть, я не могу умереть, матушка скоро вернется, а значит, я не могу умереть.

Но я не получила ожогов. Одежда превратилась в дымящиеся угольки, зато кудрявые черные волосы даже не занялись.

Горничные смотрели на меня в ужасе. А я вспомнила слова Леди из ее первого желания: «Дом, где я и мои друзья всегда будем в безопасности».

– Это матушка, – сказала я, задыхаясь от восторга. – Она защитила меня.

С того дня слуги стремительно начали седеть. Я прыгала с ограды, погружала голову в ведра с водой, ловила ядовитых пауков, заставляя их укусить меня.

– Я не умерла! – со смехом восклицала я, пока слуги вправляли мои сломанные кости и заливали в горло чай с противоядием.

– Да, – говорила сквозь зубы целительница. – Ведь мы вовремя тебя нашли.

– Нет, – настаивала я мечтательно. – Это потому, что матушка меня любит.

Учителя постепенно теряли терпение, однако знали: чем скорее они сделают из меня то, что хочет видеть Леди, тем быстрее смогут избавится от меня. Занятия продолжались. Лекции гудели в ушах, как назойливые мухи. Каждый день в нос ударял запах чернил, и каждую ночь меня преследовал запах жасмина. Но воспоминание Мелу пробудило в душе голод, который не могли утолить манговые сады усадьбы Бекина. Я жаждала увидеть мир за воротами крепости Леди.

Огромный глобус стоял на деревянной подставке в кабинете. Неровные края континентов окружал синий океан, который я никогда не видела. Самый большой континент, на котором располагалась и Суона, представлял собой лоскутное одеяло из саванн, лесов, пустынь и снежных тундр. Это, как объясняли учителя, – наш Аритсар.

Бессмертная Аритская империя, долгие лета роду Кунлео.

Исторические свитки, которые я изучала, в основном были отредактированы. Наставники вычеркивали строчки или целые страницы черными чернилами, отказываясь называть мне причину. Однажды мне удалось прочитать несколько замаранных параграфов, держа бумагу на свету, пока учитель не вырвал свиток из моих рук.

Но я кое-что выяснила. Давным-давно Аритсара даже не существовало. В те далекие времена из бескрайнего океана торчали лишь отдельные острова-государства. На эти двенадцать слабых и враждующих друг с другом стран постоянно нападали абику – демоны из Подземного мира. Затем полководец Эноба Кунлео по прозвищу Совершенный высвободил силу земли и объединил острова в гигантский континент. Он короновал себя императором, а правителей государств сделал вассалами. Потом он сразился против абику, собрав Армию Двенадцати Королевств. Противники были равны: война смертных и демонов длилась десятилетиями, пока наконец истощенные борьбой стороны не заключили перемирие.

Энобу называли спасителем Аритсара. Правители континента благодарили его за установление мира в их вассальных владениях. И вот уже несколько веков потомки Кунлео правят Аритсаром из Олуона – родного королевства императора, объединяя двенадцать стран для совместных успехов в области искусства, науки и торговли.

Каждый раз, когда караваны проходили мимо усадьбы Бекина, я слышала, как торговцы поют, восхваляя империю, пока их жены укачивали младенцев, а дети постарше бегали вокруг верблюдов:

Барабаны его – Олуон и Суона: нсе-нсе!

Плуг его – Дирма с Ниамбой: гпо-по!

Любуются Спарти и Мью его танцем,

Золото с черным: старший брат наш прекрасен!

Точит Кетцала копье его: нсе-нсе!

В Благословенной Долине ткут платье,

Нонт с Бирасловом любуются танцем,

Золото с черным: старший брат наш прекрасен!

Косы ему заплетает Джибанти,

Носит Морейо вино ему: гпо-по!

Одиннадцать лун любуются танцем,

Золото с черным: старший брат наш прекрасен!

Нынешним «старшим братом» Аритсара, то есть императором, был Олугбаде Кунлео – прямой потомок Энобы Совершенного. Я мурлыкала себе под нос эту песню, прогуливаясь в манговом саду. Пробираясь сквозь заросли, я разговаривала с невидимым первым правителем, делясь с ним мыслями по поводу аритской истории и управления страной. Иногда я представляла, что он смотрит с облаков, согревая мои голые плечи своим солнечным одобрением. Какой же он, должно быть, великий человек, раз объединил так много земель!

Дирма. Нонт. Джибанти. Названия королевств Аритской империи отдавали чем-то острым на языке. Я тосковала по этим далеким местам, которые учителя описывали так живописно…

Молочные фермы Морейо. Ночные празднества Ниамбы. Снежные пики Бираслова. Коварные тропические леса Кетцалы.

Я лежала на спине, глядя на манговые деревья, и пыталась представить высокие дома Олуона – столицы нашего божественного императора. Даже в Суоне имелись свои загадки. Я никогда не покидала саванну, но слышала истории о густых зарослях деревьев какао и о рынках, где женщины носят в корзинах на головах засахаренные плоды папайи.

Но еще больше, чем о городах и тропических лесах, я мечтала о том, чтобы меня не называли демоном.

Я завидовала детям, которых видела вне стен усадьбы Бекина: они сидели на руках у бабушек и дедушек, бегали наперегонки с братьями и сестрами. А меня только Леди касалась добровольно.

Однажды утром, наблюдая за караванами из окна, я выучила другую песню.

Одиннадцать лун вокруг трона танцевали,

Одиннадцать лун вокруг солнца сияли,

Сияли славой, славой.

Но рушились империи, а люди предавали.

Солнце-Луч-Солнце вновь будет всеми править,

Когда все сказано, сказано,

И все сделано, сделано.

Мне понравился зловещий ритм. Я шептала эту песню, словно заклинание, разгуливая по усадьбе, пока меня не позвала учительница. Она спросила дрожащим голосом, где я услышала такую бессмыслицу. Я рассказала ей… и на следующий день все окна в кабинете оказались заколочены наглухо.

Я пыталась оторвать доски, пока пальцы не начали кровоточить. Окна были моим спасением, порталом в Аритсар – ведь так я чувствовала себя менее одинокой. Как они посмели?

Но окна исчезли, как исчезала Леди, Мелу и все остальное, что было мне дорого.

Я угрожала поджечь кабинет.

– Я сделаю это! – выла я. – Почему бы и нет? Со мной-то ничего не произойдет. А ваши свитки – сгорят. И вы тоже!

Учителя побледнели.

– Мы не можем научить тебя всему, – говорили они, перевязывая мои израненные руки. – А эта песня запрещена.

Как и Леди, наставники тоже имели привычку пропадать на несколько месяцев. Обычно это случалось после очередного визита Леди, когда она находила мои успехи в учебе неудовлетворительными. Тогда привычных учителей на время сменяли новые, еще более нервные.

Вот и на мой одиннадцатый день рождения две новые персоны прибыли в усадьбу Бекина. Сопровождал их самый желанный для меня подарок.

– Матушка! – воскликнула я, бросаясь к ней, чтобы обнять.

Окрашенное воском одеяние Леди царапнуло мне лицо, когда я прижалась к матери. Она нежно дотронулась ладонью до моей щеки – я вздрогнула, но прикосновение было приятно.

– Привет, Сделана-из-Меня, – сказала Леди, отстранилась и вновь напела пугающую колыбельную: – Я – моя. Она – это я, и она – лишь моя.

Мы стояли на просторной открытой террасе усадьбы Бекина. Солнечные лучи падали на пол, выложенный глиняной плиткой, и озаряли Леди и ее облако темных волос. Рядом с ней стояли два незнакомца – так близко, что я им завидовала.

– Друзья, – произнесла Леди, – прошу, скажите моей дочери, что вы – ее новые постоянные охранники.

Она редко обращалась ко мне напрямую. Когда же это делала, то говорила кратко и с паузами, осторожно подбирая нужные фразы. Позже я поняла: Леди опасалась случайно что-то мне приказать – и потратить драгоценное третье желание, которое до сих пор спало у меня внутри.

Слово «постоянные» привлекло мое внимание. Слуги не задерживались в доме дольше чем на пару месяцев. Старшая из незнакомцев, элегантная женщина примерно возраста Леди, была целиком одета в зеленое. Из-под капюшона плаща, который она не сняла даже в жару, торчали завитки кудрей. «Изокенка», – догадалась я.

Изокены рождались от браков представителей разных народов Аритсара. Чтобы укрепить единство империи, правительство поощряло семьи золотом из императорской казны за каждого ребенка-полукровку.

– Я Кэтлин, – представилась женщина и вздохнула, повернувшись к Леди. – Надеюсь, это создание не доставит нам проблем. У нее есть имя, помимо Сделана-из-Меня?

– Эру зовет ее по-другому, – сказала Леди.

Меня учили распознавать акценты. Кэтлин слегка шепелявила, что выдавало в ней уроженку Мью – зеленой холмистой страны на северных окраинах Аритсара.

– Меня зовут Тарисай, – встряла я, поздоровавшись с Кэтлин на мьюйском и надеясь ее впечатлить. – Пусть ваши осенние листья снова станут зелеными!

Я не знала, что такое осень, и никогда не жила в тех краях, где деревья меняли цвет, но это походило на хорошее пожелание.

– Великий Ам, Леди, – хмыкнула изокенка. – Ты что, учила ее говорить на всех двенадцати языках империи?

– Не повредит, чтобы выделиться на фоне остальных, – ответила Леди самодовольно.

– Они уже не проверяют детей на знание разных языков, – возразила Кэтлин. – Больше нет. Каждое королевство теперь говорит на аритском. В этом весь смысл империи.

– Только жители Аритсара, – вставил второй незнакомец, – гордятся тем, что их культуру стирают. Зачем уникальность, когда можно быть одинаковыми?

Он выглядел гораздо младше Кэтлин, вероятно, лет на двадцать, и казался юношей, а не зрелым мужчиной. Его голос походил на паутину – такой же мягкий и легкий. Я не могла распознать его акцент.

Он оглядел меня глазами, похожими на половинки луны, вздернул угловатый подбородок и перебросил конец синего плаща на сгиб локтя. Кроме плаща на нем были только штаны, и каждый дюйм его тела – лицо, руки, грудь и ступни – покрывали геометрические фиолетовые татуировки. Мне, наверное, почудилось, но на мгновение они вспыхнули.

Он насмешливо поклонился. Прямые черные волосы упали на плечи.

– Приятно познакомиться, Дочь Леди. Мое имя Ву Ин. Моя родина, слава Сказителю, лежит за пределами вашей неестественным образом объединенной империи.

Я ахнула:

– Ты из Сонгланда!

– Так удивляешься, как будто Сонгланд по меньшей мере царство фей! – Он закатил глаза. – Разумеется, я оттуда. Я же покрыт этими замечательными рисунками, верно?

Его тон сочился сарказмом, но мне и правда понравились узоры, хотя они и внушали некоторое беспокойство. Они змеились по лицу и шее молодого человека, как логическая головоломка без решения. Я сглотнула: Ву Ин являлся Искупителем.

Сонгланд был бедной страной на полуострове – на краю континента. Предки нынешних обитателей Сонгланда отказались признать Энобу императором, и в результате крошечное королевство исключили из торговых соглашений Аритсара.

От остальной империи Сонгланд был отрезан горной цепью. В Аритсаре и вовсе забыли бы о его существовании, если бы не Искупители.

Эноба Совершенный заплатил за мир высокую цену. Каждый год три сотни детей посылали к Разлому Оруку – последнему известному входу в Подземный мир. В обмен на эту жертву абику не нападали на человеческие города и деревни.

Дети, известные как Искупители, рождались с картой на коже, с помощью которой должны были пройти через Подземный мир и вернуться обратно в царство живых. Немногие переживали это путешествие. Как следствие некоторые семьи прятали своих Искупителей. Но за каждую пропущенную жертву абику насылали на континент полчища чудовищ и болезни.

Считалось, что Искупители рождаются случайным образом, у любого народа и социального класса. Однако по какой-то причине последние пятьсот лет они появлялись только в Сонгланде.

Никто не знал, почему. Впрочем, жители Аритсара, освобожденные от необходимости жертвовать собственными чадами, придумали множество теорий, чтобы хоть как-то успокоить совесть. Они утверждали, что сонгландцы наверняка чем-то оскорбили Сказителя Ама. Или Искупители стали наказанием за какой-то прошлый грех в истории гордого королевства. Или, возможно, Сонгланд был благословлен Сказителем, а их дети – это святые, рождающиеся для принесения в жертву ради общего блага.

Последнее, разумеется, подразумевало под собой благо Аритсара.

Я покосилась на Ву Ина. Он не выглядел особенно святым. Но, конечно, он был особенным, раз выжил в Подземном мире. В тех редких случаях, когда Искупители возвращались оттуда живыми, они были безвозвратно изменившимися.

Я улыбнулась ему и Кэтлин. Может, если я понравлюсь незнакомцам – моим постоянным охранникам, – то мне больше не придется разговаривать с невидимым императором?

У меня впервые появятся друзья. Настоящие, а не воображаемые.

«Пожалуйста, только не считайте меня демоном, – мысленно взмолилась я. – Считайте меня обычной девочкой. Нормальной, совсем не страшной девочкой из торгового каравана».

– Нам правда нужно с ней нянчиться? – недовольно обратилась Кэтлин к Леди. – Разве ты не можешь нанять немую гувернантку или подкупить обычную, чтобы она молчала?

– Нет, – отрезала Леди. – Когда моя дочь покинет пределы усадьбы Бекина и поедет в Олуон, я не смогу контролировать то, что она видит и слышит. Она должна находиться рядом с людьми, которым я доверяю.

Что?

«Я покину усадьбу Бекина?»

Кэтлин скрестила руки на груди.

– Ты уверена, что это… существо, созданное для исполнения желания, готово?

– У нас мало времени. Другие дети уже проходят отбор. Если мы не поспешим, в Совете принца не останется места…

Леди умолкла, оборвав себя на полуслове, и бросила нервный взгляд в мою сторону.

– Не волнуйся, – сказала Кэтлин с ухмылкой. – Мы всегда можем освободить место.

Леди нахмурилась.

– Надеюсь, в том не будет необходимости. Император и его… – Леди снова не договорила, глянув на меня. – Император и его… друзья… слишком умны, чтобы на такое купиться. Она должна пройти отбор как можно более естественным образом.

Кэтлин рассмеялась.

– Нам тоже нужно следить за словами? Она ведь все равно узнает.

– Невежество заставит ее казаться более чистой, – ответила Леди мрачно. – Император таких любит.

– Значит, сегодня ты загадаешь желание? – спросил Ву Ин.

Леди кивнула и, к моему потрясению, ласково дотронулась до лица Искупителя, как несколько минут назад дотрагивалась до моего. Юноша прильнул к ее руке, целуя ладонь. Во мне мгновенно вспыхнула зависть.

Леди сказала:

– Ты сумеешь ее сберечь. Я знаю.

Голодным взглядом он всмотрелся в ее лицо, затрепетав, как мотылек перед пламенем свечи.

– Я верю в наше дело.

Леди растрепала его волосы:

– А я верю в тебя.

– Зачем мы едем в Олуон? – потребовала ответа я. – Матушка, ты тоже?..

– Нет, Сделана-из-Меня. – Леди присела на широкие перила, солнце подсвечивало ее, обрамляя силуэт женщины ангельским ореолом. – Я приду за тобой, когда настанет время.

Она похлопала по коленям, кивая мне, чтобы я подошла поближе.

Позже и до конца своей жизни я буду мечтать, чтобы в ту секунду вселенная подала мне какой-нибудь знак. Предупреждение о том, что сейчас случится. Но нет: воздух был теплый и спокойный, вдалеке пели птицы. Я радостно бросилась в объятия матери.

Несколько мгновений она гладила меня по спине, глядя на марево в небе Суоны.

– Должно быть, ты так напуган, – сказала она, обращаясь к кому-то невидимому. – Ты посадил меня в клетку, как птицу, но так и не смог заставить петь.

Затем Леди велела Кэтлин:

– Дай ей портрет.

Мне вручили картину в позолоченной овальной рамке. На полотне был изображен мальчик с кудрявыми волосами и самой радостной улыбкой, которую я когда-либо видела. На темном лице с широкими чертами сияли наивные карие глаза.

– Почему он счастлив? – спросила я.

Леди выгнула бровь:

– Разве тебе не интересно, кто он?

Я пожала плечами, и она ответила на мой вопрос:

– Он счастлив, потому что у него есть все, чего ты хочешь. Власть. Богатство. Наследие. Его отец украл все это у тебя и отдал сыну.

– Осторожно, Леди, – пробормотала Кэтлин. – Помни: она должна его полюбить.

Я нахмурилась, ничего не понимая. Разве я хотела власти и богатства? И почему я должна любить мальчика на картине? Но руки Леди, поглаживающие мою спину, и аромат жасмина мешали мыслить ясно. Я прильнула к матери, мгновенно выбросив из головы и портрет, и украденное счастье. Я бы обменяла все богатства Аритсара на простые объятия. На то, чтобы меня касались без страха и никогда не называли «опасной».

– Ты слушаешь, Сделана-из-Меня? – прошептала Леди.

Я на миг закрыла глаза и кивнула, прижимаясь щекой к ее груди. Сердце Леди билось быстрее, чем крылья колибри.

Следующие слова Леди подбирала с особой тщательностью:

– Когда ты встретишь этого мальчика…

Что-то во мне, спавшее годами, пробудилось, обжигая кожу, как наруч на запястье Мелу. Я взглянула на портрет, на мгновение мои глаза отразились в стекле, защищающем картину, и вспыхнули изумрудным светом.

– Когда ты полюбишь его сильнее всего – и когда он помажет тебя как свою…

Леди замолчала и коснулась портрета, закрывая рукой ослепительную улыбку мальчика.

– Я приказываю тебе убить его.

Глава 3

Я согнулась над миской в рвотном позыве: от всей этой тряски меня тошнило.

– Я же говорила, что путешествовать через камни переноса – плохая идея! – рявкнула Кэтлин на Ву Ина, выливая содержимое миски в окошко. – Надо было поехать на верблюдах. Камни переноса слишком мощные. Она никогда раньше не подвергалась магическому воздействию.

– Ее растили в невидимом доме, – заметил Ву Ин сухо. – Скоро она будет в порядке. Кроме того, похоже, ее бы тошнило и на верблюдах тоже.

Сегодня состоялась моя первая поездка в крытой повозке с впряженным в нее мулом. Никогда раньше я не каталась на каком-либо транспортном средстве. Покинув усадьбу Бекина, мы пересекли два королевства за пару недель. На мулах, на верблюдах или на пароме подобное путешествие заняло бы несколько месяцев. Но мы сократили путь через камни переноса, которые представляли собой мощную и опасную магию, растворяющую тела и собирающую их заново на большом расстоянии. Порты с камнями переноса были разбросаны по всему Аритсару и охранялись Имперской Гвардией.

Когда мы проходили мимо солдат, Кэтлин заставляла меня прятать лицо под капюшоном.

– Не привлекай внимания, – ворчала она. – Ты как две капли воды похожа на Леди.

Я не понимала, почему сходство с матерью так опасно. На самом деле, поглощенная приключением, я часто и вовсе забывала о желании Леди. Ее смертоносные слова расплывались в сознании, когда я увидела чудеса из книг и свитков. Город. Рынок. Гора. Озеро. Лес. Мир вокруг меня был огромным – каковы шансы, что я вообще встречу мальчика с портрета?

После первого магического перемещения меня вырвало прямо на сапоги Кэтлин. Солдаты предупредили нас, что лучше не пользоваться камнями переноса чаще одного раза в месяц, но Ву Ин настоял, что мы должны совершать по два прыжка в неделю.

После четвертого перемещения моя левая рука исчезла.

От ужаса я чуть не потеряла сознание, однако потерянная конечность, померцав немного, все-таки согласилась вернуться. В итоге Ву Ин сдался и согласился на повозку. Мы часами ехали по пыльной дороге, останавливаясь только на ночь в постоялых дворах. Я дышала над имбирным супом, чтобы меня перестало тошнить, а затем падала без сил на соломенный тюфяк, настолько уставшая, что даже не видела снов.

Сегодня тошнота от камней переноса наконец начала спадать. Когда меня вырвало в миску, я почувствовала себя намного лучше и с любопытством свесилась из окна повозки. Мы ехали на побережье Олуона, где в изобилии росли пальмы и апельсиновые деревья, дни были долгие и теплые, а ночи поцелованы дождем. Сердце билось быстрее при виде незнакомых пейзажей, проплывающих мимо: холмистых зелено-золотых равнин, усеянных озерами и пальмовыми рощами. Я жадно глотнула утренний воздух, почувствовав запах цитрусов и морской соли.

– Маленький демон! – зашипела Кэтлин, заметив, что я делаю. Она попыталась втащить меня обратно, схватив за шиворот. – Ради Ама, кто-нибудь может тебя увидеть, несносный ребенок! Не высовывайся!

– А вот и буду, – возразила я, смеясь, пока ветер трепал мои многочисленные косички. – Я больше никогда не отойду от окна!

– Ты не доживешь до другого окна, – пригрозила Кэтлин, сумев затащить меня внутрь повозки, – если будешь продолжать в таком духе. Ты – секрет. Тебя не должно существовать.

Я нахмурилась:

– Все потому, что мой отец – эру?

– Да будь он хоть самим дьяволом – это не имеет значения, – буркнула она. – Для императора гораздо большей угрозой всегда будет твоя мать.

Я попыталась настоять на том, чтобы она дала развернутый ответ, но Кэтлин отказывалась пояснять что-либо еще. Я разочарованно отодвинулась от нее и села поближе к Ву Ину.

Я пока не простила Искупителя за то, что он поцеловал руку Леди, но он, по крайней мере, не воспитывал меня. Вообще редко говорил, разве что иногда бормотал себе под нос нечто едкое или тихо ругался, когда вспыхивали его татуировки.

– Рисунки на коже делают тебе больно? – Я нахмурилась, глядя на охранника. – Почему карта не исчезла, когда ты вернулся из Разлома?

Ву Ин напрягся.

– Карта исчезнет, когда исчезнут кошмары, – сказал он кисло.

Я решила, что лучше его об этом не спрашивать. Но любопытство съедало меня изнутри: сколько лет было Ву Ину, когда родители отдали сына абику? На что похож Подземный мир?

Однажды на постоялом дворе я притворилась, что сплю, заметив, как Ву Ин смотрит в окно. Плечи юноши дрожали, и я вдруг поняла, что он плачет. Будто пытаясь сбежать от монстров, которых мог видеть только он, Ву Ин набросил на плечи плащ и выпрыгнул наружу.

А потом я различила над крышами темный силуэт: Ву Ин парил в лунном свете.

– Все сонгландцы умеют летать? – спросила я, толкая его плечом.

Он нахмурился, недовольный тем, что я узнала его секрет.

– Нет. Это мой Дар.

– Дар?

– Врожденная способность. Только люди с Даром могут служить Леди. Он есть у всех нас.

У всех нас. Мне стало интересно: а много ли у Леди друзей?

– У тебя тоже есть Дар? – спросила я Кэтлин.

Она кивнула:

– Я могу менять внешность любого человека. Включая и тебя, хотя, пожалуй, камни переноса уже с лихвой встряхнули твои внутренности. – Она задумчиво выглянула в окно. – Это довольно удобно, поскольку жители Мью с неодобрением относятся к изокенам. В Олуоне, по крайней мере, никому нет дела до моей внешности. Им все равно, пятнистая я или в полоску.

– Покажи! – взмолилась я.

И внезапно вместо Кэтлин, сидящей напротив меня, появился второй Ву Ин. Я подпрыгнула, испуганно вцепившись в руку первого Ву Ина. Но он теперь стал Кэтлин.

– Приветствую, Дочь Леди, – сказал иллюзорный Ву Ин, отбрасывая за плечо прямые черные волосы. – Это я, твой угрюмый принц-нянька. Сейчас я буду с мрачным видом размышлять о своем трагическом детстве.

Иллюзорная Кэтлин закатила глаза.

– Очень смешно.

Настоящая Кэтлин замерцала, вновь превратившись в саму себя, и вернула Ву Ину истинный облик.

– Принц? – пробормотала я, насупившись.

Учителя заставляли меня выучить имена всех живых членов королевских династий на континенте, но я никогда не слышала о принце Ву Ине. У королевы Хэ Сунь из Сонгланда была только одна наследница: принцесса Минь Цзя.

– Я не попал в официальные записи, – сказал Ву Ин без всякого выражения. – У нас стараются их избегать, если ты проклят.

Наша повозка приближалась к городским воротам. Дороги стали шире, а воздух наполнился голосами и стуком копыт. Вдоль широкой реки Олорун пролегал главный торговый тракт, а по самой реке туда-сюда ходили баржи с грузами.

Кто-то бил в барабан и смеялся. Мимо нас рядами промаршировали мужчины, что-то распевая. Кэтлин спрятала меня в глубину повозки, но мне удалось бросить украдкой взгляд на горизонт, и сердце еще чаще забилось от восторга.

В небеса стремились золотые купола и призрачно-белые высокие здания. Городские стены окружал туман, и река Олорун огибала столицу империи, как исходящая паром синяя змея.

Когда на дорогах стало слишком людно, мы сменили повозку на паланкин. У меня просто дух захватывало. Я выглядывала наружу из-за полупрозрачных занавесок, пока бегуны несли нас вперед.

Улицы кишели торговцами и гружеными мулами, радостными детьми и надменными учеными, жрецами, проповедниками, сказителями и уличными плетельщицами косичек. Лоточники продавали все – от орехов колы до кафтанов, от пойманных в клетку спрайтов до тявкающих щенков гиены. На каждой площади сверкали обсидиановые статуи Энобы Совершенного.

Кэтлин объяснила, что старейшие и богатейшие семьи Олуона считаются носителями голубых кровей: их кожа настолько черна, что отдает синевой, будто драгоценный кобальт. Но город развивался вместе с Аритской империей: теперь здесь обитали люди самого разного телосложения, говорившие на многих языках и продававшие какие угодно пряности и ткани. В воздухе пало смесью карри, лаванды и кайенского перца. С севера привозили клетчатую шерсть, с юга – шелк, а из центральных королевств – окрашенную воском ткань, и все товары могли висеть бок о бок в самой обычной лавке.

Музыка и диалекты с разных концов империи сливались в оглушительную какофонию.

– Не дай ей увидеть Стену Смотрящих! – рявкнула Кэтлин спустя некоторое время.

Ву Ин подчинился, схватив меня за руки и закрыв мои глаза ладонью. Но мне все равно удалось подглядеть сквозь его пальцы… хотя я не поняла, что именно увидела.

Через город проходила стена высотой в несколько этажей. На ней высились выложенные разноцветной мозаикой коронованные фигуры. Они выглядели угрожающе. Я узнала одного из них: это был Эноба Кунлео, красивый широконосый мужчина. Статуи легендарного императора стояли по всему Олуону.

Другие статуи мужчин и женщин показались мне почти такими же роскошными, как император. Я рефлекторно сосчитала количество в ближайшей группе: одиннадцать.

Почему число казалось мне знакомым? Оно нависло над головой, словно грозовая туча.

Ву Ин отпустил меня, когда уличный шум стал тише. Теперь я снова могла любоваться Олуоном. Дома стали еще больше. Повсюду журчали фонтаны и мягко шелестели деревья. Откормленные аристократы выезжали в паланкинах из дворов особняков. Я с любопытством отметила, что усадьба Бекина была построена по образцу здешних поместий. В утреннем солнце гордо сверкали белые стены и красные крыши.

– Это Илайоба, – пробормотала Кэтлин одновременно мечтательно и опасливо. – Район, где живет император и те, кто может позволить себе такое соседство.

На зеленом холме в небо устремлялись купола огромного дворца.

– А это, – сказала Кэтлин, – Ан-Илайоба – жилище императора. Вот и твоя последняя остановка, маленький демон.

– Почему? – спросила я, даже не надеясь получить ответ.

У ворот нас проверили на наличие оружия. Со стен Ан-Илайобы ниспадали гигантские черные флаги длиной в десять этажей. На каждом стяге была изображена императорская печать Кунлео: золотое солнце, окруженное одиннадцатью лунами.

– По какому делу? – проворчал стражник.

Кэтлин показала на меня:

– Прибыла кандидатка.

Мы спустились с паланкина, и стражник махнул в сторону дворца.

Когда мы вошли во дворец, то очутились в просторном шумном зале с мраморным полом, украшенном изображением солнечных дисков.

Здесь было полным-полно детей, приехавших из каждого королевства Аритсара. Все они были в разной степени одетости.

Некоторые отмывались в лоханях, после чего их проверяли на вшей. Другие тренировались, орудуя деревянными копьями. Кто-то декламировал поэмы, держа в руках свитки, или брал лихорадочные аккорды на музыкальных инструментах, а кто-то просто красовался, с улыбкой глядя на свое отражение в зеркале:

– Для меня честь встретиться с вами, Ваше Императорское Высочество, – повторяли дети так и эдак.

Большинство были одеты в черные туники, закрепленные на плечах блестящими брошками в виде солнца и лун. Дворцовые слуги в парчовых одеяниях наблюдали за приготовлениями, и, если какого-нибудь ребенка считали подходящим, – я не знала, для чего именно, – стража подталкивала кандидата к очереди, которая терялась в спиральных завитках каменной лестницы.

– Возраст? – произнес клерк с огромной книгой и пером, поднимая на меня взгляд.

– Одиннадцать, – ответила Кэтлин. – Как и Его Императорскому Высочеству. Ее зовут Тарисай, и она из Суоны.

Клерк с подозрением уставился на меня.

– Вы уверены? Имя похоже на суоннское, но выглядит она как олуонка.

Кэтлин подтолкнула меня в спину, и я, вскрикнув, издала возмущенный возглас и выругалась. Мой суоннский акцент убедил клерка. Он кивнул группе дворцовых слуг, которые тотчас взяли меня под руки.

Я сопротивлялась, цепляясь за Ву Ина, но он прошептал:

– Теперь ты сама по себе, Дочь Леди. Мы не можем остаться.

– Что происходит? Что эти люди со мной сделают?

Ву Ин нервничал, но ободряюще сжал мою ладонь.

– С тобой все будет в порядке, – прибавил он. – Мы всегда будем рядом, даже если ты не будешь нас видеть. А тебя к этому готовили.

– Готовили? К чему?

Но стражники прогнали Ву Ина и Кэтлин, и последняя ниточка, связывающая меня с домом, с усадьбой Бекина и всем, что я знала, исчезла.

Пять пар рук сняли мою одежду и начали натирать меня мылом из банановой золы. Волосы вымыли сладко пахнущей водой, расчесали и натерли маслом ши, пока не засияла каждая кудряшка. Затем на плечи мне набросили струящуюся черную тунику и завязали пояс с символикой родного королевства. Ткань была насыщенно-синяя, как небо Суоны, и украшена слонами и цаплями. Через пару часов я присоединилась к очереди ждущих на лестнице детей – наши сандалии скользили по каменным ступенькам. Любопытство приглушало страх: я никогда еще не стояла рядом с ровесниками. Передо мной нервно топталась на месте девочка с огромными светло-ореховыми глазами. Ее волосы и шея покрывала прозрачная красная вуаль, а на поясе были изображены верблюды. Я догадалась, что она из Благословенной Долины: пустыни, где обитали кочующие пастухи и ремесленники.

Девочка вертела на пальце золотое кольцо и рассеянно напевала:

– Спи, дочурка, ведь сегодня ты покинешь этот кров. Не усну я этой ночью. Спи, но помни обо мне…

Голос девочки походил на голос взрослой женщины – глубокий, звучный, он словно укрыл меня, как толстый шерстяной плащ. Я немедленно расслабилась, но, когда я зевнула, она перестала петь.

– Извини, – сказала она с улыбкой. – Мама твердит, что мне надо быть осторожнее. А колыбельная помогает уложить спать мою сестренку Мириам быстрее, чем моргнет верблюд. Я пою ее, когда боюсь: это помогает сердцу вспомнить родной дом.

– Тебе, наверное, холодно, – произнесла я вежливо, указывая на ее вуаль.

Она рассмеялась.

– Это молитвенный платок. В Благословенной Долине все Люди Крыла покрывают головы. Так мы демонстрируем преданность Сказителю.

Мои учителя не вдавались в подробности касательно четырех самых главных религиозных течений в Аритсаре, я лишь знала их количество.

– Все… Люди Крыла могут так, как ты? Творить магию голосом?

Она хмыкнула.

– Нет. И это не магия. Я просто напоминаю телам о том, в чем они нуждаются. Вот мой Дар.

– Врожденная способность, – догадалась я, вспомнив слова Ву Ина.

– Естественно. У каждого кандидата должен быть Дар. Надеюсь, моего достаточно. И я думаю… – Она бросила на меня обеспокоенный взгляд. – Может, мама была права? И мне не стоило покидать караван?

Раздались чьи-то пронзительные крики, и внезапно по лестнице спустилась стража, сопровождавшая светловолосого мальчика с самой бледной кожей, которую я только видела.

– Это нечестно! Нечестно – отпустите меня! – вопил он с сильным нонтским акцентом, гортанно и прерывисто.

Если он путешествовал не с помощью камней переноса, у него ушел почти год, чтобы добраться до Олуона. Холодный серый Нонт располагался дальше всех остальных королевств Аритской империи.

– Я даже не встретил Его Высочество. Я напишу отцу. Я рожден для этого! Так нечестно!

Девочка из Благословенной Долины прыснула в ладошку.

– Похоже, кто-то не прошел даже первое испытание. А ведь это обычное собеседование. Самое сложное начинается потом.

Я уставилась на мальчишку из Нонта. Постепенно его крики стихли. Я вцепилась в синий пояс: ткань наградила меня воспоминанием о том, как ее трогали другие детские руки. За последний месяц десятки суоннских ребят носили его, складывали и снимали дрожащими пальцами. В волнении или в страхе? Этого ткань не знала.

– Что с нами сделают?

– Когда? На первом испытании? Ох! – Девочка из Благословенной Долины небрежно махнула рукой. – Ничего слишком опасного. Настоящие проблемы начнутся, если мы им понравимся. Тогда мы больше не увидим родителей, пока не вырастем.

– Что?! – взвыла я.

Несколько детей обернулись к нам, перешептываясь.

Девочка из Благословенной Долины, смутившись, шикнула на меня:

– Естественно, мы не увидим родителей. Члены Совета отказываются от кровных уз и верны только принцу. Разве тебе не сказали? – Увидев мое испуганное лицо, она смягчилась. – Как тебя зовут? Меня – Кира. – Она протянула мне руку, на которую я уставилась как дурочка, а Кира снова улыбнулась, и у нее на щеках появились ямочки. – Не стесняйся. Если мы пройдем все испытания, то застрянем в компании друг друга до конца жизни.

– Я Тарисай, – сказала я и после некоторого замешательства пожала ей руку.

Прикосновение к теплой мозолистой ладони казалось таким естественным, что я не хотела ее отпускать. На мгновение я украла частичку истории Киры: в разуме мелькнули два добрых женских лица. Молитвенные платки были старыми и пахли корицей. Мама. Бабушка.

Родные Киры очень ее любили. Они не хотели, чтобы девочка приезжала сюда, однако та выбрала это странное и суетливое место по своей воле.

Почему? Я хотела спросить ее, но мы уже дошли до лестничной площадки.

Мы оказались перед двумя узорчатыми дверями, слева и справа от них стояло по воину.

Я видела очень мало деревянных дверей за свою жизнь. Там, где я родилась, жителям удобнее закрывать проход занавесками, чтобы пропускать в дом побольше воздуха… хотя если ты очень богат или скрытен – или то и другое сразу, – можно и установить двери.

Один из воинов небрежно кивнул Кире, и она сглотнула, глядя, как створка открывается внутрь. На прощание девочка сжала мою руку.

– Не бойся, Тарисай, – прошептала Кира. Взгляд ее стал мечтательным. – Поначалу будет сложно, но, если нас выберут… только представь, чему мы сможем научиться. Все книги мира будут нашими. И все порты камней переноса откроются для нас. Мы практически будем править миром.

А потом она ушла.

Даже если бы дверь распахнулась снова только через несколько часов, мне все равно показалось бы, что моя очередь наступила слишком быстро. Наконец стражники кивнули. Мои ноги подкосились, но меня бесцеремонно втолкнули внутрь.

Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной.

Я очутилась в комнате, стены которой украшали фиолетовые гобелены. На диванах и креслах с высокими спинками сидели мужчины и женщины. Они о чем-то тихо переговаривались, на их головах блестели одинаковые золотые обручи. Собравшиеся отличались акцентами и телосложением, но почему-то создавалось впечатление, что это – настоящая семья. Или даже нечто большее.

Если это только можно вообразить.

Когда я вошла, они одновременно повернули головы – выглядело все пугающе. Я вжалась в тень у входа, ожидая, что сейчас они встанут, уподобившись многоглавому чудовищу. Но лишь один из них пошевелился. В центре комнаты в мягком кресле сидел широкоплечий мужчина с глубокими морщинами смеха, прорезавшими уголки глаз. Он был одет в окрашенную воском олуонскую ткань с красными, черными и золотыми узорами. С шеи свисала на шнурке маска слишком маленького размера. Я задумалась о том, для чего она предназначена.

Маска была сделана из черного обсидиана, в форме львиной головы с гривой из двенадцати полосок разного цвета.

Мужчина откинулся на спинку кресла, изучая меня.

– Итак, кто тут у нас?

Он говорил радостным баритоном, надеясь меня подбодрить. Лицо мужчины обрамлял венец, похожий на восходящее солнце, – вертикальный диск из чистого золота. На высоком изголовье кресла были вырезаны три слова: «Кунлео – Оба – Вечный».

В памяти тотчас зазвучали лекции учителей. Передо мной был Олугбаде Кунлео. Тот самый Олугбаде Кунлео, биографию которого я месяцами изучала на утомительных уроках генеалогии. Прямой потомок Энобы Совершенного.

Король Олуона, император Аритсара.

Мой язык превратился в свинец.

– Не бойся, малышка, – выдохнул император. – Ополосни руки. Это традиция.

Я заметила позолоченную лохань, сильно пахнущую травами и украшенную изображением пеликанов, – священным символом Сказителя Ама. Глаза птиц сверкали сапфирами. Я окунула руки в воду – янтарную, как воды зачарованного озера возле усадьбы Бекина. Пальцам стало щекотно, и я вытерла их о тунику, снова отступив в тень.

– Хорошо, – сказал Олугбаде Кунлео. Но когда он прищурился, глядя на меня через всю комнату, его улыбка увяла. – Выйди на свет, дитя.

Что-то знакомое было в его голосе: мелодичный тембр, который заставил меня подчиниться без вопросов. Ноги двинулись вперед. Свет из высокого незастекленного окна упал на мое лицо… и присутствующие ахнули.

– Великий Ам! – выругался какой-то придворный. – Она похожа на нее как две капли воды.

Другой придворный хмыкнул:

– Невозможно. Даже Леди не настолько безрассудна, чтобы посылать сюда свое дитя.

– Вы знаете мою маму? – спросила я.

Они подскочили на месте, словно удивленные тем, что я могу говорить. Почему все меня боялись?

– Я Тарисай, – продолжала я неловко, когда молчание затянулось. – Я родилась в Суоне, в усадьбе Бекина. Извините, но… зачем я здесь?

Еще одна долгая пауза.

– Это ты нам скажи, – ответил император сухо.

– Я не знаю, Ваше Императорское Величество, – призналась я и запнулась. – Мои охранники привели меня в Олуон, а матушка сказала, что придет сюда, когда…

Император Олугбаде покачал головой. Голос его оставался зловеще спокойным.

– Когда… что?

– Когда придет время, – прошептала я. – Больше она ничего не говорила.

Олугбаде сложил на груди руки, неподвижно меня разглядывая.

У меня вспотели ладони. Затем император издал короткий смешок. Морщины в уголках его глаз обозначились еще глубже.

– Подойди ближе, Тарисай из Суоны.

Я подчинилась, с опаской глядя на императора и его свиту, – некоторые из придворных уже схватились за оружие. Император источал запах пальмового масла и апельсинов. Складки одеяния тихо шелестели, а обсидиановая маска свисала с шеи, когда он наклонился к моему уху:

– Вот что я думаю, – изрек он ровным тоном, словно отец, рассказывающий ребенку сказку на ночь. – Полагаю, Леди послала тебя убить меня. Но сначала она пожелала, чтобы ты убила сына императора, наследного принца Экундайо.

– Что? – Я уставилась на него в ужасе. – Ваше Императорское Величество, я не хочу…

– Но тебе стоит попытаться, – перебил он, вытащив нож из-за пояса и вложив его мне в руку. – Давай. Попробуй убить меня.

Я задрожала, но император сомкнул мои пальцы вокруг ножа и заставил поднести лезвие к своему горлу.

– Попробуй, – повторил он с пугающей улыбкой, предупреждающей о последствиях неповиновения.

Кровь отхлынула от моего лица. Крепко зажмурившись, я надавила на лезвие и открыла глаза.

Оно не сдвинулось с места.

Олугбаде заставил меня надавить на рукоять сильнее. И еще раз. Но нож так и не коснулся шеи императора.

Между кожей и лезвием оставалось пространство толщиной в волосок: тонкий невидимый барьер, который не могла разрушить никакая сила.

Олугбаде усмехнулся, отпуская мою руку. Нож со звоном упал на пол.

– Ты знаешь, что это, Тарисай? – спросил он, показав на маску льва.

После моей неудачной атаки одна из полосок на обсидиановой гриве начала тускло светиться.

– Маска, – ответила я неуверенно и заметила на ней вырезанное слово «Оба». – Из-за нее я не могу вам навредить?

– Нет! – Олугбаде рассмеялся. – Маска – всего лишь доказательство моего права на трон Аритсара. Доказательство внутреннего могущества. Каждая полоска на гриве льва символизирует смерть, которой я не могу умереть. А убить меня, – добавил он, – во всем Аритсаре – нет, во всей вселенной! – могут только люди, находящиеся сейчас в этой комнате.

Император показал на группу из одиннадцати мужчин и женщин, которые сомкнулись вокруг него, явно желая защитить от меня.

– Я не умру, пока это тело не разрушит старость. Такова сила Луча, дитя. Она была у моего отца, а теперь есть и у моего сына. Только Совет Одиннадцати может убить Лучезарного, которого оберегают небеса. И никто не сможет пробиться сквозь барьер. – Он холодно улыбнулся. – Даже твоя умная Леди.

Глава 4

Песенка, услышанная от караванщиков в Суоне, эхом отдавалась в моей голове:

Одиннадцать лун вокруг трона танцевали,

Одиннадцать лун вокруг солнца сияли,

Сияли славой, славой.

– Совет Одиннадцати? – выпалила я. – Почему все вокруг постоянно об этом говорят?

Я могла бы услышать, как падает перышко. Придворные, которые уже вернулись на свои места, смотрели на меня, разинув рты.

– Ты хорошая актриса, Тарисай из Суоны.

– Не думаю, что она играет, – сказал бледный мьюец в клетчатой мантии, поглаживая рыжую бороду. Он оглядел меня глубоко посаженными зелеными глазами с некоторой долей веселья. – Великий Ам. Леди гениальна.

Олугбаде все еще усмехался, хотя теперь его смех казался несколько натянутым.

– Не говори ерунды, Таддас.

– Нет, вовсе не ерунда, а действительно гениальна. – Таддас покачал головой. – Подумай только: Леди знала, что каждый ребенок должен быть чист сердцем. И вырастила дитя в полном невежестве относительно императорского Совета. Если мы не докажем, что она только изображает наивность, то по закону обязаны представить ее принцу Экундайо. Дьявольский план, это точно, однако оригинальный.

– Мальчика она увидит только через мой труп, – прошипела женщина рядом с Олугбаде.

Ее продолговатое лицо с острым подбородком напоминало наконечник копья. Глаза-бусины переводили взгляд с меня на императора. Судя по акценту, она была из Ниамбы, соседнего с Олуоном королевства, где люди умели предсказывать будущее по звездам.

– Олугбаде, ты и близко не подпустишь девочку – нет, это существо – к нашему сыну.

– Таков закон, – вмешался Таддас. – Божественный закон, Навуси. Она ополоснула руки. Нам как минимум стоит проверить, есть ли у нее Дар, иначе мы не сможем избавиться от нее, не нарушив правил…

– К демонам правила, – огрызнулась Навуси. – Если Экундайо возмет это отродье в Совет, Луч не сможет его защитить. С тем же успехом мы можем собственноручно отправить принца на смерть.

– Ты уверена, что такова судьба?

Женщина помедлила, поджав губы.

– Звезды мне ничего подобного не предсказывали, – признала она. – Но девочка – отродье той женщины.

Таддас вздохнул.

– Если мы откажем ей, то нарушим священные традиции. Совет Дайо будет проклят навечно. Вот что ты предлагаешь?

Навуси яростно вцепилась в подлокотники кресла, глядя на меня пронзительным взглядом.

– Убийство у нее в крови, – прошептала она, и я вздрогнула.

– Похоже, – сказал чей-то мелодичный голос, – нам нужно решить, говорит ли девочка правду. Возможно, мне стоит ее проверить?

Говорила женщина, полулежавшая на диване рядом с Таддасом. Она являлась уроженкой Суоны – самый чудесный человек, которого я когда-либо видела. Ее кудри оказались сострижены почти полностью, а на высоких темных скулах блестела золотая пудра. Вдоль носа и на веках у нее были нарисованы белые точки, а с изящной шеи свисал медальон в виде пеликана: такой носили жрецы Ама.

– Я Мбали, – представилась она. – Подойди, Тарисай.

Татуировка на ее подбородке означала, что Мбали – гриот. Я читала о них в исторических свитках: гриоты были песенниками-сказителями, знали множество преданий и легенд и считались наиболее почитаемыми из жрецов Ама. Когда я приблизилась, Таддас положил руки на плечи Мбали, будто думал, что я на нее нападу.

Она взяла меня за подбородок, заставляя посмотреть в ее черные глаза, похожие на два зеркала.

Я обмякла, как и всегда при чьих-то прикосновениях. Вдруг у меня закружилась голова, и перед глазами поплыло. В борьбе за контроль я дотронулась до руки Мбали, пытаясь украсть ее историю. Но ментальные щиты жрицы были словно сделаны из алмаза. Ее разум дал отпор… и победил.

Мое сознание наполнило спокойствие – будто дым накрыл пчелиный улей. Руки безвольно повисли по бокам.

– А теперь, – сказала Мбали, – мы узнаем правду. Тарисай, твоя мать послала тебя сюда для убийства императора?

Я не смогла бы солгать ей, даже если б захотела.

– Нет.

Все с облегчением зашептались.

– Очень хорошо, – продолжила жрица. – Значит, она послала тебя сюда для убийства Экундайо, наследного принца Аритсара?

– Никогда о нем не слышала, – искренне ответила я. – До сегодняшнего дня.

Мбали просияла, погладив меня по щеке.

– Хвала Аму, – выдохнула она. – Даже представить больно, что Леди могла использовать в своих целях ребенка. Если твоя душа чиста, мы постараемся, чтобы она такой и осталась.

Я огляделась. Сила Мбали могла убедить почти любого скептика. Лица мужчин и женщин, только что враждебные, теперь смягчились от любопытства… за исключением Олугбаде и Навуси, которые до сих пор смотрели с недоверием.

– Неважно, насколько она невинна, – заметила Навуси, вздернув подбородок. – Она не может присоединиться к Совету принца без Дара.

Олугбаде кивнул.

– Леди не божество, она не сумела бы спланировать рождение ребенка, наделенного Даром, – он слегка наклонился и снисходительно улыбнулся. – Видишь ли, есть разница между обычным талантом и Даром. Последнему нельзя научить: это мощная способность, которая сопровождает младенца с первого дня жизни. Мало кто обладает Даром… Тем не менее, чтобы все было по закону, мы разрешаем тебе попробовать. Леди научила тебя декламировать стихотворения наизусть? Это довольно популярно! – Олугбаде усмехнулся. – Или… дай угадаю: ты жонглер. Или укротительница гиен.

– Матушка ничему меня не научила, – возразила я. – Но я могу видеть ваши воспоминания.

В комнате вновь воцарилась тишина. На лица придворных вернулся страх.

– Ты имеешь в виду, – произнес Олугбаде медленно, – что можешь представить то, что, по твоему мнению, случилось в прошлом. Истории, которые скармливала тебе мать.

Я отрицательно помотала головой.

– Я же говорю, Леди ничего мне не рассказывала. И мне не нравится возвращаться на целые годы назад, от этого болит голова.

– Почему бы тебе не показать нам что-нибудь? – предложила Мбали.

Я коснулась ее щеки, а она дотронулась до моей. Кожа жрицы была гладкой и прохладной, только татуировка на подбородке пульсировала жаром. Я закрыла глаза. Первое воспоминание, которое я нашла, произошло сегодня утром. Таддас склонялся над Мбали, тепло улыбаясь. Его борода щекотала ей шею. Потом его губы коснулись ее рта и…

Я отшатнулась, распахнув глаза.

– Ну? – Мбали наклонила голову набок.

– Я… ничего не увидела, – пролепетала я. – Но попробую еще раз.

Я снова осторожно дотронулась до жрицы, надеясь, что в следующем воспоминании не увижу эти странные игры, в которые играют взрослые. Мне повезло.

– Накануне вы были на торжественном вечере, – сказала я. – Праздник, где присутствовали только император и Совет. На пиршестве было много еды. Вы рассказывали историю. – Я покосилась на Олугбаде. – И она разозлила Его Императорское Величество.

Жрица застыла, пульс застучал в ее висках.

– Девчонка могла узнать кое-что от слуг, – выпалила Навуси. – Это ничего не доказывает.

– Но никто не слышал историю, – прошептала Мбали. – Никто, кроме членов Совета.

– Тогда пусть повторит ее, – потребовала Навуси.

Я вновь коснулась щеки Мбали, вызывая в ее памяти частное торжество. Жрица рассказывала историю, аккомпанируя на барабане и держа в руке флягу из козьей шкуры. Она била в барабан то быстрее, то медленнее, и точно так же ее голос становился то громче, то тише.

Мои бедра покачивались в такт музыке, пока я повторяла ее историю.

– У фермерского сына есть манговое дерево, эгей. Он держит дерево в горшке возле постели. Такое хрупкое деревце! Он шепчет растению похвалу днем и ночью. Ему нравится, как пахнут ветви, эш-ш, эш-ш. У других детей – собаки, козы и курицы. Но не у нашего мальчика: он боится тех, кто может лаять, ау-у, или кусать, цап!

У дерева нет рта. У дерева нет когтей. Дерево зависит от мальчика, и только от него. От воды, которую он дает, пш-ш. От света, р-ра.

«Бедное дерево, – шепчет он и гладит ветви. – Ты слишком слабое, чтобы плодоносить. Ты не приносишь пользу ферме. Тебя не продать на рынке. Для всех ты бесполезно, кроме меня».

Но ветви дерева растут и крепнут, э-гей! Вверх, вверх, вверх, за одну ночь!

«Бедное дерево, – охает сын фермера и срывает единственный плод манго. – Удивительно, что ты вообще зацвело».

На следующее утро на дереве уже три манго: за, за, за!

«Ты никогда не сможешь приносить столько плодов, чтобы мы могли продавать их», – говорит сын фермера.

Вверх, вверх, ночью наше дерево тянется ввысь. Ветви отбрасывают длинную густую тень. Мальчик смотрит, и его колени дрожат: ди-дун, ди-дун.

«Это всего лишь мое маленькое деревце, – говорит он. – Без меня оно бы умерло».

На следующее утро на дереве уже двадцать манго.

Крак! Крак! Сын фермера рубит ветки.

«Это для его же блага, – шепчет он. – Мое дерево не вынесет такой тяжести».

Но дерево продолжает расти: гун-гун, гун-гун.

«Я пересажу его в горшок поменьше», – говорит мальчик.

Корни дерева прорастают из крошечного глиняного горшка и зарываются глубоко в землю.

«Я перестану его поливать», – говорит сын фермера.

Но дерево теперь умеет цвести само по себе.

Мальчик рубит ветки – крак! крак! – но дерево продолжает расти, гун-гун, гун-гун.

Ветви заполняют комнату мальчика! Он дрожит в тени дерева!

Эх, эх, соседи почуяли аромат манго. Они пришли посмотреть на дерево: «Эгей! Что за диво! Такими плодами можно прокормить всю деревню!»

Крак! Крак! Мальчик срубает дерево целиком.

Хш-ш! Он сжигает ветви.

«Соседи ошибались! – кричит он, глядя, как рвется к небу пламя. – Дерево никогда не принесло бы пользы, если бы не я».

Как мирно он теперь спит, эш-ш, эш-ш. Нет больше ветвей. Нет больше тени. Но запах…

Неужели это запах манго?..

Может, нам только кажется, ха-ха!

А может, семя выжило в огне. Вш-ш-ш, оно летит, подхваченное ветром, летит туда, где мальчик его не найдет. Семя пускает корни. Дети прячутся в тени дерева.

Имя мальчика теперь забыто.

Эгей, мой сказ закончен!

В самом конце мой голос охрип. Когда я убрала руку с щеки Мбали, жрица дрожала. Я в замешательстве проследила за ее взглядом…

И обнаружила, что император Аритсара смотрит на меня с холодной, леденящей ненавистью. Мбали притянула меня за плечи в попытке защитить. Неясное напряжение пульсировало в комнате: мужчины и женщины обменивались многозначительными взглядами, будто разговаривая без слов. Рты их оставались закрытыми, но в воздухе разносились мысли, и мне казалось, что я слышу шелест листьев над головой.

– Не имеет значения, хочет ли она убить Дайо, – наконец произнесла Навуси вслух. – Если маленькое отродье унаследовало силу той женщины, то девчонка опаснее наемного убийцы.

– У нее нет никакой силы, – настаивал Олугбаде. – Как и у ее матери. Эта женщина – всего лишь самозванка. И слышать ничего больше не хочу.

– Олу, – проронила Мбали. – Как ни крути, самое безопасное место для Тарисай – в Совете Дайо.

– Ты с ума сошла?! – закричала Навуси.

– Мы уже знаем, что у нее – Дар, – продолжала Мбали. – Если у Тарисай есть и другая сила…

– Невозможно, – отрезал Олугбаде.

– Но если все-таки есть, – настаивала Мбали, – то мы сможем гарантировать, что она никогда не использует свою силу против принца. Детский Дворец – безопасное и изолированное от внешнего мира место. В Совете Дайо мы сможем защитить девочку от влияния Леди лучше, чем где-либо еще.

После долгих колебаний в комнате неохотно раздались и другие голоса:

– Совет Дайо…

– Мбали права…

– Дар памяти может быть полезен…

– Но под строгим наблюдением…

– Можно попробовать…

Навуси, напряженно застывшая в кресле, наконец сказала:

– Ладно. Мы позволим ей встретиться с принцем. Но только после того, как испробуем последний вариант.

Она встала и подошла ко мне. Спина у нее была прямая, как шпиль дворца. Навуси неубедительно попыталась изобразить на лице дружелюбие:

– Ты голодна, дитя?

– Ну… – Я переступила с ноги на ногу. – Немного.

Она достала из кармана блестящий красный плод. Все присутствующие немедленно напряглись.

– Навуси, – прорычал Таддас. – Не стоит спешить.

– Ты знаешь, что я держу в руке, Тарисай? – заворковала Навуси, не слушая Таддаса. – Наверное, нет: в Суоне таких плодов нет. Но в Олуоне мы едим лакомства со всей империи. Это называется яблоко, они растут на деревьях – далеко на севере. Хочешь попробовать?

– Нет! – воскликнула Мбали, резко вставая. – Навуси, как ты можешь?!

– Но ведь ты уверена в ее силе, Мбали, – ответила Навуси. – Если ты права, то ей незачем меня бояться.

– Мы должны следовать закону, Навуси, – возразил Таддас. – И ради Ама, она еще ребенок.

– Олугбаде? – Навуси повернулась к императору, выжидательно изогнув бровь.

Олугбаде откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди и закрыв тем самым обсидиановую маску.

Наконец он сказал:

– Дай ей яблоко.

Лицо Мбали исказилось от ужаса.

– Олу!

Но император проигнорировал жрицу и подмигнул мне:

– Боюсь, мы напугали тебя, малышка. Иногда взрослые спорят о всяких глупостях. Но не нужно бояться: возьми яблоко.

Тихий голос в голове велел мне бежать.

Но куда? За дверью стояла стража, а эти люди были столь могущественны, что вызывали во мне трепет. А вдруг они погонятся за мной? Да и кроме того… Императоры Аритсара – хорошие люди. Они безупречны.

Я взяла яблоко. Все в комнате задержали дыхание. Я поднесла гладкокожий плод к губам, открыла рот и…

Мбали в два шага преодолела разделявшее нас расстояние, выбила яблоко из моей руки и, встав на колени, прижала меня к груди.

– Ам накажет нас за это, – прошептала она. – Отравить ребенка – слишком грязный трюк. Неважно, насколько силен ее Дар.

Я отпрянула, с ужасом уставившись на яблоко на полу. Что это за место, где взрослые пытаются убить детей? Зачем Леди отправила меня сюда?

Я заплакала. Мбали попыталась меня успокоить, мягко убрав с моего лица упавшую на лоб тугую прядку волос.

– Давай начнем заново, – предложила она. – Я – Верховная Жрица Аритсара. А собравшиеся в комнате – члены Совета Одиннадцати. Мы служим Олугбаде. Честное слово, приятно познакомиться с тобой, Тарисай.

– Я не понимаю, – всхлипнула я.

– Аритсаром правят двенадцать человек. В юном возрасте император помазывает одиннадцать детей, по одному из каждого королевства, которые будут править подле него до самой смерти. Они всегда талантливые, особенные и верны лишь императору.

– И, – добавил Таддас тихо, – друг другу.

Мбали послала ему предупреждающий взгляд… но кивнула.

– В Совете ребенок обретает не только власть, но и семью.

Сквозь страх прорезалось любопытство. Я вспомнила шутку Киры на лестнице: «Если мы пройдем все испытания, то застрянем в компании друг друга до конца жизни». Сызмальства я мечтала о друзьях, которые остались бы со мной. О том, чтобы люди, которых я люблю, никогда меня не покидали.

Я взглянула на мужчин и женщин, которые собрались вокруг Олугбаде: судя по их оживленным лицам, они снова вели молчаливую беседу. Именно так я всегда представляла себе семью: сидеть рядом, будто львиный прайд, обмениваться шутками и секретами.

– Если я хочу присоединиться к Совету принца, – сказала я медленно, – что мне нужно сделать?

– Самое главное – ты должна любить наследного принца Экундайо и посвятить жизнь служению ему.

Я подняла бровь.

– Любить принца? И все?

– Если вкратце, то да. – Мбали помахала рукой. – Есть и другие испытания, конечно. Но самое важное – твоя связь с Лучом: силой императоров из рода Кунлео. Луч позволяет им связывать воедино одиннадцать разумов со своим собственным. Если преуспеешь, принц предложит тебе и Луч, и место в Совете. Это решение нельзя будет изменить. Нет ничего важнее твоей любви и преданности. Ты понимаешь, Тарисай? – Она встала и протянула мне руку. – Хорошо. Думаю, принц тебе понравится. Он…

– Подождите, – перебила я. – Откуда вы все знаете мою матушку? И она тоже была тут когда-то?

Еще одна пауза.

– Леди раньше жила в Детском Дворце, когда император Олугбаде был еще мальчиком. Тарисай, будет лучше, если ты не станешь упоминать мать, находясь во дворце. Мало кто здесь достаточно стар, чтобы ее помнить, но те, кто помнит, могут отнестись к тебе… не очень хорошо из-за связи с ней. Если кто спросит, твои родители – процветающие фермеры из области Овату в Суоне. Ладно, Тарисай?

Я с неохотой кивнула. Затем огляделась с новым интересом, пытаясь вообразить Леди ребенком.

– Матушка тоже была кандидаткой? Она провалила испытание?

– Все испытания сразу, – заявил Олугбаде. – Но она не стремилась стать членом Совета.

– А-а-а… Но почему…

– Не стоит возвращаться в прошлое, – быстро произнесла Мбали. – Ты сама пишешь свою историю – не те, кто был до тебя. Пойдем.

Мы пересекли комнату и направились к высоким позолоченным дверям. Держась за руки, мы вошли в соседнее помещение, от одного взгляда на которое у меня закружилась голова.

– Добро пожаловать в Детский Дворец, – сказала Мбали. – Самое счастливое место в Ан-Илайобе.

Солнечный свет озарял сине-золотой зал. Лучи скользили по горам игрушек и деревянных ездовых животных со всего Аритсара. Мимо меня пробегали дети: некоторые лихо скакали на игрушечных зебрах и тиграх, крича и смеясь. Слуги в парчовых одеяниях суетились вокруг, держа в руках подносы с фруктами и кувшины с водой.

Мбали поймала девочку, которую я встретила на лестнице. Я улыбнулась Кире, радуясь, что она тоже преодолела таинственное испытание. Она просияла в ответ и присела перед Мбали в реверансе:

– Ваше Святейшество! Пришло время для новой проверки?

– Еще нет, дорогая, – ответила Мбали. – А ты поможешь нам найти Экундайо? Не вижу его в толпе.

Щеки Киры вспыхнули.

– Никто его не видел, Ваше Святейшество. Он прячется с тех пор, как я сюда попала.

Она показала на группу детей, которые открывали шкафы и заглядывали под каждый стол. Пока они переворачивали комнату вверх дном, выкрикивая имя принца… я вдруг поняла, что мне знакома эта картина.

Учителя часто искали меня в усадьбе Бекина. Я пряталась часами, закрыв уши ладонями, пока в коридорах звучало мое имя. Наставники боялись Леди, а потому их жизни вращались вокруг меня: вокруг каждого моего успеха и поражения.

Я сразу посочувствовала принцу, которого никогда не встречала.

– Его здесь нет, – сказала я.

Мбали посмотрела на меня с удивлением.

– Откуда ты знаешь?

Я пожала плечами, оглядывая зал.

– Слишком много людей. В шкафу принца было бы легко найти.

Уголок рта Мбали чуть дернулся в улыбке.

– Тогда нам стоит поискать принца где-нибудь еще.

Мы оставили Киру и прошлись по ярко раскрашенным коридорам Детского Дворца. Он представлял собой уменьшенную версию центрального крыла Ан-Илайобы. В одной комнате пол был сделан в виде гигантской шахматной доски из мраморных плиток, и дети стояли на месте фигур, хихикая. В другой имелись столы, ломившиеся от апельсинов, жареных бананов, липких фиговых кексов и других угощений, которые я не могла распознать. В этом крыле был даже тронный зал с зеркальным потолком и двенадцатью детскими тронами.

Наконец я задержалась в просторной комнате с помостом в центре. Сверху на меня смотрели давно умершие члены Совета, изображенные в виде детей с цветочными венками на головах, блаженно улыбающиеся и танцующие в хороводе.

– Это Зал Снов, – объяснила Мбали. – Днем здесь будет проводиться большая часть твоих тренировок, а ночью ты будешь тут спать.

Скрученные циновки лежали аккуратными стопками вдоль стен. С потолка свисали связанные москитные сетки, через которые поблескивали нарисованные на потолке сине-серебряные созвездия. Если сетки опустить, то эти созвездия, наверное, выглядят как настоящее ночное небо, взирающее на отдыхающих детей.

– Ночью ставится ширма, отделяющая мальчиков от девочек. Принц почивает посередине, – она показала на помост. – Когда-нибудь Совет будет спать там же.

В узких арках-альковах вдоль одной из стен виднелись высокие окна, скрытые белыми узорчатыми занавесками, через которые в комнату проникал солнечный свет. Ткань слегка колыхалась на ветру.

– Он возле окна, – пробормотала я.

Мбали подняла бровь.

– Откуда ты знаешь?

– Я бы спряталась именно там. Это хорошее укрытие, кажется, что все на виду, и никто не будет смотреть как следует.

Одна из занавесок была смята больше, чем другие. Я подошла к ней, заметив коричневые ступни, обутые в золотые сандалии.

– Не бойся, – прошептала я мягко. – Я не скажу другим.

Я отодвинула занавеску. Передо мной стоял олуонский мальчик, улыбавшийся знакомой, полной любопытства улыбкой.

Красная пелена вспыхнула у меня перед глазами. Жар охватил все тело, кровь застучала в ушах. В голове повторялось одно и то же слово, снова и снова:

«Убить».

Глава 5

Я хотела свернуть ему шею, зажать ладонью рот и широкий мягкий нос. Я хотела, чтобы свет померк навеки в наивных и любопытных глазах.

Другая же часть меня, которой не хватало воздуха, испытывала лишь ужас. На самом деле я не хотела его убивать. Я вовсе не ненавидела этого мальчика, я его никогда прежде даже не встречала. Что со мной происходит?

Моя эру-половина, рожденная из огня и желаний, успокоилась, когда в голове зазвучал голос Леди:

«…когда он помажет тебя как свою…»

Мои плечи расслабились. Время не пришло. Что-то еще должно случиться, прежде чем я должна буду причинить мальчику боль. Может, мне удастся сбежать, пока не поздно.

– Дайо, – сказала Мбали, – это Тарисай из Суоны, твоя новая кандидатка. Тарисай, это Его Императорское Высочество Экундайо Кунлео из Олуона, наследный принц Аритсара. – Она посмотрела на нас и добавила ласково и без упрека: – За вами будут наблюдать.

Мбали повернулась, чтобы уйти. Я схватила ее за руку, боясь остаться с ним наедине – и страшась того, что я могу сделать.

Мбали усмехнулась, неправильно истолковав мою панику.

– Он не кусается, дорогая. Иногда я сомневаюсь, есть ли у нашего Дайо вообще зубы. – Она нежно потрепала мальчика по кудрявым волосам. – Веселитесь.

Затем Мбали сняла с шеи ключ, скрытый медальоном, отперла незаметную дверцу в стене и бесшумно выскользнула из комнаты. Однако взгляд Мбали странным образом продолжал преследовать меня и после ее исчезновения.

Мы с Экундайо посмотрели друг на друга. Я была выше принца, хотя он тонул в сине-золотых богатых одеяниях. Мальчик неловко переступил с ноги на ногу.

– Разве ты не собираешься попытаться меня потрогать? – протянул он.

Я моргнула.

– Зачем?

– Все остальные так делают. Пытаются обнять меня или поцеловать пальцы и сандалии. Они говорят… – Он вздрогнул. – Ну… что любят меня.

– А я тебя не люблю.

Он изумленно наклонил голову набок:

– Даже немножечко?

– Конечно, нет! – выпалила я, но принц выглядел так, будто ему разбили сердце, поэтому я решила его утешить: – Просто… мы же только что познакомились.

– Но все меня любят. Хотя, наверное, они могут и врать. Отец считает, что я слишком сильно доверяю людям. – Экундайо нахмурился – и снова просиял, почти до смешного быстро. – А может, ты врешь, Тарисай из Суоны? Возможно, ты меня все-таки любишь.

Я невольно улыбнулась. Я ничего не могла с собой поделать: широкая щербатая улыбка мальчика оказалась заразительна, как и на портрете.

– Я ничего не скрываю, – произнесла я, но осознание настигло меня, как удар в живот, и я отступила от принца. – Думаю, мне лучше уйти, Ваше Императорское Высочество…

– Друзья зовут меня Дайо, – сказал он с надеждой. – Или будут так меня называть. Когда они появятся.

Попятившись, я споткнулась о край ковра. Дайо схватил меня за локоть, чтобы я не упала. Я отшатнулась.

– Я снова сделал что-то не так? – спросил он.

– Нет. Но обычно люди меня не трогают. Они этого избегают.

– Почему?

Может, если я напугаю принца, он будет держаться от меня подальше?

– Я наполовину демон, – прошипела я, шевеля бровями для большего эффекта. – Шпион. Я вижу все – абсолютно все, что ты когда-либо делал.

Дайо широко распахнул глаза.

– Как здорово!

Не такую реакцию я ожидала. Он должен испугаться. Никому не нравилось, когда на свет вытаскивали их потаенные мысли. Если только… Возможно, у мальчика просто не имелось никаких темных секретов.

Почему, во имя Ама, Леди хотела, чтобы я ему навредила?

– Сделай это, – попросил он, взяв мои руки и положив их себе на лицо. – Пожалуйста, Тарисай. Покажи шпионский трюк.

Я помедлила, смутившись. Никого и никогда мой Дар не приводил в восторг. Я провела большим пальцем по скуле принца. Затем вспомнила, что мои руки хотели сделать всего пару минут назад.

Во рту пересохло.

«Нет, – возразила я мысленно. – Это была не я. Ведь я не хотела никому вредить. Я не хотела. И не стала бы».

Я расслабилась и позволила воспоминаниям Дайо наполнить разум. Сотни детей бросились ко мне: я тонула в подарках, поцелуях и тошнотворно-сладких голосах, полных желания.

«Я люблю тебя, Экундайо!»

«Я умру за тебя, Экундайо!»

«Выбери меня, Экундайо!»

«Выберименявыберименявыберименя!»

Большинство детей его пугали. Лишь иногда он чувствовал себя в безопасности в компании какого-нибудь ребенка, но кандидаты почти всегда проваливали некое странное испытание, сути которого я не понимала. Затем Мбали уводила проигравшего прочь, и Дайо возвращался в свое убежище за занавеской. Никто не слышал, как он тихо плачет.

Мои чувства начали смешиваться с чувствами Дайо, и у меня закружилась голова. Я вынырнула из чужого разума. Подобно принцу, я тоже была вынуждена наблюдать, как люди, которые мне нравятся, уходят прочь. Я задумалась. Почему никто не мог остаться? Почему я всегда была окружена учителями и слугами, но чувствовала себя одинокой?

Я попыталась убрать руки от лица Дайо, но принц удержал их, печально глядя мне в глаза.

– Ты будешь еще одной, да? – прошептал он. – Еще одним человеком, который мне нравится… И которого они заберут.

– Может, и нет, – возразила я. Наши сознания уже разделились, но в воздухе повисла странная энергия, которая притягивала меня к Дайо. – Возможно, я никуда не денусь.

Он отпустил меня.

– Есть способ убедиться. Испытаний много, но главное – только одно, – он улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках. – Если справишься, то тебе придется остаться.

Я нахмурилась.

– А вот и нет.

– А вот и да.

– А вот и нет!

– Ладно, – признал он. – Твоя взяла. Но ты захочешь, я знаю. Когда нас будет двенадцать, нас отправят в Крепость Йоруа – в замок, который находится далеко-далеко на берегу океана. Мы будем там жить и учиться править Аритсаром. И еще искать приключения. Мы станем видеться каждый день. До конца жизни.

– Но разве родители не будут скучать? – Я нахмурилась, глядя себе под ноги. – Почему они всегда отсылают детей прочь?

– Не все! – Дайо рассмеялся. – Нормальные родители так не делают. Но мой отец – император. Он готовит меня к правлению страной.

А для какого будущего, задумалась я, готовила меня Леди?

– А твоя мама не будет скучать? – спросила я.

– Ох… – Похоже, эта тема заставила принца нервничать. – У меня ее нет. То есть я знаю, кто она, – добавил Дайо, а я заметила, что его подбородок очень напоминает подбородок Навуси. – Но мне нельзя выказывать расположение к отцовским советникам. Я зову их всех «дядюшка» и «тетушка», даже мать. Так лучше для дипломатии. Здесь много правил, – продолжал он, – но не волнуйся. Если ты пройдешь проверку, мы сможем придумать наши собственные правила. Когда переедем в Йоруа.

Я скрестила руки на груди, однако заволновалась. Замок, полный друзей, которые никогда меня не оставят? Возможность повидать мир? Увидеть океан?

– Ну и?.. – спросила я. – Что за проверка?

Ответом мне послужила резкая вспышка боли. Я рухнула на пол.

Перед глазами закружились пятна света, я едва слышала встревоженный голос Дайо, когда принц опустился на колени и начал трясти меня за плечи.

– Тарисай? Прости! Мне не стоило так поступать! Не стоило…

– Что случилось? – простонала я, отталкивая Дайо.

– Я пытался объединить наши разумы, – объяснил он. – Императоры делают это с советниками. Но срабатывает только в том случае, если человек любит меня.

– Ну, теперь-то я точно тебя не люблю, – проворчала я, потирая пульсирующие болью виски.

Скрытая в стене дверца распахнулась настежь, и в Зал Снов ворвалась Мбали, неодобрительно прищелкивая языком.

Дайо подбежал к ней, взволнованно затараторив:

– Она не виновата, тетушка Мбали! Клянусь, она не виновата, не забирай ее!

– Дайо, – сказала Мбали, высвобождаясь из его хватки и помогая мне встать. – Ты провел испытание. Тарисай его провалила. Я предупреждала, чтобы ты не пробовал Луч сразу. Ты поторопился.

Дайо всхлипнул.

– Я только хотел, чтобы она осталась!

– Ты знаешь правила. У кандидатов есть лишь один шанс преуспеть.

– Но…

– Попрощайтесь, дети, – велела жрица, твердо взяла меня за руку и увлекла за собой.

Раньше я хотела уйти от Дайо. Чтобы мы оба были в безопасности. Но теперь сердце разрывалось на части: я никогда не имела друзей. Дайо мне нравился. Я не могла позволить ему исчезнуть, как исчезли из моей жизни Леди, Мелу, Ву Ин и Кэтлин.

Почему все меня бросали?

Воспоминание о кричащем нонтском мальчике, которого стража выволокла силой, всплыло перед внутренним взором. Я понимала, что не могу пытаться высвободиться физически. Сердце бешено билось, а разум начал лихорадочно искать любые решения, словно кусочки головоломки. Невидимые учителя дышали в затылок, и я вспомнила слова Ву Ина: «Тебя к этому готовили».

Я собралась с духом и громко заявила Мбали:

– Я подчиняюсь только приказам принца. Не вашим.

Она строго посмотрела мне в глаза.

– Повтори-ка, дитя.

Я тяжело сглотнула.

– Я не подчиняюсь вашим приказам. Вы говорила, что нет ничего важнее преданности. Поэтому я никуда не пойду… – Я показала на Дайо пальцем и продолжала: – Если только он не захочет.

Мбали медленно и лукаво улыбнулась.

– Поздравляю, Дайо. Твоя подруга прошла проверку, которую провалили остальные кандидаты.

Дайо уставился на нее.

– А это была проверка?

Мбали кивнула, а на лице Дайо отразилось замешательство.

– Значит, все кандидаты, которых ты уводила раньше… На самом деле им необязательно было уходить?

– Никто не понимал указания так же хорошо, как Тарисай.

Указания. Я вздрогнула. Интересно, сколько еще скрытых проверок я пропустила? Я снова сглотнула.

– И?.. – спросила я Дайо. – Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он замотал головой.

– Ни за что! Она правда может остаться, тетушка Мбали?

Когда жрица кивнула, Дайо с радостным криком сжал меня в объятиях.

– А теперь ты любишь меня, Тарисай из Суоны?

– Конечно, нет! Прекрати! – хмыкнула я, отстраняясь.

Но мы оба едва сдерживали смех, опьяненные новообретенной властью. Если даже советники императора не могут нам приказывать, то кто вообще на такое способен?

– Разум Тарисай должен принять твой Луч, – напомнила Мбали принцу. – Так что пока ты не можешь предложить ей место в Совете. Но дай девочке время. Если она пройдет и другие проверки, ты помажешь ее.

Помажешь ее. Фраза жрицы напомнила мне об опасности, нависающей над Дайо. Мое счастье слегка увяло.

Дайо радостно запрыгал на месте, когда Мбали удалилась.

– Это будет просто, Тарисай. Тебе надо будет решать головоломки, овладеть боевыми искусствами, изучать науки, политику и религию, и, когда ты наконец меня полюбишь…

Он достал из-за ворота туники цепочку с золотым флаконом.

– Это масло из крыла пеликана, – сказал он с благоговением. – Если ты примешь мое предложение, я помажу тебя. Тогда ты станешь одной из Одиннадцати. Навсегда.

Кровь в моих жилах превратилась в пламя.

Комната поплыла перед глазами, и я услышала голос Леди, обжигающий, будто кипящее масло:

«…когда он помажет тебя как свою…»

– Нет, – прохрипела я. – Нет!

Дайо непонимающе нахмурился.

– Тарисай? Что случилось? Я не хотел…

Его слова утонули в поглотивших меня тенях. Как бы я ни закрывала уши, все равно продолжала слышать голос Леди:

«Когда ты встретишь этого мальчика… когда он помажет тебя как свою… Я приказываю тебе убить… убить… убить…»

– Нет! – я попыталась отмахнуться от призраков, которые преследовали меня. – Нет. Ты меня не заставишь.

– Если ты не хочешь, – сказал Дайо печально, – то я ничего не смогу сделать.

– Я не о тебе, – возразила я. – Я о…

Меня прошиб холодный пот. Воздух наполнился запахом жасмина, от которого я начала задыхаться.

Я прошептала едва слышно:

– Ты не заставишь меня, мама…

И комната померкла.

В мире снов, окрашенном в цвета родной саванны, надо мной парил Мелу. Его плоть была прикована к янтарному озеру, но дух свободно пересек долины и реки, чтобы просочиться в спальню дворца Ан-Илайобы.

Умоляющий голос Мелу эхом отражался от стен:

«Как жаль, что ты должна причинить мальчику боль. Но эру не может воспротивиться желаниям хозяина. Сдайся. Сдайся, дочь моя, и мы оба будем свободны».

– У меня нет хозяина! – прорычала я.

Призрак тяжело вздохнул.

«Увы, но это не так».

Глава 6

Я резко села, ожидая, что меня ослепят кобальтово-синие крылья Мелу. Но эру рядом не было.

Вместо него на меня смотрела пара огромных ореховых глаз. Красный платок Киры покрывал шею и голову девочки, обрамляя загорелое круглое лицо. Именно ее успокаивающая песня пробудила меня от кошмара.

– Ох! Ну наконец-то! – Кира рассмеялась. – Ты проснулась. И ты так ворочалась – мама сказала бы, что ты одержима демоном. Я чуть не начала петь заклинание против злых духов, а я в этом не очень-то сильна.

При слове «демон» я вздрогнула и прижала колени к груди. Я находилась в Зале Снов: похоже, на город опустилась ночь. Кроме нас с Кирой, здесь больше никого не было. Пламя свечей отбрасывало оранжевые узоры на выложенные плиткой стены. Я лежала на помосте, на котором должен был спать Дайо, укрытая одеялами из шкур. Кира сидела на краю, свесив ноги.

– Ты проспала несколько часов. Принц настоял, чтобы тебя уложили в его постель. Теперь ты знаменитость, знаешь? Любимица Принца! – Кира помедлила. – Не самое безопасное прозвище.

– Хочу пить…

В горле пересохло. Кира вручила мне кувшин, стоящий на полу. Я понюхала жидкость – это был сок манго, прохладный и с мягкостью.

Я сделала глоток, радуясь, что сок не яблочный. В губы врезались скользкие белые камешки.

– Это лед, – сообщила Кира. – Странно, да? Я слышала, он не дает мясу испортиться. Олуон импортирует целые блоки льда из Нонта и Бираслова – дальних северных королевств.

Я жадно пила, наслаждаясь ощущением холода в горле.

– Где все?

– Решают головоломку. Посреди ночи! Видимо, так уж здесь заведено. Мы отдыхали, потом услышали барабаны и увидели экзаменаторов, которые сделали объявление. Они инсценировали похищение принца Экундайо: тот, кто его найдет, получит шанс пройти испытание Лучом. Но ты не проснулась, и я осталась на всякий случай, хотела убедиться, что ты в порядке.

– Спасибо, – сказала я. – Но ты же пропускаешь испытание.

Кира пожала плечами.

– Будут и другие проверки. Нельзя оставлять больных в одиночестве. Мама говорит: «Караван не должен идти быстрее, чем самый медленный верблюд в веренице». Да и кроме того, – добавила она с застенчивой улыбкой, – я немного нервничаю при мысли о Луче.

– И правильно, – согласилась я и хмыкнула: – Я бы не хотела испытать это снова.

Взгляд Киры стал пронзительнее.

– Значит, слуги не лгут? Принц и правда попытался использовать Луч, когда встретился с тобой впервые?

Я сморщила нос:

– У меня тогда только голова разболелась.

– Когда ты полюбишь принца, ощущения будут приятными, – сказала Кира пылко. – После помазания ты не сможешь жить без Луча. Даже целительское пение не вылечит лучевую тоску. – Она взглянула на мое удивленное лицо и усмехнулась. – Я и забыла, что ты ничего не знаешь. Когда тебя помазывают, Луч привязывает твое тело к членам Совета. Поэтому если вас разделят или ты бросишь Совет, то заболеешь. Будешь потеть, лихорадить. В результате даже можно сойти с ума, – зашептала Кира. – Вот почему в Совете никогда не совершали государственной измены. Одиннадцать всегда вместе, они касаются друг друга и целуются. Если же не общаются между собой слишком долго, то им нездоровится.

Я зябко поежилась, вспомнив свои блуждания по усадьбе Бекина. Я скучала по Леди потому, что я ее дочь… или потому, что я ее эру?

Может, вся любовь в мире немного похожа на лучевую тоску?

– Испытание Лучом – большая честь, – продолжала Кира. – Если тебе удастся объединить разум с разумом принца, тебя точно возьмут в Совет Одиннадцати. Ну… если только ты – не он.

Она показала на тень в другом конце комнаты, и я внезапно поняла: на самом деле мы были в Зале Снов не одни.

Кто-то высокий и широкоплечий сидел, прислонившись спиной к колонне. Человек был так неподвижен, что до этого момента я принимала его за мебель. Он не смотрел в нашу сторону и сутулился, словно в тщетной попытке казаться меньше.

– Что тут делает взрослый мужчина? – тихо спросила я.

– Он не взрослый, а просто большой! – Кира фыркнула. – Я слышала, ему всего тринадцать, он на год старше меня. Некоторые мальчики рано отращивают себе взрослые ноги. У меня так было с братьями: их голоса стали низкими и смешными… – Она украдкой взглянула на сгорбившегося у колонны мальчика. – Я бы ему сочувствовала, если бы он не пугал меня так сильно.

– Почему? Он злой?

– Мама говорит, что сплетничать – грех, – сказала Кира строго. – Но… он вроде бы убивал людей. Участвовал в подпольных боях. Его прозвали Королевским Медведем, потому что он всегда защищает Экундайо. А еще он во дворце дольше любого из нас. Когда принц опробовал на нем Луч, тот сразу же сработал.

К моему изумлению, я испытала укол ревности.

– Значит, Медведь помазан? Он первый из Одиннадцати?

– Нет. Он не хочет вступать в Совет. Отказался стать Помазанником, представляешь? Но Совет императора не позволил ему уйти. Они уверены, что он передумает.

Я нахмурилась. Кто в здравом уме откажется от семьи, которая будет с тобой до самой смерти? Я не могла вообразить ничего более желанного.

– Интересно, почему?..

Кира тряхнула головой.

– Наверное, считает, что слишком хорош для нас. Все дети из богатых королевств такие, знаешь ли. То есть… не все, – прибавила она неловко. – Ты, возможно, другая.

– Я не особо богата.

Она хмыкнула.

– Ты из Суоны. Мама говорит, в тех краях больше кукурузы, чем травинок в поле. Или, во всяком случае, так было раньше. Люди считают, что саванну Суоны охранял могущественный алагбато, поэтому в королевстве всегда собирали щедрый урожай. Но дух исчез десять или одиннадцать лет назад. Никто не знает, почему.

По коже пробежали ледяные мурашки. Мелу не мог покинуть озеро и заботиться о Суоне, пока я не исполню желание Леди. Я виновато закусила губу, но Кира, похоже, ничего не заметила.

– Тебе повезло, что ты родилась в Суоне, а не в бесплодной пустыне. Спорим, ты не голодала ни дня в своей жизни?

– Это правда, – признала я. – А откуда Медведь?

– Дирма, – прошептала Кира. – В том королевстве ездят по улицам на слонах, а дороги вымощены монетами. – Она спрыгнула с кровати-помоста и по-матерински начала хлопотать надо мной. – Если тебе лучше, то я, наверное, присоединюсь к остальным.

– Может, мне тоже пойти?

– Нет, целитель сказал, что тебе нужно отдохнуть. Кроме того, ты ведь уже Любимица Принца. Дай шанс и другим! – Кира подмигнула мне, а потом кивнула в сторону дирмийского мальчика. – Не бойся Медведя. Мы его приковали.

Я с тревогой вгляделась в полутьму. Что-то серебряное блестело в пламени свечей – металлическая цепь, обернутая вокруг колонны и заканчивающаяся железным обручем на крепкой руке мальчика.

– Все начиналось как шутка, – проронила Кира смущенно. – Другие дети это предложили. Он же Королевский Медведь, а диких зверей…

Я нахмурилась.

– Не похоже, что ему смешно.

– Он мог бы остановить нас, если б хотел. А еще мама говорит, что дирмийцы – как бешеные собаки. Я не подойду к нему близко.

Кира наполнила кубок манговым соком из кувшина («Мама говорит, что больные дети должны много пить»), похлопала меня по руке и поспешила прочь.

Я наблюдала за мальчиком, обеспокоенная его неподвижностью. Он не пошевелился, даже когда за Кирой захлопнулись двери. Но я лежала тихо, боясь его напугать.

Затем я почувствовала давление в мочевом пузыре и поморщилась: я много часов не справляла нужду. Если подумать, еще неплохо было бы поесть. Я выбралась из-под шкур и встала. Давление усилилось. После бесплодных попыток найти горшок, я прочистила горло.

– И-извини, – сказала я с запинкой. – Ты ведь ходишь в… то есть… Ты знаешь, где хранят ночные горшки?

Мое лицо горело. Мальчик, похоже, напрягся, будто не ожидал, что я к нему обращусь.

– Неважно, – пробормотала я. – Я просто…

– Горшки в углу.

Я замерла. Мальчик не пошевелился, но его мягкий и невероятно глубокий голос наполнил собой всю комнату.

– Поставь горшок на место, когда закончишь. Утром слуги унесут.

– Ох. Спасибо.

Я действительно нашла в углу ярко раскрашенные глиняные горшки. Но я медлила.

– А ширма для приватности хранится где-то снаружи?

Мальчик коротко рассмеялся:

– Приватность запрещена, новенькая. Советникам нельзя иметь друг от друга секреты. Многие кандидаты облегчаются утром или поздно ночью, когда ширма для разделения мальчиков и девочек еще не убрана.

Дирмийский акцент мальчика звучал почти музыкально. Взрывные согласные отскакивали от языка, как камешки по поверхности пруда.

Он добавил:

– Не бойся. Я отвернусь.

Я сделала свое дело как можно быстрее и поставила горшок на широкий подоконник возле алькова. У меня заурчало в животе.

Я вспомнила зал со столами, которые ломились от самых разных блюд, и спросила:

– Где я могу найти еду?

– Не знаю, – ответил мальчик. – Я пропустил ужин несколько часов назад.

– Слуги в моем родном доме однажды связали меня, как и тебя, – выпалила я сконфуженно. – Они боялись, что я украду их воспоминания, пока они спят. Я всегда возвращаю чужие истории на то место, где взяла. Но мне не доверяли.

Впервые за все время разговора дирмиец повернулся в мою сторону.

Из-за его массивности я ожидала, что он будет выглядеть старше, но в пламени свечей на меня смотрело очень юное лицо с тяжелой челюстью, красно-коричневой кожей и резким изгибом бровей. Уши торчали, словно мальчику еще предстояло до них дорасти, хотя трудно было представить, что он может стать еще больше.

– Красть воспоминания, – сказал он, – это твой Дар?

Я кивнула.

– Вот так.

Чувствуя странную потребность впечатлить его, я положила руку на помост, где обычно спал Дайо. Мрамор беззвучно стонал, пока я вторгалась в чужие воспоминания. Камень помнил мальчика, который спал здесь десятилетия назад. Снова и снова он шептал в одеяло: «Леди… Леди… Леди…»

Я отдернула руку, словно обжегшись.

Дирмиец поднял бровь:

– Что-то не так?

– Император Олугбаде спал тут до Дайо, – объяснила я. – Когда император был маленьким, ему снились дурные сны. Наверное, и принца тоже мучают кошмары.

– Ты увидела все это, просто дотронувшись?..

– Люди повсюду оставляют после себя истории. Легче забирать их у чего-то живого. У деревьев, у земли. У предметов и мертвых вещей память не очень четкая.

Мальчик провел ладонью по мягким кудрям.

– А ты умеешь забирать воспоминания навсегда? – Цепь на его руке зазвенела. – Ты можешь заставить чьи-то истории исчезнуть?

– Нет! – отрезала я. – То есть… не знаю. Я никогда не пробовала. – К моему удивлению, мальчик выглядел разочарованным. – Меня зовут Тарисай. Я из Суоны. А ты?

– Санджит, Дирма. – Он напрягся, когда я подошла ближе, и спрятал скованную руку за спину. – Разве ты меня не боишься?

– А стоит?

– Ты слышала Благословенную, – сказал он сухо. – Я Королевский Медведь.

Я опустила голову, чувствуя себя виноватой из-за того, что он стал свидетелем нашего с Кирой разговора.

– Кира говорит, ты прошел проверку Лучом. Значит, ты любишь Дайо и не можешь быть так уж плох.

– Медведи опасны, даже если не хотят. – Он мрачно смотрел на свою мозолистую ладонь. – Это у них в крови.

Я вспомнила слова Навуси: «Убийство у нее в крови».

– Люди не обязаны вредить другим, если не хотят, – парировала я резко. – Никто не обязан. Они не могут нас заставить.

– Конечно, могут, – возразил он спокойно. – Если нас помажут, мы будем служить принцу Экундайо. Такова присяга советников: «Мы сияем, как луна, отражая лучи утренней звезды».

Я нахмурилась.

– Неужели кто-то хочет быть луной? Она белая и холодная. Я бы предпочла стать солнцем.

Впервые за все время разговора Санджит улыбнулся. Я заметила, что глаза у него – цвета крепкого миндального чая. Во взгляде мальчика вспыхнуло любопытство.

– Ты наверняка уже долго живешь во дворце. Сумеешь найти нам еду? И разве ты не способен просто порвать цепь?

– Если бы я мог, – пробормотал он с горечью, – то меня бы здесь уже не было, солнечная девочка. Я не настолько сильный. – Санджит махнул пятерней в сторону. – Кандидаты бросили ключ где-то там.

Я быстро сосредоточилась, упала на колени и прижала ухо к полу. В камне эхом отдавались воспоминания. Детские ноги. Звон ключа, скачущего по плиткам и закатившегося под циновку. Я шарила в темноте, пока пальцы не сомкнулись вокруг чего-то металлического.

– Нашла.

Я встала и взяла Санджита за руку. Сначала он застыл, будто его напугало прикосновение, затем расслабился, внимательно за мной наблюдая. Я открыла железный наруч.

– Пойдем! – Внезапно смутившись, я направилась к двери. – Я видела комнату со столами. Может, там осталась еда.

Мальчик последовал за мной. Я оглянулась. Он сгорбил плечи, словно испытывал неловкость от того, что занимал в любом помещении слишком много места. Похоже, он ощущал себя чужаком, незаконно вторгшимся во дворец.

– Если ты не настолько сильный, – спросила я, – то какой у тебя Дар?

Санджит посмотрел на меня из-под длинных густых ресниц.

– Вот сейчас, наверное, мне стоило бы солгать.

– Почему?

– Друзья не должны бояться друг друга, – ответил он прямо. – А я хочу с тобой подружиться.

Я скептически на него посмотрела.

– Мне кажется, лжец из тебя не очень-то хороший.

– Ага. – Санджит улыбнулся. – И ты все равно узнаешь о моем Даре. В Детском Дворце нет секретов.

Он вздохнул.

Внимательно оглядел меня с головы до пят и заговорил монотонным голосом:

– Ты подвернула лодыжку несколько месяцев назад. Заживало долго, и теперь ты легко спотыкаешься. Между шеей и левым плечом у тебя нечто вроде узелка – и там твои рефлексы чуть замедлены. Когда ты моргаешь, правый глаз закрывается быстрее. Появляется слепое пятно… – Санджит замолчал, переступив с ноги на ногу. – Я вижу физические изъяны. Кости, мышцы, разрывы тканей. Чужие тела рассказывают мне все свои тайны. Поэтому отец заставлял меня участвовать в поединках насмерть. Я не проиграл ни одного боя. – Его лицо ожесточилось и тут же смягчилось снова. – Ама… то есть мать заставила меня приехать сюда. Она подумала, что если я присоединюсь к Совету, то смогу помогать людям. Стану доктором или жрецом. Мне бы тоже этого хотелось.

– Но почему ты отказался, когда Дайо предложил тебя помазать?

Санджит сглотнул.

– Если я соглашусь, никогда больше не увижу маму. – На лице его проступило отчаяние. – Ама навечно застрянет в компании отца.

На пороге спальни я оглянулась на ряд циновок у стены. Наверное, Мбали однажды тоже спала здесь, как и Олугбаде. И Таддас, и Навуси. Сколько правителей, будучи детьми, видели сны в этой комнате?

– Друзья навсегда, – прошептала я, вспомнив обещание Дайо. Я вновь взглянула на Санджита. – Ты правда думаешь, что так и будет? Если нас помажут, то мы все… полюбим друг друга?

– Разумеется, солнечная девочка. – Санджит посмотрел в окно. За занавесками в небе сияла луна. – У нас попросту не будет выбора.

Глава 7

В усадьбе Бекина жизнь протекала размеренно, лишенная каких-либо особенных событий.

Никакой ритм не заставлял часы пролетать быстрее, кроме стука дождя по крыше. Вопросы утекали в землю, как вода. «Коснутся ли меня? Буду ли я сегодня любима? Придет ли матушка? Почему… почему она не приходит?»

Но в Детском Дворце не оставалось времени на вопросы. Весь день был расписан по часам, и в этой рутине незаметно пролетели года. Мое тело изменилось. Слабые конечности обросли мышцами. Я больше не смотрела на мир широко открытыми глазами и научилась прятать тактильный голод. Я стала говорить с олуонским акцентом, репетируя улыбки и упреки под зеркальными потолками. Я сменяла маски, пока они не начали сливаться с моим лицом. Голос Леди затих в памяти. Я с головой погрузилась в любовь друзей – Дайо, Киры и Санджита – и почти забыла, что мне суждено стать убийцей.

Мой пятнадцатый день рождения ознаменовал стук барабанов, эхом отражающийся от стен Зала Снов: Бам-бам-гун-гао, гун-гао. Как и все кандидаты Дайо, я научилась различать эти ритмы. К пятому гун-гао – «проснитесь на молитву» – я успела откинуть в сторону москитную сетку, сорвать с себя спальный платок и встать на циновке. Вместе с десятками других подростков я ждала на женской половине зала, вцепившись пальцами в черную тунику и суонский пояс кандидата.

Слуги – некоторые несли книги – отодвинули ширму, которая разделяла мальчиков и девочек, и замерли у стен, предварительно пересчитав ребят на циновках на тот случай, если кто-то пропал. Когда барабанная дробь прекратилась, Мбали вошла через двойные резные двери, присоединяясь к зевающему Дайо на помосте.

– Доброе утро, кандидаты! – произнесла она громко.

Мы поклонились в ответ, касаясь ладонями лбов и сердец.

– Доброе утро, Ваше Святейшество! – ответили мы.

– Почему вы проснулись? Почему не умерли во сне?

– Потому что Сказитель Ам даровал нам еще один день!

– Для чего Сказитель позволил вам жить?

– Чтобы мы могли служить принцу, избранному Аритсаром, Лучезарному, и стремиться стать его Помазанниками!

– Почему вы должны служить принцу?

– Потому что мы любим его больше жизни!

Мбали улыбнулась, как и всегда, с загадочной смесью спокойствия и глубокой печали.

– Очень хорошо, дети.

Барабаны забили снова, отпуская нас на завтрак. Дайо, разумеется, вышел из комнаты первым, сопровождаемый Помазанниками. Я любила эту часть дня меньше всего.

Моя боль по отношению к растущему Совету Дайо походила на гниющую язву. По отдельности кандидаты мне нравились, но я завидовала их близости к принцу. Кира стала первой, кто смогла пройти проверку Лучом после Санджита. Она с радостью согласилась занять место в Совете, и всех остальных уроженцев Благословенной Долины отправили по домам. Я танцевала с Кирой на торжественном вечере, устроенном в ее честь, улыбаясь от уха до уха, чтобы подавить слезы. Я знала, что не могу стать Помазанницей. А теперь, если я покину Детский Дворец, не смогу забрать Киру с собой.

Вскоре пришел черед и других: строгой девочки из Бираслова, слепого мальчика из Ниамбы, девочки из Кетцалы со своеобразным чувством юмора – и так далее, пока наконец в Совете не осталось только три места: для кандидатов из Джибанти, Суоны и Дирмы.

Санджит отказывался стать Помазанником даже спустя четыре года. Он все еще жил во дворце в качестве тени Дайо. Оставшиеся дирмийцы продолжали соревноваться, при этом они боялись Санджита почти так же, как суонские кандидаты недолюбливали меня.

Едва ли я могла винить их за ненависть. Я отказывалась присоединиться к Совету, однако Дайо от меня почти не отходил. Даже сейчас принц улыбался мне, стоя у дверей и жестом показывая нам с Санджитом, чтобы мы присоединились к нему за завтраком.

Чувствуя, как горит лицо, я проскользнула мимо других кандидатов, провожающих меня завистливыми взглядами. Их отводили на завтрак согласно расположению циновок-постелей. Последнему, кто заходил в столовую, доставались уже остатки еды… и очень мало времени, чтобы перекусить перед началом занятий.

Приблизившись к дверям, я расправила плечи, готовясь услышать вопрос, который Дайо неизбежно задавал мне каждое утро.

– А теперь ты любишь меня, Тарисай из Суоны?

Я привычно закрыла сердце от тепла его улыбки.

– Конечно, нет, – хмыкнула я, показывая на Зал Снов. – Из-за тебя каждый кандидат из Суоны хочет меня убить.

Принц поднял бровь и сказал наполовину серьезно, наполовину шутливо:

– Мы можем отослать их всех прочь хоть завтра. Тебе нужно только сказать «да».

Когда-то я была выше Дайо, но теперь он нависал надо мной, заставляя чувствовать себя карликом. Принц мог бы выглядеть угрожающе, если бы не стройная фигура и бесконечно наивные черные глаза.

Густые кудри Дайо слегка приплюснулись с того бока, на котором он спал. Вероятно, он не заметит этого вплоть до середины завтрака.

– Я не готова пробовать Луч снова, – пробормотала я. – Ты ведь знаешь.

– Я знаю одно, – ответил он. – Твое место – здесь, с нами.

Слова вонзились прямо в сердце, как ядовитые дротики, и продолжали обжигать, пока я завтракала вместе с Советом Дайо, а потом шла в северный внутренний двор, чтобы тренироваться с оружием и без оного. Я вымещала гнев на боевых шестах и копьях.

Каждый день я искала причину исполнить приказ Леди. Пыталась убедить себя, что Дайо – такой же монстр, как и я. Демон, которому суждено принести Аритсару страдания. Может, Дайо и суждено стать императором, но о нем будут вспоминать лишь в кошмарах. Иначе почему, размышляла я, Леди хотела его убить?

Но за четыре долгих года, находясь рядом с Дайо, я ни разу не видела в нем монстра. Только мальчика с огромным ранимым сердцем и надеждой, которая могла заполнить океан.

Я отказывалась проходить проверку Лучом, полагая, что рано или поздно Леди появится во дворце и заберет меня домой, недовольная бездействием дочери. Однако месяцы превращались в годы, и я пришла к единственному выводу: матушка обо мне забыла.

Несколько лет назад это осознание стало бы для меня болезненным. Но теперь у меня появились другие амбиции и мечты: я хотела большего, чем просто завоевать любовь Леди. Я хотела помогать Аритсару, как Кира и другие Помазанники. И мечтала присоединиться к героям, изображенным на Стене Смотрящих. Я стремилась заслужить этот доверчивый взгляд, который адресовал мне Дайо каждое утро.

Но я была наполовину эру. Насколько я знала, от проклятия невозможно избавиться.

Крак! Тупым концом тренировочного копья Кира ударила меня в живот, и я согнулась пополам, задохнувшись.

– Ты отвлекаешься, – заметила она.

Пот блестел на лбу Киры под молитвенным платком, стекая по лицу. Она улыбнулась, демонстрируя ямочки на щеках.

– Извини, – пробормотала я, перехватывая копье поудобнее, чтобы снова попробовать защититься.

– Дай угадаю. – Кира показала кивком на другой конец двора. – У тебя появился внезапный… интерес к рукопашной борьбе?

Я бросила взгляд ей за плечо, и сердце невольно сжалось. Кира слегка толкнула меня в бок. Я ответила тем же, смущенно улыбаясь.

– Ты закончишь упражнение или нет? – потребовала я, и наши копья скрестились.

Но мой взгляд невольно скользнул к противоположной стороне двора. Санджит помогал наставникам с обучением кандидатов, показывая прием со смертельным захватом. Это казалось невозможным, но за четыре года мальчик стал еще больше. Он очень вырос. На подбородке появилась щетина, и он уже не сутулился стыдливо, а стоял прямо – во весь рост.

Сейчас спина Санджита была покрыта пылью и землей того же насыщенного медного цвета, что и кожа. Он сделал подсечку стоявшему перед ним кандидату, однако оба подростка тут же упали на землю. Королевский Медведь позволил противнику оказаться сверху, а потом ударил его бедром в плечо. Не давая ему сбежать, Санджит обхватил себя за лодыжку, поймав шею и руку мальчика в удушающий захват. Все закончилось за считаные секунды: соперник стал хватать ртом воздух, хлопая Санджита по руке.

Санджит отпустил его.

– Это нечестно, – пожаловался кандидат, тяжело дыша. Он тоже был из Дирмы. – Его Дар выдает мои изъяны, о которых я не догадывался. Санджит должен был предупредить меня обо всем, чтобы уравнять шансы.

Санджит поднялся, бесстрастно глядя на поверженного противника. Мышцы играли у Королевского Медведя под кожей.

– Если ты не знаешь свои слабости, – сказал он, – тебя и без моего Дара убьют в первой же битве.

Кандидат хмыкнул.

– Да что ты знаешь о битвах? У себя дома ты – всего лишь отброс из трущоб. А я – сын аристократа.

– Когда наемный убийца придет за тобой ночью, – ответил Санджит, – ты ведь не будешь звать на помощь родителей, правда?

Кандидат сердито пыхтел.

– Я тоже ничего не знаю о битвах, – встрял Дайо, ступая на тренировочную арену, чтобы развеять повисшее в воздухе напряжение. – Тебе придется швырнуть на землю и меня, Джит. Мне нужно многому научиться – даже больше, чем Камалу.

Он улыбнулся дирмийскому кандидату, который с досадой поклонился и покинул арену.

Дайо расставил ноги, сгорбившись в неловкую боевую стойку:

– Я готов, Медведь.

Уголки рта Санджита чуть приподнялись.

– Твоя самая большая слабость, братец, – заявил он, подсечкой роняя принца на землю, – заключается в том, что ты видишь во всех только хорошее. – Санджит улыбнулся, помогая Дайо встать. – И я бы предпочел иметь твою слабость, а не свой Дар.

Отряхнувшись и покинув арену, Санджит встретился со мной взглядом. Я отвернулась, краснея до кончиков пальцев ног, обутых в сандалии.

Большинство кандидатов до сих пор боялись Медведя. Он редко общался с кем-то, кроме Дайо, за которым следовал тенью, словно мрачный архангел. Но когда все ложились спать, я слышала, как ширма между женской и мужской половинами отодвигается. До меня доносился звук шагов, направляющихся к циновке, а потом надо мной возникала пара умоляющих глаз.

– Пожалуйста, – шептал Санджит. – Забери их. Заставь воспоминания исчезнуть.

Каждую ночь, начиная с ночи с нашего знакомства, мы уходили в старую комнату игр, где в темноте над нами нависали призраки ярких резных животных. Я касалась лица Санджита, чувствуя, как ускоряется его пульс, и прижимала ладони к вискам мальчика.

Через нас проходил поток ужасных образов.

Хруст ребер. Синяки. Кости ломаются под руками Санджита, пока толпа вокруг кричит и топает, поощряя его продолжать поединок.

Громче всех звучит голос его отца.

«Ты думаешь, это ад? Я покажу тебе ад и преподам урок, который преподал твоей матери! Продолжай драться, мальчишка».

Со временем я научилась забирать воспоминания Санджита на целый час, иногда даже на день. Но жестокие картины всегда возвращались после заката, просачиваясь в бессолнечные мысли Санджита.

Иногда мне попадались и светлые воспоминания. Я видела в его разуме юного и счастливого Санджита, танцующего под звон колокольчиков вместе с матерью. Балансирующего с ней на спине слона, который вразвалку топал по пыльным улицам Дирмы.

Мать водила сына в трущобы, к бедным и больным, перевязывала раны и вправляла сломанные кости, поощряя Санджита применять Дар, чтобы поставить другим диагноз. Под ее руководством руки Санджита могли лечить людей… пока отец снова не заставлял его убивать.

Однажды ночью Санджит спросил меня, могу ли я дать кому-то воспоминания, а не забирать их.

Я обняла себя за плечи, занервничав:

– То есть придумывать? Создавать воспоминания о том, чего никогда не было? Я не стану так делать.

– Нет! – Санджит потер ладонью шею, показавшись мне нехарактерно застенчивым. – Просто… ты все время видишь мою историю. А я никогда не видел твою.

Это застало меня врасплох. Я уставилась на него.

– Никто раньше не просил, чтобы я показала свою историю! – Я заерзала. – У демонов обычно хороших историй не бывает.

Санджит рассмеялся.

– Поверь мне, солнечная девочка: ты не демон. Я видел слишком много настоящих монстров, чтобы ошибаться.

Я тяжело сглотнула, стараясь заглушить голос Леди в голове.

«Я приказываю тебе убить… убить…»

«Нет», – подумала я яростно.

Это история – больше не моя.

А моя еще не написана.

Я взяла Санджита за руку и приложила его широкую ладонь к щеке. Осторожно начала показывать ему сад в усадьбе Бекина, красный от поцелованных солнцем манго… и домашних учителей, нависающих надо мной, пока я решала загадки. Показала слонов, которых видела из окна, и блуждающие огоньки над их огромными и смешными ушами. И Ву Ина с Кэтлин, спорящих между собой, пока мы пересекали пустыни и горы по пути к Олуону.

Но я утаила от него эру, Леди и ее желание.

Чем больше я делилась с ним своей историей, тем дольше мрачные воспоминания не возвращались к Санджиту. Иногда он и вовсе не просил меня стирать их. Ему хотелось забыться в моих.

– Однажды у меня закончатся воспоминания, – предупредила я его.

Санджит пожал плечами.

– Тогда, полагаю, нам просто придется сделать новые, солнечная девочка.

* * *

Когда тренировка закончилась, во двор выбежал дворцовый посыльный и поклонился, передав сообщение одному из наставников. Тот кратко взглянул на письмо и, не изменившись в лице, подозвал Санджита:

– Это тебе. – Наставник поколебался. – Лучше прочти, когда будешь один.

Когда мы вернулись в Детский Дворец для очередной порции занятий и испытаний, Санджит куда-то пропал. Я думала о нем в течение дня, пока решала различные загадки и логические головоломки. Благодаря обучению в усадьбе Бекина задачи здесь в основном казались мне достаточно легкими и редко требовали полного сосредоточения.

– Как думаешь, что у Санджита случилось? – шепотом спросила я у Киры, услышав ритм барабанов.

Мы вернулись в Зал Снов и выстроились для вечернего изучения катехизиса. Кира обеспокоенно покачала головой.

– На обеде его не было. Джит никогда бы не оставил Дайо надолго. Наверняка стряслось что-то плохое.

Прежде чем мы смогли продолжить обсуждение, в зал вошли двое жрецов с масляными бородами. Они заняли обычные места на помосте, а мы, кандидаты, встали на циновки. Кира оставила меня и подбежала к Дайо. Барабанная дробь отбила вступление, предшествующее чтению свитка. Та-дак-ка, та-дак-ка. Гун, бом-бом-бом. «Услышьте священную историю создания мира».

Я тщетно пыталась отложить мысли о Санджите, пока жрецы рассказывали историю, делая паузы для традиционного вопроса-ответа.

– Королева Земля и Король Вода полюбили друг друга, – пел один из жрецов, пока другой тихо вторил ему, отбивая ритм на барабане в форме песочных часов. – И родилось у них множество детей: деревья, реки. Создания, что ползают, ке-ду, ке-ду, и плавают, плеск-плеск. Слабы они и лишены речи. Но одиноко ли Земле и Воде? Скажите же!

– Нет, – ответили мы хором. – У них есть друг!

– Точно так! – продолжил жрец. – Пеликан скользит по небу от звезды к звезде, и с крыльев его падают истории – вум-м, вум-м, – способные наполнить тысячу миров. Пеликан старше, чем Земля и Вода, старше даже солнца. Не всегда у него есть крылья и клюв. Иногда у него – копыта и хвост, или лапы и грива, или вовсе нет тела. Кто же наш Пеликан?

– Сказитель Ам!

– Да, Ам, что зовется Прошлым и Грядущим. Но узрите: Пеликан движется в потоке времени подобно ветру, а имен у него не меньше, чем перьев. Как вы его назовете? Выбирайте мудро, ибо в именах скрыта сила.

Высоко над Землей и Водой парит Императрица Небо. Она глядит вниз, а в ней кипит – вш-ш, вш-ш, – ревность. Ведь еще до того, как отдать сердце Воде, Земля была ее возлюбленной сестрой. Теперь Небу одиноко и горько в воздушном царстве. Небеса завывают – ау-у-у, ау-у-у, и океаны кипят – вуш-ш, вуш-ш. Война между Императрицей Небом и Королем Водой длится семь тысяч лет. Покинута Земля и сестрой, и мужем. Узрите ее нового возлюбленного: прекрасного Полководца Пламя.

Дети Земли и Пламени множатся – сильные, яростные! Вулканы! Драконы! Рубины и горы угля. Вода понимает: эти дети не от него рождены. Гневаясь, он оставляет Землю, и озера высыхают, хас-с, хас-с. Поля превращаются в пустыни. Узрите же, как Земля умирает. Кто придет ей на помощь?

– Пеликан!

– Да, Пеликан парит над Землей и пронзает грудь, чтобы накормить ее! Ша-а, ша-а – падает кровь Пеликана на раны Земли. И что же? Новые дети рождены на свет!

Созданы из глины Земли, пробуждены к жизни кровью Пеликана.

– Человечество!

– Да, первые люди. Вода примиряется с Землей, обещая растить ее новых чад, как своих собственных. Сильны ли те дети?

– Да, и умны!

– Эгей, точно так. Но просыпается в Пламени ревность. Злит его союз Земли с Водой и дружба с Пеликаном. Проклинает он человечество тринадцатью смертями. Некогда боги, теперь они смертны, слабы, как животные. Что же им делать? Кто поведет их? Скажите!

– Лучезарный!

– Эгей, точно так! Узрите: Пеликан крадет луч у самого солнца, благословляя первого императора мудростью и состраданием. «Тебе предстоит выбрать одиннадцать братьев и сестер, – говорит Пеликан императору, стряхивая с крыльев масло. – Каждый человек, которого ты помажешь, даст тебе неуязвимость к одной из тринадцати смертей. Выбирай мудро, император, ибо для всего мира ты будешь богом, но смертным – для Совета». Эгей, эгей.

– Конец!

Миф был древним, за исключением части о Лучезарном, которая добавилась пятьсот лет назад, когда Кунлео образовал империю.

Завершив рассказ, жрецы заставили нас перечислить тринадцать причин людской смерти.

– Яд, болезнь, обжорство, – перечисляли мы хором. – Горение, утопление, удушение. Кровотечение, нападение зверей, природная катастрофа. Отказ органов, проклятие ведьм. Избиение, старость.

Лучезарные при рождении получали иммунитет к одной из смертей. Но после сбора полного Совета из одиннадцати человек убить их могла лишь старость – если, конечно, кто-то из советников не становился предателем.

– Слушайте же обязанности советников будущего императора, – изрек жрец после урока, а я забарабанила пальцами по бедру: эти слова я слышала сотни раз. – Одиннадцать должны использовать власть, данную титулом, справедливо и непредвзято. Одиннадцать должны служить принцу, затем империи и только потом – родному королевству. Им нельзя формировать значимые узы вне Совета. Внутри Совета ни одни узы не должны быть крепче, чем верность наследнику. Плотские отношения запрещены, за исключением таковых с будущим правителем Аритсара.

По комнате разнесся шепот. Мне невольно вспомнилась медно-коричневая широкая спина, блестевшая от пота и глины. Я встряхнула головой, чтобы избавиться от мыслей, впервые за этот день благодарная, что Санджита поблизости нет.

– Слушайте же обязанности будущего императора, – продолжил жрец, кланяясь Дайо. – Его Высочеству запрещено жениться. Вместо этого принц должен помазать доверенную советницу, через которую будет служить империи. Его Высочество должен с особым вниманием выбирать сестер по Совету… – жрец на миг умолк и бросил взгляд на женскую половину зала, – поскольку каждая способна родить ему Лучезарного наследника.

Я скривилась. Жрец говорил так, словно во дворце был гарем, а не священный Совет.

Я подняла руку и выпалила:

– А что происходит, если вместо императора – императрица?

Бугристый лоб жреца наморщился.

– Повторюсь: императорам Аритсара запрещено жениться. Подобный союз нарушит баланс сил в Совете.

– Нет, – перебила я. – Я имею в виду, что насчет случаев, когда Лучезарная – женщина?

Жрец вздохнул, будто я испытывала его терпение. И улыбнулся.

– Среди Лучезарных нет женщин, дитя. Ам всегда выбирал мужчину. Это, конечно, не означает, что сестры в Совете не имеют ценности. В конце концов, вы можете понести от Лучезарного. – Он подмигнул мне. – Империя будет у вас в неоплатном долгу.

Глава 8

Я не успела ответить: в груди поднялась волна жара, как будто кто-то насыпал горящие угли прямо на сердце. Жар исходил изнутри, словно дракон или демон, рвущийся наружу. Я охнула, схватившись за грудь и потея, огляделась вокруг, надеясь, что никто ничего не заметил.

Когда жрец отвернулся, я выскользнула из Зала Снов и побежала по коридору, пока не добралась до трапезной. На длинных низких столах еще стояли кувшины с водой и другими напитками, подававшиеся во время последнего приема пищи. Я схватила один и вылила из него воду, оставив в сосуде только кубики льда. Затем легла на пол и высыпала весь лед на грудь. Меня обожгло холодом, я сжала зубы, чтобы не взвыть.

Такое уже случалось прежде. Волны жара накатывали с утроенной частотой с тех пор, как я стала жить в Детском Дворце. Впервые они начались еще в усадьбе Бекина, когда я была склонна к истерикам. Теперь жжение стало непредсказуемым, хотя часто случалось в часы изучения религиозных свитков. Иногда я просыпалась от снов, которых не понимала, от воспоминаний, просачивающихся в разум с циновок и плиточного пола: я видела девочек, черты которых были пугающе схожи с моими собственными.

Я поежилась, смаргивая слезы и глядя в потолок. Может, приступы как-то связаны с Леди? С ужасной правдой о том, кто – или что – я на самом деле?

В коридоре послышались шаги, и я резко села. Лед упал на колени. На пороге трапезной стояла Кира.

– Великий Ам, Тар! – воскликнула она. – Неужели опять?

Я виновато кивнула. Она подошла, чтобы помочь, и стряхнула полурастаявшие кубики с моей туники.

– Тебе надо поговорить с целителями. Может, они…

– Здесь они бессильны, – прервала я ее, отводя взгляд.

Последнее, что мне нужно – дворцовые лекари, исследующие мои органы, в которых течет кровь эру.

Кира неодобрительно поджала губы.

– Ты в любом случае не можешь продолжать сбегать с занятий, – предупредила она. – Экзаменаторы начнут шептаться. В следующий раз попробуй подождать до заката: тогда я тебе спою.

Это была наша традиция: на закате мы каждый вечер уходили подальше от учителей и следящих за нами слуг. Мы забирались на крышу Ан-Илайобы и наблюдали, как небо окрашивается в оттенки пламени.

Я пожала плечами, и Кира вздохнула. Мы вышли из трапезной. Нас ждало очередное испытание: ежедневное заседание суда.

Ни в одном другом помещении Детского Дворца я не чувствовала такой пропасти между мной и Дайо. Я стояла, затерянная среди кандидатов, в зале со стеклянным потолком и яркими гобеленами. Напротив нас возвышался помост с двенадцатью деревянными тронами. Пока принц, Кира и другие Помазанники занимали свои места, я искала взглядом Санджита, но нигде не видела его высокую широкоплечую фигуру, нависающую над толпой.

– Властью, данной мне Лучом, – начал Дайо, стуча по полу простым деревянным скипетром, – я объявляю начало заседания. Подойдите к трону.

Он улыбнулся, неуверенно теребя перстни на пальцах. По сути, заседания в Детском Дворце ничем не отличались от настоящего суда Ан-Илайобы: таким образом Дайо постепенно готовился к правлению в качестве императора.

После небольшой паузы вперед выступил кандидат из Джибанти по имени Цион’о.

– У меня есть жалоба, Ваше Императорское Высочество.

Дайо кивнул, Цион’о поклонился и скрестил на груди руки.

– Когда кандидатов из Джибанти ставят в одну команду с кандидатами из Дирмы, мы всегда проигрываем состязания в решении логических головоломок. Соперники нас замедляют. Я думаю… – Он продолжил громче, несмотря на яростные возмущенные протесты дирмийцев: – Я думаю, все члены команды должны быть из одного королевства. Зачем смешивать фиги и манго? Почему нас, охотников и ученых из Джибанти, тащат на дно эти пустоголовые торговцы?

Дайо поморщился от гула голосов. Кандидаты из Джибанти и Дирмы стояли друг напротив друга, крича и ругаясь, в то время как суонские кандидаты насмехались над обеими сторонами одновременно.

– Тишина в зале! – попытался осадить собравшихся Дайо. – Соблюдайте порядок.

Он походил на деревенского мальчишку, который нервно бросает курицам корм, чтобы те успокоились. Но аудитория, к моему удивлению, и правда замолкла, хотя кандидаты продолжали обмениваться ядовитыми взглядами.

– Твоя жалоба огорчает меня, Цион’о, – сказал Дайо, осторожно подбирая слова. – Понимаю, тяжело, когда твои сильные стороны сводит на нет кто-то другой. Однако я сомневаюсь, что в этом виноваты другие кандидаты. Наверняка дирмийцы не менее умны, чем все остальные.

Я покачала головой, восхищаясь терпением принца. На месте Дайо я бы уже рявкнула на Цион’о, чтобы он либо научился работать с соперниками, либо проваливал в Джибанти.

Вдоль стен выстроились имперские экзаменаторы в красных одеяниях – бесстрастные мужчины и женщины, ответственные за большую часть наших проверок и испытаний.

Осененный идеей, Дайо жестом попросил женщину-экзаменатора подойти.

– Госпожа Адесания, – обратился он к ней, – вы ведь следите за результатами испытаний, верно? Расскажите, пожалуйста, как дирмийские кандидаты показывают себя по сравнению с другими.

Кивнув, она раскрыла толстую книгу, которую до этого момента держала под мышкой.

– Согласно моим записям, – произнесла она, – в среднем кандидаты из Дирмы регулярно отстают от своих ровесников в логике, в обращении с оружием и в науках. Но они показывают равные успехи на занятиях по религии, истории и политике.

Дайо обессиленно обмяк. Цион’о усмехнулся и пожал плечами, мол, я же говорил.

В зале снова поднялся шум. Кандидаты из Джибанти торжествующе кричали, дирмийцы возмущались – одни утверждали, что записи подделаны, другие в гневе покинули заседание. Несмотря на благие намерения, Дайо только усугубил проблему.

В груди у меня вспыхнул жар, но на этот раз ощущение было скорее бодрящее. В голове закрутились шестеренки.

Подобно тому как деревенские женщины измельчают пестиками корни маниока для фуфу, так и в моей голове начали стучать жернова, обрабатывая слова, факты и образы. Дирмийцы не глупы. Цион’о ошибался. Но у госпожи Адесании нет причин лгать.

Стук. Стук.

Кандидаты из Дирмы отставали в занятиях по логике, но преуспевали в политике. В этом не было смысла. Что-то здесь не так. Что-то выбивалось из шаблона.

Стук, стук.

Я закрыла глаза. Учителя в усадьбе Бекина натренировали меня везде видеть головоломки. Каждый человек, каждое место было серией загадок, историями внутри историй, системой, в которой все элементы взаимосвязаны столь тесно, что, если я хотела узреть картину целиком, требовалось лишь отступить на шаг… и внимательно посмотреть.

Мои глаза распахнулись.

– Тишина в зале! – повторял Дайо, отчаянно перекрикивая толпу. – Совет Одиннадцати символизирует все королевства и социальные классы. Если падут Одиннадцать, рухнет и империя. Нас испытывают не только в навыках: мы должны научиться работать сообща.

Все дело в циновках, на которых мы спим. Да, именно так.

Имена кандидатов из Суоны и Джибанти чаще всего начинались с букв во второй половине аритского алфавита, в то время как имена многих дирмийцев – с букв в первой половине. Постели располагались по именам владельцев. Кандидаты, чьи имена начинались с первых букв алфавита, спали дальше от дверей, а значит, последними приходили в трапезную. Поскольку к тому времени для них практически не оставалось еды, у подростков не хватало сил для уроков, проводимых перед обедом, – занятий по логике, оружию и наукам. А изучению религии, истории и политики отводились послеобеденные и вечерние часы, поэтому в этих науках кандидаты преуспевали: они все же успевали отдохнуть и перекусить. Решение казалось до смешного очевидным. Мне стало стыдно, что я не заметила такой важной мелочи раньше.

Дайо всегда приглашал меня поесть вместе со своими Помазанниками, поэтому на меня это обстоятельство никогда не влияло.

Принц прочистил горло, заерзав под недовольными взглядами.

– Просьба по однородному составу команд отклонена.

Я улыбнулась, и мои плечи расслабились. Хорошо. Дайо знал, что не нужно поддерживать предубеждения джибантийцев.

– Однако, – продолжил он, – начиная с сегодняшнего дня дирмийцы должны посещать дополнительные занятия по тем предметам, по которым они не успевают, причем до тех пор, пока их оценки не улучшатся.

Неверно. Мой пульс ускорился. Указ Дайо вымотает кандидатов из Дирмы еще больше, а проблема не решится. Но, когда я открыла рот, чтобы возразить… в груди снова вспыхнул жар.

Было даже хуже, чем во время изучения катехи: как будто под ребрами кто-то шевелил горящей кочергой. Я с ужасом пыталась отдышаться. Ну разумеется. И мысленный стук жерновов, и решение головоломок… это не талант… а уловка. Очередная часть проклятия эру – чтобы я засомневалась в праве Дайо на трон. Трюк, чтобы заставить меня предать принца. Причинить ему боль.

Я поежилась и провела большим пальцем по подбородку – то был священный жест Пеликана. Затем выкинула идею о расположении циновок из головы. Толпа в тронном зале неодобрительно шумела, но я улыбалась, глядя на помост, чтобы Дайо увидел мою поддержку. Я победила дьявола в себе, обуздала его и приструнила.

В свободное время перед ужином мы с Кирой ускользнули в коридор в задней части Детского Дворца, как делали каждый вечер уже несколько лет подряд. Используя занавеску в качестве веревки, мы вылезли в окно и забрались на позолоченную крышу Ан-Илайобы. Ветер трепал молитвенный платок Киры, мы держались за руки, чтобы удержать равновесие. Потом сели и свесили ноги с края, глядя, как солнце тает за горизонтом Олуона.

Обычно мы бросали фиги павлинам, которые гуляли во дворе, и смеялись, когда придворные в замешательстве поднимали головы. Но сегодня мы долго молчали.

– Что ты думаешь о решении Дайо? – спросила Кира.

– Разве это важно? – Я смотрела вдаль. На площадях уже начали собираться люди: наступал праздник сбора урожая. – Жрецы ясно дали понять, для чего в Совете женщины. Нам надо сосредоточиться на защите Дайо, а не менять его указы.

– Жрецы не знают всего.

– Ой ли! – Я шутливо пихнула Киру в плечо. – Разве так сказала бы твоя мама?

Она усмехнулась. Кира уже давно прекратила цитировать строгие изречения своей матери.

Когда мы были младше, другие кандидаты смеялись над ней («Мама говорит то, мама говорит это»), пока Кира не вспыхивала от злости и не замолкала.

«Они просто избалованные богатенькие детишки, – пожаловалась Кира мне однажды. – Они никогда в жизни не видели пустыню или стадо коз, ни дня не работали на ферме. Их растили и холили для испытаний во дворце. У них никогда не было настоящей семьи».

«Как и у меня, – заметила я. Кира знала о моем одиноком детстве в усадьбе Бекина, хотя я и не рассказывала ей об эру и желаниях. – По-твоему, я тоже избалована?»

«Ну… да. – Кира покраснела, поправляя молитвенный платок. – Никто не заставлял тебя менять грязные пеленки у младенцев. Или преследовать падальщиков несколько часов кряду в поисках воды. Или сушить верблюжий навоз, чтобы растопить костер для приготовления еды. – Она помедлила, глядя на меня. – Но твоя мама никогда не пела тебе, не согревала тебе молоко с корицей и не гладила тебя по голове, когда ты болела. Пожалуй, существуют разные способы баловать ребенка».

Теперь же, сидя на крыше, мы видели мужчин и женщин, танцующих на рынках Олуона: на блестящих от пота телах сверкала краска. Барабаны отбивали заразительный ритм.

– Мама согласна с речами жрецов, – сказала Кира, отвечая на мой вопрос. – Верит, что люди – как камни в тотеме: мужчины над женщинами, женщины над детьми. Или мы принимаем наши роли, или вся башня распадется. – Она снова замолчала, наблюдая, как дворцовые знамена с солнцем и лунами развеваются на ветру. – Певчие птицы не парят в вышине, как орлы.

Я нахмурилась, вспомнив слова Леди, которые услышала от нее незадолго до отъезда:

«Ты посадил меня в клетку, как птицу, но так и не смог заставить петь».

– А что насчет императрицы Айеторо? – пробормотала я.

Имя всплыло у меня в памяти из уроков генеалогии. Оно было староаритским, и я смутно припомнила, что оно означает. «Мир от берега до берега».

– Айеторо правила Аритсаром десятилетиями, – продолжала я. – Именно благодаря ей женщины могут вступать в Имперскую Гвардию. Она основала Академию, запретила международную работорговлю и…

– Погоди! – Кира подняла руку, наклонив голову набок, будто прислушивалась к чему-то. – Дайо спрашивает, где мы. Я сказала, что мы спустимся через несколько минут. Извини, ты что-то говорила?

– Неважно.

Я отвернулась, подавляя обиду. Кира – мой лучший друг. Крыша всегда была нашим тайным местом, где мы могли побыть вдали от бесчисленных соглядатаев Детского Дворца. Но Кира больше мне не принадлежала.

Теперь она принадлежала Дайо, а еще братьям и сестрам по Совету – их сознания соединял Луч.

Мой взгляд упал на Стену Смотрящих, проходившую через Олуон. На ней высились изваяния: все императоры Кунлео и их советники. Однажды портрет Дайо тоже окажется там, как и Киры и, возможно, Санджита.

Я нахмурилась, пересчитав императоров и сравнив их с теми, кто был на генеалогическом древе. Эдебайо Первый, Олуотойин Покоритель, Эдунробо Верховный, Абийола Третий, Адеинка Могучий…

– Императрицы Айеторо здесь нет, – пробормотала я наконец, растерянно моргнув. – Ее нет на Стене.

– Айеторо – исключение, – пояснила Кира. – Я спрашивала жрецов. Они утверждают, что она – уникальный случай: Ам наделил ее Лучом только потому, что ее отец умер, не оставив сыновей. Исключение лишь подтверждает правила.

Кира бросила с крыши камушек и принялась нервно теребить потрепанные концы молитвенного платка.

– Знаешь, когда я уехала из дома, то не сомневалась, что нет на свете места более прекрасного и правильного, чем Благословенная Долина.

– Я помню. – Я улыбнулась и затараторила, копируя Киру в возрасте двенадцати лет: – «Мама говорит, что небо над Благословенной Долиной соткал Пеликан. Безупречный гобелен, парящий над медово-золотистыми горами».

Кира дернула уголком рта в усмешке.

– Красота и порядок – наши главные принципы. Для Благословенных горшок не закончен, пока мастер не разгладит все неровности. Наши праздники всегда одинаковые: те же песни, та же еда. Истории, которые рассказывают снова и снова. – Кира вздохнула. – Только не смейся, но когда я приехала в Детский Дворец, то часто воображала поначалу, что общаюсь с мамой. В своих мечтах я говорила ей: «Сегодня я научилась использовать копье!» или: «Сегодня я решила логическую головоломку быстрее всех!» И мама отвечала: «Моя мудрая и воспитанная девочка! Похоже, домашнее обучение проложило тебе дорогу в большой мир». Но теперь, когда я представляю ее… то говорю вещи, которые заставляют ее хмуриться.

Кира помедлила: она заметила стаю ласточек, летящих по небу, окрашенному в розовый цвет.

– Я спрашиваю: «Почему Благословенные никогда не позволяют женщинам вести караван? Они ведь работают наравне с мужчинами». Или: «Почему Благословенные моют руки после торговли с представителями других королевств? Эти люди ведь не грязнее нас». А мама плачет: «Куда же делась моя Кира? Кто эта циничная девочка, плюющая на заветы родины и сомневающаяся в решениях старших? Неужели мир любит тебя крепче, чем кровная семья? Неужто теперь мир укрывает тебя по ночам и наполняет твой живот козьим молоком? Где моя Кира?» А я заверяю ее: «Я все еще здесь, мама», – но это не так! – Кира проглотила всхлип. – Я далеко, Тарисай. От всех них. И чем больше я узнаю о мире, тем сильнее отдаляюсь. Я больше не знаю, где мой дом.

Я взяла ее за руку. Мы сидели в тишине и наблюдали, как облака становятся фиолетовыми, а в городе постепенно зажигаются огни – словно золотые молитвы во тьме.

* * *

Я не была Помазанницей, и моя циновка находилась далеко от помоста Дайо. Но каждую ночь, когда взрослые уходили отдыхать, оставляя нас без присмотра, я смиренно играла роль Дарительницы Снов, популярной среди советников принца.

– Сегодня я хочу что-нибудь погорячее, – сказала Майазатель, приподнимаясь на локте. Она ухмыльнулась, смешно морща татуированный красными полосками нос. – Ты справишься?

Майазатель была советницей Дайо из тропических лесов Кетцалы. Гений в области архитектуры и разработки оружия… а также в получении бесчисленных любовных записок от измученных ею кандидатов.

Я закатила глаза.

– Ладно. Но я не буду вставлять туда тех, кого мы знаем.

Она подмигнула мне:

– Когда Дайо соберет Совет, нас пошлют в Крепость Йоруа. Мы будем заперты в замке довольно долго, знаешь ли. Так что, когда ты наконец-то позволишь Дайо себя помазать, тебе придется перестать быть такой ханжой.

Я отвела взгляд, вздрогнув от слова «наконец-то». На мне еще висело проклятие Леди, и, пока я не найду способ снять его, чтобы защитить принца, о помазании не могло идти и речи.

– Ложись, Майа.

Она ускорила наступление сна, пожевав листья кусо-кусо, и когда она захрапела, я коснулась ее черноволосой макушки. Я придумала довольно незамысловатое воспоминание о красавце воине, который наткнулся на девушку, пока она купалась в реке. Майа победила его с помощью арбалета, который смастерила сама, а затем соблазнила парня, пока перевязывала ему рану.

Майазатель довольно вздохнула, устраиваясь на циновке поудобнее.

Кире я дарила сновидения о маме и бабушке. Они целовали ее в щеку, гладили по голове и говорили, что совсем не сердятся из-за отъезда. Камерону, крепкому мальчишке из Мью, я навевала сны о стае охотничьих собак, игриво покусывающих хозяина за лодыжки, пока он выслеживал в лесу кабана. Терезе из Нонта предназначались грезы о цветущих розах. Ай Лин из Морейо внимала толпа благодарных слушателей, Тео из Спарти читал стихи компании симпатичных воздыхателей. Умансе, слепому ткачу из Ниамбы, я показала новые схемы для гобеленов, которые вращались вокруг него в сверкающих кристаллах. Наконец, суровой Эмеронии из Бираслова я подарила сладкий снег и мудрую женщину, которая закутывала ее в шерстяное одеяло, напевая непривычно звучащую колыбельную.

Однако помост наследника пустовал. Я смотрела на шелковые подушки и одеяла из шкур, вспоминая первый день в Детском Дворце, когда Дайо позволил мне там отдыхать. Еще несколько недель после этого принц настаивал, чтобы я спала рядом с ним, и ночами мы прижималась друг к другу лбами, пока я создавала сны для будущего императора.

Вздохнув, я пробралась через ряды у циновок к алькову в углу зала – к тому самому месту, где когда-то нашла прячущегося Дайо. Занавеска была задернута: на широком подоконнике виднелся силуэт.

– Странно, что ты часто сюда возвращаешься, – сказала я, тыкая силуэт пальцем через тонкую ткань. – Ты не боишься упасть?

Занавеска слегка отодвинулась, и я залезла на подоконник, устланный подушками. Сквозь лишенный стекла проем нас обдувал прохладный ночной воздух.

Дайо не поднял головы, когда я села напротив. Буйные кудри торчали в разные стороны. Завязки на ночной рубашке были ослаблены, обнажая ключицы. Он рассматривал какую-то вещицу, которую держал в руке.

– Тебе не стоит держать ее на виду, – прошептала я. – Это опасно.

Маска была чуть меньше ладони Дайо и напоминала голову юного льва. На лбу хищника было выгравировано слово на староолуонском: «Олойе». «Наследный принц». Я поежилась, вспомнив, как в первый день в Ан-Илайобе Олугбаде вынудил меня попытаться его убить. Маски принца и его отца выглядели почти одинаковыми, за исключением надписи «Оба» у императора. Кроме того, на маске Олугбаде свой цвет получили все двенадцать полос.

– Только здесь я могу на нее посмотреть, – тихо сказал Дайо. – Иногда в это трудно поверить, но я могу соскользнуть с края, упасть с высоты в десять этажей – и остаться невредимым. Интересно, пробовали ли нечто подобное другие принцы?

– Не говори так, – произнесла я, опасливо разглядывая маску.

Обсидиановую гриву льва украшали разноцветные полосы, поблескивающие в лунном свете. С каждым Помазанником появлялся новый цвет, символизирующий невосприимчивость к какому-либо способу смерти, помимо того, с неуязвимостью к которому Дайо уже родился.

Обычно принцы носили маску на шее, всегда скрывая обсидианового льва под одеждой. Они никому ее не показывали, чтобы какой-нибудь наемный убийца не узнал, к каким видам смерти наследник пока не приобрел неуязвимость.

Только когда Совет был собран полностью, Лучезарный мог более не прятать маску, демонстрируя бессмертную власть всему миру.

На маске Дайо отсутствовали три цвета: один – от кандидата из Джибанти, другой – от Санджита, третий – от меня.

– Оранжевый, фиолетовый и красный, – пробормотал Дайо. – Обжорство, болезнь, горение.

– Тш-ш! – зашипела я, легонько ударив принца по колену. – Ты хочешь, чтобы весь Олуон узнал, как тебя убить?!

Дайо не ответил. Он долго разглядывал маску, затем повесил ее на золотую цепочку вокруг шеи и убрал под тунику, к флакону с пеликаньим маслом.

– Почему ты не хочешь стать Помазанницей?

Я пожала плечами, избегая его взгляда.

– Луч на мне не работает. У меня голова тогда разболелась. Ты ведь в курсе.

– Это было четыре года назад. Еще до того, как мы узнали друг друга… и ты… – Дайо оборвал себя на полуслове и посмотрел на луну. Невысказанное «полюбила меня» повисло в воздухе между нами. – Сегодня на суде все прошло просто ужасно. Я понятия не имел, что сказать Цион’о… а вот ты – знала.

Я вздрогнула. Принц скрестил руки на груди, подняв бровь:

– Ты придумала решение получше, – добавил он. – Я понял это. Ты хмурилась, уставившись в пустоту, как если бы решала одну из сложнейших загадок. Великий Ам, Тар, почему ты промолчала? Почему не исправила меня, как делала, когда мы были детьми?

Я пожала плечами:

– Ты – Лучезарный. Я не имею права выносить подобные решения.

– Даже если они нелепы?

Вопрос заставил меня неуютно заерзать, но я быстро взяла себя в руки.

– Олойе.

Когда ничего не произошло, я подождала для большего эффекта и повторила:

– Олойе.

И опять – ничего.

– А теперь ты, – попросила я Дайо.

Он насупился.

– Я уже понял, к чему ты ведешь, Тар.

– Давай, – настаивала я.

– Олойе, – выдохнул он, и глазницы маски ослепительно вспыхнули сквозь тунику.

– Видишь? – начала я, когда перед глазами перестали кружиться звезды. – Прямо как в легендах. Маска отвечает только на зов истинного владельца – на зов Лучезарного. Ам выбрал тебя, Дайо. Я тебе не нужна.

– Неправда…

– А лучше б это было правдой, – огрызнулась я.

И сразу поморщилась, пожалев о сказанном. Дайо не виноват, что так слепо мне доверяет. Четыре года я защищала его, сопротивляясь желанию матери и отказываясь от помазания. Но если бы я не была такой бесхребетной, то сбежала бы из дворца еще несколько лет назад. Я бы нашла способ улизнуть отсюда, чтобы Дайо уже никогда не угрожала опасность, вместо того чтобы купаться в его любви.

Словно прочитав мои мысли, Дайо сказал:

– Обещай, что не уйдешь.

Голос его был тихим, но в глазах читался страх.

– Обещай, что не бросишь Аритсар.

Я попыталась рассмеяться:

– Да ладно тебе!

– Я не могу объяснить, Тар, – зашептал он, – но с первого взгляда понял: мы связаны. Мы родственные души, ты и я. Думаю, должны быть… или мы оба… или никто.

У меня кровь застыла в жилах. Я не понимала. Подобные слова обычно предназначались возлюбленным, но Дайо имел в виду что-то другое. Мне вдруг остро захотелось уйти из алькова, быть подальше от неприкрытой ранимости Дайо и чего-то необъяснимого, мелькнувшего в его темных глазах.

– Ладно. Обещаю, – буркнула я, слезая с подоконника и отодвигая занавеску. – Тебе надо поспать, Дайо. И ради Ама – хватит вытаскивать маску.

Я вернулась на женскую половину зала и аккуратно обернула волосы спальным платком. Потом я лежала, положив руку под щеку, и часами сражалась со сном, пока наконец не услышала рядом тяжелые шаги. Меня накрыла чья-то тень.

– Я уж боялась, ты не придешь, – прошептала я. – Во имя Ама, где тебя носило?

Взгляд Санджита меня встревожил. Он выглядел плохо, будто вообще не спал и не ел целый день. Тяжело сглотнув, он протянул руку, чтобы помочь мне встать.

– Пожалуйста, – сказал он.

– Император вызывал тебя? Все хорошо? Если тебе страшно, я могу забрать воспоминания…

– Ама мертва, – выпалил Санджит, перебивая меня. – А отца арестовали.

Глава 9

Я встала, и мы в молчании дошли до заброшенной игровой комнаты. Игрушки, накрытые простынями, возвышались вокруг нас белыми горами. Мы сели на пыльный диван. Санджит закрыл лицо руками, еле слышно всхлипывая. Разрываясь от тревоги и сочувствия, я успокаивающе гладила его по дрожащим плечам. Через какое-то время я потянулась к его лицу, чтобы вытереть слезы спальным платком.

– Может, нам… – Я помедлила. – Может, надо сжечь что-нибудь для ее тени?

Я видела похороны только дважды. Первый раз – в Суоне, когда мимо усадьбы Бекина прошествовала оглушительная похоронная процессия: дети и взрослые рыдали, потрясая маракасами из тыкв-горлянок и до синяков колотя себя в грудь.

Второй раз – здесь, в Детском Дворце, когда Дайо помазал в Совет Тео из Спарти.

В тот момент, когда Дайо коснулся лба Тео, кандидатка из Спарти по имени Йанте поднялась из-за обеденного стола, спокойно направилась в Зал Снов и выбросилась из окна.

Когда принесли ее тело, слуги Детского Дворца тоже завывали и били себя в грудь, как плакальщики из Суоны. Но я заметила, что глаза их были сухими. Вопли являлись лишь частью ритуала: считалось, что похоронить усопшего неоплаканным – значит навлечь на себя беду, а оплакать девочку из Спарти было больше некому. Йанте пересекла две тысячи миль, чтобы добраться до Олуона и попытаться получить место в Совете. Как я позже узнала, многие из неудачливых кандидатов добирались до столицы в одиночку и не могли позволить себе путешествие домой через камни переноса.

Когда плакальщики удалились и в Зале Снов воцарилась тишина, к злополучному окну тихо подошла Верховная Жрица Аритсара. Мбали навещала нас чаще остальных членов Совета. Ночью она прохаживалась между нами, успокаивая детей помладше, которые обмочили постель, и разговаривая с теми, кто просыпался от кошмаров.

Притворившись спящей, я наблюдала, как Мбали поставила на подоконник лампу с пальмовым маслом и вынула из кармана тонкую ткань – пояс кандидатки Йанте.

Жрица плакала – настоящими слезами, не чета показным крикам, которые звучали здесь ранее, – и поднесла уголок пояса к лампе. Ткань загорелась, в комнате внезапно похолодало. Я застыла от ужаса, видя, как прозрачная девочка вплыла в Зал Снов по воздуху – тени цеплялись за силуэт, как шлейф.

Она двигалась прямиком к Мбали.

Я вскочила, чтобы предупредить жрицу, но та остановила меня жестом.

«Не стоит, – объяснила Мбали. – У нее почти не осталось времени. Тени могут появиться только единожды после смерти. Часто они не приходят совсем… если умерли без сожалений».

Верховная Жрица осторожно протянула руки. Тень Йанте бросилась к ней и, к моему удивлению, обняла Мбали… она вела себя, как живой ребенок.

«Я буду по тебе скучать», – пожаловалась Йанте.

«Разве что недолго, – сказала Мбали, поцеловав прозрачную девочку в макушку и пытаясь унять собственную дрожь. – Там, куда ты идешь, ты не станешь скучать. Никогда. Ступай же, дитя. Ты наконец свободна».

Затем она прошептала благословение, и Йанте исчезла.

– Нам нужно сжечь какую-нибудь вещь твоей матери, – обратилась я к Санджиту, взяв масляную лампу. – И ты сможешь увидеть ее снова.

Лицо Санджита озарилось надеждой. Поколебавшись, он достал из кармана золотой ножной браслет.

– У меня есть только это.

– Необязательно сжигать весь целиком, – утешила его я, отцепляя от цепочки один из крошечных колокольчиков.

Я увидела воспоминание: женская нога отбивает ритм на пыльном полу, неподалеку раздается низкий смех. Я бросила колокольчик в лампу, глядя, как металл съеживается и плавится.

Ничего не произошло. Воздух оставался неподвижен. Санджит выглядел огорченным.

– Мбали считает, что тени появляются, только если их что-то терзает после смерти, – заметила я. – Или если им необходимо тебе что-то сказать. Возможно, это хороший знак.

Он кивнул, как деревянный. Отчаянно желая чувствовать себя полезной, я научила Санджита благословению, которая Мбали произнесла над тенью Йанте.

А потом мы сказали хором, глядя на огонь в лампе:

– Теперь ты бессмертна. Не сдвинуть тебя с места, как тысячу холмов, ставших единой горой. Да присоединишься ты к Шествию Эгунгуна – и да попадет душа твоя в Рай.

Лампа погасла. Когда Санджит заговорил снова, его голос был пугающе спокоен.

– Я хотел убить его, – начал он. – Весь день старался придумать, как сбежать из Ан-Илайобы, выскользнуть из Детского Дворца и проникнуть в тюрьму, где держат отца. – Санджит горько улыбнулся. – Но понял: это бы только заставило его мной гордиться. Тарисай, я надеюсь, что тобой никогда не будет гордиться чудовище. Это куда хуже, чем их презрение.

Я придвинулась к Санджиту поближе и провела большим пальцем по его мокрой от слез щеке.

– Так пусть он тебя стыдится. Останься здесь. Стань Помазанником. Будь защитником, а не убийцей. Джит, ты нужен Дайо. Он любит тебя, а ты любишь его. Ты ведь раньше всех прошел проверку Лучом. А это что-то значит, верно?

Санджит застыл.

– Знаешь, почему я прошел проверку? – Он вцепился в подлокотник дивана до побелевших костяшек. – У меня есть младший брат, похожий на принца. Я вижу людей, как мясник – животных: их сильные стороны и слабые. Кости и плоть. Но мой брат, Сендил… у него другой Дар. Он тоже видит уязвимые места, только в душах, а не в телах. Он понимает, почему люди страдают. И, как Дайо, всегда знает, что сказать.

Я кивнула, припоминая, какую чуткость Дайо проявил, решая проблему Цион’о и других кандидатов в суде.

– Отец считал моего брата чересчур мягким. Заставлял его участвовать в подпольных боях, как и меня. Дескать, это «сделает из него мужчину». Но Сендил всегда проигрывал. Он сочувствовал противникам, хорошо понимая их боль. И отец продал его в легион пустынных наемников. Ему было девять. Девять, Тарисай. Еще до того, как за ним пришли, Сендил умолял меня помочь ему сбежать. А я… отказался. Боялся, что отец с нами сделает, если поймает. И… – Лицо Санджита исказилось от боли. – Я хотел, чтобы Сендил стал солдатом. Решил, наемники сделают его сильнее. Он был слишком добрым, думал я. И наивным. Если бы он таким и остался, мир сожрал бы его заживо. Я ненавижу отца… но в глубине души я такой же, как он.

– Ты был ребенком, Джит. И хотел как лучше.

– Я предал брата, – сказал он резко. – А когда Сендил приехал в увольнительную годом позже, он стал совсем другим. Раньше он плакал, если отец избивал Аму. Теперь он просто смотрел, как будто… это вызывало у него уважение. И вместо того чтобы использовать Дар для помощи людям, он начал применять его для разрушения. Сендил никогда не лгал. Ему и не требовалось. Только раз взглянув на прохожего на улице, он уже знал, что именно сказать, чтобы тот расплакался. Даже отец его боялся. Он вернул Сендила наемникам, а потом Ама послала меня в столицу. Я больше никогда не видел брата.

– Мне жаль, – прошептала я, взяв Санджита за руки.

Он уставился в пространство перед собой, бездумно сжимая мои пальцы.

– Тень Амы не пришла, – пробормотал он. – Даже ради последних наставлений. Возможно, это означает, что она покоится с миром, а мое место – именно здесь. Ты права, Тар: я не могу позволить Дайо превратиться в Сендила. Я не позволю принцу потерять веру в людей, которых он любит. Он никогда не узнает, что означает предательство.

По моим онемевшим пальцам пробежал холодок. Санджит посмотрел на меня так, словно очнулся от транса, и выражение его лица смягчилось.

– Ты помогла мне осознать мой долг, солнечная девочка. – Губы Санджита коснулись тыльной стороны моей ладони. – Не сомневаюсь, когда ты станешь Помазанницей, ты тоже будешь беречь Дайо.

Я высвободила руку и нервно усмехнулась.

– Ты не просто Королевский Медведь. Ты создан для врачевания. Кира сказала, у тебя есть теория о том, как перезапустить чье-то сердце, надавливая человеку на грудь. Это потрясающе, Джит. Ты можешь спасать жизни.

Санджит кивнул, продолжая смотреть на меня с несвойственной ему теплой, но беспокойной улыбкой.

– Я запретил себе думать, что имею право остаться во дворце. Пока Ама была жива, я не мог посвятить себя навсегда какому-то человеку или месту. Но теперь…

Он неосознанно наклонился ко мне, и сердце забилось чаще от запаха Санджита – запаха земли и кожаной брони. Теперь на его лице появилось выражение, которого я никогда не видела у него прежде: радость.

– Давай станем Помазанниками, – произнес он, щекоча дыханием мое лицо. – Прямо сейчас. Разбудим Дайо и пройдем проверку Лучом…

Дверь в игровую комнату распахнулась.

– Испытание вне графика, – сказала женщина-экзаменатор в алом одеянии, бесцеремонно подталкивая нас к двери. – Все кандидаты должны явиться в северный двор.

– Двор? – Санджит поднял бровь. – Но сейчас глубоко за полночь. Разве проверки можно проводить снаружи, если…

– Испытание ограничено по времени, – перебила экзаменатор, выводя нас из игровой.

В коридоре мимо нас плелись сонные, ничего не понимающие подростки, направлявшиеся к выходу.

Санджит последовал за ними, но меня почему-то задержала экзаменатор:

– Принц находится в другом месте. Он попросил, чтобы вы были рядом с ним.

Ее пальцы сомкнулись вокруг моего запястья с удивительной силой, и мы двинулись в противоположном направлении. Мы шагали, пока не добрались до заброшенных старых залов Детского Дворца. Завернули за угол – и мое сердце остановилось.

Перед нами появился зверь, которого я раньше видела только в книгах. Черно-рыжая шерсть ярко выделялась на фоне стен из песчаника. От огромного тела исходил жар.

«Леопард», – подсказала память.

Но как такое возможно? Леопарды не могут быть выше человека. А этот был размером с лошадь, раскосые желтые глаза светились столь ярко, что освещали коридор на несколько ярдов.

Я закричала, но экзаменатор закрыла мне рот ладонью.

Женщина наклонилась к моему уху и быстро зашептала:

– Хватит. Уймись, маленький демон.

Каждое слово было пропитано мьюйским акцентом.

Она не могла быть коренной жительницей Олуона. Я резко развернулась и посмотрела на нее: лицо экзаменатора растаяло, оставив взамен другое.

– Кэтлин! – ахнула я.

Тем временем из теней возник молодой мужчина и погладил зверя по голове. Загорелое жилистое тело человека покрывали аметистовые светящиеся рисунки.

– Похоже, за все эти годы в Ан-Илайобе ты не научилась хорошим манерам, – заметил Ву Ин. – Познакомься с моим другом, Дочь Леди. Хьюн – мой эми-эран, – Ву Ин почесал лоб хищника, и зверь довольно замурлыкал, то исчезая, то вновь появляясь в коридоре. – Ам посылает Искупителям духовных зверей, чтобы утешить их в последние моменты жизни, – объяснил Ву Ин. – Но я отказался умирать в Подземном мире и сбежал, а Хьюн присоединился ко мне.

– Как вы сюда попали? – спросила я слабым голосом.

Кэтлин усмехнулась:

– Ву Ин влетел через окно. А я стала скучной Адесанией и превратила Хьюна в некое подобие… домашнего кота. – Она нахмурилась, глядя на зверя. – Накладывать иллюзию на существо такого размера – ужасно хлопотно. Но Ву Ин настаивал…

– Ты могла сделать его невидимым, – парировал Ву Ин.

Кэтлин закатила глаза.

– Да ты хоть знаешь, как сложно убедить тридцать имперских гвардейцев, что они ничего не видят? Я Одаренная, но не бог. В следующий раз оставь питомца дома.

Я не видела Ву Ина и Кэтлин настолько давно, что почти убедила себя: их никогда и не существовало. На один долгий странный момент мне захотелось обнять их и расплакаться. Они были единственной ниточкой, связывающей меня с домом, с усадьбой Бекина и Суоной. Но их лица также служили жестоким напоминанием о том, кто (а точнее, что) я на самом деле. О том, зачем Леди меня сюда отправила.

– Вы что, все время были здесь? – спросила я. – В Детском Дворце? Шпионили за мной?

– Мы приходили довольно часто! – Фыркнув, Кэтлин продолжила: – Достаточно часто, дабы убедиться, что ты забыла о долге.

– Вы не появлялись несколько лет, – выпалила я. – И ничего мне не рассказали. Ни о том, что матушка когда-то жила здесь, а Совет императора попытается меня отравить, ни… – Я сглотнула. – Ни о том, что мальчик на портрете – принц Дайо.

Кэтлин небрежно махнула рукой:

– Если бы ты знала больше, то Совет никогда бы не подпустил тебя к Дайо. Особенно Мбали. Дар жрицы позволяет узнавать правду, поэтому невежество было твоей единственной защитой. А в целом все прошло довольно неплохо. За исключением очевидного.

Во рту у меня пересохло.

– Леди желает знать, – сказал Ву Ин, – почему принц еще жив?

– Луч на мне не работает. Я не могу навредить ему – и я этому рада, – отрезала я.

Кэтлин прищурилась.

– Напрасно сопротивляешься. Ты наполовину эру и выполнишь желание Леди, причем неважно, как сильно ты любишь это отродье Кунлео. Чем дольше ты тянешь, тем тяжелее будет потом.

– Почему вы ненавидите Дайо? – спросила я требовательно. – Почему бы просто не оставить его в покое? Что он вам сделал?

– Вопрос заключается в другом, – начал объяснять Ву Ин. – В том, что он сделает в будущем. – Из его голоса пропала обычная насмешливость. На смену ей пришла неприкрытая враждебность, которой я никогда не слышала у него раньше. – Императоры Кунлео способны изменить условия Перемирия Искупителей. Они могут сделать его справедливым, чтобы Искупители рождались везде, а не только в Сонгланде.

– Не может быть, – возразила я. – Дайо ни о чем подобном не говорил.

– Вероятно, принц не так честен с тобой, как ты думаешь.

Я хмыкнула:

– Дайо не сумел бы хранить секрет, даже если бы от этого зависела его жизнь. Кроме того, императоры ведь не боги. Разве они могут решать, где рождаются Искупители?

Ву Ин поджал губы.

– Не знаю, – согласился он. – Зато Леди знает. И она обещала спасти детей Сонгланда. Однако сперва ей нужно избавить мир от рода Кунлео! – рявкнул он, и я невольно отступила на шаг. – Ты испытываешь ее терпение. И мое тоже. Смерть Дайо – единственная причина, по которой ты родилась.

– Мне все равно, – огрызнулась я. – Я не причиню ему вреда. Никогда.

Теперь зарычал не только Ву Ин, но и Хьюн.

– Я так и думал, что ты упрешься, – пробормотал Ву Ин. – Ты не оставила нам выбора. Я исполню твое предназначение за тебя, Дочь Леди.

Он хищно улыбнулся.

– Не стоило принцу делиться с тобой секретами у окошка. Везде есть уши.

Внезапно я почувствовала запах гари.

– Нет! – воскликнула я. – Нет!

Я вырвалась из рук Кэтлин и побежала по коридору. Слуги носились туда-сюда. Они кричали, раздавали неразборчивые приказы и вели детей к выходу.

Я услышала, как среди криков и топота кто-то охнул:

– Пожар!

Обжорство, болезнь и горение.

– Где Дайо? – спрашивала я у пробегавших мимо людей. – Где принц?

В ответ они смотрели на меня дикими глазами и лишь качали головами. Я начала проталкиваться в противоположную сторону и ринулась в спальню, где оставила Дайо чуть раньше. Коридор заполняли клубы дыма, я задыхалась, но не останавливалась.

Вдруг чья-то крепкая рука обхватила меня за пояс: какой-то слуга перекинул меня через плечо.

– Выход не здесь, кандидатка.

Я царапалась, пытаясь высвободиться из хватки, но он не отпускал меня, пока не вышел через двойные двери в вестибюль Детского Дворца.

Тут было гораздо свежее. В вестибюле толпились стражники и хнычущие подростки. Мы стояли возле спиральной лестницы, по которой я поднималась в первый день своего прибытия в Ан-Илайобу. С площадки, огражденной мраморными перилами, открывался вид на просторный зал, где запыхавшиеся слуги передавали друг другу ведра с водой.

Меня сразу же подтолкнули к целителям, и теперь я стояла вместе с другими кандидатами. Нам дали выпить воды и проверили кожу на предмет ожогов.

– Я в порядке, – проворчала я досадой и поймала за рукав одного из экзаменаторов: – Принц Экундайо сейчас с императором?

Я заметила в толпе Санджита и советников Дайо, в том числе Киру и Майазатель. Но самого Дайо нигде не было.

– Не знаю, кандидатка, – ответил экзаменатор.

– Дворец горит, а вы не можете найти наследного принца Аритсара?

Экзаменатор нервно мял в пальцах ткань богато украшенного красного кафтана.

– Госпожа Адесания сказала, что о нем уже позаботились. Я проверил Зал Снов, помост принца пуст, и…

Я застыла. Внутри что-то оборвалось.

Дайо не спал на помосте. А женщиной, которая выглядела как госпожа Адесания, была Кэтлин.

Неожиданно советники Дайо начали кричать и визжать, сотрясаясь в рыданиях.

– Он до сих пор там! – охнула Кира. – Мы слышим его через Луч! Он в Зале Снов.

Я стала протискиваться сквозь толпу. Кто-то дернул меня за пояс: Санджит попытался меня схватить. Но я вывернулась из его рук, разорвав ткань туники, и вбежала через двойные двери обратно в покои Детского Дворца.

Игровую комнату наполняли едкие клубы черного дыма, застилавшие глаза. Я продолжала мчаться по коридору, врезаясь в углы и кашляя, пригибаясь под обрушающимися дверными проемами. Дайо неуязвим к удушью, поэтому у меня есть время. Но еще это означало, что принц будет дышать, пока пламя пожирает его, и не сможет даже потерять сознание.

Легкие горели. Я развернулась, тщетно выискивая глоток свежего воздуха. У ног тлели обугленные игрушки и упавшие потолочные балки. Голова кружилась, как будто я падала с высоты. В ушах ревело пламя… а потом я согнулась от боли и рухнула на колени. В сознании зазвенела странная высокая нота – словно кто-то ткнул меня пылающей кочергой или…

Или лучом солнечного света.

Я уже ощущала это раньше. Хуже боли было только чувство полной уязвимости, кроме того, я не могла спрятать ни единой своей мысли. Однако что-то во мне тянулось силе навстречу, как плющ, ползущий по стене к небу. Я сглотнула – и перестала сопротивляться.

Боль исчезла столь же быстро, как и появилась.

В голове прозвучал голос, четкий и ясный, как звон медного колокола:

«Помоги мне».

– Дайо, – прохрипела я.

«Тар! – В голосе чувствовалась паника. – Луч сработал? Ты меня слышишь?»

«Я уже иду, – подумала я яростно. – Где ты?»

«У окна, – ответил Дайо с запинкой. – Я спал… Потом вдруг стало жарко… дым… я пытался выбраться… но у дверей стоял мужчина, я не видел его лица…»

«Ты должен прыгнуть, – сказала я. – Вспомни о маске и о том, что говорили жрецы. Ты не умрешь, Дайо».

«Здесь… очень высоко. Я не смогу, Тар. Я не верю ни жрецам, ни маске… ни Лучу. Я не смогу».

– Я уже иду! – повторила я вслух, используя голос в голове в качестве компаса.

Наверняка изображенные в Зале Снов члены прошлых Советов были покрыты копотью, скрывавшей благочестивые улыбки. Голос Дайо становился громче, как и рев пламени. Я завернула за угол и прищурилась: передо мной яростно вздымалась к потолку стена огня.

Двери в спальню.

Створки трещали и плевались искрами. Жар опалял меня даже на расстоянии нескольких шагов. Сердце бешено билось. Внезапно собственный героизм показался мне нелепым.

«Я ведь всего лишь девочка, что, во имя Ама, я делаю?» – подумала я.

Над дверями рухнула балка, подняв целый сноп искр, и я вскрикнула, когда огонь опалил лицо. Я развернулась на пятках и побежала обратно по коридору. Я не смогу. Я не смогу спасти Дайо, но мне и не нужно: у него есть Луч.

Принц прыгнет.

Верно?

Сандалии топали по каменному полу и обугленному ковру… а затем в голове снова зазвучал голос. На сей раз это была не связь через Луч, а воспоминание о том, как мы познакомились с Дайо.

«Ты будешь еще одной, да? Еще одним человеком, который мне нравится».

Я замедлилась, колени подгибались, а по спине стекал пот. Остановившись, я сделала глубокий вдох… и вновь развернулась к пылающим дверям. Воздух свистел в ушах из-за быстрого бега.

«Я не сгорю, не сгорю, не сгорю, – повторяла я. – Я – не – сгорю».

Но я не верила себе. Да, я осталась невредимой, упав в кухонный очаг еще в детстве, но это не значило, что я особенная. Усадьба Бекина была специально зачарована для моей защиты, но невидимый щит, вероятно, рассеялся в ту же минуту, как я уехала.

И все же я продолжала на полной скорости бежать прямо в огонь.

Я ощутила невыносимую обжигающую боль – и в следующий момент оказалась за дверями. Одежда загорелась. Закричав, я бросилась на пол, катаясь по плиткам. Потушив пламя, я решила не проверять, есть ли у меня серьезные ожоги, а пошла дальше, пригнувшись к полу, где дыма было меньше всего.

– Тарисай?

Голос принца охрип. Дайо скрючился в оконном алькове, освещенный луной. Сорванная занавеска догорала на полу.

– Я здесь!

Я кинулась к нему и протянула руку. Он закашлялся, глядя на меня мутными глазами.

– Давай же, – просипела я. – Ты должен прыгнуть.

– Нет, не могу, – пробормотал он. Его лицо и шею покрывали пятна ожогов. – Мне страшно. И… ты останешься одна. Я тебя не брошу, Тар.

Долгую секунду я раздумывала, а не столкнуть ли мне Дайо. Но не могла заставить себя, даже зная, что он не умрет. Даже зная, что это для его же блага… слишком сильно это походило на убийство.

А вдруг, если я толкну его, что-то внутри меня пробудится? Та часть, которую я ненавидела и боялась?

Поэтому я просто помогла ему спуститься. Дайо пошатнулся – ноги его не держали.

– Извини, – выдохнул он. – Просто… дым…

– Я понесу тебя.

– Ничего не получится. Двери горят.

– Я пройду сквозь огонь. – Я тяжело сглотнула, пытаясь поверить сказанному. – Я ни капли не нормальная, Дайо. Я противоестественна и опасна. Я не очень хороший человек. Но я могу тебя защитить.

Я протянула ему дрожащую руку. «У меня есть выбор. Я напишу свою историю».

– Тебе нужно только мне довериться.

Дайо кивнул и тяжело привалился ко мне. Я подняла его так, чтобы нести на спине, спрятав лицо в остатках туники. И бросилась к дверям.

Дайо закричал, но мое тело приняло основной удар жара на себя, закрыв принца от пылающего ада. Мы вывалились наружу, перекатились, затем я схватила его за руку, и мы пошли, пригибаясь от дыма, через темный коридор.

Так, задыхаясь и кашляя, мы наконец добрались до мраморного вестибюля Детского Дворца, где нас сразу окружили перепуганные придворные.

– Его Императорское Высочество… о боже, его кожа… Сказитель Ам никогда не простит нас!

Сквозь шум доносился чей-то низкий монотонный голос, и слуги ахнули, когда ожоги, обезобразившие лицо Дайо, начали разглаживаться и заживать. Мелодичное пение продолжилось, и толпа расступилась, пропуская Киру и Санджита.

Кира пела, протянув руку к принцу. Слезы катились по ее лицу. Кожа Дайо исцелялась. Вскоре остался только вертикальный бледный шрам, который начинался у щеки, сползал к челюсти и заканчивался около ключицы.

– Никогда больше не покидай нас, – сказала Кира, касаясь щеки принца.

Затем она обернулась и крепко меня обняла. Санджит обхватил нас троих, выдавив весь воздух из легких, и мы смеялись до тех пор, пока армия паникующих слуг не разлучила нас.

– Подождите, – прохрипел Дайо, пока целители не успели забрать нас в лазарет. – Сначала я должен кое-что сделать. Кое-что… спросить.

Он повернулся ко мне и ослепительно улыбнулся. Я занервничала, чувствуя себя неловко: все на нас смотрели.

– Ты чуть не умер, Дайо, – пролепетала я. – Иди с целителями. Остальное подождет.

– Нет, Тар.

Дайо достал из-под обугленного ворота ночной рубашки цепочку с золотым флаконом.

– А теперь ты любишь меня, Тарисай из Суоны?

Мое сердце забилось чаще.

– Дайо… – прошептала я.

– Твой разум впустил Луч, – сказал он. – Ты прошла проверку. Услышала меня… и спасла.

Дрожа от слабости, Дайо опустился на одно колено и откупорил флакон с маслом пеликана.

Широко улыбнувшись, он произнес ритуальные фразы, которые говорили прежние наследники империи:

– Станешь ли ты луной для утренней звезды? Готова ли ты, Тарисай из Суоны? Займешь ли ты место в моем Совете?

Зал взорвался восторженным шепотом. Но я проигнорировала собравшихся.

«Скажи “да”! – кричало все мое существо. – Правь миром. Обрети семью. Подумай о Дайо. О Кире и о Санджите, и о замке у моря».

Но я не могла. Желание Леди было ясным и четким: когда он помажет меня, я превращусь в чудовище. Мои проклятые руки… они сожмутся вокруг его шеи на глазах у всех, и я никогда не буду свободна. Я не стану нормальной, как бы я ни пыталась. Я сломана. И слова Леди выжжены в сознании, как вечный шрам, если только…

Если только я не сотру их.

Я медленно нашла взглядом Санджита, который с беспокойством наблюдал за мной в толпе перешептывающихся кандидатов. Я вспомнила, каким затравленным он был в нашу первую встречу. Королевский Медведь горбил плечи, находясь под бременем своих теней и кошмаров. Но теперь он стоял прямо и уже не хмурил лоб. Я помогла ему. Исцелила шрамы в памяти. Я помогла мальчику из Дирмы забыть его историю.

Почему бы мне не сделать то же самое для себя?

Сделав глубокий вдох, я надавила пальцами на виски и начала стирать воспоминания.

Я вторгалась в чертоги собственного разума, с ноги вышибая двери на своем пути и поджигая каждую комнату. Сначала я сожгла Кэтлин и Ву Ина, позволив их лицам и голосам превратиться в смутный дым. Разум сопротивлялся, отчаянно пытаясь заполнить появившиеся бреши. Кто привез меня в Олуон? Мужчина и женщина. Или… две женщины? Я не знала. О чем они говорили? Леди – Дар – миссия… Слова быстро обращались в невнятное месиво, как упавшие на землю манго, гниющие на жаре. Я ничего не помнила о путешествии в Олуон: люди, которые привезли меня во дворец, стали призраками.

Голова закружилась, но я безжалостно продолжала.

Следующая комната.

Теперь пламя охватило и усадьбу Бекина, и саванну Мелу, и память о первых двух желаниях матери. Меня трясло и бросало в жар. Словно издалека я слышала голоса Дайо и других подростков, испуганно переговаривающихся рядом. Кто-то принес стул, и я села – Дайо до сих пор сохранял коленопреклоненную позу.

– Дайте мне секунду, – выдавила я. – Мне просто нужно… отдышаться…

Большая часть воспоминаний оказалась сосредоточена в нескольких областях разума, но Мелу был везде, словно вирус, привязывающий меня к воле Леди. Он не без труда покинул саванну, чтобы коснуться моего рассудка.

«Остановись!» – взвыл он.

– Нет, – проскрежетала я.

«Остановись! У тебя ничего не выйдет. Ты наполовину эру, тебе суждено…»

«НЕТ!» – взревела я в ответ.

Лицо и голос Мелу тоже поглотило пламя. Я больше его не знала.

Последняя комната была самой трудной. Схватившись за голову, я скрючилась от боли, покачиваясь из стороны в сторону и тихо всхлипывая.

– Нам нужен целитель! – закричал Дайо.

Кира начала напевать успокаивающую мелодию, но я зажала уши. Не время отвлекаться.

Лицо Леди сопротивлялось огню, будто высеченное из цельного алмаза. Я бросала в нее угли и горящие факелы, создавала целые реки пламени, но она улыбалась, абсолютно невредимая.

«Сдавайся, – беззвучно говорила она. – Твой разум защищает мой образ столь же свирепо, как и твое собственное имя».

«Но я – не ты», – прошептала я.

«Уверена?»

На лбу у меня выступил пот.

«Мое имя – только мое. Мое имя только мое. Мое – имя. Только – мое…»

И наконец алмазный щит дрогнул.

Исчез блеск пронзительных черных глаз Леди. Улетучился запах жасмина и ощущение ее рук. Пропал музыкальный глубокий голос, повторяющий: «Я – моя».

И в дыму, куда уже не проникал взгляд, скрылись и смертоносные слова, произнесенные надо мной, как заклинание:

«Я приказываю тебе убить его».

Я открыла глаза. Все вокруг в изумлении на меня таращились, странно неподвижные, будто обратившиеся в камень. О чем я думала только что? Меня что-то… тревожило. И тяготило. Наверное, из-за пожара. Плохие люди… Кто-то, кого я знаю, пытался убить Дайо. Я так беспокоилась. Так перепугалась. Я бы не вынесла, если бы Дайо погиб, потому что…

Я уставилась на его лицо, украшенное теперь шрамом, на копну черных кудрей, на изящные черты, которые я знала, как свои собственные. Я люблю его. Чувство было неоспоримым фактом, как то, что солнце встает по утрам над дворцовыми башнями, озаряя равнины, зеленеющие под небом Суоны.

Я опустилась напротив Дайо на колени и прислонилась к его лбу своим.

– Я готова, – сказала я. – Я принимаю твое предложение.

На щеках у него заблестели слезы. Запах морской соли и обожженных перьев наполнил воздух: Дайо нарисовал у меня на лбу символ пеликаньим маслом. Затем он достал небольшой нож и сделал порез – сначала на своей ладони, а потом – на моей.

– Теперь ты моя, – выдохнул он, сцепляя наши руки и смешивая кровь.

Меня обдало жаром. Я застыла: сейчас должно случиться что-то плохое. Нечто ужасное, чего я не могла вспомнить…

Но ничего не произошло.

Дайо встал и притянул меня к груди, заключив в объятия. Я вздрогнула от облегчения. Прикосновения принца теперь были не просто утешением. Я хотела находиться рядом с ним. И не расставаться ни с Кирой, ни с Камероном, ни Умансой, ни со всеми остальными назваными братьями и сестрами. Тело нуждалось в их тепле столь же остро, как нуждалось в воде и пище. Лучевая тоска: неутолимый голод Помазанников.

Санджит преклонил колени для помазания спустя мгновение после меня.

– Мне никогда не требовался священный титул, чтобы защищать тебя, братец, – признался он и улыбнулся Дайо, глядя на свежий порез на ладони. – Но я приму любое имя, которое ты мне дашь, лишь бы оставаться возле тебя.

Затем Дайо представил нас толпе придворных и кандидатов, и они уважительно преклонили колени.

Я моргнула.

– Они не должны кланяться. Только не мне.

– Разумеется, должны, – ответил Дайо, переплетая наши пальцы. – Ваше Святейшество.

Часть 2

Глава 10

Мир снаружи скандировал мое имя, но все, чего мне хотелось – это вздремнуть.

– Благодарим за посещение Эбуджо, Ваше Святейшество. Ох, неужели я вас вижу?

– Прости, – пробормотала я. Как долго этот ребенок стоит на коленях? Я прищурилась, разглядывая со своего позолоченного трона мальчика с недостающим передним зубом. – Что ты сказал?

Возле меня улыбались названые братья и сестры, к которым тоже подходили просители. Я понятия не имела, как остальным советникам Дайо удавалось сохранять хорошее настроение, принимать подарки и поздравления, целовать маленьких детей, которых совали им в лицо, и так далее. Мы почти ничего не ели в течение многих часов.

Мы безостановочно путешествовали по империи уже целый год. Когда Дайо помазал последнего члена Совета, добросердечного Затулу из Джибанти, мы отправились в благотворительный тур: пересекали пески, снега и саванны, и в каждом городе нас приветствовали люди, которыми мы однажды будем править.

Все завершилось здесь, в священном городе Эбуджо, где советники, из поколения в поколение, получали официальные титулы.

По улицам нас развозили на передвижных платформах, запряженных ручными львами с заплетенными гривами. Радостные крики толпы и бой барабанов заглушали даже мои собственные мысли.

– Не переставайте махать им, – велела Мбали перед церемонией. – Улыбайтесь. О вас будут рассказывать внукам и правнукам. Вы больше не люди: каждый из вас – нация и живая история.

Дорога к храму была усеяна горожанами, облаченными в лучшие праздничные одежды. В воздухе чувствовался аромат духов, дети бросали на дорогу лепестки цветов – золотистые, красные и белые. Гриоты били в барабаны и трясли маракасами.

Под этот ритм жители Эбуджо пели новую версию известной народной песни Аритсара:

Барабан его – Тарисай: нсе-нсе!

Плуг его – Санджит и Уманса: гпо-по!

Тео с Камероном любуются танцем,

Золото с черным: Экундайо прекрасен!

Майазатель копье его точит: нсе-нсе!

Благословенная Кира ткет платье,

Тереза с Эмеронией любуются танцем,

Золото с черным: Экундайо прекрасен!

Косы ему заплетает Затулу,

Приносит Ай Лин вино ему: гпо-по!

Одиннадцать лун любуются солнцем,

Золото с черным: Экундайо прекрасен!

Но я не могла думать ни о чем другом, кроме ужасной головной боли.

– Вы в порядке, Ваше Святейшество? – спросил меня мальчик, до которого дошла очередь в храме, и неловко переступил с ноги на ногу.

У меня все поплыло перед глазами, но я натянула на лицо улыбку и кивнула:

– Что это у тебя?

Мальчик застенчиво вложил в мою руку тряпичную куклу.

– Это вы. Я сшил ее из своей лучшей туники. Она мне мала, мама хотела продать одежду на тряпки, но я не разрешил.

Туловище куклы было сделано из темно-коричневого льна и очень походило сложением на меня. Над улыбкой-швом беззаботно сияли пуговичные глаза, а на голове имелись косички из черной шерсти.

Сердце болезненно кольнуло. От куклы в мою ладонь передалось воспоминание о дрожащих пальцах мальчика, с волнением орудующих иголкой: он случайно укололся, когда мастерил тряпичную игрушку. Я заставила маленькую Тарисай поклониться, и мальчик рассмеялся.

– Спасибо, – сказала я. – Откуда ты узнал, как я выгляжу?

– У нас на семейном постоялом дворе есть групповой портрет, Ваше Святейшество. Торговец привез его из столицы. На холсте изображены вы, принц Экундайо, Королевский Медведь и остальные советники принца. Иногда мы оставляем под картиной кукурузу. Или корни маниока, или пальмовое вино.

Я подняла бровь:

– Зачем?

– В качестве подношений, – выпалил он и заморгал, будто я задала вопрос, ответ на который очевиден. – Чтобы люди собрали хороший урожай.

Я открыла рот – и тотчас закрыла его. Перед храмом выстроилась очередь из представителей знати и простолюдинов со всего континента. Чужие глаза жадно следили за переливами моего украшенного драгоценными камнями одеяния, за блеском радужных бусин на запястьях и шее, за бликами золотых браслетов на плечах. Мне стало неуютно. Они ведь знают, что я обычная смертная… верно?

– Вы – моя любимая советница, – продолжал мальчик радостно. – Сестра считает, что Ее Святейшество Ай Лин красивее, но вы же умеете читать мысли. Или воспоминания? Мы с сестрицей пока не решили. Тетушка говорит, как-то подозрительно, что никто не знает, кто ваши мать и отец, но мой папа считает, это неважно – вы спасли принцу Экундайо жизнь, и я думаю…

Его голос стал звучать глухо. В голове снова вспыхнула боль. Эти слова: мать и отец.

Мигрени не оставляли меня с момента помазания. Из прежней жизни я помнила только две вещи: манговый сад и имя Леди. Как и велела Мбали, за все годы в качестве кандидата я никогда не говорила о матери открыто, а теперь не могла это сделать, даже если бы и захотела. Но когда я засыпала, на краю сознания часто эхом звучала песня: «Я – моя. Она – это я, и она – лишь моя».

– Ваши родители бедные? – заговорщицки прошептал мальчик. – Вы навестите их, когда вернетесь в Суону?

Виски пульсировали. Воздух перестал проходить в легкие.

– Я… не знаю. Я…

– Достаточно вопросов для Ее Святейшества, – заметил Дайо и поднялся с трона.

Ребенок замер, побледнев.

– Ваше… Ваше Императорское Высочество.

Дайо улыбнулся и присел: теперь его шрам оказался на уровне глаз парнишки. Отметина, похожая на сложный узор, сползала от щеки к челюсти и заканчивалась, разветвляясь, на ключице. После пожара Кира смогла добиться исцеляющей песней только этого.

Когда я смотрела на шрам, головные боли всегда усиливались.

Обсидиановая маска свисала у Дайо с шеи: теперь ее незачем было прятать. Все двенадцать полос неуязвимости ярко сияли, радужно отсвечивая на лице мальчика, который пришел в храм.

– А мама, должно быть, гордится тобой, – сказал Дайо мягко. – Могу поспорить, ты лучший кукольный мастер во всем Эбуджо.

Мальчик деревянно кивнул, и Дайо растрепал ему волосы. Затем ребенок поклонился и отошел обратно к толпе, потрясенный до глубины души.

Дайо положил руку мне на плечо.

– Память не вернулась? – спросил он.

Я покачала головой:

– Как ужасно! Я должна быть имперским делегатом Суоны. Но как я могу представлять регион, который даже не пом…

– Забудь о Суоне, – перебил он меня, и я удивилась: Дайо всегда выслушивал собеседника до конца. – То есть… – Он поколебался. – Ты теперь одна из нас. Вот что самое главное, правда? И ты еще не скоро станешь делегатом Суоны. Пока отец не умр… я имею в виду, пока отец не отправится в деревню, мы будем просто планировать военные кампании и устраивать праздники в Крепости Йоруа. Это может длиться годами. Даже десятилетиями.

В Аритсаре считалось плохой приметой говорить о смерти правителя Аритсара. Поэтому мы изъяснялись витиевато, мол, император «ушел в деревню и не вернется в ближайшее время».

Большинство властителей «не уходили в деревню» раньше восьмидесяти лет, а значит, Дайо может быть уже за сорок, когда он вместе с Помазанниками займет трон. До тех пор мы будем жить в Крепости Йоруа – сонном замке на побережье Олуона, где наследные принцы коротали время после помазания Совета. Когда благотворительный тур завершится, мы поедем прямо туда, а в Детский Дворец будем возвращаться во время редких визитов в столицу.

– Было бы неплохо жить в собственном доме, – согласилась я. – Я не стану скучать по испытаниям и проверкам. Или по тому, как нас будили барабаны.

Дайо с любопытством на меня посмотрел.

– Ты вспотела. Нервничаешь из-за Разлома? Оттуда много лет никто не вылезал, ты ведь знаешь?

Я поморщилась:

– И не нужно, эта дыра жутко воняет. Как вообще жрецы такое выносят?

Сердцем храма Эбуджо был просторный зал с высокими стенами и без крыши. Несколько веков назад купол уничтожили монстры. Вокруг нас возвышались колонны из полупрозрачного известняка с фиолетовыми прожилками: казалось, что они поддерживают небо. На одной стороне располагались мраморный алтарь, расставленные полукругом позолоченные троны и площадка для зрителей. На другой, огороженный низким забором с шипами и охраняемый воинами-шаманами, находился Разлом Оруку: вход в Подземный мир.

Трещина уходила глубоко в землю – она смахивала на разинутую в усмешке адскую пасть, источающую синие миазмы. Изначально храм построили как крепость вокруг Разлома, чтобы защитить местных жителей от нападений нежити. Но после Перемирия, заключенного Энобой, Искупители вынуждены были регулярно входить в Разлом, поэтому неприступную крепость превратили в храм. Каждые сто лет здесь проводился Ритуал Мира, в котором участвовали наследный принц и послы со всего континента. Это был предварительный обряд, менее пышная версия Продления Перемирия, которое годом позже происходило в Олуоне, – в нем участвовали и император, и правители королевств.

В нынешнее столетие предварительный обряд совпал с церемонией, на которой нам должны были сообщить титулы, унаследованные от Одиннадцати императоров.

Я глянула на Киру, сидевшую чуть поодаль от меня. Нам велели одеться в то, что символизирует наши родные королевства, и она выглядела потрясающе в струящейся тунике и штанах, которые обычно носили старейшины Благословенной Долины. Хотя наши титулы еще не объявили, все знали, что Кира заменит Мбали в качестве Верховной Жрицы Аритсара. Очередь к ней выстроилась самая длинная, не считая просителей, желающих посоветоваться с Дайо: к Кире шли и представители знати, и простые люди, отчаянно надеявшиеся ощутить ее целительный Дар. Сейчас у нее в ногах рыдал старый лысый мужчина, бормоча благодарности, пока она пела.

Я вызвала Луч Дайо. Когда в центре головы запульсировало тепло, я направила его к Кире.

«Не изматывай себя, – сказала я. – Ты никому не поможешь, если у тебя сядет голос».

Кира подняла взгляд и устало улыбнулась.

«У меня не хватает сил, чтобы исцелить хоть кого-то из них полностью, – ответила она. – Но они все равно смотрят на меня как на божество. Даже не знаю, смеяться или плакать».

Я нахмурилась, послав по мысленной связи волну сочувствия. Когда Кира ответила, я тут же почувствовала себя бодрее. Ничто не помогало от лучевой тоски лучше, чем общение через Луч.

Я уже почти не помнила, каково это – жить без Луча. Я никогда не ощущала подобной близости – возможности свободно общаться с друзьями без слов, делиться образами, даже чувствами. Во всяком случае, я не помнила, чтобы раньше у меня было нечто подобное. В Детском Дворце мы спали на полу Зала Снов, переплетаясь в клубок, будто львята из прайда, но иногда… мне начинало казаться, что это чувство мне знакомо. Я уже кому-то принадлежала раньше, ощущая точно такую же близость и потребность, какую давала связь Луча.

Задолго до того, как я попала в Детский Дворец, я была чьей-то.

Подобно острову, покрытому туманом, уголок моей личности всегда оставался вне досягаемости. Я могла бы построить плот и доплыть до него – перебороть волны сопротивления собственного разума, ступить на берег прошлого, – но была слишком труслива, чтобы попробовать.

«И не пробуй, – говорил всегда Дайо, когда я делилась с ним тревожными мыслями. – Ты теперь дома. Зачем тебе быть где-то еще?»

«Эти двое… – произнес через Луч другой голос в моей голове. – Тарисай, ты видела их раньше?»

Голос оказался низким и бархатным, с явным дирмийским акцентом, и у меня мурашки побежали вдоль позвоночника. Я подавила смущение, надеясь, что через Луч оно не передалось, и встретилась взглядом с Санджитом.

Он сидел слева от меня, одетый в черный кафтан дирмийских генералов, расшитый жемчугом. Он кивнул на следующую группу просителей.

«Ты их знаешь?»

Передо мной стояли изокенка в зеленом плаще с капюшоном и мужчина, тело которого полностью покрывали татуировки Искупителя. Большинство тех, кто подходил ко мне, вели себя робко, смотрели под ноги, бормоча поздравления и вручая дары. Однако эти просители смотрели мне прямо в глаза… и усмехались.

Я покачала головой, повернувшись к Санджиту:

«Я никогда их не видела. А ты?»

Он задумался.

«Пожалуй, лишь однажды. В твоих воспоминаниях, которые ты показывала, пока не забыла детство. Но это было давно. Я могу ошибаться».

Искупитель сделал шаг вперед и поклонился, издевательски замерев в покорной позе дольше положенного.

– Ваше Святейшество.

– Спасибо, что пришли сегодня, – сказала я вежливо. – Сонгланд очень далеко от Эбуджо. Наверное, ваш путь выдался нелегким, господин…

Когда я сделала паузу, ожидая, пока он назовется, мужчина посмотрел на меня с насмешкой, словно я задала вопрос, ответ на который уже известен.

– Меня зовут Ву Ин, – представился он, напряженно улыбаясь. – И самое трудное путешествие в моей жизни началось в этом храме.

Я вспыхнула от стыда, когда он посмотрел на исходящий паром Разлом Оруку.

– Разумеется, – пробормотала я, ругая себя за бестактность. – Наверняка зал вызывает у вас ужасные воспоминания. Это большая честь для меня, что вы вернулись сюда для встречи со мной. Примите мою глубочайшую благодарность.

Ву Ин перебросил через плечо темно-синий плащ и снова наклонился, чтобы поцеловать мой перстень-печатку.

– Мне не нужна ваша благодарность, – холодно проронил он. – Но я приму вашу справедливость: обещайте, что моя история не повторится с другими детьми Сонгланда.

Я резко отняла руку.

– О чем вы?

Вместо ответа Ву Ин повернулся к своей спутнице. Изокенка держала за руку Искупительницу, которую я почему-то не заметила. Девочка присела в реверансе, глядя на меня: лицо у нее было выразительное и любопытное, а кожу покрывали геометрические рисунки. Я обратила внимание на то, что татуировки отличаются от узоров Ву Ина: его были фиолетовыми и светились, а ее оставались синими и блеклыми. Это означало, что она еще не путешествовала в Подземный мир.

– Меня зовут Е Юн, – подала она голос. – Приятно познакомиться, Ваше Святейшество.

Короткие темные волосы Искупительницы украшал венок из ландышей. Она застенчиво предложила мне такой же.

Я наклонилась, позволяя возложить венок мне на голову.

– Благодарю, – сказала я.

Она широко улыбнулась, будто мы разделили на двоих некую тайну.

– Вы такая же красивая, как ваша мама.

Я застыла.

– Я… Что, прости?

– Вы ведь спасете нас, – затараторила она воодушевленно. – Леди обещала, что все произойдет со дня на день, но сначала вам нужно вернуть воспоминания. Надеюсь, это будет скоро. У меня не очень много времени до…

Взгляд девочки устремился к Разлому.

Наверное, ребенок бредил. Может, это побочный эффект Искупителей? Бедняжка… вероятно, родители бросили ее сразу после рождения.

– Е Юн, – тихо спросила я, – сколько тебе лет?

– Почти одиннадцать, – ответила она бодро.

В животе у меня завязался узел. Искупители должны отправляться в Разлом по достижении десяти лет. Согласно историческим свиткам, если они отказывались подчиниться, то Подземный мир начинал мстить.

Но ведь не все старые легенды – правда? Неужели абику – духи, с которыми Эноба заключил Перемирие Искупителей, – обидятся из-за потери маленькой девочки? На сердце у меня полегчало. Совет императора способен помочь Е Юн. И конечно, Перемирие допускает одно исключение. Мне только нужно выиграть немного времени.

Я наклонилась, схватив Е Юн за плечи:

– Послушай, я хочу, чтобы ты спряталась. Здесь, в храме, но не попадайся на глаза жрецам. Я пошлю за тобой, когда закончится церемония. Тогда ты сможешь навестить меня в Крепости Йоруа. Согласна?

Улыбка Е Юн стала шире, но она оглянулась на изокенку и Ву Ина, чтобы те вынесли вердикт. Они пожали плечами, и девочка, восторженно захихикав, затерялась в толпе.

– Вы – ее опекуны? – поинтересовалась я у незнакомцев.

Выражение лица Ву Ина стало строже.

– Все Искупители – мои братья и сестры. И любой, кто посягнет на их свободу, станет моим врагом.

Тут вперед вышла изокенка. Усмехнувшись, она протянула мне барабан.

– Меня зовут Кэтлин, о великая Помазанница. Прошу, примите этот скромный сувенир. Если верить слухам, барабан когда-то принадлежал императрице Айеторо. В подобном артефакте содержатся бесценные истории, и только Дар, подобный вашему, поможет узреть их. Возможно, они напомнят Помазаннице о ее прошлой жизни.

Я изучила подарок, постукивая по нему нетерпеливыми пальцами. Барабан был сделан в форме песочных часов с полосками натянутой козьей кожи по бокам, чтобы регулировать высоту звука. Палочку засунули за одну из полос – для сохранности. На поверхности оказался выбит узор из двух дисков и переплетенных рук и имелась надпись на древнеолуонском. Прищурившись, я попыталась перевести ее: «Истина не умрет, пока гриоты бьют в барабаны».

– Где вы это нашли? – спросила я.

Ву Ин загадочно улыбнулся:

– Некоторые предпочитают сберегать свою историю, а не забывать ее.

Я погрузилась в воспоминания барабана, но обнаружила только пыль, сырость и пауков. Я поморщилась и слегка покачала головой.

– Его слишком долго хранили в кладовой, – заметила я. – Мой Дар позволяет вернуться лишь на несколько десятилетий назад. Я не могу пробудить память об Айеторо. Но благодарю вас: этот дар в любом случае бесценен.

Ву Ин и Кэтлин, похоже, были разочарованы.

– А я говорила Леди, что барабан не сработает, – пожаловалась женщина, обращаясь к Ву Ину и даже не потрудившись понизить голос. – Слишком сложно. Древние артефакты никогда не помогут ей вспомнить, кто она. Нам нужно пробудить эру у нее внутри.

– Только Леди может общаться с Мелу, – пробормотал Ву Ин. – Значит, ей придется потрудиться самой.

От их слов кровь застыла у меня в жилах. Неужто Санджит прав и эти люди знали меня? И самое важное, почему я решила их забыть?

Но прежде чем я смогла задать больше вопросов, в храме раздался бой барабанов. Дворцовый секретарь со свитками из телячьей кожи торопливо вошел в зал, а Ву Ин и Кэтлин растворились в толпе.

Под взволнованный шепот зрителей Дайо получил от секретаря свиток.

– Жители Аритсара и почетные гости из Сонгланда, – объявил он, кланяясь каждой группе вокруг нас. – После долгих раздумий советники моего отца наконец утвердили титулы, которые унаследуют Помазанники. Сегодня я с глубочайшим удовольствием зачитаю вам принятое решение.

Он беззвучно послал каждому из нас ощущение тепла через Луч.

«Готовы?» – мысленно спросила Кира, и одиннадцать других голосов откликнулись в моей голове.

«Шутишь, что ли?»

«Вообще неважно, какой я получу…»

«Жду не дождусь…»

«Главное – уехать из тесного Детского Дворца…»

Дайо прочистил горло и развернул свиток. На лице его сверкнула улыбка, и я тотчас поняла: первое имя в списке его не удивило.

– В качестве наследницы титула Верховной Жрицы, – сказал Дайо, – Ее Святейшество Мбали из Суоны выбрала Киру из Благословенной Долины.

Все в храме одобрительно закричали. Кира встала. Глаза ее блестели.

– Я принимаю титул будущей Верховной Жрицы, – произнесла Кира и заулыбалась, когда секретарь императора возложил золотую корону-обруч ей на голову.

Следующее назначение также не стало сюрпризом.

– В качестве наследника титула Верховного Генерала, – продолжал Дайо, – Его Святейшество Вагунду из Джибанти выбрал Санджита из Дирмы.

Санджит поднялся, безразлично приняв титул и золотой обруч. Мое сердце болезненно сжалось: Санджит ненавидел использовать Дар ради насилия и надеялся на более мирное назначение. Но гражданской войны в Аритсаре не случалось уже много десятилетий, а королевства с других континентов нападали на нас очень редко. Возможно, понадеялась я наивно, Санджиту никогда не придется сражаться с кем-то всерьез.

Я не знала, чего ожидать для себя. Большинство советников Олугбаде привыкли ко мне, однако Навуси до сих пор считала Тарисай из Суоны порождением греха. Я полагала, что из-за ее влияния титул окажется не слишком привлекательным: например, Верховный Казначей, чтобы я отвечала за сбор налогов. Или Верховный Декан, чтобы назначить меня ответственной за Имперскую Академию и ученые гильдии.

Дайо помедлил перед объявлением следующего титула и просиял, повернувшись ко мне.

– В качестве наследницы титула Верховного Судьи, – сказал он, – Его Святейшество Таддас из Мью выбрал Тарисай из Суоны.

В животе у меня что-то оборвалось.

Судья?

Верховная Судья Аритсара?

Решать судьбу худших предателей и преступников Аритсара? Мне, шестнадцатилетней девочке, которая не помнила даже своего прошлого дальше чем пять лет назад, когда впервые приехала в столицу и поселилась в Детском Дворце? Во имя Ама, о чем только Таддас думал?

Я могла бы отказаться от титула. Но Совет императора размышлял над назначениями много месяцев, а отказ запустит весь процесс заново. Мои названые братья и сестры, которые уже вовсю мечтают о Крепости Йоруа, будут вынуждены вернуться в Детский Дворец… и даже после этого результат может оказаться тем же.

Поэтому я встала, сцепила перед собой руки, чтобы скрыть дрожь, и проскрипела:

– Я принимаю титул будущей Верховной Судьи.

Затем я наклонилась, подставляя голову под тяжелый золотой обруч.

– Сначала придется убрать цветы, Ваше Святейшество, – прошептал секретарь.

Я забыла о венке из ландышей, подаренном Е Юн. Когда я сняла его, чтобы секретарь короновал меня, перед внутренним взором всплыло доверчивое любопытное личико девочки. В качестве Верховной Судьи я сумею повлиять на условия Перемирия Искупителей. Если я смогу помогать детям вроде Е Юн… то, пожалуй, получить этот титул было не так уж и плохо.

Остаток церемонии пролетел незаметно. Довольную Майазатель назначили Верховной Кастеляншей – главой обороны и гражданского строительства. Ай Лин, Одаренную со впечатляющей силой убеждения, определили Верховным Послом, главой международной торговли. Уманса, который мог предсказывать будущее, стал Верховным Казначеем, а Затулу с его энциклопедическими познаниями сделали Верховным Деканом. Терезе, нашей Одаренной любительнице садоводства, суждено было стать Верховным Земледельцем, а Камерон, регулярно тайком приводивший и приносивший в Детский Дворец спасенных им зверей, с радостью принял титул Верховного Животновода. Загадочной Эмеронии достался титул Верховного Мага для надзора за колдовскими ритуалами, а наш поэт с пылким сердцем, Тео, должен был отвечать за искусство и музыку во всех двенадцати королевствах в качестве Верховного Менестреля.

Когда нас короновали, я позволила себе расслабиться. Изматывающее дипломатическое путешествие подошло к концу. Осталось только провести Ритуал Мира с послами со всего континента, а потом наш Совет воспользуется камнями переноса и попадет прямо к Крепости Йоруа, где мы будем целыми днями изучать свитки, управлять хозяйством и закатывать грандиозные праздники на протяжении многих десятилетий.

Жрецы подмели пол в четырех углах храма для ритуального очищения зала. Дайо, одиннадцать аритских делегатов и королевский посол из Сонгланда встали вокруг алтаря.

Детский хор аколитов – младших храмовых служек – рассыпал вокруг мраморного постамента мирру и запел:

Мир этот принял тебя холодным и острым,

Но теплый от крови домой возвращает тебя.

Обратно к земле, к святой темноте,

Мгла к мгле:

Начало к началу.

На алтаре стоял сосуд с водой и древний овальный щит, принадлежавший Энобе Совершенному. Через год все правители континента приедут в столицу и окропят его своей кровью, дабы обновить соглашение человечества и Подземного мира и продлить Перемирие Искупителей.

А на сегодняшней церемонии, Ритуале Мира, Дайо и послы прольют на щит воду вместо крови – в знак того, что королевства будут участвовать в церемонии Продления.

– За новые начинания! – один за другим произносили послы, по очереди орошая щит водой в знак соглашения.

Первыми подошли послы центральных королевств: Джибанти, Ниамбы и Суоны. Затем – Благословенной Долины и северных королевств: Мью, Нонта и Бираслова. После – южных: Кетцалы и Спарти. Следующими были представители востока – из Морейо и Дирмы.

Наконец к щиту приблизился посол Сонгланда.

Это был сгорбленный старик в длинном одеянии с широким поясом.

Посол скривился, окропляя щит.

– За новые начинания, – просипел он. – Сонгланд примет участие в Продлении Перемирия. Да принесет оно мир нам всем. И да будут утешены родители, потерявшие детей.

Зрители заерзали на своих местах. Последние слова не были прописаны в церемонии ритуала, но упрекнуть посла никто не посмел.

Мы знали, что когда-то Искупители появлялись в семьях по всему континенту. Ужасно, что теперь они рождались только в Сонгланде, но по большей части жители империи принимали феномен за волю судьбы.

Почему Е Юн думала, что я могу это изменить?

На ее родине пытались бойкотировать Перемирие уже несколько раз. Но Подземный мир не успокаивался, если в ритуале не участвовали представители всех королевств. Каждый раз, когда Сонгланд сопротивлялся, на континент обрушивались смертельные болезни и сонмы чудовищ, пока наконец Сонгланд не сдался и не начал отправлять к Разлому три сотни Искупителей каждый год.

Последним щит окропил Дайо, представлявший одновременно Олуон и Аритсар в целом. Затем один из детей-хористов вручил принцу горсть мирры, которую он тоже бросил на щит. В знак согласия Подземного мира вода должна была стать коричневой – обрести цвет земли, символизирующий плодородие. Я сползла на край трона, ожидая окончания церемонии и шанса отдохнуть.

Но вода вскипела и стала белой – цвета костей и пепла. Цвета смерти.

Жрецы ахнули и зашептались. В храме запахло серой. Синие миазмы, исходящие от Разлома, стали гуще, а из затемненной расщелины вышли два маленьких существа, держащихся за руки.

Глава 11

Я видела изображения абику в книгах – демоны принимали вид больных детей, словно в насмешку над Искупителями. Но ничто не могло подготовить меня к виду тех созданий, которые направились к алтарю.

Придворные и жители города в панике закричали. У меня вспотели ладони. Демоны выглядели как близнецы не старше пяти или шести лет, с бледной серой кожей и полностью красными глазами без зрачков. Они остановились у барьера из мирры, рассыпанной жрецами, не желая или не имея возможности приблизиться. Затем синхронно наклонили головы, сверкнув острыми желтыми зубами.

– Доброго здравия тебе, принц, – сказал один из абику. – Разве ты не знаешь, что грубо оставлять подарок себе, приходя на праздник?

Дайо тяжело сглотнул.

– Чего вы хотите, духи? Почему вода не стала коричневой?

Другой абику скрипуче захихикал:

– Разве казначей выдает золото, если предыдущий долг еще не оплачен? Вы поклялись чтить Перемирие. Но нарушаете его прямо сейчас.

– Неправда, – возразил Дайо. – Шаманы обещали, что все Искупители, достигшие нужного возраста, уже доставлены к вам.

– Они неправильно посчитали. – Первый абику вздохнул, и его взгляд на краткое мгновение встретился с моим. – В Разлом отправлены все Искупители, кроме одного.

Кровь застыла у меня в жилах. Абику пришли за Е Юн.

Как жестоко. Неужели одной маленькой девочки из трехсот достаточно, чтобы демоны разозлились? Зачем она тварям из преисподней? Я сжала зубы. Если абику думали, что меня можно запугать – и я выдам Е Юн, то они ошибались. До Перемирия, во время Войны Двенадцати Армий, Подземный мир тоже нес серьезные потери, как и человечество.

Не станут же они нарушать мирный договор из-за одного-единственного ребенка?

– Вы, духи, говорите о долгах? О справедливости? – воскликнул посол Сонгланда. – Да как вы смеете!

Старик находился слишком близко от барьера из мирры. Глаза посла налились кровью.

– Тени скитаются по коридорам дворца Юнсань-ду, тени детей-Искупителей, рыдающие днем и ночью! Если бы абику заботила справедливость, они перестали бы отнимать детей у матерей в одном и том же королевстве год за годом!

Абику наклонили головы и моргнули, будто удивившись этой вспышке гнева.

– Что касается места рождения Искупителей, – промурлыкал первый, – то решает здесь кровь, а не мы.

Я нахмурилась. Что, во имя Ама, это значит?

Пока абику говорили, к ним начали подкрадываться два молодых воина. Оба казались напуганными и взволнованными.

– Вам… вам нельзя здесь находиться, – сказал один из воинов с запинкой, сжимая рукоять оружия. – Вы нарушаете условия Перемирия Энобы. Отойдите от принца.

– Не будет никакого Перемирия, – прошипел абику, – пока человечество не уплатит долг.

Демоны сделали шаг к воину… и тот испугался. Он отступил, схватил с пола горсть мирры – и швырнул в абику.

– Умрите, демоны! – закричал он.

Абику завизжали… а затем взорвались, превратившись в облако назойливых кусачих мух.

– За принца! – громко произнес Санджит.

В храме воцарился хаос. Послы, жрецы, знать и простые люди попрятались в укрытия. По команде Санджита мои названые братья и сестры вскочили, достав оружие. Королевский Медведь вытащил из ножен сабли – парные скимитары с черными рукоятями, а я сжала в руке копье со стальным наконечником и символом Кунлео – солнцем и лунами – на древке. Одиннадцать советников окружили Дайо плотным строем: Луч синхронизировал наши движения с нечеловеческой скоростью.

Низко загудел храмовый горн, предупреждая об опасности. Из Разлома Оруку начали выскакивать покрытые перьями твари, плохо различие в миазмах. Они походили на странных крылатых зверей. Уродливые, как гиены, они пикировали на своих жертв, выставив когти.

– Я в порядке! – воскликнул Дайо. – Помогите людям!

Мы напряглись, но сохранили строй. Порядок приоритетов, барабанным боем вбитый в подкорку дворцовыми жрецами, был четким: служите принцу, затем – империи.

Защитой обычных людей должна заниматься Имперская Гвардия, которой Санджит и Майазатель отдавали короткие приказы:

– Разделиться на отряды! Встать за боевые орудия! Выстроиться для подачи боеприпасов!

Майазатель недавно спроектировала оружие для храма. Узкие пушки зажигались при помощи огня, но боеприпасами служили ледяные шары – замороженная святая вода из подземных хранилищ храма. Воины Имперской Гвардии – крепкие рекруты со всех королевств – сформировали цепочку, передавая боеприпасы тем, кто управлял пушками. С грохотом раздался первый залп: ледяные снаряды столкнулись с летающими зверями, и шестеро врагов упали на пол.

Майазатель радостно вскрикнула, и воины взревели в ответ, заготавливая второй залп. Потом цепочка, подающая боеприпасы, нарушилась: гвардейцев атаковали тучи мух. Мы пытались найти для Дайо безопасный путь к выходу, но там уже сгрудились вопящие придворные, из-за чего возле дверей образовался смертоносный затор. Одна джибантийка, упав и оказавшись под ногами у толпы, прохрипела что-то на своем родном языке. На нее оглянулся джибантийский воин, управлявший пушкой. Прицел сбился: ледяной снаряд улетел к нонтским послам. Один из них рухнул как подкошенный и уже не двигался.

– Глупец! – заорал нонтский воин, стоящий у соседней пушки, и схватил джибантийца за одежду. – Ты убил посла!

– Я не хотел, – задыхаясь, оправдывался тот. – Мне жаль, я…

– Типичный джибантиец! Вечно вы витаете в облаках вместо работы!

– Не приплетай сюда мой народ! – прорычал другой джибантиец и ударил воина из Нонта в челюсть.

– Нет… – охнула Майазатель. – Сейчас не время!..

– Вернуться на позиции! – Санджит разъярился, глядя на дерущихся гвардейцев, которые уже нависали над краем стены. – Мы посреди битвы! Люди умирают, идиоты! Я сказал, вернуться на…

Оба воина упали на землю с высоты двух этажей. Еще один рой крылатых тварей вылетел из Разлома.

Имперские стражи нарушили строй. Вместо того чтобы управлять пушками, которые могли бы спасти всех, паникующие мужчины и женщины бросились защищать представителей своих народов. Воины из Ниамбы игнорировали кричащих раненых спартианцев, чтобы помочь ниамбийским придворным. Гвардейцы из Морейо переступили через истекающих кровью джибантийских детей, чтобы помочь женщине, одетой в морейосский шелк. Жители Олуона, забившиеся под столы и прикрывающиеся тронами и стульями, шипели на людей из Нонта и Дирмы, ищущих укрытие. Когда огонь из пушек прекратился, твари из преисподней закружились над нашими головами и стали бросаться на людей.

Я закричала: адреналин пульсировал в теле. Когти жутких созданий разрывали людям спины и плечи. Праздничные одеяния окрасились кровью. Я почувствовала во рту привкус желчи, заметив маленькую девочку, скорчившуюся под каменным столом. Венок из ландышей съехал ей на лицо.

Е Юн.

– Оставьте меня, найдите, где спрятаться! – окликнул нас Дайо и показал на обсидиановую маску. – Да ради Ама, я не могу умереть, помните?! Защищайте себя!

Этого оказалось достаточно, чтобы я вышла из оцепенения. Нарушив строй, я бросилась через бушующий ад из тел, крылатых тварей и насекомых – прямиком под стол к Е Юн. Я обняла ее за дрожащие плечи, другой рукой выставив перед собой копье.

– Все хорошо, – просипела я, пытаясь закрыть малышку собой, спрятав от взглядов обитателей Подземного мира. – Не бойся. Мы выберемся отсюда.

Она не шевельнулась. Мышцы ее словно превратились в камень, пока она смотрела, как тварь из преисподней разрывает какого-то несчастного на куски.

– Это ведь из-за меня, да? – наконец спросила Е Юн.

– Нет, – солгала я, скрипя зубами от несправедливости происходящего. – Не говори так, Е Юн.

Она медленно повернула ко мне свое умное, мокрое от слез личико.

– Ты права, – прошептала она. – Это не моя вина. А твоя.

Мое сердце пропустило удар.

– Ты должна была остановить это. – Нижняя губа Е Юн задрожала, но девочка не заплакала. – Искупители верили в тебя. Ты могла все изменить.

– Я не понимаю…

– Героев не существует, правда? – безо всякого выражения проронила Е Юн, будто обращаясь к самой себе.

Наблюдая за сражением, она вдруг стала казаться в четыре раза старше, чем была: невинность исчезла в одно мгновение.

– У изгоев есть только они сами.

Затем она оттолкнула мою руку и вылезла из-под стола.

– Не надо… – Я попыталась схватить ее, но не успела. Меня охватил ужас. – Нет. Нет! Е Юн…

Но она уже пробежала через зал, остановившись перед раззявленной синей пастью Разлома. От испарений волосы Е Юн развевались на ветру. Она стиснула маленькие кулачки. Обернулась она только один раз: полным упрека взглядом, который потряс меня до самых костей, – а затем быстро перешагнула через край.

В храме воцарилась тишина. А затем чей-то крик эхом отразился от каменных стен, и только позже я поняла, что кричала я. Абику исчезли. Долг был уплачен.

Лучи ужасающе спокойного полуденного солнца падали на каменные плиты, освещая горы трупов. Я пересекла зал, двигаясь так тяжело, будто шла по пояс в воде, не слыша криков моих названых братьев и сестер. Из груди рвались рыдания. Я наступила на горсть лепестков: венок Е Юн лежал на самом краю Разлома. Растерзанные бутоны ландышей, только начавшие раскрываться, одиноко валялись в грязи.

Глава 12

Прошло шесть месяцев.

Поначалу свобода Крепости Йоруа меня парализовала. В старинном замке, расположенном на солнечном утесе на побережье Олуона, не было ни испытаний, ни экзаменаторов. Барабаны не отмечали начало молитв, трапез и занятий. За ярко раскрашенными стенами не прятались слуги, наблюдавшие за каждой нашей ошибкой. Как ни странно, я даже скучала по соглядатаям. В первые недели после катастрофы в Эбуджо долгожданная свобода потеряла для нас все свое очарование.

Мы бродили по просторным, пропахшим солью залам шепчущимися группками, словно привидения в собственном доме. Застенчиво спрашивали расписание у новых слуг – крестьян из деревни под горой, а также у повара и мажордома, приехавших из дворца.

– Когда нам явиться на ужин? – спросил Дайо главного дворецкого.

Тот непонимающе моргнул.

– Ваш Совет… ни перед кем не отчитывается, Ваше Императорское Высочество. Еда будет подаваться в то время, которое вы сами назначите.

Но постепенно, неделя за неделей, призраки Эбуджо стали исчезать, и оцепенелость сменилась энтузиазмом. Теперь мы обрели независимость и могли хозяйничать в замке. Утром Совет обычно молился и медитировал, а потом мы тренировались на пляже, проводя рутинные учения на песке в тени пальм.

Мы купались в океане и возвращались в наше жилище пообедать жареной рыбой и пальмовым вином. Потом расходились по любимым уголкам Крепости Йоруа – всегда с кем-то в паре, чтобы отвадить лучевую тоску. И мы часами учились: каждый с нетерпением готовился к своей будущей роли при дворе.

Ай Лин и Уманса обычно поднимались на одну из башен. Ай Лин громко произносила дипломатические речи, обращаясь к облакам, а Уманса ткал гобелены, используя веретено, и чертил пророческие созвездия, которые могли видеть только его незрячие глаза. Во дворе Камерон содержал истошно орущих животных, которых лечил от редких болезней, а Майазатель рисовала диаграммы оружия и защитных сооружений на песке неподалеку. Тереза ухаживала за садом, пока Тео играл на цитре, рассказывая растениям легенды и любовные стихи, чтобы те лучше росли. Эмерония и Затулу закрывались в пыльных архивах, где перешептывались над свитками, читая через увеличительное стекло эссе, написанные лучшими учеными Имперской Академии.

Я проводила большую часть дней на балконе с Кирой, изучая судебные дела, пока она хмуро читала работы по теологии. К моему разочарованию, Санджита часто вызывали в столицу, и Дайо присоединялся к нему, чтобы командовать Имперской Гвардией во время мирных кампаний. Когда же принц был дома, перед ним вставала нелегкая задача – выучить все наши дисциплины. Он часами ходил за нами тенью, днем делая подробные заметки, а ночью сообщая отцу об успехах посредством длинных формальных писем. Я иногда сомневалась, спит ли он вообще хоть когда-нибудь.

Впрочем, мало кто из нас спал хорошо после Эбуджо.

Наше любимое развлечение случалось раз в месяц, когда на охраняемую территорию замка пускали торговцев. Во дворе ставили лотки и расстилали одеяла, на которых выставляли различные товары: богато украшенные ткани, браслеты с драгоценными камнями, жареные орехи колы и горшки с ароматическими кремами. Миниатюрный рынок предназначался только для принца и членов Совета. Музыканты и акробаты развлекали нас, пока мы делали покупки, пробивая значительные бреши в щедром имперском бюджете.

В Крепости Йоруа, помимо гостевых покоев, имелось двенадцать отличных спален – каждую мы использовали как кладовку. В конце концов, если бы мы отдыхали раздельно, то целых восемь часов находились бы вдали друг от друга, а приступы лучевой тоски наутро того не стоили. Поэтому мы спали на полу торжественного зала, пристроив циновки вплотную, как делали в Детском Дворце, и храпели одной большой потной кучкой.

Пол зала был выложен мозаикой с символами Кунлео – солнцем и лунами. Дайо лежал в золотом центре, а мы – на одиннадцати бледных лунах. С карнизов незастекленных окон, доходящих до пола, свисали прозрачные занавеси, защищающие от теплого ночного бриза.

Когда всходила настоящая луна, мы слышали, как воины Имперской Гвардии сменяют друг друга на дежурстве. Внизу, в сотнях футах от нас, океан Обаси обрушивался волнами на скалы.

Этой колыбельной было почти достаточно, чтобы прогнать кошмары о кричащих людях, терзаемых когтями крылатых тварей. О горожанах и воинах, которые отказывались помогать уроженцам чужих королевств. О запахе ландышей из венка Е Юн, лежавшего на краю Разлома, почти достаточно. Но все же – не совсем.

Некоторых демонов нельзя усмирить и успокоить никакой колыбельной.

Наступила ночь, и я быстро задремала. Таддас регулярно присылал мне судебные дела из столицы, и сегодняшняя коллекция оказалась особенно изматывающей: в нее входило все – от деревенских споров о принадлежности скота до горничных, которые сообщали об изнасиловании работодателями. Я нахмурилась, зарываясь лицом в подушку. И тут меня кто-то потряс за плечо.

– Уйди, Дайо, – пробормотала я. Он часто меня будил в эти дни и просил, чтобы я помогла ему заснуть. – Я устала.

Но рука так настойчиво трясла, что я поморщилась и села.

Это был не Дайо. Возле меня на коленях стоял Санджит – без рубашки и с растрепанными волосами.

– Он пропал, – сказал он напряженно. – Не буди остальных.

– Что?

Я развернулась. Спальное место Дайо пустовало.

– Он ходит во сне. – Санджит прижал палец к губам. – Если стража услышит шум, сразу прибежит смотреть. Нам не нужны слухи о том, что у наследного принца не все в порядке с головой. Я видел, куда он направился, но нам пригодится твой Дар.

Нас постоянно мучили кошмары, но Дайо приходилось хуже всех. Когда он находился во власти ужаса, только одно могло разбудить наследника: изъятие самых страшных воспоминаний. Я вздохнула и сняла с головы атласный спальный платок, пока Санджит будил Киру. Потом мы втроем прокрались мимо спящих братьев и сестер и направились на балкон. Крутая лестница вела в сад и на бледно-золотистый пляж.

Я выругалась.

– Он что, и впрямь спустился по ступенькам? Он мог сломать шею. Почему стражники его не остановили?

– Они, наверное, не знают, что он спит, – предположила Кира. – Не говори им. Веди себя естественно.

Мы кивнули стражникам у подножия лестницы, как будто полуночные прогулки в исподнем – самое обычное дело. Вооруженные воины поклонились.

После неловкой паузы один из них осмелился спросить:

– Вашим Святейшествам тоже понадобится лопата?

Я удивилась:

– Лопата?

– Его Императорское Высочество попросил ее, Ваше Святейшество. Мы не спрашивали зачем.

– Ох! – Кира прочистила горло. – Нет. Наверняка одной лопаты достаточно для дел принца.

«Чем бы эти дела ни были», – сухо добавила Кира через Луч.

Санджит обратился к стражникам ровным, низким голосом, от которого меня пробрала дрожь:

– Не стоит упоминать о действиях принца кому-то еще.

– Так точно! – отчеканили воины и коротко кивнули.

Затем один из стражников вытащил из настенного кольца пылающий факел.

– Вы возьмете факел, Ваши Святейшества?

Жар коснулся моего лица – пламя трещало и искрило. Каждая косточка в теле превратилась в желе.

На мгновение мне показалось, что я таю, рев пламени становится громче, а пылающие двери Детского Дворца возвышаются надо мной, готовые проглотить заживо…

– Ваше Святейшество, – добавил стражник, глядя на меня. Я рвано и часто дышала. – Вы…

– Она в порядке, – буркнул Санджит. – Доброй ночи.

Джит и Кира повели меня прочь, взяв за руки с обеих сторон. Мы прошли под аркой из свисающих глициний в сад, тоже освещенный яркими факелами.

– Не смотри на них, Тар, – посоветовал Санджит.

– До сих пор? – спросила Кира. – Спустя почти два года?

Я молча кивнула, глядя на свои босые ноги. Руки покрылись мурашками: я почти чувствовала кожей ожоги, которые должна была получить в день своего помазания.

Именно тогда Дайо чуть не погиб в Детском Дворце.

У него шрам остался снаружи, а вот у меня – внутри. Теперь от жара огня – даже от одного звука и запаха – ноги делались ватными. Пламя словно насмехалось надо мной, намекая на некую тайну, пробуждая демонов в глубине памяти. Постепенно я научилась без дрожи зажигать свечи, но костры и факелы все еще вызывали приступы паники.

– Странно, что огонь забрал твои воспоминания. – Кира нахмурилась. – Может, пора пригласить целителя из столицы…

– Не стоит, – отрезала я, избегая ее взгляда.

За садовыми воротами был песчаный склон, плавно переходящий в береговую линию, которую омывали воды океана Обаси. Сперва я подумала, что Дайо исчез, но затем заметила знакомую кудрявую голову: она появлялась из-за песчаной насыпи и пропадала.

Что Дайо делал в яме?

Мы остановились возле ямы, вырытой в нескольких ярдах от пенистых волн. Дайо в мокрой от пота ночной сорочке набирал в лопату песок и выбрасывал его на сушу, что-то бормоча под нос. Обсидиановая маска свисала с шеи.

– Дайо! – Я тяжело дышала. – Дайо, ты нездоров. Очнись.

Принц продолжал копать. Красные от недосыпа глаза невидяще смотрели перед собой. Переглянувшись, мы с Кирой спрыгнули в яму. Санджит уклонился от очередного движения лопатой и отобрал ее у Дайо.

Дайо помедлил, безо всякого выражения глядя на свои уже пустые руки. На ладонях выступила кровь.

В животе у меня словно завязался узел.

– Дурачок! – Я вытерла его пальцы подолом своей сорочки. – Во имя Ама, что тебе снится?

– Верни их, – пробормотал он.

В лунном свете шрам-ожог Дайо казался бледным. К влажной от пота шее прилип песок.

– Вернуть? Кого?

– Детей, – сказал он. – Искупителей. Я будущий император. Я должен… спасти их.

– Искупители нынешнего года уже ушли в Разлом, Дайо, – промолвила Кира мягко. – Большинство мертвы или навеки потеряны. – Она обняла принца за плечи. – Пора это прекратить. Ты должен смириться с тем, чего не можешь изменить. Ты продолжаешь пугать нас, как будто…

– Подземный мир, – перебил Дайо.

Я уставилась на него. И до меня вдруг дошло.

– Ты просил лопату, чтобы прокопать путь в Подземный мир?

Мы с Санджитом и Кирой по очереди переглянулись. Затем начали смеяться, задыхаясь и хватая ртами воздух, – звучало это подозрительно похоже на рыдания. Наши плечи затряслись, и мы держались друг за друга, чтобы не упасть. Дайо не шевелился, глядя на нас отсутствующим взглядом.

Потом Санджит вместе со мной вытащил принца из ямы. Я прижала ладони к вискам Дайо. Жар пульсировал в кончиках пальцев, пока я заставляла его воспоминания умолкнуть. Я стерла и образы стенающих раненых жителей, которые звали на помощь, и визжащих гиеноподобных тварей, и исчезнувших детей.

Дайо обмяк в руках Санджита. Потом ожил и встал, удивленно оглядываясь вокруг.

– Тар… Кира. Джит.

Дайо увидел пляж, и лицо его омрачилось пониманием:

– Двенадцать королевств! Только не снова! Мне ужасно жаль.

– Сделай мне одолжение, братец. – Санджит отряхнул волосы Дайо от песка и дружески похлопал принца по спине. – В следующий раз, когда будешь копать туннель в Подземный мир, возьми лопату побольше. Этой Тереза могла бы пропалывать георгины.

– И будь осторожнее с маской, – добавила я, поправляя цепочку с обсидиановой львиной головой, которая висела у Дайо на шее.

Неуязвимость к смерти не зависела от того, носил он маску или нет. Однако лишь мысль о том, что Дайо случайно ее повредит, вызывала у меня дрожь.

– Интересно, что тогда произойдет? – спросила Кира, хмурясь. – Если ты ее потеряешь?

Дайо пожал плечами:

– Вряд ли будет что-то серьезное. Существуют только две маски Лучезарных, моя и отца. Согласно легендам, они всегда находят путь к владельцам.

Когда мы вернулись в сад, я поморщилась и потерла запястье. Похоже, я повредила руку, пока помогала Дайо выбраться из ямы. Санджит заметил это, немедленно просканировав меня Даром.

– Ты потянула сухожилие, – объяснил он. – Нам нужно заскочить в лазарет.

– Я могу помочь, – вставила Кира.

Я покачала головой:

– Лучше помоги Дайо уснуть.

– Мы ненадолго, – заверил ее Санджит. – Не беспокойся. Мы вас догоним.

Дайо кивнул, виновато мне улыбнувшись. Кира помогла принцу забраться по ступенькам на балкон, а мы с Санджитом остались в саду.

Я выгнула бровь:

– Нам необязательно идти в лазарет. Запястье может подождать до утра.

– Ты сможешь сейчас уснуть?

– Нет.

– Вот и я тоже.

Ночь тонула в предрассветной синеве. Под ногами хрустел белый гравий. Мы снова прошли под аркой цветущих глициний. Санджит был слишком высоким: фиолетовые лепестки скользнули по его обнаженным плечам.

Где-то в полумраке ухнула сова. Я провела пальцами по лозам глицинии, и в ушах зазвенел смех и шепот: когда-то сюда приходили поболтать члены прежних Советов. Поколения Помазанников пробегали там, где сейчас находилась я, и не замечали подслушивающих ветвей у себя над головами.

Между апельсиновыми деревьями притулился деревянный сарай, вокруг которого раскинулся травяной сад Терезы. Когда целители из деревни Йоруа не могли приехать, мы с Санджитом и Кирой практиковались здесь в медицине. Каждый использовал Дар, чтобы лечить стражников и слуг. Санджит осматривал тело пациента на предмет травм, и если недуг был физическим, то Кира пыталась ставить припарки или пробовала исцелить голосом.

Если же недуг был психическим, я забирала воспоминания и меняла их форму, усмиряя старых демонов.

Я никогда не пыталась исцелить себя. По причинам, которые просто не могла объяснить, я чувствовала, что в судьбе Е Юн виновата именно я. На следующий день после катастрофы в Эбуджо я попыталась вызвать тень Е Юн, сжигая остатки венка и дожидаясь всю ночь. Но девочка так и не появилась, даже для того, чтобы укорить меня, и почему-то мне стало только хуже. Я не смела надеяться, что Искупительница выжила. Поэтому позволила ее укоризненному взгляду терзать мои воспоминания, уповая, что чувство вины сделает меня лучшей Помазанницей, чем я была в Эбуджо.

Санджит открыл дверь сарая и нырнул внутрь, зажигая масляные лампы с помощью факела. Лазарет был длинным и узким: вдоль стен стояли полки с бутылками и связками трав. Я ждала на каменной скамейке снаружи. Санджит вернулся с бинтами и заткнутой пробкой бутылью. Я поморщилась, когда его мозолистые пальцы смазали мое запястье маслом примулы.

– Поможет против отека, – сказал он: Джит касался меня с профессиональной точностью, чувствуя сухожилия под кожей. – Однажды ты уже травмировала эту руку. Тебе было тринадцать, ты тренировалась с копьем во дворе.

– Твой Дар и это показывает?

Он вдруг смутился.

– Нет. Но я помню, когда все случилось. – Санджит перевязал мою руку и обрезал излишки ткани ножом. – Не мочи ее. Кира утром подлечит как следует.

– У тебя хорошо получается! – Я покрутила запястьем, восхищаясь работой Санджита. – Тебе не хотелось бы стать полноценным целителем? Вместо того чтобы тренироваться быть Верховным Генералом?

Санджит до побелевших костяшек сжал край каменной скамейки.

– Дайо унаследует Имперскую Гвардию и целую Армию Двенадцати Королевств. Ему потребуется помощь в командовании такой силой. – На груди Санджита до сих пор блестел пот: отобрать лопату у Дайо оказалось не так уж легко. – Я буду тем, кто ему нужен.

На мгновение воцарилась тишина.

– Думаешь, Кира права? В том, что Искупителям Сонгланда никак не помочь?

– Не знаю, – ответил он. – Но нам действительно нужно Перемирие с Подземным миром. Без него в Аритсаре никогда не будет спокойно.

– Но мы могли бы изменить условия Перемирия, – предложила я.

Церемония Продления состоится через шесть месяцев.

После того как правители континента примут условия Перемирия, они вынуждены будут соблюдать их еще сотню лет. Ничего не изменится. Разлом поглотит тысячи детей, подобных Е Юн.

– Я не понимаю, почему Искупители рождаются в Сонгланде. Но если мы заключим новую сделку, начнем с чистого листа, то сделаем соглашение честнее.

Санджит покачал головой.

– Аритские правители такого не допустят. Искупители раньше рождались в каждом королевстве. Никому не ведомо, почему все изменилось, но сомневаюсь, что кто-то захочет вернуться к былому порядку.

Я закусила губу, мрачно глядя в полумрак. На мгновение привычный жар вспыхнул в груди – демон, сжимающий легкие и яростно ревущий, чтобы его выпустили.

– Почему люди ненавидят перемены? – требовательно спросила я.

– Потому что они могут быть к худшему.

– Возможно. Сказать честно, что я думаю? – В груди пульсировала боль. – В глубине души мы просто боимся, что все может стать лучше. Боимся узнать, что зло и страдания, которые мы игнорировали раньше, можно было предотвратить. Если бы мы только попытались…

– Довольно мрачный прогноз.

Я пожала плечами и скрестила руки на груди, успокаивая внутренний жар.

В тенистом садовом сумраке профиль Санджита казался выбитым из камня. Я вспомнила ночь нашего знакомства: тогда черты его лица были по-мальчишески неловкими и угловатыми. Теперь это исчезло: лоб стал широким и выпуклым, а на подбородке и щеках росла густая щетина. Только уши остались прежними и «несерьезными» и торчали, как ракушки.

Мне всегда нравились эти уши.

– Если бы Дайо не нуждался в твоей защите, – спросила я, – если бы он не напоминал тебе Сендила, ты бы все равно присоединился к Совету?

– Да, – произнес он медленно. – Наверное. Во время военных кампаний я видел шрамы, оставленные на континенте войнами прошлого, когда абику делали все что им вздумается. Сжигали города и требовали жертвоприношений, вызывали наводнения и болезни, настраивали королевства друг против друга. Если бы Кунлео не заставили нас всех работать сообща, не объединили ради общей цели… вряд ли королевства бы выжили. Однако я сомневаюсь, что Эноба Кунлео был идеальным или миролюбивым, как утверждается в легендах. Невозможно завоевать империю исключительно харизмой.

– А как насчет членов Совета? – спросила я. – По-твоему, они идеальны?

Он не ответил и легко коснулся пальцами моей перевязанной руки, выводя медитативные круги вдоль запястья.

– Снова она за свое, – прошептал Санджит. – Задает кощунственные вопросы. Еще с детства: одно лишь слово от Тарисай из Суоны… и все кандидаты в Детском Дворце начинали шептаться о том, как они свергнут систему и будут нарушать правила. – Он улыбнулся, и меня перехватило дыхание. – Ты заразительна, солнечная девочка.

Внезапно он убрал руку и сжал ее в кулак.

– Что случилось? – тихо сказала я, и по моей коже забегали мурашки.

Санджит покачал головой, но я надавила:

– Выкладывай.

Он вздохнул.

– Когда я обещал защищать Дайо, я имел в виду не только его жизнь. Но и сердце тоже.

– Это не похоже на тебя – говорить загадками, Джит.

– Сейчас один из тех моментов, – парировал он, – когда я очень хотел бы солгать.

Я невольно рассмеялась. Полная неспособность Санджита подсластить пилюлю давно стала чем-то вроде нашей старой шутки. Его честность была данью Сендилу – потерянному брату, не умевшему лгать и видящему души других людей насквозь.

Санджит сделал глубокий вдох.

И произнес так, будто сражался с собой:

– Дайо однажды понадобится наследник Луча. Он должен выбрать партнершу из Совета. И это будешь ты. Все давно знают, и я не собираюсь мешать. Мне нельзя… усложнять ситуацию.

Я чуть не упала со скамейки.

– Все знают? – Я встала и подбоченилась. – Значит, весь Аритсар просто ждет, когда я забеременею от Дайо?

– Да. – Тон Санджита был пугающе ровным, словно он констатировал непреложный факт. – Некоторые придворные полагали, что это случится еще до того, как мы покинем Детский Дворец.

– Что за…

Я скривилась от отвращения. Люди сплетничают о том, что Дайо спит со мной, еще с тех пор, как мы были детьми?

Санджит тоже поднялся на ноги и нервно провел пальцами по кудрявым волосам.

– Слушай, я не утверждаю, что так правильно, но… когда вы с Дайо вместе… Тар, ты не представляешь, как это выглядит. Сложно объяснить. Вы двое – как планеты, вращающиеся вокруг друг друга. Две стороны монеты.

«Мы родственные души…» Я вздрогнула, вспомнив слова Дайо, произнесенные ночью в Детском Дворце.

– Скоро Дайо перестанет видеть в тебе сестру. – Санджит сжал зубы. – И мне пора смириться с тем, что некоторые вещи не изменить.

– Не изменить? – Я хмыкнула. – А меня об этом никто спросить не хочет?

Лицо Санджита по-прежнему ничего не выражало.

– Я полагал, что эти чувства взаимны.

– Значит, хватит «полагать».

– Потому что это не мое дело? – Санджит посмотрел мне в глаза. – Или потому что я не прав?

– А может, и то и другое?

Он вполголоса выругался и переступил с ноги на ногу, покачав головой.

– Прости. Я веду себя глупо. И… забудь о том, что я сказал.

Какое-то время мы молчали.

– Я никогда не хотела Дайо… в этом смысле, – призналась я наконец. – Ясно? Я убила бы за него. Даже умерла бы. Но я никогда не хотела… большего. – Я задумалась. – Правда.

Теперь на лице Санджита отразилось несколько разных эмоций. Большинство я распознать не смогла, но одну было ни с чем не спутать: она засияла в его глазах, как застенчивые лучи рассвета.

Облегчение.

В животе у меня закружились стрекозы. Я отвернулась, чувствуя потребность вернуться к остальным, оказаться где угодно, только не здесь, опаляемая этим жарким ищущим взглядом.

– Пойду спать, – пробормотала я, зажав больную руку здоровой, и устремилась к арке глициний.

Санджит за мной не пошел.

Но Луч коснулся затылка, и я услышала глубокий, теплый голос прямо над ухом:

«Отдыхай, солнечная девочка. Я согласен на любые сны, которые ты мне дашь».

Глава 13

– Ваш Совет ужасно отстает в учебе.

– Я тоже рад тебя видеть, дядюшка Таддас, – тотчас отозвался Дайо. – Ты чувствуешь себя лучше после путешествия из столицы?

Было раннее утро – прошло всего несколько часов после разговора с Санджитом в саду. За окном кабинета курлыкали голуби. Мы с Дайо сидели плечом к плечу. Таддас расположился напротив – за моим столом.

Он закатил глаза в ответ на эту попытку пошутить со стороны Дайо.

Двое из Одиннадцати советников императора приезжали в Крепость Йоруа каждый месяц, чтобы наблюдать за обучением Помазанников. Час назад из Олуона прибыли Верховный Судья и Верховная Жрица.

При мысли о том, что я встречусь с Таддасом, я нервничала, но с нетерпением дожидалась встречи с Мбали. Я чувствовала себя не подготовленной к роли делегата Суоны, поэтому Мбали выкроила утром время, чтобы посвятить меня в суонскую экономику и обычаи.

Но когда я пришла в кабинет, ее там не было.

– А, я забыл сказать, – сообщил Дайо, зевая и приглашающим жестом похлопывая по диванной подушке. – Я перенес твою встречу с тетушкой Мбали. Ты ведь не хочешь обсуждать скучную суонскую политику так рано, правда? Кроме того, я бы выслушал твои идеи по поводу Первого Указа. Я пригласил дядюшку Таддаса, чтобы посоветоваться.

Удивившись, я отложила заметки по Суоне и достала из-под стола пачку судебных дел.

В качестве наследного принца Дайо мог менять наше расписание, хотя он нечасто пользовался этой привилегией. Это уже второй раз, когда он переносил мои занятия с Мбали.

Когда она приезжала несколько месяцев назад, Дайо внезапно понадобилась моя помощь с визитом в деревню Йоруа.

Я встряхнула головой, отбрасывая раздражение. Дайо прав. Время летит быстро, не за горами и Первый Указ, так что мне необходима консультация опытного Таддаса.

Будущим Верховным Судьям полагалось пройти нечто вроде церемонии совершеннолетия. Она называлась «Первый Указ» и должна была повысить уверенность жителей империи в компетентности нового судьи.

В дворцовом Имперском Зале Помазанник выслушивал некое противоречивое дело, взвешивал свидетельства и выносил официальное решение. По закону Первый Указ Верховного Судьи нельзя было отменить – даже император этого не мог.

Таддас писал мне в Крепость Йоруа, чтобы я изучила судебные дела и выбрала из них одно для вынесения первого приговора.

– Похоже, – произнес Верховный Судья императора, снимая с плеч шерстяной плащ, – благотворительный тур никак не повлиял на вас, дети. Вы столь же безнадежны, как и прежде.

Таддас выглядел бледным: путешествие через камни переноса наверняка не слишком хорошо сказалось на желудке. Удивительно, что он вообще мог сидеть прямо.

– Простите, что отстаю в учебе, Ваше Святейшество, – сказала я, подавляя зевок. – У нас были проблемы со сном.

– Да. – Таддас поправил на шее красный траурный платок, который носил в память о погибших жителях Эбуджо. – Могу только представить, после случившегося в храме. Ваш Совет сел в лужу, хотя от последствий вы избавились впечатляюще быстро. Речь Ай Лин в прошлом месяце помогла жителям Аритсара вновь ощутить себя в безопасности. Бунты сошли на нет. Тебе бы стоило поучиться у своей названой сестры.

Я насупилась:

– Как речи Ай Лин помогут мне решать судебные дела? Прошу прощения, Ваше Святейшество, но я не пытаюсь сделать людей счастливее. Я стараюсь быть справедливой.

– Справедливой… – Морщина между бровями Таддаса стала глубже. – Я часто нахожу этот термин… несколько недальновидным. Но со временем ты поймешь. Ты уже выбрала дело для Первого Указа?

Я передала ему пачку бумаг. Неделями я искала дело, которое не вызывало бы у меня скуку, зато теперь, когда я нашла его, каждое утро уделяла работе несколько часов. Пусть Первый Указ будет безупречным. Может, я и подвела Е Юн, но сейчас у меня появился шанс что-то изменить, помочь людям. Наконец-то я избавлюсь от ужасного и необъяснимого чувства, что я опасна для всех, кто мне доверяет.

Таддас хмуро листал переданные мной бумаги.

Затем недоверчиво хмыкнул, прочитав вслух название:

– «Бипо из Ниамбы против Совета императора Аритсара»?

Я кивнула.

– Сперва я думала, что это шутка. Но я проверила: все законно. Если жители империи могут доказать, что кто угодно – включая членов Совета – несправедливо их обидел, то они имеют право подать жалобу в Имперский Суд.

Позабавленный, Таддас зашуршал бумагами.

– Я бы солгал, – проронил он, – если бы сказал, что не впечатлен.

– Как видите, Бипо – попрошайка. Он обвиняет Совет в том, что из-за решений Помазанников оказался на улице. Когда умерли его родители, бедняга попал в работный дом при сиротском приюте и не имел возможности обучиться торговле или завести семью.

Брови Таддаса взлетели до самых волос.

– И что именно, – спросил он, – ты предлагаешь делать?

Я набрала в грудь побольше воздуха.

– Вынести вердикт в его пользу, – ответила я, доставая еще одну пачку бумаг. Мое сердце бешено билось от волнения, когда я подтолкнула исписанные листы к Таддасу. – Мы – самая богатая империя в мире пяти океанов, почему у нас до сих пор бродят по улицам бездомные дети? Я назову это «Указ об одиноких детях». Только вообразите: мы будем платить аритским семьям серебром за усыновление сирот и обучение их торговому делу, и тогда приюты опустеют в считаные дни. Мы прикажем воинам Имперской Гвардии проверять каждую такую семью, чтобы с приемными детьми хорошо обращались. Награда будет больше за детей постарше и за тех, кто не вписывается в стандарты… У меня тут все расписано подробно.

– Великий Ам, Тар! – воскликнул Дайо, перехватив страницы. – Гениально! Дядюшка Тад, почему мы не подумали об этом раньше?

Морщины на лбу Таддаса стали еще глубже. Он взглянул на мой указ и покачал головой. Вздохнув, Верховный Судья сложил пальцы домиком.

– Такой порыв достоин уважения, – негромко сказал он. – Но в конечном итоге это глупо. Ты знаешь, как много жадных бедняков кинутся в приюты в надежде на серебро? Думаешь, их будет заботить благополучие приемыша?

– А как же гвардейцы? – возразила я. – Они могут проверять.

– Как часто? Каждый месяц, пока ребенок не вырастет? Еженедельно? И сколько это будет стоить короне? Будут ли воины Имперской Гвардии объезжать самые далекие деревни, дабы убедиться, что фермерский приемный сын в очередной хижине не слишком худой?

– Мы могли бы просто… – начала я, но замолчала, в смущении закусив губу.

Я не подсчитывала стоимость отправки воинов в селения Аритсара. Один только налог на камни переноса мог значительно перевесить стоимость содержания приютов.

– Но ведь у нас столько денег! – выпалил Дайо. – Наверняка можно что-то придумать!

– Я понимаю твои возражения, – пробормотал Таддас. – Поверь мне. Тот, кто получает власть Верховного Судьи, сразу хочет исцелить абсолютно все раны на теле империи. Но статус – еще далеко не власть. Не совсем. Нужны ресурсы и экономическая устойчивость. Народная поддержка.

– Но как же справедливость? – потребовала я. – Для детей? Для всех?

Я скрестила на груди руки, глядя на заметки, над которыми трудилась много недель.

«Приемные дети имеют право называть своих опекунов “мать” и “отец”. Ни один опекун не должен отсутствовать дольше недели, за исключением случаев, когда ребенку известно его местонахождение.

В комнате ребенка должно быть окно, которое нельзя заколачивать».

Взгляд Таддаса оставался добрым, но горькие складки в уголках рта стали резче.

– У меня ушло много лет, чтобы понять это, Тарисай. Но правосудие не всегда равнозначно справедливости. Правосудие – это поддержание порядка.

Неправда. Жар сразу вспыхнул в груди, и я вздрогнула от неожиданности. Таинственные приступы почти не случались с тех пор, как мы покинули Детский Дворец. Да что со мной такое? Я постаралась удержать спину прямо и выровняла дыхание.

– Если мое решение непрактично, – спросила я, – то что вы можете предложить, Ваше Святейшество?

Таддас некоторое время о чем-то размышлял. Затем побарабанил по столу.

– Придумал, – сказал он, и лицо его просветлело. – Ты вынесешь вердикт в пользу Бипо и завоюешь тем самым сердца аристократов в Ан-Илайобе. Но вместо «Указа об одиноких детях»…

Он замолчал и взял лист со стола, а в воздухе разлился слабый запах гари. На бумаге начали появляться слова. Я никогда еще не видела лично, как Таддас применяет Дар управления огнем, хотя я получала от Его Святейшества много посланий на телячьей коже с аккуратными буквами, выведенными без следа чернил.

– Ты представишь всем «Указ о Дне сирот», – объявил Таддас, и поверх моего заголовка вспыхнуло новое название. – Праздник для тех, кто мечтает о семье. Объявим день, когда все представители знати будут брать домой сирот до следующего утра. Им даже не понадобится платить: аристократы будут делать это ради моды и для того, чтобы выслужиться перед короной. – Он усмехнулся. – Черт, да они, вероятно, будут соревноваться друг с другом, кто окружит приемыша наибольшей роскошью. Удобно. Красиво.

«И бесполезно», – подумала я мрачно.

Таддас отложил лист в сторону и добавил:

– Сироты вроде Бипо получат временную семью. Проведут ночь на вилле и получат целую тележку сладостей. А семье не придется растить ребенка, который им не нужен. Кто знает, может, аристократы начнут привязываться к сиротам… Они могут быть весьма сентиментальны.

Этот указ ничего не решал. Но теперь мой план казался попыткой поймать журавля в небе, а Таддаса – выглядел таким… правдоподобным. Что лучше: идеальный вердикт, который я не могла воплотить в жизнь, или же компромисс, который всех устроит?

Я медленно собрала черновики и закрыла бумаги в ящик.

– Похоже, это и правда поможет в поддержании порядка, Ваше Святейшество.

– Хорошо. – Таддас улыбнулся, но затем нахмурился, видя, как я расстроена.

Он достал из-за пазухи какой-то документ.

– Я собирался обождать, но теперь вижу, что чем скорее ты привыкнешь к тонкостям управления империей, тем лучше. Вот приказ – прямиком из столицы. Со временем Его Императорскому Высочеству понадобится твоя помощь в его распространении. Вероятно, вам стоит отправиться в очередной благотворительный тур.

Он положил документ на стол, и мы с Дайо наклонились, чтобы его прочитать.

«Указом Его Святейшества Верховного Судьи Таддаса из Мью и именем Его Императорского Величества императора Олугбаде из Олуона, потомка Энобы Совершенного, объявляется следующее:

Все барабаны гриотов, легенды и все исторические свитки каждого королевства надлежит сдать войскам императора. В обмен горожане получат подарки: новые барабаны и свитки с песнями в благодарность от короны.

Подарки будут отражать историю нашей возлюбленной империи. Историю единства и сплочения, а не разобщенности.

Семьи будут поощряться за отказ от национальных имен для детей в пользу имен, отражающих достоинства объединенного Аритсара. Хотя это не является обязательным условием, дети с имперскими именами будут вознаграждены дополнительной едой для их семей, а также тканью в любимом стиле столицы – стиле, названном “Имперское одеяние”.

Император благодарит подданных за помощь в введении новой эпохи мира и единства.

В частных резиденциях необходимо провести обыск, за гриотами будут пристально наблюдать. За отказ подчиниться последует штраф».

– Я предложил «Указ о единстве» императору Олугбаде после катастрофы в Эбуджо, – объяснил Таддас. – Преданность родным королевствам, которую продемонстрировали аритские граждане в тот печальный день, вызвала потери человеческих жизней, – Его Святейшество сжал бледные руки в кулаки. – Награждение семей за рождение детей-изокенов было шагом в правильном направлении, но этого явно недостаточно. Если королевства продолжат воспринимать себя как отдельные государства вместо единого Аритсара… мы никогда не переживем еще одного нападения абику.

Дайо дотронулся до моей руки, которой я схватилась за сердце. Слова указа заставили дракона в груди взреветь в полную силу, и я охнула, пытаясь его подавить. Но прежде чем я успела ответить, острый взгляд Таддаса скользнул к дверному проходу, занавешенному тканью.

Серьезность растаяла на его лице, как масло под лучами солнца, и я тут же сообразила, что в комнате появилась Мбали.

– Мы никогда не сходились во мнениях по этому пункту, Таддас. – Верховная Жрица Аритсара прислонилась к дверному косяку, нити светло-желтого одеяния Мбали поблескивали на свету.

– Доброе утро, тетушка, – поприветствовал ее Дайо. На мгновение он вдруг занервничал, переводя взгляд на нее, а потом на меня и обратно. – Ты ведь здесь не для того, чтобы заниматься с Тарисай? Нам еще столько нужно обсудить с дядюшкой Таддасом!

– Дайте угадаю. – Голос Мбали походил на песню, такой же звонкий и чистый. – Господин Верховный Судья уже успел впечатлить вас, высказав свои уникальные мысли по поводу справедливости?

– Он считает, что такого понятия не существует, – пробормотала я, сумев остудить жар в груди. – А есть только порядок.

Мбали с отвращением сморщила мягкий круглый нос.

Браслеты зазвенели на ее татуированных руках, когда она требовательно обратилась к Таддасу:

– Ты прекрасно знаешь, – начала она, – что в глазах Сказителя справедливость порождает порядок.

Таддас вспыхнул.

– Я лишь пытаюсь сделать так, чтобы мир не развалился на части.

– Но мы уже рисковали вызвать хаос ради благого дела. – Мбали таинственно улыбнулась. – Верно?

Воздух заискрил энергией, передаваемой через Луч: Советники императора что-то мысленно обсуждали, и, судя по их взглядам…

Хорошо, что я не слышала разговора.

Когда молчаливый обмен закончился, Мбали направилась к нам. Однако шаги ее были нетвердыми – как и Таддас, она пока не восстановилась полностью после путешествия через камни переноса. Мбали рассмеялась, когда мы с Дайо вскочили, чтобы не дать ей упасть. Жрица обняла нас: меня окутал сладкий запах какао-масла. Когда наши щеки соприкоснулись, Мбали намеренно показала мне воспоминание: мы с Дайо, одиннадцатилетние, хихикающие из-за украденных из кухни сладостей, бежали по Детскому Дворцу, не разнимая рук.

Мы даже не знали, что Мбали наблюдала за нами через глазок в потайной дверце.

Подмигнув, она дотронулась до кулона в виде пеликана и постучала по нашим с Дайо подбородкам в знак благословения:

– Великий Ам, Таддас. Кажется, только вчера эти двое шепелявили молитвы в Зале Снов. Неужели это и есть те самые нарушители спокойствия?

– Они самые, – сказал Таддас коротко, и Мбали адресовала ему усмешку.

– Да брось, ты скучал по ним. А я пришла забрать твою звездную ученицу: она нужна в саду.

Таддас помрачнел.

– Тарисай сильно отстает в учебе. Мы только начали…

– Двенадцать королевств, Тад, сегодня канун праздника!

Мбали показала жестом на коридор, который слуги Крепости Йоруа украсили пальмовыми листьями, блюдами с сырым мясом козы и очищенными бананами.

Сегодня был канун Ну’ина – праздника, посвященного тому дню, когда Пеликан Ам накормил Королеву Землю своей кровью, чтобы вернуть ей здоровье и создать человечество. Это был единственный праздник, который разделяли все четыре главных религиозных течения Аритсара. Вечером Совет вместе с Дайо собирался посетить деревню Йоруа, где местные будут пировать и веселиться до рассвета.

– Детям надо подготовиться, – заметила Мбали. – Плетельщицы прибыли, Тарисай ждут в саду. Ей пора идти. Уверена, ее названые сестры не смогут как следует посплетничать без нее.

– Не так быстро! – рявкнул Таддас, прежде чем я успела сбежать, и вручил мне гору бумаг с судебными делами. – Займись ими, пока будешь сидеть в саду и бездельничать. Найди меня, если возникнут трудности. И ради Ама, хватит уже пытаться быть справедливой.

Глава 14

– Смотрите-ка, кто наконец сбежал с занятий! – поприветствовала меня Кира, когда я очутилась в саду.

Она кивнула на подушку рядом с собой и протянула мне кубок с пальмовым вином.

На траве были раскиданы покрывала и бутылочки с косметическими снадобьями, в воздухе разливался запах оливкового масла. Мои названые сестры сидели в кругу и болтали, пока плетельщицы устроились рядом на стульях, заплетая девушкам волосы.

– Мы уж думали, Громобровный Тад не отпустит тебя никогда, – вставила Майазатель. – Подожди, это что, судебные дела?

– Мне пришлось взять их с собой. – Я виновато вцепилась в задания Таддаса, плюхнувшись на подушку. – Он считает, я отстаю. Знаю, знаю…

Я закрыла лицо: Майазатель, Кира, Тереза, Ай Лин и Эмерония начали бросаться в меня плодами фигового дерева.

Плетение косичек было священным: во время него запрещалось учиться. Раз в месяц в Крепости Йоруа слегка ослабляли строгие меры безопасности и приглашали мастериц красоты из дворца. Они расчесывали наши колтуны ловкими пальцами и укладывали волосы Помазанниц в придворном стиле Олуона: сотни косичек, украшенных мягкой шерстью, обожженной на концах, чтобы пряди не расплелись. На создание такой прически уходило несколько часов, зато и сохранялась она неделями.

Я не шевелилась, пока плетельщица тянула и распутывала мои кудряшки деревянным гребнем с редкими зубьями, вплетая в волосы насыщенно-темную шерсть с золотинкой, – чтобы оттенить цвет волос.

– Кроме сладких плодов у нас есть жареные чин-чин. И пальмовое вино, – сказала Ай Лин, указывая на каждое лакомство и хитро улыбнувшись. – Мне удалось уговорить повара. Он хотел оставить это для праздника.

– Думаю, местные не сильно расстроятся, – проронила Тереза с шутливой серьезностью. Мастерица вплетала в ее светлые косички белую шерсть. – Некоторые их блюда опьяняют даже больше, чем вино.

Майазатель чуть не подавилась напитком:

– Двенадцать королевств, Реззи! Вот уж от кого я не ожидала такое услышать…

– Может, меня и растили в строгости, – прервала ее Тереза сухо, – но я не вчера родилась. У нас в Нонте тоже празднуют Ну’ина, хотя мы называем это Фет дю Фо. И мне известно, что происходит, когда девушка обнаруживает в вине розовый бутон.

– В Олуоне это не розовый бутон, – заметила Кира, – а ракушка каури. Великий Ам, надеюсь, я ее сегодня не найду! – Она сморщила нос. – Даже не представляю, на что бы я ее обменяла.

– На поцелуй! – Майазатель ухмыльнулась. – Или на что-то более интересное. Зависит от тебя, жрица.

Кира порозовела. Эмерония непонимающе на нас смотрела.

– Вы говорите о сексе, – заявила она в обычной прямолинейной манере. В Совете она оказалась младше всех – ей едва исполнилось тринадцать. – Значит, канун Ну’ина в Олуоне празднуют вот таким образом? Напиваются и делают детей?

Ай Лин расхохоталась, похлопав Эмеронию по колену.

– И не только. Бедная Эм. Неужели в Бираслове нет священных праздников?

Эмерония нахмурилась, как всегда при малейшем намеке на снисходительность.

– В Бираслове, – ответила она, фыркнув, – Люди Крыла отмечают Ну’ин пиром и всенощным бдением. Даром Ама Королеве Земле была жертва, а не праздник.

– Тогда я рада, что родилась в Кетцале, – хмыкнула Майазатель. – Люди Колодца умеют расслабляться.

– Как и Люди Крыла, – возразила Кира, принадлежавшая к тому же религиозному течению, что и Эмерония. Порозовев еще сильнее, она добавила: – Хотя я и не собираюсь целоваться с кем-либо.

Майазатель и Ай Лин, разумеется, только стали дразнить ее более усердно.

– В вино на празднике опускают разные безделушки, – объяснила я Эмеронии, понимая, каково это – чувствовать себя оставленной за бортом. У меня ушли годы, чтобы разобраться в бесчисленных традициях Олуона. – Ракушки, кусочки костей… всякое такое. Некоторые считаются плохими, другие – хорошими. Если найдешь хороший сувенир, можешь его на что-нибудь обменять. Ракушка каури стоит… одну услугу.

– От любовника? – спросила Эмерония.

– От кого захочешь, – ответила я ей в тон, пошевелив бровями.

Эмерония невольно рассмеялась.

– Я бы не стала обмениваться с мальчиками, – сказала она. – Девочки красивее. Может, за исключением Тео.

– Тео тебя не поцелует, – сообщила ей Ай Лин. – Насколько мне известно, он все еще посвящает сопливые любовные стихи фермерским мальчишкам в деревне Йоруа. Кроме того, члены Совета не могут обмениваться ракушками каури друг с другом. Нам нельзя влюбляться.

– Говори за себя, – вклинилась Майазатель. – Хотя то, чем мы с Камероном занимались на прошлый канун Ну’ина, нельзя назвать любовью…

– Майа, – прошипела я предупреждающе, бросив взгляд на плетельщиц.

Их лица остались умиротворенными: в ушных раковинах женщин поблескивали пробки из желтого воска. Все слуги, приходившие к Одиннадцати принца, были обязаны затыкать уши, дабы не быть в курсе наших дел.

– Не беспокойся, Тар! – Майазатель прищурилась. – Все в курсе, что члены Совета на самом деле целибат не соблюдают. Они встречались веками. Ты читала некоторые из сообщений, нацарапанные на стенах спален в Йоруа? – она усмехнулась. – А еще, разумеется, нельзя забывать о Колчане Энитавы.

Майазатель многозначительно замолчала, отпивая большой глоток из кубка и полируя ногти небольшим ножиком.

Ай Лин закатила глаза.

– Ладно, Майа, допустим, я купилась. Что за Колчан Энитавы?

Майазатель невинно захлопала ресницами.

– Ну что вы, это просто дерево! С гладкими ветвями, которые растут вертикально, как переплетающиеся руки. Воины раньше делали колчаны из его древесины, потому что оно гибкое и поет. – Она сделала еще один долгий глоток из кубка, подогревая наше любопытство. – Когда дует ветер, ветви гудят, как флейты. Достаточно громко, чтобы заглушить любые звуки, которые может произвести какая-нибудь парочка в тени Энитавы.

Мои названые сестры нервно захихикали.

– Дерево растет возле утеса, к северу от Йоруа, всего в миле от замка. Скалы скрывают место от зевак. Советники встречаются там уже много веков.

На лице Киры появилось обманчиво-спокойное выражение, как всегда, когда она пыталась решить, отвечает ли что-то ее представлениям о нравственности.

– Я знаю, что у большинства из вас уже были интрижки, – неторопливо начала она. – Но что насчет имперского закона? Люди, выступающие от лица целых наций, не должны строить друг другу глазки. Подразумевается, что мы беспристрастны, иначе подданные могут заподозрить фаворитизм.

– Только если они об этом узнают, – парировала Ай Лин. – Смысл Совета в том, чтобы предотвращать войну. А если мы сохраним у подданных ощущение равенства, то не имеет значения, что мы делаем за закрытыми дверями. – Она горько улыбнулась. Это была настоящая улыбка, не та очаровательная с ямочками, которая появлялась на ее губах, когда девушка произносила свои речи. – Мы не настолько святые, как люди думают.

– Ты будущая Верховная Судья, – обратилась ко мне Эмерония. – Ты бросишь нас в тюрьму, если у нас будут любовники?

Я засмеялась, не вполне уверенная в том, как ответить. В конце концов, следить за исполнением закона – моя прямая обязанность. Или, по крайней мере, я так думала до сегодняшнего занятия с Таддасом.

Его слова всплыли в памяти.

«…правосудие не всегда равнозначно справедливости. Правосудие – это поддержание порядка».

– Ай Лин права… наверное. – Я пожала плечами. – Цель Совета – предотвратить войну. Пока мы защищаем Аритсар днем… – мой взгляд невольно скользнул по скамейке, на которой мы сидели вчера с Санджитом, – то не столь важно, чем мы занимаемся ночью.

Тереза предупреждающе прогудела:

– Если я что и выучила в то время, когда жила при нонтском королевском дворе, это лишь одно – тайное всегда становится явным.

Несколько часов спустя я почувствовала запах паленой шерсти. Плетельщица поднесла свечу к кончикам моих косичек, запечатывая веревочные концы один за другим. Я задержала дыхание, прижав руки к бедрам, чтобы конечности не дрожали.

«Это просто пламя свечи. Не глупи. Оно тебе не навредит».

Женщина вручила мне зеркало. Сотни косичек ниспадали по плечам, сверкая маслом и золотыми вкраплениями. Очень красиво, но…

Я постучала пальцем по уху мастерицы, попросив ее убрать воск.

– Очень туго, – пожаловалась я. – Кожа головы болит.

Плетельщица, которая на миг вытащила пробку, подняла бровь:

– При всем уважении к Вашему Святейшеству… именно так благородные дамы заплетают волосы в столице. Никаких неряшливых прядей, как делают в деревне! Подумайте о титуле. Ни один волосок не должен выбиваться из прически благородной дамы Олуона. Полный контроль.

Я вновь оглядела себя, вспоминая, как тряслась из-за пламени свечи. Возможно, мне действительно не помешает немного контроля над собственной жизнью.

– Это идеально, – поблагодарила я плетельщицу, улыбнувшись, и она самодовольно поклонилась.

Пока мои названые сестры делали друг другу комплименты по поводу новых причесок, я виновато собрала свои задания. Я почти не притронулась к ним за все время и поморщилась от мысли, что опять придется разговаривать с Таддасом. Но ведь он и правда предложил помощь. Вероятно, я сумею найти его до начала праздника. С затекшими от долгого сидения ногами я поднялась с подушки, чувствуя, как болезненно тянет кожу головы, и отправилась на поиски Верховного Судьи.

Кабинет был пуст. Неудивительно, наверняка Таддасу требовался отдых после путешествия через камни переноса. Я завернула за угол и поднялась по широким ступенькам, решив пойти в спальню. Затем остановилась: из полутемного коридора, ведущего к гостиной, которой мы никогда не пользовались, я услышала приглушенное рычание, подозрительно похожее на голос Таддаса.

Я нахмурилась и все же свернула в коридор. Что Верховный Судья там забыл? Одна из деревянных дверей гостиной оказалась слегка приоткрыта, как будто кто-то второпях забыл притворить ее как следует. Из щели на пол падала полоска света. Я медленно подошла и подняла руку, чтобы постучать. Однако кисть застыла в воздухе.

На покрытом пылью диване Мбали оседлала Таддаса, прильнув к его груди. По полу была разбросана одежда. Таддас прижался лицом к шее жрицы: их тела переплетались в тусклом свете, льющемся из занавешенных окон.

Я не моргала. Решила, что если глаза останутся открытыми, то увиденное просто испарится, как вода с камней. Развернувшись на пятках, я бросилась обратно по коридору. Я шла к себе в комнату. Я с самого начала направлялась именно туда.

А в гостиной никого не было.

Мои сандалии милосердно не издавали ни звука. Я выскользнула из коридора, почти сумев сбежать от этой тайны, – и врезалась в слугу, который обычно трудился на кухне.

– Ваше Святейшество! – вскрикнул он, всполошившись, и принялся поднимать тряпки и ведро, которые выронил при столкновении.

– Куда ты это нес? – спросила я.

Вопрос прозвучал резче, чем я намеревалась.

– Надо вытереть пыль, Ваше Святейшество. Простите. Я только…

Я встала у него на пути и громко спросила:

– Ты ищешь Его Святейшество Таддаса?

– Нет, Ваше Святейшество. Я собирался…

– Его Святейшество Таддас у себя в комнате, – продолжала я. Мой голос разносился по всему коридору. – В другой части замка. Он велел мне передать сообщение Ее Святейшеству Мбали. Возвращайся на кухню и подай гостям пальмовое вино. Через пятнадцать минут, – закончила я неторопливо, – ты найдешь Его Святейшество Таддаса в западной гостевой спальне, а Ее Святейшество Мбали – в восточном саду.

Позади я услышала из гостиной тихий шорох.

Я маниакально улыбнулась слуге:

– Свободен.

Он поклонился и ушел, быстро скрывшись из виду. Улыбка осталась у меня на губах, пока ноги несли меня обратно в кабинет. Я аккуратно положила судебные дела на стол, опустилась на диван и упала лицом в подушку.

* * *

Моя спальня в Крепости Йоруа едва ли заслуживала свое название. Она использовалась только для хранения вещей: копья, подарков простолюдинов и устрашающей коллекции туник и одеяний. Я стояла без одежды и перебирала наряды, пропитанные воспоминаниями. Я вслушивалась в музыкальный гул рынка, и кожу покалывало от резкого жара красильных чанов. Тело было словно сделано из ткани, которую сплетали искусные руки ткачей.

Воспоминания неодушевленных объектов часто сбивали с толку, и обычно я их избегала, но сегодня порадовалась возможности отвлечься.

Минуло несколько часов с тех пор, как я наткнулась на Мбали и Таддаса. На коже блестели капли воды после посещения общей бани: Совет пожелал освежиться перед праздником. В мраморном зале, разделенном на женскую и мужскую половины, мы отмывались мылом из золы какао-бобов и плавали в пахнущих орхидеями бассейнах, стараясь не намочить косички. Во время омовения я слышала, как плещутся и буянят названые братья. Один голос, глубже других, особенно меня волновал: от гладких плит эхом отражался раскатистый смех.

Я провела беспокойными пальцами по одежде, убеждая себя, что хочу впечатлить на празднике лишь деревенских. Будущая Верховная Судья должна выглядеть безупречно. Моя нерешительность не имела ничего общего с кое-чьими широкими плечами и глазами чайного цвета. Совсем ничего.

Я до блеска натерла кожу маслом ши. Нити с радужными бусинами украшали руки и шею, как принято в Суоне. Как правило, в аритской моде смешивались стили со всей империи, но Помазанникам желательно было носить одежду родных королевств. Я задумалась. Изменится ли негласное правило после «Указа о единстве», созданного Таддасом?

Празднование Ну’ина проводились жрецами всех четырех религиозных течений Аритсара, включая жрецов Углей. Я поежилась, заранее собираясь с духом: на торжестве будет много открытого огня. Не в силах избавиться от мыслей о пламени, я выбрала одеяние в красно-желтых тонах. Узор я придумала сама: женщины из деревни Йоруа научили нас самостоятельно окрашивать ткань воском. Во дворе замка я вместе с назваными сестрами часами рисовала узоры на материи с помощью пчелиного воска.

Когда мы заканчивали, то опускали ткань в чаны с краской, а потом – в кипящую воду. Воск таял, а узоры оставались.

Я завернулась в полотно. На бедра лег узор из повторяющихся красно-коричневых силуэтов – охотницы и хищника с густой гривой. Фигуры соединялись копьями и хвостами так, чтобы женщина и зверь сливались воедино. Даже пристально разглядывая рисунки, я не могла сказать наверняка, кто кого пожирал.

Глава 15

– Чего ты ерзаешь? – Кира шутливо ткнула меня локтем, перекрикивая музыку. – Просто присоединяйся к ним.

– Я не танцую, – сказала я, чувствуя неловкость. – Оставь меня в покое.

Совет прибыл в деревню Йоруа на паланкинах, в окружении охраны и слуг.

Местные приветствовали нас барабанным боем и пальмовыми листьями, бросая ветки на дорогу и исполняя старинную народную песню:

Одиннадцать лун вокруг трона танцевали,

Одиннадцать лун вокруг солнца сияли,

Сияли славой, славой.

Взамен мы принесли много еды, чтобы деревне хватило на всю неделю.

Праздник проводился на побережье океана, под сверкающим черным покрывалом ночного неба. В воздухе пахло кайенским перцем. Беспрерывно звучали барабаны. На землю проливалось козье молоко и медовуха. На столах возвышались горы блюд с рисом и специями, а лица детей блестели от жира и крема. Совет наблюдал за торжеством, устроившись на подушках на узком помосте, уставленном подарками от деревенских жителей – травами и деревянными статуэтками, приносящими удачу. Таддас и Мбали сидели на отдельном помосте.

После того как Мбали благословила торжество, служители храмов Глины, Колодца, Углей и Крыла начали священные танцы.

Все представители четырех религиозных течений Аритсара поклонялись Сказителю и верили в общую историю сотворения мира. Но Люди Глины больше всех остальных почитали Королеву Землю. Многие жили в фермерских королевствах, вроде Суоны, Мью и Морейо, отказывались от мяса и протестовали против вырубки лесов и развития городов.

Люди Колодца, напротив, критиковали Землю за измену Воде. Они чаще жили в приморских регионах – в Спарти, Нонте, а также встречались и в Джибанти, зарабатывали морским промыслом и открывали острова и континенты за пределами Аритсара. Но самые преданные верующие Колодца издавна обитали в тропических лесах Кетцалы, молясь озерам и подземным рекам.

Люди Углей – самое популярное религиозное течение в Олуоне и Дирме – считали, что своими богатствами Земля обязана Полководцу Пламени, и в благодарность добывали из шахт драгоценные камни и металлы, ковали оружие и инструменты. Наконец, наиболее строгие королевства вроде Бираслова и Благословенной Долины привлекали Людей Крыла, которые почитали только Пеликана – Сказителя Ама. Они покрывали платками головы, считали других богов ниже Ама и ценили в жизни простоту, набожность и жертвенность.

Барабанный ритм ускорился. Священнослужители стали вместе танцевать ирубо – пляску-пантомиму, изображающую Пеликана, летящего к Королеве Земле и пронзающего собственную грудь ради ее спасения. Тела людей блестели от пота и кровавой краски, пока они извивались под напряженную музыку. Они подпрыгивали и кружились, натягивая мантии из перьев на спине, как крылья.

Кира снова пихнула меня в бок. Она выглядела потрясающе в тунике и штанах в цветах родного королевства. На голове у нее покоился полупрозрачный зеленый платок, а талию и лоб опоясывали серебряные монеты.

– Я собираюсь его выучить! – воскликнула она. – Танец ирубо.

Я застонала:

– Почему тебе всегда нужно учить все наизусть?

Круглое и радостное лицо Киры порозовело. Я подозревала, что на ужин она выпила слишком много вина, хотя взгляд ее светло-ореховых глаз оставался ясным.

– Просто я устала слушать о том, чего якобы не должна знать.

Некоторое время я молчала. Ритмичные звуки струн, барабанов и маракасов сплетались в единую мелодию.

Мне смутно привиделась картина: я стояла у окна, глядя на громко поющих детей в саванне.

Но рушились империи, а люди предавали.

Солнце-Луч-Солнце вновь будет всеми править,

Когда все сказано, сказано,

И все сделано, сделано.

– Там, откуда я родом, – сказала я Кире, пока танцоры ирубо кружились вокруг нас, – музыка, кажется, была запрещена. Каждый раз, когда я слышу песню, я словно что-то краду.

В центре праздничной поляны зловеще светилась красным большая яма. Над ней в ночном воздухе змеилось марево жара от языков огня и раскаленных добела углей.

Деревенские выкопали яму в качестве символа путешествия Ама в Подземный мир. Если кто-то из пирующих находил в вине неудачливый сувенир, то бедолага считался проклятым вплоть до следующего Ну’ина… если только кто-нибудь не вызывался пересечь ради него яму. Через нее пролегала одна-единственная доска – до смешного узкий мостик.

Однако это было только для представления. Большинство празднующих скорее согласились бы вытерпеть год неудачи, чем заставить кого-то из друзей пересекать ради них хлипкий настил, перекинутый над смертоносной печью.

У меня ладони потели каждый раз, когда кто-то из танцоров слишком близко подходил к краю. Мне хотелось кричать, когда деревенские дети заглядывали в яму, бросая туда кусочки козьего жира и хихикая под треск пламени. Неужели они не знают, как опасен огонь? Как жесток он и коварен?

«Нет. Эти дети – нормальные. А вот ты – нет». Я набивала рот жареными бананами и запивала вином, надеясь, что хмель успокоит нервы. Голова все еще болела от тугих косичек – кожа пульсировала при каждом повороте.

Жрецы закончили танцевать ирубо под громкие аплодисменты и одобрительные крики толпы. Музыканты заиграли озорную мелодию, используя колокольчики и маракасы.

Дети выбежали на поляну и стали по очереди изображать самые худшие танцы, которые они только могли придумать.

Они поджимали губы и гримасничали, зазывая:

– Братья и сестры, повторяйте за мной, но не смейтесь, повторяйте за мной, но не смейтесь…

Каждый ребенок должен был скопировать движения ведущего танцора, не улыбаясь и не выпадая из ритма, иначе считался проигравшим.

Члены Совета и принц пытались сохранить достойное выражение на лицах, но уже через несколько минут наши щеки болели от смеха. Дайо спрыгнул с помоста и присоединился к танцующим детям. С шутливой серьезностью он двигал бедрами в такт музыке и размахивал руками.

Местные наблюдали за ним, потеряв дар речи. Потом какой-то маленький мальчик осмелился хихикнуть. Затем фыркнула пожилая женщина, и вскоре уже вся толпа, как приливная волна, повторяла нелепую пляску будущего императора, не в силах сдержать смех.

Дайо широко улыбался. Он напоминал мне озеро в саванне, как магнитом притягивающее к себе всех живых существ, которые стремились утолить жажду. Ему не требовалось даже прилагать усилия, чтобы люди полюбили его. И чем ярче он сиял, тем более хрупким казался.

Дайо был главной надеждой империи – и мы ни при каких обстоятельствах не могли его потерять.

Я подскочила на месте, когда яма снова полыхнула: кто-то бросил туда ароматическое масло. Это сделали с умыслом: наступил момент выбора сувениров. Старейшины деревни, лица которых скрывали огромные деревянные маски, читали молитвы над сосудами с вином. Клиновидные горла емкостей мешали увидеть, что именно находится внутри.

Старейшины подзывали нас по очереди, чтобы зачерпнуть вино из сосуда небольшим ковшиком с гладкой ручкой. Мы должны были осушить его до дна и обнаружить сувенир.

Дайо подошел первым и выловил гладкий какао-боб. Значение сувенира было известно всем: горько-сладкое будущее.

– Вы можете обменять этот символ, – произнес один из старейшин. – Или вы желаете его оставить, Ваше Императорское Высочество?

Дайо сомкнул вокруг боба изящные пальцы.

– Разумеется, оставлю, – промолвил он, поднимая сувенир над головой и произнося традиционную фразу: – Я проглочу горечь, чтобы жизнь моих подданных всегда была сладкой!

Под одобрительные возгласы деревенских Дайо прожевал сырой боб, и в животе у меня заурчало по необъяснимым причинам. Маленькая девочка короновала Дайо венком из травы и затрепетала перед ним с некоей пока не озвученной просьбой. Он опустился на колено, чтобы выслушать малышку.

Девочка застенчиво показала на обсидиановую маску:

– Сделай так, чтобы она светилась.

Дайо широко улыбнулся и громко сказал староолуонское слово, выгравированное на маске, призывая силу Лучезарного:

– Олойе!

Глаза маски ослепительно вспыхнули: зрители, ахнув, прикрыли лица. Затем собравшиеся разразились радостными криками и захлопали в ладоши: многие верили, что божественный свет Лучезарного означал для деревни целый год невероятной удачи.

После Дайо свои сувениры и праздничные венки получили Таддас и Мбали, а потом – мои названые братья и сестры. Остались только я и Санджит. Когда я пила из ковша, что-то твердое стукнулось о зубы. Я выплюнула предмет в ладонь.

Это был кусочек янтаря, сверкавший на свету. В нем имелось отверстие, как будто предназначенное для цепочки. В воспоминаниях камешка я почувствовала тепло чьей-то кожи и биение сильного, упрямого сердца. Старейшины, казалось, пребывали в замешательстве: они коротко посовещались между собой.

– Власть, – изрек один из них наконец. – Таково традиционное значение этого символа, поскольку янтарь украшает короны аритских императоров. Но раз вы – девушка, то янтарь означает близость к величию. Возможно, – добавил он и скромно поклонился, – вы понесете бремя власти.

Мое лицо вспыхнуло. По толпе прошелся шепот, перемежаемый сдержанными смешками. Похоже, слухи обо мне и Дайо распространились не только в столице.

Кира непочтительно хмыкнула. Наши взгляды встретились. Она закатила глаза, и из моего горла вырвался смех. Мой стыд исчез.

Я подняла сувенир над головой.

– Я понесу бремя власти в Аритсаре, – заявила я резко, – при помощи своего имперского скипетра. Моими детьми как Верховной Судьи станут равенство и справедливость. Возможно, – продолжала я холодно, – это будут мои единственные дети. Да здравствуют солнце и луны.

Толпа затихла. Я неторопливо сунула янтарь в карман, приняла «корону» из травы и вернулась на место. Когда я проходила мимо деревенских, которые хихикали надо мной минуту назад, они в страхе опускали взгляды. Хорошо.

Настала очередь Санджита. Он выглядел великолепно в черных одеждах, длинной богато украшенной тунике и льняных штанах, которые обычно носили принцы Дирмы. Когда старейшины увидели, какой сувенир он достал, то молчали еще дольше, чем в моем случае.

Издалека казалось, что Санджит держит камень цвета слоновой кости. Затем он повернул предмет к огню.

Я увидела маленький череп.

– Ваши руки созданы для смерти, – молвил старейшина. – Другого толкования быть не может. Этот символ нельзя обменять.

Наш Совет возмущенно зашептался.

– Это несправедливо, – пробормотала я.

Но Санджит лишь пожал плечами.

– Ничего нового. – Он покатал череп на широкой ладони. – Я надеялся когда-то, что Ам использует мои руки для исцеления, а не для убийств. Но не я здесь принимаю решения. Верховный Генерал защищает невинных. Я согласен замарать руки, чтобы сохранить своего принца чистым.

Затем он встал на колено, чтобы принять праздничную «корону». Однако девочка, вручавшая венки, не сдвинулась с места. Когда Санджит посмотрел на нее, в глазах малышки сверкнул ужас.

– Грубая девчонка! – упрекнула ее одна из деревенских женщин – похоже, ей было стыдно. – Ты должна короновать Его Святейшество.

Ребенок по-прежнему не шевелился, глядя на Санджита глазами загнанного оленя.

– Я не хочу, – захныкала девчушка. – Нет…

Санджит побледнел.

– Пожалуйста! – Он протянул к ней руку и улыбнулся. – Не бойся.

Девочка отскочила, как будто Санджит попытался ее ударить:

– Нет, Медведь, не бей меня!

Расплакавшись, она убежала в толпу, бросив венок на землю.

Долгое время Санджит стоял на одном колене, молча глядя на «корону». Затем поднялся, натянув на лицо привычную маску безразличия.

Несколько храбрых местных жителей подошли, чтобы отряхнуть венок от пыли, обступив Санджита и рассыпаясь в извинениях, пока Дайо и остальные советники требовали у старейшин другое истолкование.

Я молчала. Ноги сами сошли с помоста. Мир вокруг потускнел, голоса превратились в белый шум, поле зрения сузилось до единственной точки. Я не могла остановиться. Не могла отступить. Только не сейчас.

Покрываясь холодным потом, я услышала чей-то панический возглас:

– Ее Святейшество Тарисай пересекает яму!

Босые ступни царапнула горячая древесина – я сбросила сандалии на краю ямы. Доска была слишком узкой, чтобы стоять на ней обеими ногами сразу: приходилось ставить одну перед другой, а значит, смотреть вниз.

Адская пасть пламени ухмылялась мне в лицо.

Я едва сумела подавить крик. Угли распались, посылая вверх облако искр. Яма исчезла: я снова бежала к дверям спальни в Детском Дворце. Воздух кипел, и я не могла дышать, не видела, куда иду, Дайо снова умирал, и все это – из-за меня…

Перед глазами вспыхивали красные и белые пятна. Я продолжала ступать по неустойчивой доске почти вслепую. Глаза щипало от слез и дыма. Море раздвоенных языков вздымалось вверх вместе с жаром и светом. Я слышала их торжествующий рев: «Наша, наша, наша!»

И вдруг поняла, почему так боялась огня.

Пламя знало.

Знало, кто я на самом деле. Считало меня своей дочерью. И приказывало мне разрушать и сжигать.

Пламя не причинит мне вреда: ведь оно меня создало.

«И однажды, Сделана-из-Меня, – прошептал чей-то голос; я почувствовала мускусный цветочный аромат, – ты снова будешь моей».

– Нет, – прошептала я – и споткнулась.

Стопы коснулись рыхлой земли.

Стража и мои названые братья и сестры с облегчением бросились ко мне, подхватывая, чтобы я не упала. Они проверили, нет ли ожогов, стряхнули тлеющие угли с одеяния, затоптав искры в грязи. Меня трясло, но я, проигнорировав хлопотавших вокруг меня людей, решительно прошла сквозь толпу – туда, где застыл Санджит.

В его глазах блестели слезы. Маска безразличия исчезла с лица, на котором теперь отражались потрясение, недоверие и обжигающая страсть, от которой мои ноги сделались ватными.

Я забрала у Санджита череп и подняла над головой.

– Я отменяю проклятие Санджита из Дирмы, – выдавила я, хрипя от дыма. – Его руки созданы для жизни, а не для смерти. Узрите же!

И я швырнула череп в огонь. Раздались одобрительные возгласы деревенских и оглушительная барабанная дробь. Я взяла оставшийся травяной венок и возложила на причесанные кудри Санджита.

Он прижал мои руки к своим щекам; сердце бешено забилось в груди, но внезапно он резко отпрянул и направился к старейшинам.

Санджит протянул руку, молчаливым жестом требуя ковш.

– Хорошо, – сказал старейшина, с сомнением вручая ему ковшик. – Поскольку ваш символ был отменен, вы можете выбрать снова.

Санджит зачерпнул вина, отпил его и выплюнул на ладонь сверкающий рубин.

– О! – радостно выдохнул старейшина. – Отличный сувенир. Ам благосклонен к Его Святейшеству…

Зрители удивленно ахнули, когда Санджит швырнул рубин на землю. Он опустил ковш снова, и на этот раз выловил изумруд размером со сливу – в два раза ценнее, чем предыдущий сувенир.

Но и его Санджит тоже выбросил.

Вся деревня, затаив дыхание, наблюдала, как Санджит пил и опускал ковш снова и снова, выкидывая попадавшиеся ему сокровища: на земле вскоре выросла небольшая горка. Но наконец он улыбнулся и прекратил черпать.

Небольшой круглый сувенир лежал у него на ладони.

Ракушка каури.

Глава 16

Санджит положил сувенир в карман и ушел, не сказав ни единого слова. Его спина растаяла в тенях, до которых не могли дотянуться языки пламени, озарявшие пространство вокруг ямы. Я еще долго смотрела ему вслед, даже когда музыканты заиграли новую песню и деревенские закружились под ритмичный стук барабанов.

Верховная Жрица помахала мне, стоя на помосте. Она начала спускаться, но прежде чем она сошла вниз, чья-то рука утянула меня в толпу танцующих. Я подпрыгнула, готовясь дать отпор излишне дерзкому деревенскому… и обнаружила рядом улыбающегося Дайо. Почему он всегда утаскивал меня прочь, когда я пыталась поговорить с Мбали?

– Я не танцую, – напомнила я.

– Но ты могла бы, – возразил он. Обсидиановая маска блестела на его груди, пока он ритмично двигался вокруг меня кругами. – Я видел тебя. Несколько лет назад в Детском Дворце ты ускользнула с Кирой на крышу, чтобы посмотреть на праздник в городе. И танцевала.

– Ты что, следил за мной?

Даой положил руку мне на талию, и я инстинктивно начала покачиваться вместе с ним.

– Да, следил.

Олуонские танцы почти полностью состояли из движений бедрами. Барабаны отбивали быструю и высокую ноту, как сердце дикого зайца. Мне не хватало естественной грации местных женщин. Я оставалась неловкой и скованной там, где они были гибкими и знойными. Я не попадала в ритм, и лицо запылало от стыда.

– Все пялятся на нас, – пробормотала я.

– Не смотри на них, – сказал Дайо. – Смотри на меня.

Так я и сделала. Его лицо с широкими чертами, присущими всем Кунлео, сияло. Он подмигнул мне, сверкнув улыбкой: белые зубы контрастировали с темной кожей, все еще прекрасной, несмотря на шрам от ожога. Я вспомнила, как радостно Дайо высмеивал себя в игре чуть раньше, и позавидовала его ребяческой свободе. Мои бедра начали покачиваться в такт музыке, а потом я повторила и движения рук Дайо.

– Смотри на меня, – напомнил он, когда мой взгляд снова скользнул к толпе деревенских вокруг.

Луч загудел в ушах, и я услышала, как он добавил:

«А теперь ты любишь меня, Тарисай из Суоны?»

Музыка ускорилась. Мои мышцы расслабились: мы кружились, как мотыльки в свете огня. Стройное тело Дайо вдруг показалось мне незнакомым, когда я попыталась представить его возле себя, ближе, чем когда-либо обещание за пределами клятвы Совета. Я услышала вопрос, скрытый в его словах: «Смотри на меня».

Я всегда ощущала необъяснимую близость к Дайо. Мы знали о слухах, которые нас окружали, о том, что все ждали, когда я выношу принцу наследника. Но эта близость никогда не пробуждала жара внизу живота. Я любила Дайо и готова была за него умереть, однако этот новый язык, эти сигналы, которые посылали наши тела, танцуя… все казалось неискренним. Нарочитым. Как будто мы просто исполняли роли, которые ожидал от нас мир.

Мысли так и норовили ускользнуть прочь, к теням за праздничной поляной, где другой ждал меня в приглашающей темноте. Когда песня закончилась, я отступила от Дайо, позволяя деревенским вклиниться между нами. Он озирался в замешательстве, вертел головой, пытаясь меня найти.

Но я развернулась и бросилась наутек.

Я послала Луч в темноту – словно кинула камень в колодец. Через несколько мгновений я нашла Санджита: он отошел от деревни на полмили, туда, где океан Обаси накатывал на побережье.

Когда я добралась до Санджита, был отлив: на песке в лужах соленой воды поблескивали ракушки и плоские морские ежи. Волны гудели, как цимбалы. В прохладном ночном воздухе летали мерцающие синие спрайты.

Санджит не поднял взгляда, когда я подошла. Он стоял, прислонившись к валуну, усеянному прилипалами, и что-то вертел в руках.

– Ты осчастливил многих местных, – начала я. – Они накинулись на драгоценности, которые ты выбросил.

– Ну и хорошо. – Он все еще не смотрел на меня.

Я сглотнула и сменила тему:

– И вообще, почему мы наделяем деревенских старейшин такой властью? Какое право они имеют диктовать, кто ты? Что за глупая традиция! – Я нахмурилась, глядя на свое отражение в воде. – Когда я стану Верховной Судьей, то все изменю. Напомни мне потом.

– Опять она за свое, – пробормотал Санджит. Его глубокий голос перекрывал даже рокот волн. – Полна решимости завоевать свободу для целого мира. Тарисай из Суоны! – воскликнул он и рассмеялся. От этого звука внутри у меня стало беспокойно. – Она сделает нас хозяевами своей судьбы, нравится нам это или нет.

– Ты думаешь, что я наивна.

– Нет. Я думаю, что ты – надежда всего Аритсара. Я думаю, что есть люди, которые видят то же, что вижу я, и они наверняка напуганы до безумия. И я думаю, что люблю тебя, – сказал он, – с той самой ночи, когда ты сняла с меня оковы в Детском Дворце.

Санджит пересек зеркальные лужицы, оставшиеся после отлива, и мое сердце забилось чаще, но не от стыда или страха. Я дотронулась до его щеки. Он прижался к моей руке, коснувшись губами ладони.

– Какие законы ты готов ради меня нарушить? – спросила я.

– На твое усмотрение, – ответил он насмешливо. – Ты же будущая Верховная Судья.

Я вспыхнула.

– Я хочу быть ответственной.

– Мы будем осторожны.

– Нет, я имею в виду… я хочу быть ответственной за тебя. За твои хорошие сны и за кошмары, Джит. Я хочу знать их все. – Мои руки легли ему на грудь, и я почувствовала под черной льняной тканью теплые и твердые мышцы. – Я не всегда знаю, как помочь. Но хочу быть рядом.

– В качестве названой сестры?

Я с отвращением сморщила нос, и Джит ухмыльнулся.

– Я пришла, – продолжала я, схватив его за тунику, – за той ракушкой каури.

Внезапно я очутилась в воздухе – Санджит поднял меня, обняв крепкими руками. Я рассмеялась. Он посадил меня на покрытый прилипалами валун и продемонстрировал свою работу: ножной браслет из крошечных золотых колокольчиков, тот самый, который показывал мне в ночь смерти матери.

Санджит присоединил к цепочке браслета ракушку каури.

– Я сохранил браслет амы на память. Но теперь он твой. – Видя мои сомнения, он настоял: – Ты доверила мне свою историю. А я доверяю тебе свою.

Санджит обхватил ладонями мою стопу, стряхивая с нее песок и глину. Затем застегнул цепочку вокруг щиколотки – ракушка кремового цвета блеснула на свету. Я смутно ощутила пальцы другой женщины, касавшиеся украшения. Услышала ее смех: колокольчики звенели на ноге, пока она пела и танцевала.

– Я тоже хочу подарить тебе кое-что.

Я достала из-за пазухи кусочек янтаря.

– Не стоит, – сказал он. – Это твой особый талисман.

Я хмыкнула:

– Не планирую «нести бремя власти» в том смысле.

Он усмехнулся и принял подарок.

– Но этот сувенир нельзя обменять.

– Да. Зато ракушку каури – можно, – заявила я и добавила, копируя мрачный тон деревенских старейшин: – Ты должен взять что-то взамен.

Тепло разлилось по его лицу, как масло. Санджит притянул меня к краю валуна, на котором я сидела, и положил мои руки себе на плечи.

– Я выбираю ту, которая прошла сквозь огонь, – прошептал он. – Я выбираю солнечную девочку.

Я уже целовалась с мальчиками раньше. Мы все это делали еще во дворце, как самые обычные дети, которым стало скучно. Каждое прикосновение было вызовом, дешевым риском, способом похвастаться нашими растущими телами и ощутить себя взрослыми.

Но теперешний поцелуй, однако, отличался. Когда губы Санджита прижались к моим, это не было ни игрой, ни экспериментом – просто молчаливой просьбой, от которой у меня земля ушла из-под ног.

Язык Санджита скользнул по моей нижней губе, углубляя поцелуй. Я зарылась пальцами в его волосы, а он крепче обхватил меня за талию.

На вкус его рот до сих пор отдавал сладким медовым вином, от которого кружилась голова.

Когда поцелуй закончился, мы не стали отстраняться: мое лицо щекотали его ресницы.

– Есть одно дерево, – сказала я после паузы. – Колчан Энитавы. Майазатель… упоминала, что оно…

– Я о нем слышал. – Санджит выгнул бровь, изучая меня с веселым удивлением.

– Я никогда не была там, – выпалила я, смутившись. – Но, может, мы могли бы туда сходить. Чтобы поговорить. И… побыть наедине.

Щетина Санджита защекотала мне шею. Я вздрогнула.

– Когда? – спросил он.

– Сегодня ночью, – ответила я.

Мы оба застыли, услышав далекие голоса, звучащие у каждого в голове и зовущие нас по имени. Луч.

Санджит застонал:

– Наш Совет беспокоится.

Я кивнула, прислонившись к его лбу своим.

– Нам лучше вернуться. Думаешь, они знают?

– Они не могут читать наши мысли, если только мы не уберем ментальные щиты, – заметил Санджит. – Если тебе нечего скрывать, то и мне тоже.

Перед внутренним взором всплыло несчастное лицо Дайо после нашего танца. Санджит, внимательно за мной наблюдавший, верно понял направление моих мыслей:

– Значит, оставим это между нами.

– Пока что, – сказала я.

– Пока что, – согласился он.

Мы держались за руки, пока не вышли к праздничной поляне, где неохотно их расцепили и просто зашагали рядом. Разумеется, мы никого этим не обманули. Когда наши братья и сестры убедились, что мы в безопасности, то сразу же начали пихать друг друга в бок, бросая понимающие ухмылки в нашу сторону.

«Ну и ну, какие люди! Судья и Медведь!»

«Нашли вечеринку получше, да?»

Я избегала смотреть на Дайо. Он никогда не умел скрывать боль, да и не был для этого достаточно гордым. Но когда я рискнула взглянуть на него, на его лице читалось только облегчение. Мы виновато друг другу улыбнулись.

Дайо хотел этих отношений не больше, чем я. И я вновь задумалась о нашей связи, отличающейся от тех чувств, которые я испытывала по отношению к другим советникам. В каком-то смысле искра между нами была даже сильнее, чем между мной и Санджитом.

Прежде чем я смогла вернуться на помост Совета, путь мне преградила воительница Имперской Гвардии.

Она поклонилась и показала на помост Таддаса и Мбали.

– Их Святейшества вызывают вас, – промолвила воительница.

Я сглотнула. Неужели они заметили мое исчезновение и захотели выразить неодобрение? Вздохнув, я послушно поплелась к дальнему помосту, готовясь выслушивать их упреки.

Мбали и Таддас смотрели на меня, сидя на подушках. Они выглядели сногсшибательно в своих праздничных нарядах.

Мбали представляла Суону, как и я: гибкие руки и шею украшали нити с радужными бусинами. Таддас был одет в зеленый клетчатый шерстяной плащ в национальных оттенках Мью.

Я преклонила колени на ступеньках помоста, нервно уставившись на золотые сандалии Таддаса и Мбали.

– Прошу прощения, что ушла с праздника, – пролепетала я, когда молчание затянулось. – Понимаю, необычно для советников принца уходить в одиночку, но мы ведь – недалеко от замка. Я беспокоилась о Санджите, и…

– Мы поставили тебя в неловкое положение, – перебила меня Мбали.

Я открыла рот, чтобы проблеять очередное извинение. Закрыла его.

– Ваши Святейшества?

– Нам известно, что ты видела в замке, Тарисай.

Мбали подождала, пока у меня не останется никаких сомнений, что именно она имеет в виду. Я вспыхнула.

– Полагаю, – произнес Таддас, – ты уже рассказала своему Совету.

Он глядел куда-то поверх моей головы, и я сообразила, что он смущен. Бедный Таддас. Я видела его голым, а он должен помогать мне с изучением имперских законов!

– Если ты сказала им, это вполне естественно, – добавила Мбали мягко. – Они же твои братья и сестры. Но наш секрет очень опасен, Тарисай. Он может угрожать стабильности Аритсара. Важно, чтобы ты больше ни с кем им не делилась.

Я кивнула, а Мбали продолжила нейтральным тоном:

– Надеюсь, ты убедишь Дайо, чтобы он ничего не упоминал в письмах к императору.

Я уставилась на нее, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Мбали и Таддас хотели, чтобы я сохранила их секрет.

От императора.

Но почему Олугбаде могла обеспокоить интрижка между членами его Совета? Неужели это может представлять для него какую-то серьезную угрозу, кроме небольшого скандала при дворе? Однако я вновь кивнула, нервно теребя браслеты на запястьях.

– Могу я быть свободна, Ваши Святейшества?

Мбали наклонилась, чтобы чмокнуть меня в щеку.

– Думаю, из тебя выйдет мудрый делегат Суоны, – сказала она. – И прекрасная Верховная Судья.

* * *

Я собиралась подняться на помост – к своим братьям и сестрам, где они принимали дары и благословляли деревенских детей. Но когда я повернулась в их сторону, у меня закружилась голова, будто в шею попал дротик со снотворным. Я покачнулась. Сладкий мускусный запах ударил в нос.

Я услышала, как бормочу какие-то оправдания, хотя рядом не было никого, кто мог их услышать:

– Пойду облегчусь.

Затем на негнущихся ногах я двинулась прочь от освещенной огнем праздничной толпы: туда, куда звал меня знакомый запах, становившийся сильнее с каждым шагом.

Через несколько минут, очутившись за пределами деревни Йоруа, я увидела старейшину в маске, выходящего из-за деревьев акации. Было тихо. Поляна купалась в мертвенно-белом сиянии луны.

Маска была женской – круглое лицо из слоновой кости с прорезями для глаз, окаймленными красным. Верх украшали зубцы, похожие на корону.

– Я… вас знаю? – прошептала я.

По какой-то причине мне оказалось сложно сформулировать простой вопрос. Мне хотелось распознать этот запах, но нужные слова и мысли выскальзывали из памяти, как сигнальные колокольчики, звеневшие слишком тихо.

Старейшина поклонилась. В изгибе сильной мускулистой руки лежал сосуд. Другой рукой она протянула мне ковш с гладкой ручкой.

Я с усилием покачала головой:

– Я уже выбрала сувенир. Нельзя брать больше одного.

Но тело невольно расслабилось, когда на меня накатила очередная волна аромата. Я уже ощущала так себя прежде. Маленькой. Послушной. Пальцы сомкнулись на ручке ковша, и я зачерпнула жидкость из сосуда. Та оказалась янтарного цвета – не золотая, как медовое вино.

– Что это? – спросила я.

Старейшина напряглась, нетерпеливым жестом поторапливая меня выпить. Чем дольше я находилась рядом с ней, тем более рассеянной становилась. Я не могла придумать ни возражений, ни причин, чтобы не подчиниться.

Я поднесла ковш к губам и отпила. Именно тогда я вспомнила, как называется этот запах.

Жасмин.

Кожу обдало жаром, пробуждая в памяти звуки и образы, спавшие последние пять лет.

«Сегодня Леди будет довольна».

«Мелу, дорогой! Не выйдешь ли поиграть?»

«Когда ты полюбишь его сильнее всего – и когда он помажет тебя как свою… Я приказываю тебе убить его».

Я отшатнулась, выронив ковш. Жидкость пролилась на сандалии. Из горла вырвался всхлип.

Я вспомнила все.

Третье желание. Манговый сад. Учителей. Путешествие из Суоны. Предупреждение Кэтлин. Пожар, который Ву Ин устроил в Детском Дворце.

– Что ты наделала? – ахнула я. – Что ты мне дала?

– Воду из озера Мелу, – произнесла женщина насмешливым мелодичным голосом, от которого кровь застыла в жилах. – Ты хотела забыть. Но эру в тебе знает, кто ты, дочь моя. Знает, для чего ты создана.

Затем она сняла маску – и я как будто оказалась перед зеркалом. Я увидела лицо, которое полюбила с рождения… лицо, пугающе похожее на свое собственное.

Леди улыбнулась. Пронзительные темные глаза блестели от слез:

– Я скучала по тебе, Сделана-из-Меня.

Она поцеловала меня в лоб, и мое сердце тотчас стало таким же пустым, как ковш для питья.

Леди взяла меня за руку. Ее желание накрыло меня невидимой мантией; я вздохнула с ужасом и облегчением, словно воин, обманывающий смерть слишком долго. Или беглец, уставший прятаться.

– Мне было так больно слышать, что ты решила меня забыть, – прошептала Леди. – Ведь я твоя родная мать. Но я простила тебя, когда осознала правду. Ты взбунтовалась лишь потому, что ты и есть я. – Она негромко рассмеялась. – Целеустремленная. Независимая. Я не могу винить тебя за мои же сильные стороны.

Она улыбнулась и вложила мне в ладонь серебряный кинжал. Мои пальцы послушно сомкнулись на рукояти.

– Время пришло, – сказала Леди.

Я кивнула и побрела обратно в деревню. К своим названым братьям и сестрам – к их невинности и свету.

«Ты здесь чужая», – прошипело мне пламя из ямы. Тени танцевали на лицах моих братьев и сестер.

«И всегда ей была».

Глава 17

Когда паланкины вернулись в Крепость Йоруа, мои братья и сестры клевали носами после медового вина. Они уснули на своих циновках прямо в одежде, храпя в куче украшений и узорчатых мантий.

Я лежала между потными телами, наблюдая, как вздымается и опадает грудь у каждого. Дыхание Дайо щекотало мою шею. Я прислушивалась к смене караула снаружи.

Я ждала.

Я обещала разбудить Санджита, когда все уснут. Он лежал на краю мозаики с солнцем и лунами: серебристые лучи, падавшие из высоких окон, подсвечивали его силуэт.

Всю ночь его рука на празднике искала мою, беспокойно и нежно. Я дразнила его, уговаривала выпить один кубок за другим, притворяясь, что хмелею вместе с ним.

Теперь, лежа напротив меня в торжественном зале, он сонно сказал через Луч:

«Обещай, что разбудишь меня, когда придет время».

«Обязательно», – ответила я.

Санджит расслабился, опустив ментальную защиту, и я зарылась в его мысли. Ему снился Колчан Энитавы. Я пыталась заставить себя подползти к его циновке. Старалась хоть что-нибудь почувствовать. Что угодно. Но холодная пустота окутывала разум подобно туману, и вместо него я разбудила Дайо.

Мои губы коснулись ожога на его челюсти. Он проснулся, глядя на меня в недоумении: я на миг прижала палец ко рту, а потом потянула Дайо за собой. Держась за руки, мы аккуратно обошли братьев и сестер, выскользнув из торжественного зала. Мы крались по коридорам крепости, шлепая по каменному полу босыми ногами.

– Тар, что случилось? – Дайо зевнул.

Я не ответила, вытащив из настенного кольца факел и торопливо спускаясь по лестнице. Дайо догнал меня, тяжело дыша.

– Ты в порядке? Кто-то ранен?

Его голос эхом звучал у меня в голове.

– Колчан Энитавы, – бросила я, сворачивая за угол.

После нескольких кубков вина Майазатель подробно поведала мне, где находится дерево. Путь проходил через подземную часть крепости, позволяя обогнуть посты стражи и выбраться наружу.

Дайо резко остановился.

Я нетерпеливо оглянулась. Зрачки принца недоверчиво расширились. На нем были только штаны и льняная сорочка, в вырезе которой виднелись ключицы.

– Тар, – прошептал он.

– Что? – спросила я. – Разве ты не этого хотел?

Он посмотрел мне в глаза – робко и уязвимо.

– Я… не знаю. Это то, чего от нас ожидают. Но я видел тебя с Санджитом и подумал…

– Ты подумал неправильно, – перебила я, хватая Дайо за руку и спускаясь по узкой лестнице.

Мы открыли тяжелую дверь и вошли в туннель, пролегающий под Крепостью Йоруа.

Во влажной мгле Дайо указал на факел:

– Ты больше не боишься огня?

– Нет, Дайо, – пламя затрещало над ухом. – Уже нет.

Согласно Майазатель, туннель вел на мшистое плато, скрытое от любопытных глаз кустами и острыми скалами.

Вскоре я почувствовала дуновение бриза. Я вставила факел в кольцо на стене и выбралась наружу.

В центре плато росло одно-единственное дерево. У него был скользкий бледный ствол с ветками, похожими на переплетенные руки, – слегка фиолетовыми на концах. В воздухе разливался тихий, высокий звук: ветви Энитавы пели под тяжестью любовных секретов тех, кто возлежал когда-то в густой тени. Мягкую землю усеивали влажные коричневые листья.

– Пойдем, – сказала я.

«Беги, Дайо». Приглушенный голос пытался пробиться сквозь мысли, словно буревестник, летящий в шторм против ветра.

– Иди сюда.

«Беги, Дайо. Пожалуйста, беги».

– Я не понимаю, – пробормотал он, однако приблизился.

Я погладила его шрам, и Дайо успокоился от прикосновения. Все слова как будто покинули его; мои пальцы принялись отслеживать вены на его шее. Я ощупывала кости под теплой кожей, восхищаясь их хрупкостью. Думая о том, как легко их сломать.

«Уходи, Дайо. Беги так быстро, как только сможешь». Голос набирал обороты, но его заглушал рокот волн и далекого грома.

Я быстро стянула с него сорочку, погладив обсидиановую маску, и прошлась холодными пальцами по его обнаженной груди. Он напрягся.

– Тар, – зашептал он. – Я должен сказать тебе кое-что. Я не… не очень-то хочу заниматься сексом. В принципе. И не только с тобой, я имею в виду – ни с кем. Ни с девушками, ни с парнями. Правда. – Он уставился на листья под ногами и нахмурился. – То есть я влюблялся периодически. В тебя, в Джита… в других. Но мне никогда… не хотелось секса. Иногда мне кажется, что я сломан.

«Ты не сломан, – возразил голос в голове. – Ты самый добрый и любящий человек, которого я знаю. Беги! Живи!»

– Но я наследный принц, – продолжал он, скривившись. – И однажды у меня должны появиться наследники, так что… Наверное, если уж выбирать кого-то, то…

– Нет никакого выбора, – произнесла я.

Только солнце и луны. Демоны и желания. Проклятия, предреченные судьбой.

Дайо вздохнул.

– А теперь ты любишь меня, Тарисай из Суоны?

– Она любила тебя, – ответила я. – Но была недостаточно сильна.

А затем девушка, стоящая под деревом и укравшая у меня лицо и голос, вонзила серебряный кинжал Дайо в живот.

* * *

– Не смотри.

Нам – двенадцать, мы сидим в паланкине, который проносят по площади Олуона. Дайо выглядывает из-за узорчатой занавески. Я утягиваю его прочь от окошка, игнорируя протесты, и закрываю ему глаза ладонью.

– Не смотри, – повторяю я.

– Почему?

Я прижимаю его голову к своей шее – кожу щекочут мягкие кудрявые волосы. Он думает, я просто играю с ним. Он смеется – смех у Дайо теплый и гортанный.

Стража ведет по площади пожилую женщину в светлых лохмотьях. Волосы ее свисают слипшимися колтунами. Прохожие плюют под ноги и шипят, пока она поднимается на эшафот. «Предательница… предательница». Ее колени, покрытые синяками и ссадинами, заметно дрожат.

– Отпусти, Тар! – ноет Дайо. – Я почти никогда не вижу города.

– Там нечего смотреть. Это казнь.

– Но однажды мне придется ее увидеть, – возражает он.

– Пожалуйста, Дайо! – говорю я пересохшими губами.

Женщина на эшафоте встает на колени, и ее вынуждают положить голову на деревянную плаху.

– Не надо.

– Почему?

Монотонно звучат имперские барабаны, пульсируя поверх рева толпы.

– Ты считаешь меня слабым, да? Как и все остальные…

– Нет. Я считаю, что ты слишком хороший! – Я продолжаю прижимать Дайо к груди: топор палача блестит в ленивом полуденном свете. – Ты думаешь, что все люди – добрые, мягкие и прекрасные…

Топор рассекает воздух. Кровь растекается с эшафота, образуя лужу на мостовой.

– И я сделаю так, чтобы это стало правдой, Дайо. Когда я вырасту, то сделаю мир лучше – только для тебя. Но пока… закрой глаза.

Он вздыхает, и я зарываюсь лицом в его волосы.

– Я защищу тебя, Дайо.

* * *

Он охнул, когда кинжал вонзился ему в бок.

Мы упали на покрытую листьями землю, как любовники, для встречи которых Колчан Энитавы предназначался. Дайо уставился на мои остекленевшие глаза. Лицо его исказилось в агонии.

– Тар.

– Теперь ты вернешься домой, матушка? – произнесла я монотонно. – В усадьбе Бекина так одиноко. Слуги отказываются меня касаться, у меня нет друзей, и я ненавижу, когда ты уходишь. Пожалуйста, вернись… – Я моргнула, внезапно чувствуя себя очень усталой. – Матушка?

Где я? Почему мне так холодно?

В усадьбе Бекина не было сквозняков. Учителя заколотили окна… Нет. Я больше там не живу. Матушка отослала меня в Олуон с Кэтлин и Ву Ином. Потом случился пожар – и все из-за меня. Я отвечала за защиту Дайо. Он доверял мне, как и все остальные, но им не следовало: ведь на самом деле я демон, а матушка послала меня сюда, чтобы…

Чтобы…

Волосы на затылке встали дыбом, когда я вдруг осознала, кто именно лежит в моих объятиях.

– Нет, – сказала я.

Крик родился у меня в горле, но умер, превратившись в хрип.

– Нет. Это не – ты не… Не засыпай, Дайо! Все закончилось. Я вернулась. Я никогда бы не позволила кому-то навредить тебе, я бы не… Проклятье, проклятье!

Я всхлипнула, обхватив ладонями лицо Дайо. Я не смела дотронуться до кинжала.

Дайо смотрел, как я хватаю ртом воздух.

– Ты вспомнила, – произнес он.

– Молчи. Не трать силы. Я приведу помощь.

Его слова не имели смысла. Слезы катились у меня из глаз ручьями, каждый вздох превращался в дрожащий всхлип.

– Ты промахнулась мимо сердца. – Он улыбнулся. В горле забулькала кровь. – А значит, ты сильнее, чем она, Тар.

– О чем ты? – выдохнула я. – Дайо, только не…

Его глаза закрылись.

– Нет! – Я встряхнула головой и оскалилась, глядя на небо. – Послушай, Ам! Мне плевать, Сказитель ты или нет, я ненавижу твои истории. Убей лучше меня! В этом будет побольше смысла! Напиши что-нибудь получше! Я отдам все что угодно. Все!

Слезы стекали в мой открытый рот, когда я прижалась ухом к груди Дайо: под щекой очень слабо билось сердце.

– Все что угодно, – повторила я и почувствовала давящее ощущение принесенной клятвы.

Позади меня раздались шаги. Обернувшись, я увидела Санджита, замершего в ужасе. Он возвышался надо мной, все еще одетый в свой черный праздничный наряд.

– Слава Аму, – затараторила я. – Джит, нужно кого-нибудь позвать. Дайо необходима помощь. Он…

Санджит схватил меня за плечо достаточно сильно, чтобы оставить на коже синяки, и отшвырнул в сторону. Я упала и оцепенела.

Он опустился на колени, закрывая Дайо своей широкой спиной.

– Братец, – забормотал он, – не спи. Не смей спать.

Избегая касаться рукояти кинжала, пальцы Санджита с профессиональной точностью прошлись по боку Дайо, оценивая повреждение органов.

Я начала снова:

– Нужно привести помощь. Я…

– Заткнись, – проскрежетал Санджит, – и держись от него подальше.

– Джит, – прошептала я, – все не так, как ты думаешь.

– Кто ты такая? – спросил Санджит. Его тихий голос пугал сильнее, чем рев зверя. Когда он наконец посмотрел на меня, глаза у него были влажными и дикими. – Что ты такое?

– Не знаю, – всхлипнула я. – Я не знаю, не знаю…

Дайо нуждался в помощи. В голове лихорадочно роились мысли: нельзя перенести его в другое место, не рискуя при этом сделать хуже. Нам требовалось чудо.

Я потянулась Лучом к Крепости Йоруа. Луч с трудом преодолевал каменные стены – к тому моменту, когда я нашла Киру, в висках пульсировала боль.

«Дайо ранен, – обратилась я к ней, чувствуя, как разум Киры сонно зашевелился. – Ты нужна нам. Не буди остальных. Поспеши».

– Кира в пути, – сказала я Санджиту, мысленно провожая Киру к Колчану Энитавы.

Сквозь Луч я чувствовала ее панику: Кира завалила меня вопросами.

«Просто поторопись», – умоляла я.

И добавила про себя: «Но постарайся меня не возненавидеть».

Наконец из темного туннеля выбежала Кира.

– Где? – спросила она, тяжело дыша.

Я показала на Дайо.

– Пожалуйста, Кира…

Она резко побледнела.

– Смилуйся, Великий Ам! – запричитала она. – В крепость проник убийца? Как? Почему Луч его не защитил?

– Держись ближе ко мне! – рявкнул Санджит.

Он притянул Киру к себе, бросив на меня полный ненависти взгляд. Я кивнула, даже не пытаясь к ним подойти.

Кира уже не была моей: у демонов нет друзей.

Кира уложила Дайо к себе на колени, шепча молитвы. Дрожащими руками она вцепилась в концы молитвенного платка. Санджит нашел сорочку Дайо и скрутил в жгут.

– На счет три, – сказал он коротко, и Кира побледнела еще больше, но кивнула.

Досчитав до трех, он выдернул кинжал. Кровь Дайо начала пропитывать приложенную к ране сорочку. Кира подняла голову, глядя на луну, и запела.

Мелодии Благословенной Долины вибрировали в ее горле, наделенные силой сдвигать с места целые мили пустынного песка.

Песнь Киры воспарила в ночное небо так пронзительно, что я как наяву видела ноты, вьющиеся между звезд.

Она пела колыбельные, чтобы замедлить кровотечение, исполняла высокие трели, чтобы отпугнуть инфекцию, и выводила мелодии, предназначенные для плетения корзин, чтобы связать воедино раненую плоть.

Но самой последней и самой долгой ее песней стала мольба матери к больной дочери: песня, чтобы удержать душу в теле.

Не могу предложить я малышке моей ни рубинов, ни шелка,

Не могу предложить ей ни замков, ни принцев прекрасных.

Но прошу: возвращайся, блуждающая в потемках,

Ты к постели своей, что украшу я вдоволь цветами.

В замках нет молока. Пусть короной послужит малышке

Нежный мой поцелуй.

Кира повторяла песню снова и снова, пока предрассветное небо не окрасилось в синий. Каждая нота была наполнена тоской по дому. Санджит прижимал ладони к боку Дайо, постоянно выискивая незамеченные травмы и говоря Кире, куда направить целительную мелодию. Наконец они оба замолчали, совершенно измотанные.

– Органы снова целы, – после паузы сказал Санджит. – Пока еще слабые, но становятся сильнее. Ему надо много отдыхать, чтобы восстановиться. Но ты спасла его, Кира. – Он положил руку ей на плечо. Глаза его влажно блестели. – Спасибо.

– Нам нужно отнести его в замок, – просипела Кира, – Стоит действовать осторожно, но втроем мы…

– Она к нему не притронется, – отрезал Санджит.

– Почему? – Кира моргнула, дезориентированная после нескольких часов беспрерывного пения. Она взглянула на меня, затем – на дерево. – Что здесь произошло? Тар, ты что, развлекалась с Дайо? Но я думала, тебе нравится… – Она замолчала, подметив, как напрягся Санджит. – Великий Ам. Джит… ты ранил Дайо кинжалом, потому что… ревновал?

– Ревновал? – Санджит издал короткий горький смешок, и этот звук пронзил мое сердце, как копье. – Кого? Этого монстра?

– Сейчас же расскажите мне, что происходит, – потребовала Кира. – Не заставляйте меня звать остальных.

– Я пыталась убить Дайо, – призналась я.

Кира впервые обратила внимание на сухие и чистые руки Санджита, в то время как мои дрожали и были испачканы запекшейся кровью. Она увидела и дорожки от слез, оставшиеся на моих щеках.

– Неправда, – пролепетала она. – Ты не могла.

Я ничего не ответила.

– Ты пугаешь меня, Тар! Это не смешно. Великий Ам, скажи хоть что-нибудь…

– Вам стоит меня связать. – Я показала им запястья. – Погреб под кухней запирается на замок, отведите меня туда. Скажите остальным, что я заболела. Что меня нужно посадить на карантин. Когда совсем рассветет, кто-нибудь из стражников тайком доставит меня к ближайшему камню переноса. Я уйду… куда-нибудь подальше. Туда, где я больше никогда не смогу ему навредить.

Лицо Киры исказилось от ужаса.

– Я наполовину эру, Кира. – Слова показались мне кривыми, как ветки Энитавы. – Матушка загадала три желания: одно она отдала мне. Мне пришлось подчиниться. Я сопротивлялась все это время, но Леди нашла меня, и мне пришлось сдаться…

Я встряхнула головой: наверное, я смахивала на сумасшедшую, бормочущую невнятные оправдания. Но я хотела, чтобы Кира поняла.

Я не могла потерять ее, только не Киру.

А что касается Санджита…

Я до сих пор чувствовала прикосновение его губ к моим. Как мог тот же самый рот назвать меня «монстром»?

– Я объясню, – сказала я, вновь простирая к ним руки. – Пожалуйста. Позвольте мне… показать вам.

Они не сдвинулись с места. Санджит сжал зубы, прижимая Киру к груди, будто я могла напасть.

– Если мы коснемся тебя, ты украдешь наши воспоминания, – процедил он. – Как ты крала мои в Детском Дворце.

На мгновение я будто вышла за пределы своего тела, наблюдая за происходящим откуда-то сверху. Я увидела наследного принца Аритсара, который едва дышал. Санджита и Киру, жавшихся друг к другу в попытке защитить Дайо от демона. Девочку, бормотавшую оправдания. Даже сейчас она наверняка притворялась, что любит их. Делала вид, что ей жаль, что знала, каково это – иметь семью.

Глядя на все со стороны, я бы без малейших колебаний изгнала предательницу прочь. Мои ладони взмокли от пота.

Но я ведь не притворялась.

Или все-таки…

Каждая моя маска, каждая Тарисай, которой я когда-либо была, смотрела на меня из сумрака, словно кусочки мозаики на полу. Пленница усадьбы Бекина, готовая убить ради прикосновения матери. Любимица принца, копающаяся в головах у других кандидатов. Защитница, вынесшая Дайо из горящего дворца. Верховная Судья, дающая пустые обещания Е Юн. Влюбленная, пересекающая яму с огнем ради юноши с карими глазами.

И они были настоящими. Все до единой. Как я могла выбрать лишь одну, в которую следовало верить? Я монстр, да – но это не единственное мое определение. Больше нет.

Я вытерла руки об одежду.

– Я никогда не крала твои воспоминания, – поправила я Санджита. – Только забирала плохие сны.

– Лучше бы ты оставляла их мне, – сказал он. – Ты – единственный настоящий кошмар.

Кира отошла от Санджита. Она вглядывалась в мое лицо в поисках прежней знакомой ей Тарисай: девочки, смеявшейся с ней на крыше дворца. Подруги, которая вплетала истории ей в волосы.

«Я все еще здесь», – сказала я Кире через Луч.

Кира вложила свою мягкую прохладную руку в мою окровавленную ладонь. Она взяла за руку и Санджита, так что он тоже был вынужден слушать. Моя история наполнила их обоих, как дождь, наводняющий обмелевшие реки. Когда они увидели мое прошлое – эру, убийственное желание Леди, мою намеренную амнезию, – Кира нахмурилась. Но не отпустила меня.

– Ты можешь это контролировать? – спросила она. Под глазами у нее залегли тени, и лицо в слабом предутреннем свете казалось изможденным. – Отвечай честно, Тар. Ты можешь удержаться от исполнения желания Леди?

– Я не уверена, – признала я. – Я могу снова заставить себя забыть. Но это работало, только пока матушка не нашла меня.

И она отыщет меня снова. Она вездесуща.

На висках выступил пот, голос Мелу эхом прозвучал в памяти:

«Пока ты не исполнишь ее третье желание, ни ты, ни я не будем свободны».

Имя Мелу задребезжало в мыслях, пробужденное спустя столько лет. Мой отец, эру. Привязанный к саванне, покуда я не убью Дайо.

– Мне нужно вернуться в Суону, – охнула я.

– Зачем? – спросила Кира, хмурясь. – Разве Леди не отыщет тебя там? Она ведь живет в саванне, верно?

– Да. Но лишь Мелу знает, как избавиться от проклятия. Он не может освободить себя сам и не способен покинуть саванну. Но, вероятно, я сумею освободить нас обоих.

Кира поджала губы.

– Я – с тобой.

– Нет, нельзя. А вдруг Дайо понадобится твой голос? Он ведь едва выжил сегодня.

– Суона в четырех камнях переноса отсюда, – посчитала Кира, – и это не говоря о времени, которое тебе понадобится для отдыха между прыжками. Ты свалишься с лучевой тоской. А если не вернешься?

– Тогда проблема решена.

Кира яростно уставилась на меня. Ее нижняя губа дрожала.

– Нет. Не смей выбирать легкий путь, Тар. Что будет с Дайо, если ты умрешь?

– Он будет жить! – выплюнула я.

– Нет. Ты просто убьешь его по-другому.

– Я пойду с тобой, – сказал Санджит.

Мы с Кирой одновременно повернулись к нему. Он смотрел на нас безо всякого выражения, как солдат, вызывающийся добровольцем на неблагодарное дело. Я уже не могла представить себе ту нежность, которая исходила от Санджита, когда он застегнул браслет на моей лодыжке. Ракушка каури все еще касалась моей стопы, холодная, как кость.

– Ты не обязан, – возразила я.

– Да, – прорычал он. – Но я пойду. Ради него.

Он взвалил Дайо себе на плечи и скрылся в туннеле. Прежде чем они исчезли в темноте, я запечатлела Дайо в памяти: завитки его кудрей, безвольно висящие руки, изгиб узкой спины…

– Возможно, я никогда его больше не увижу, – прошептала я.

– А может, увидишь, – утешила меня Кира. – Но ты не монстр, Тарисай. Неважно, что говорит Санджит.

Я всхлипнула. Кира погладила меня по волосам, убирая косички с моего лица.

– Я тебя не заслуживаю, – произнесла я.

– Что поделать… – Кира устало улыбнулась. – Мы не отдадим тебя без боя. Дайо наверняка уже простил тебя. Он не умеет ненавидеть. Даже убийц.

– Но что насчет остального Совета?

Она закусила губу.

– Думаю, лучше пока им не знать. Не сейчас, во всяком случае. Но они поймут. Ну… то есть все, кроме…

Она устало посмотрела в сторону туннеля.

– Ты ведь в курсе, что случилось с Сендилом.

Я кивнула, тяжело сглотнув. Санджит снова чуть не потерял младшего брата, и на этот раз – навсегда.

И все из-за меня.

Часть 3

Глава 18

Рассвело. Мы отмыли кровь с одежды.

Дайо спал, борясь с бредом и лихорадкой, в одной из редко используемых спален.

– Он ходил во сне, – сказала Кира членам Совета. – И упал.

Слуги суетились вокруг него, приносили из кухни чаи и припарки. Таддас и Мбали не сообщили о случившемся императору: никто не боялся, что Дайо умрет. Лучезарные, в конце концов, неуязвимы… ко всему, кроме меня.

Кира не позволила слугам послать за целителями в столицу.

– Ситуация под контролем, – заверила она челядь, чересчур широко улыбаясь.

Повязка скрывала колотую рану на боку Дайо, которая пока никак не могла сойти за синяк от падения.

Я понимала, что Кира и Дайо сохранят мою тайну, хотя насчет Санджита ничего нельзя было сказать наверняка. Если остальные мои братья и сестры узнают о том, что я сделала, я потеряю все. Совет объединится против меня, и Кира с Дайо встанут на сторону большинства. У них не останется выбора.

Я старалась держаться подальше от спящего Дайо, поглядывая на силуэты своих братьев и сестер, сбившихся в кучку и зажигающих благовония, молясь Аму о выздоровлении принца. Даже не видя их, я могла вызвать в памяти их голоса, жесты и привычки. То, как Камерон задумчиво щелкал языком. Как Ай Лин скрипуче, устало смеялась. Как Тереза хмурила свои светлые брови во время медитации.

«Почему ты так сильно их ненавидишь, матушка? Как ты могла забрать у них самого дорогого человека?»

Мелу был моей единственной надеждой. Но даже если он избавит меня от проклятия эру, возможно, мои братья и сестры уже никогда не смогут мне доверять.

Наверное, будет лучше, если я не вернусь.

Не в силах попрощаться с ними, я ускользнула в свою спальню. Там все еще лежала кучка одежды, которую я выбирала для праздника, когда меня волновало только одно: смогу ли я впечатлить Санджита на торжестве. Эти тряпки и другие личные вещи показались неподходящими для путешествия: одеяния в радужных узорах, богато украшенные регалии члена Совета, футляры для свитков с судебными делами. Особенно я избегала касаться подарков, которые преподнесли деревенские: в каждом предмете скрывалась история о труде и жертвах, о любви, которую я не заслуживала.

Закусив губу, я вспомнила последний полученный сувенир.

– Ама… прости, – прошептала я и сняла с ноги браслет с ракушкой каури.

Постель успела покрыться пылью, поскольку наш Совет всегда спал вместе в торжественном зале. Но я бодрствовала целых два дня, поэтому с благодарностью опустилась на одеяла. Жесткая ткань, украшенная коричневыми, черными и белыми восковыми узорами, царапала мне лицо. Я лихорадочно пересчитывала эти узоры, пока сон не накрыл меня, как тень. Когда я очнулась, то все еще сжимала в руке браслет с ракушкой.

– Пора.

Санджит стоял на пороге спальни. Он бросил на пол стопку кожаных вещей.

– Одевайся.

Я сонно потерла лицо и прищурилась, разглядывая вещи:

– Униформа Имперской Гвардии?

Санджит был одет в темные свободные штаны. На груди и плечах крепились защитные кожаные пластины. Он прислонил к дверному косяку овальный щит. Я нахмурилась:

– Разве крестьянская одежда не привлечет меньше внимания?

– Воины патрулируют долину, сменяя друг друга каждые три часа. Если Леди наблюдает за крепостью, в униформе мы сможем незаметно ускользнуть. Надо скрывать твое отсутствие в Йоруа как можно дольше. Если Леди догадается, что ее оружие вышло из-под контроля, она может попытаться его вернуть.

– Оружие, – повторила я. – Вот, значит, что я теперь такое…

– Ты всегда им была, – отрезал он и задернул занавеску на двери.

Я облачилась в черно-красно-золотую броню. Слезы я уже выплакала, поэтому, когда взглянула в зеркало, то обнаружила, что глаза мои оставались сухими. Косички я убрала под тюрбан из темного шелка. Нижнюю часть лица скрывала маска против пыли: таким образом я могла слиться с отрядом воинов, покидающих крепость. На спину я взвалила мешок с припасами, подумав, взяла с собой барабан Айеторо.

Я почти не касалась артефакта императрицы с тех пор, как Кэтлин и Ву Ин подарили мне его в храме.

Они думали, что барабан сумеет вернуть мне память. Возможно, с его помощью я найду и подсказку, как избавиться от проклятия.

Закончив, я предстала перед Санджитом, вытянув руки в стороны, как тренировочный манекен.

– Обыщи меня, – приказала я.

Он уставился на меня.

Я холодно напомнила:

– Я ведь оружие, верно? Если путешествуешь со мной, лучше убедись, что у меня нет кинжалов.

Он помедлил. Затем ощупал мои руки, грудь и бедра. Профессионально и без лишних движений, продолжая избегать моего взгляда.

– Чисто, – проворчал он.

– Хорошо. Теперь ты знаешь, что я не сбегу. Или не пырну тебя ножом, пока ты спишь.

Я вела себя некрасиво. Санджит не виноват, и я не имела права попрекать его. Но я просто не могла этого вынести: мне хотелось, чтобы он хоть раз посмотрел мне в лицо.

– Нам пора, – сказал Санджит, упорно разглядывая мои сандалии.

Я тяжело сглотнула и бросила ему тканевый мешочек.

– Тебе понадобится кое-что еще.

Он вытряхнул содержимое мешочка в ладонь. Первым предметом оказался мой перстень советницы. Печатка в виде солнца и лун была липкой от воска, которым я скрепляла судебные дела. Без нее я не смогу идентифицировать себя. Ни один стражник не пустит меня в имперское здание.

Пока это кольцо у Санджита, я не смогу вернуться в Крепость Йоруа или во дворец Ан-Илайобы. Дайо будет в безопасности.

Вторым предметом оказался браслет его матери. Каменное лицо Санджита дрогнуло. Впервые с роковой ночи наши взгляды наконец-то встретились.

Мой голос оставался ровным:

– Нельзя доверять свою историю монстру, верно? Лучше прибереги браслет для кого-то другого. Для настоящего человека.

Я ненавидела это. Санджит тоже. В его глазах появилась боль. Но мы были лишь гриотами в пантомиме, вынужденные пропевать каждую строчку в этой мрачной истории и танцевать под ритм, который отбивала на барабанах моя мать.

Санджит спрятал кольцо и браслет в мешочек, который повесил на шею, засунув под кожаную броню.

– Выдвигаемся, – произнес он. – До ближайшего камня переноса – один день пути по прямой, но это если лететь. По главной дороге – два дня. Переночуем в деревне.

– Нельзя, – возразила я. – Именно в деревне я в последний раз видела Леди. И мы не можем разбивать лагерь у дороги – сейчас там бродят львы. Придется пойти к камню переноса напрямик.

Санджит напрягся, инстинктивно коснувшись изогнутого клинка в ножнах.

– Значит, мы…

– Мы доберемся туда через Буш.

* * *

В каждом аритском королевстве имелось место, похожее на олуонский Буш. Ниамбийцы называли свое Шида-шида. Нонтчане – Тропа фей. Мьюйское название было более прямым: Край заблудших душ.

Эноба Совершенный создал их случайно. Когда он объединил королевства воедино, магия проложила новые земли между островами. Зачарованные края, как считали ученые, регулировали климат получившегося огромного континента, чтобы почва в материковых королевствах, в ином случае ставшая бы пустынной, оставалась плодородной.

Но эти земли легли поверх древних океанских путей в Подземный мир, из-за чего злые духи оказались пойманы между двумя измерениями.

Смертным Буш казался таким же, как обычная саванна или лес. Козопас мог перейти с обычного пастбища на магическое и даже ничего не заметить. Животные лучше чувствовали разницу, хотя много домашней скотины исчезло, соблазненное запахом сладкой травы. Бедные животные возвращались несколько дней спустя, изголодавшие и с белыми от безумия глазами, с недостающими или лишними конечностями. На данный момент, однако, ни один монстр не пугал меня сильнее, чем собственное отражение в зеркале.

Если подобный маршрут означал избежать встречи с Леди, то я готова была пересечь каждый Буш в Аритсаре.

Мы с Санджитом, одетые в униформу, покинули Крепость Йоруа, затесавшись в отряд воинов Имперской Гвардии. Мы шли пешком: с мулами скорости не прибавишь. Они бы спотыкались на извилистых грязных дорогах, ведущих вниз с утеса Йоруа, и начали бы сходить с ума, едва приблизившись к Бушу.

Леди, похоже, не спешила украсть меня: вероятно, маскировка сработала. Но я сильно нервничала. Иногда я видела ее: мираж в тени под валуном, ухмыляющийся мне, как голодный лев – антилопе. Она легко могла превратить меня в свою смертоносную куклу: один глоток из озера Мелу – и я бы обернулась против Санджита и гвардейцев и бросилась бы обратно в крепость, чтобы завершить свою кровавую работу.

Когда Санджит рассказал воинам наш план по пересечению Буша, те резко втянули воздух сквозь зубы и дотронулись до подбородков, прося благословения Пеликана. Но аритский закон запрещал им напрямую противоречить Помазанникам, поэтому они просто переговаривались между собой.

– Капитан Бунми, – спросил один из них, пока мы шли, – вы слышали об Оро-ко, духе Буша, у которого нет живота?

– Нет, не слышала, Инка.

Капитаном была высокая женщина в летах с золотым перстнем и имперскими татуировками в виде солнца и лун вокруг шеи. Она слегка наклонила голову, глядя на обратившегося к ней воина с притворным интересом:

– Неужели Оро-ко столь же ужасна, как Бушская Жена, заманивающая детей в озера?

– Гораздо хуже, капитан. Оро-ко – дух, который не может есть, поэтому он заставляет путешественников принимать пищу вместо него!

– Что-то не верится.

– Это правда! Оро-ко однажды заманил крестьянина с сыном в Буш, соблазнив запахами соленой рыбы и пирожных с медом. Сын сразу начал есть все подряд. Но когда он очнулся, пирожные ли он ел? Нет! Я не лгу: сын сожрал собственного отца!

Так они часами рассказывали друг другу подобные истории, намеренно говоря так громко, чтобы мы их слышали.

– Возьмите хотя бы копье, Ваше Святейшество! – умолял один из воинов, заметив, что у меня нет оружия. – Вы должны суметь защитить себя.

Я с сожалением улыбнулась, оглянувшись на Санджита.

Оружие сделает меня опаснее любого призрака Буша.

Наконец мы добрались до местности, где росли пробковые деревья. В искривленных длинных ветвях свистел ветер. Край луга, который иначе казался бы вполне мирным, украшали деревянные колья с черепами. В воздухе разливался слабый запах шалфея: кто-то высадил душистое растение вдоль границы в надежде отвадить зло. Здешние цветы служили ориентирами для путников.

– Оставайтесь на тропе шалфея, – сказала капитан Бунми, изо всех сил стараясь скрыть беспокойство: мы запретили воинам сопровождать нас через Буш. – И умоляю, Ваши Святейшества: держитесь вместе несмотря ни на что. – Она задумчиво нас оглядела. – Пожалуй, вам лучше взяться за руки…

– В этом нет необходимости, – перебил Санджит. – С нами все будет в порядке.

Санджит уже хотел сделать шаг в сторону Буша, но я остановила его:

– Сначала я. Если я стану плестись позади, как ты можешь быть уверен, что я не сбегу?

Трава захрустела под ногами, когда я шла по Бушу. Санджит сразу последовал за мной.

– Да пребудет с вами Ам, Ваши Святейшества! – попрощались с нами воины.

Мы помахали им и двинулись дальше. На лугу было тихо, за исключением звука наших шагов. Я ощутила дуновение бриза на лице, игравшего с завязками маски. Через несколько минут маска развязалась и кусок ткани улетел.

Я попыталась его поймать.

– Оставайтесь на тропе шалфея! – закричала капитан Бунми с другого конца луга: я едва ее слышала.

Мои пальцы сомкнулись на маске.

– Все в порядке, – сказала я, обернувшись, чтобы помахать капитану. – Я ее…

Я резко замолчала.

Воины пропали.

Равнина оказалась пуста – только пробковые деревья насмешливо шелестели на ветру. Сердце бешено забилось, но, к моему облегчению, Санджит все еще стоял рядом.

– Ты здесь, – выдохнула я.

– Я здесь, – отозвался он эхом.

– Но как?.. Воины просто исчезли. Может, они до сих пор там, но нас ослепило солнце или… – Я замолчала, разглядев луг как следует. – Ох, нет!

Троша шалфея словно испарилась.

Санджит взял меня за руку.

– С нами все будет в порядке, – сказал он.

Я моргнула, глядя на него с удивлением. Чайные глаза Санджита смотрели на меня совершенно спокойно: напряжение схлынуло с его лица.

– Нужно найти шалфей, – пробормотала я.

Мне почему-то стало тревожно. Я уже почти забыла, как ощущается взгляд Санджита, когда он на меня не злится. Неужели прошло всего два заката с тех пор, как мы целовались у океана?

– Туда, – проронил он, все еще держа меня за руку. – Мы видели там кусты.

Однако участок, на который он показал, выглядел незнакомым. Хотя теперь и весь луг стал иным. Я шагала по траве, которая росла все гуще и становилась выше с каждым ярдом.

– Джит, думаешь…

– Пока мы движемся в одном направлении, то обязательно дойдем до конца луга.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я.

– А ты? – Он оглянулся, проведя большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. – Не медли, Тарисай. Я не хотел бы тебя потерять.

У меня закружилась голова. Санджит… простил меня? И снова доверял мне? Нет. Наверное, он проявлял доброту только для того, чтобы я успокоилась и мы сумели выбраться из Буша. Я позволила ему вести себя через луг, где теперь все чаще встречались холмы и деревья.

По моим ощущениям, мы продвигались вперед около часа. Я разглядывала шею Санджита: кудряшки касались ножен на спине. Он напевал густым басом старую колыбельную, которую я слышала когда-то от служанки в усадьбе Бекина. Я вспомнила, как струился в окно свет луны, и ощутила неуловимый запах манго, который щекотал мои ноздри, когда я засыпала в постели.

– Это же суонская песня, – удивилась я, чувствуя, как разливается по телу дремотное тепло. – Не думала, что ты ее знаешь.

Санджит не ответил. Мы остановились перед пещерой в склоне холма. Со всех сторон нас окружали пробковые деревья.

– Тебе не нужно отдохнуть? – прошептал он, касаясь моей руки.

От его взгляда, мягкого и искреннего, ноги у меня сделались ватными. Я едва подавила порыв провести кончиками пальцев по его бровям, по носу с горбинкой, по тонкой коже вокруг глаз.

Я спросила:

– Почему ты так добр ко мне?

– Ты устала, солнечная девочка, – выдохнул Санджит в мой тюрбан. Объятие было внезапным: у меня перехватило дыхание. – Извини, что завел тебя так далеко. Солнце слишком высоко, чтобы ходить сейчас пешком. Но в пещере прохладно. Мы могли бы немного отдохнуть там. Поспать. – Он отстранился, улыбнувшись. В голосе его слышался соблазнительный намек: – Или нет.

– Я… – Я встряхнула головой, пытаясь прочистить мысли. – Я не понимаю.

– Ты не виновата в том, что произошло ночью. – Его губы коснулись моего лба. – Теперь я понимаю. Твоя мать заставила тебя причинить Дайо вред, а у тебя не было выбора. Прости, что наговорил столько всего… Я жестоко с тобой поступил. Ты совершенно не похожа на Леди.

– Но ты был прав. – Мой голос дрогнул. – Ведь я ее дочь. И я решила вступить в Совет. Хоть и знала, что Дайо будет угрожать опасность…

– Ты не виновата, – настаивал он.

Мои мышцы постепенно расслабились. Санджит снял с меня тюрбан: косички тяжелой волной упали на спину. Его пальцы касались моей шеи.

– Ты не сделала ничего дурного. У тебя нет причин чувствовать себя виноватой.

Это опьяняло даже больше, чем его колыбельная. Очаровывало сильнее, чем любая песня Киры. Это было все, что мне нужно: почувствовать себя невиновной и любимой. Все, что я хотела услышать.

– Тарисай, – сказал Санджит. – Пойдем в пещеру.

Кровь застыла у меня в жилах. Словно в трансе, я высвободилась из его объятий и отступила на шаг.

– Что случилось?

На его лице отражалось искреннее беспокойство.

– Ты нужна мне, Тар. Я доверяю тебе… как никому другому. Мне не стоило сомневаться…

– Хватит, – проскрипела я.

– Тар? Я не понимаю.

– Санджит из Дирмы никогда не стал бы лгать, только чтобы я почувствовала себя лучше. – Я отломила тонкую ветку с ближайшего дерева и угрожающе выставила перед собой. – Что ты такое?

Он застыл. Затем он – оно – улыбнулось губами Санджита. Дух Буша исказился: его тело пошло рябью и растаяло в едкий туман, тотчас меня окруживший. Я не могла ни двигаться, ни видеть. Призрачный смех шелестел в пробковых деревьях.

А затем ноги сами сдвинулись с места – с большим трудом, словно к каждой приковали пудовую гирю. И я в панике осознала, что направляюсь к пещере, которая наверняка вела в Подземный мир или в какой-нибудь ужасный Лимб.

Если я войду, то стану, как оно? Злобный дух, застрявший в вечности?

Я сопротивлялась, пытаясь толкать себя в противоположном направлении. На мгновение это сработало. Но у меня не было цели: туман сгущался во всех направлениях. Вскоре меня опять потянуло к пещере. Я воспротивилась, но быстро устала.

Мне ни за что не удастся продержаться долго: в конце концов у меня не останется выбора, кроме как…

– Сдавайся, – прошептал дух голосом Санджита. – С нами ты будешь в безопасности. Дайо будет в безопасности. Подумай хоть раз о других, девочка-убийца.

– Заткнись! – прорычала я.

Но мышцы мне не подчинялись. Ноги снова начали двигаться в сторону пещеры. Один шаг. Второй. Третий…

А потом раздался новый звук, эхом отдаваясь в конечностях, будто он преодолел толстые слои пыли и кожи. Но это был не человеческий голос. Это стучал барабан Айеторо, привязанный к моей спине. Бум-бом, бум-бом, ги-гинь, го-дун-го-го-дун-бом. Значение ритма сразу всплыло в голове: «Камень. Камень. Камень, увитый плющом».

Я лихорадочно огляделась. Между двумя деревьями лежал камень, увитый плющом… а в его тени рос куст шалфея.

Я бросилась к нему. Дух Буша взвыл, удвоив усилия. Но чем ближе я была к шалфею, тем слабее делался туман. Теперь я видела сквозь иллюзию: деревья стали прозрачными, и я заметила тропу, ранее скрытую от взгляда. Шалфей отмечал тропинку, с которой я сошла. Когда я достигла куста, контроль над телом вернулся. Я вздохнула. Круг деревьев и дух Буша исчезли… но пещера осталась. Это зловещее место иллюзией не было.

Меня трясло. Свернувшись на земле в клубок, я думала, что меня стошнит. Но я не могла позволить себе время на отдых. Только не сейчас.

– Санджит, – прошептала я. – Где же ты?

Глава 19

Я решила больше не пренебрегать словами капитана Бунми. «Оставайтесь на тропе шалфея!» Я подошла так близко к ароматному кустарнику, что ветки исцарапали уставшие ноги. Буш перенес меня на некоторое расстояние от границы, едва я покинула тропу. Санджит – настоящий Санджит – видел, как я исчезла.

Добрался ли он до конца луга?

По крайней мере, мне не нужно волноваться о живых врагах. Большинство воров и бандитов слишком сильно ценили свои жизни, чтобы осмелиться зайти в Буш.

С каждым шагом голова болела все больше: полуденная жара разморила меня. Я не ела перед уходом из Йоруа, поскольку не хотела встречаться за завтраком с братьями и сестрами. Кира сказала им, что Таддас послал меня на какое-то судебное заседание. Очень далеко от замка.

Если я умру в этой глуши, то мои единственные друзья даже не узнают, что со мной случилось.

Призрачный шепот раздавался из теней между пробковыми деревьями. Я слышала голоса своих названых братьев и сестер, сладкие и всепрощающие:

– Тар? Это ты?

– Это она! Тарисай!

– Слава Аму…

– Мы искали тебя с тех самых пор, как ты сбежала из крепости. Мы не виним тебя за случай с Дайо, Тар. Мы знаем, что ты не виновата. Вернись домой…

– Хватит уже стараться! – рявкнула я на тени. – Я не сойду с тропы, а вы можете просто заткнуться!

Затем, собрав остатки сил, я призвала Луч и поискала Санджита в Буше.

Я почувствовала Джита. Он был все еще жив.

Надежда пружинила у меня в ногах, но, когда я попыталась связаться с ним через Луч, он не ответил. Разум Санджита был словно погружен в воду: обычная ментальная защита исчезла.

Сквозь туман просачивались обрывки его мыслей.

«Только посмотри на себя, братишка. Поверить не могу, что ты такой сильный».

Санджит был счастлив. Пребывал в восторге. С кем он разговаривал? Я вновь поискала его Лучом: Джит находился немного дальше по тропе.

Я услышала чужие голоса и звук, похожий на стук деревянного тренировочного оружия.

– Что, во имя Ама… – прошептала я.

Сделала очередной шаг – и пейзаж резко изменился. Я развернулась, быстро моргая. Появились палатки и костры, от которых поднимался дым. Подростки в военной форме тренировались с капитанами – на груди каждого была брошь в виде кобры. Судя по акцентам, воины являлись дирмийскими наемниками. Я осторожно попятилась.

Лагерь исчез.

Я шагнула вперед, и наемники появились снова.

Сцена была ошеломляюще реальной. Я даже чувствовала запах специй от костров. Но стоило мне начать искать ошибки в иллюзии, как я тотчас обнаружила их: палатки не отбрасывали тени. Воины лежали на земле, не оставляя следов в грязи.

– Великий Ам, – пробормотала я.

Почему духи решили устроить такую сложную пантомиму?

Тогда я увидела его – единственного живого человека в лагере призраков.

– Джит! – крикнула я.

Он стоял спиной ко мне и хохотал. Этот редкий раскатистый смех дарил мне такое блаженство, что я задумалась, не соблазняет ли меня снова Буш. Но смех был реален. И он был реален – центр из плоти и крови, вокруг которого колыхалась полупрозрачная иллюзия. Санджит практиковал боевые приемы с одним из наемников, гладко выбритым юношей со скимитаром.

– Джит! – повторила я, улыбаясь, и помахала рукой.

Он повернулся, но его карие глаза были затуманены: он меня не видел.

– Иди на мой голос! – позвала я. – Это иллюзия. Ты поймешь, когда…

– Опасайся призраков, брат! – между мной и Санджитом встал юный наемник. – Мы теряем новичков каждый раз, когда пересекаем Буш. Духи всегда имитируют людей, знаешь ли.

У меня отвисла челюсть. Духу хватало наглости притворяться, что я одна из них? Затем я заметила сходство между Санджитом и этим наемником. Та же медная кожа, тяжелая челюсть и выступающие уши. Но волосы духа были прямыми, в отличие от буйных кудрей Санджита. Его лицо казалось мягким и стеснительным – резкий контраст с чертами Санджита.

– Прости, Сендил, – ответил Санджит, покачав головой. – Я просто… я вроде бы кое-кого услышал.

Дух ухмыльнулся:

– Старая любовь? Санджит, найди меня! – Дух передразнил меня, заголосив девичьим фальцетом. – Ты в опасности…

– Не слушай его! – рявкнула я. – Он не настоящий. Здесь все фальшивое. Джит…

– Из-за полуденного жара мы все немного сходим с ума, – сказал дух, убедительно поежившись. – Мы можем охладиться в тенечке под холмом. Давай наперегонки! – Он по-мальчишески улыбнулся. – Я теперь такой же высокий, как ты, старший братец.

Санджит колебался, но дух позвал его, и он побежал за ним. Вскоре я опять услышала громкий и добродушный смех.

– Ох, Джит, – выдохнула я. – Ты еще чувствуешь себя виноватым…

Разумеется, он покинул тропу ради Сендила. Санджит мечтал о прощении брата, как я мечтала о его прощении. Буш заманивал нас самыми сильными нашими желаниями – и теперь я не могла спасти Джита.

Если я сойду с тропы, Буш зачарует и меня.

Я стала топтаться на месте, как пантера в клетке. Затем опустилась на колени и принялась рвать душистые фиолетовые цветы. Я втирала листья в кожу и засовывала их в гвардейскую униформу. Проглотила несколько бутонов, пощекотавших горло. Я не знала, сработает ли защита, но для Санджита это единственный шанс… так что я сошла с тропы и бросилась в иллюзию.

Наконец я заметила Санджита. Он стоял на краю пруда с коричневой мутной водой. Он снял ножны. Дух в облике Сендила уже плавал в воде, весело плескаясь.

Даже издалека я слышала его насмешки:

– Что так долго, братец? Неужели в богатеньком Детском Дворце ты разучился плавать?

– Я не вижу дна, – сказал Санджит.

Его голос звучал неразборчиво, словно он находился между сном и явью. Я добежала до пруда как раз в тот момент, когда он занес над водой ногу.

– Нет! – Я схватила его за руку и потянула к себе.

Мы оба упали навзничь.

Санджит приземлился с растерянным ворчанием, и я прижала его к земле, собственнически рыча на духа Буша:

– Ты его не получишь!

– Тар? – Санджит удивленно моргнул. Шалфей помог ему увидеть меня. – Где…

– Осторожно, брат! – воскликнул дух-Сендил. – Она появилась из ниоткуда. Наверняка это призрак, не дай ей до себя дотронуться.

Санджит послушно оттолкнул меня и быстро встал, отходя в сторону.

Я вскочила, размахивая горстями шалфея у него перед глазами.

– Я не призрак, Джит! И если ты войдешь в пруд, то застрянешь там навсегда.

Дух расхохотался.

– Теперь ты слишком хорош для обычного купания, братец? – Он помедлил, и на его лице отразилась грусть. – Ну, конечно! У Помазанников ведь есть настоящие бани. Наверное, неплохо там купаться. Неудивительно, что ты так и не попытался меня отыскать, когда отец отослал меня прочь.

– Я не собирался тебя бросать, – возразил Санджит. Он невольно шагнул к пруду. – Не говори так, Сендил. Я никогда не перестану быть твоим братом.

Внезапно я заметила на земле, среди одежды Санджита, полотняный мешочек с моей имперской печатью.

На мгновение я уставилась на мешочек как зачарованная.

Голоса вернулись, сладкие и просящие:

«Возьми его. Возьми и возвращайся в крепость».

Дух встретился с Санджитом взглядом.

– Я звал тебя, а ты не пришел. Но не печалься, брат: в этом нет твоей вины.

– Сендил… – сказал Санджит с запинкой и сделал еще шаг.

«Ты не можешь спасти Санджита, – твердили тем временем голоса, обращаясь ко мне. – Кроме того, он ведь никогда тебя не простит. Возьми мешочек. Возвращайся к друзьям: путь через Буш слишком опасен для девочки. Ты найдешь Мелу, но другим способом, более безопасным…»

– Здесь нечего прощать, брат, – заявил дух, пока Санджит подходил ближе. – Я знаю, на самом деле ты меня не бросал. Ты совсем не похож на отца. Ты никогда бы не оставил меня од…

Внезапно дух скрылся под водой, и поверхность пруда стала нервирующе гладкой.

– Сендил? – позвал Санджит, нависая над водоемом.

Мое оцепенение как ветром сдуло.

– Стой! – рявкнула я, схватив его за руку.

Дух вынырнул, кашляя и отплевываясь:

– Что-то… там, на дне… Помоги, брат!

– Это уловка, – настаивала я, сжимая руку Санджита крепче. Он явно паниковал. – Джит, зачем дирмийским наемникам разбивать лагерь в Олуоне? Как Сендилу удалось «случайно» тебя найти?

Но Санджит смотрел на духа, который кричал и барахтался. Он легко высвободился из моей хватки и приготовился прыгнуть в пруд.

– Ты однажды сказал мне, что Сендил никогда не лжет, – добавила я быстро. Я не хотела продолжать, зная, как жестоко прозвучат мои слова. Но выбора не оставалось. – Твой настоящий брат не стал бы отрицать, что ты бросил его, Джит. Потому что это правда. Ты согласился с отцом. Наемники забрали Сендила, потому что ты не защитил его.

Санджит застыл. Я уверенно коснулась ладонью его щеки и поискала в его разуме воспоминания о настоящем Сендиле, вытаскивая их на поверхность.

Санджит посмотрел на меня – взгляд его прояснился. Глаза влажно блестели от шока.

– Ложь не сделает нас свободными, Джит.

Затем я бросила в пруд горсть шалфея.

Дух закричал. Вода стала белой как мел. Поверхность пошла рябью, на месте водоема зияла бездонная яма. Я тотчас ощутила колдовское притяжение, голод по душам и крови живых.

– Бежим, – велела я.

Держась за руки, мы с Санджитом схватили мешочек и ножны и бросились через Буш. Возможно, шалфей придал нам бодрости – или, возможно, вместе мы оказались сильнее. В любом случае мы каким-то образом сумели добраться до тропы, где тут же упали на траву, осененные душистыми листьями и фиолетовыми цветами.

Когда мы отдышались, я поискала на коже Санджита синяки и царапины: он практиковался с духом-Сендилом и мог получить раны, которые скрыл Буш.

– Ты осталась, – сказал он.

Я бросила на него непонимающий взгляд.

– Ты осталась, – повторил он, уставившись на меня. – Вместо того чтобы пойти обратно в крепость. У тебя была твоя печать. Ты могла вернуться к Дайо и бросить меня умирать в Буше.

Я помедлила, задержав руки на его груди. Затем встала и отвернулась, пожав плечами:

– Даже монстры порой могут удивить.

Санджит втянул воздух сквозь зубы.

– Не называй себя так.

– Почему? – Я отряхнула пыль с униформы. – Ты же меня так назвал.

– Мне жаль, – начал он.

Я не обернулась, а он продолжил:

– Я серьезно. Великий Ам, Тар, когда я увидел Дайо всего в крови, а ты стояла над ним с кинжалом… я чуть не обезумел. Я ничего не мог поделать. Но ты этого не заслуживала. Ты – не Леди.

Я напряглась, вспомнив ласковый голос духа-Санджита.

– Неправда.

– Она – не ты, – настаивал он. – Ты не хотела убивать Дайо.

– Вот здесь и кроется проблема, Джит. Часть меня этого хотела. – Я повернулась, чтобы он знал: я не шучу. – Когда я напала на него, то впала в оцепенение. Но в то же время все казалось почти правильным. Словно я исправляла ошибку, которую не должна была совершать. Моя кровь… кипела.

– Ты не выбирала так себя ощущать.

– Какая разница? Это все равно была я! – Я принялась ходить туда-сюда, полная решимости наконец выговориться. – Годами я твердила себе, что совсем не похожа на Леди и никогда не стану такой, как она. Но моя мать – часть меня, Джит. Как и твой отец – часть тебя. Да, это несправедливо. Мы не заслуживаем бремя, которое родители на нас взвалили. Но мы не можем победить монстров, с которыми отказываемся столкнуться лицом к лицу. – Я задумалась, прислушиваясь к шелесту травы, где прятались иллюзии, желавшие украсть наши души. – Я считала, что смогу забыть. Решила, если я спрячу желание Леди достаточно глубоко, оно исчезнет. Но если бы я была честна с собой, то Дайо бы ничего не угрожало. Мне не следовало присоединяться к Совету.

– Тогда я бы остался прикованным к той колонне в Детском Дворце, – заметил Санджит мягко. – Я остался бы Королевским Медведем с крысиным черепом в качестве сувенира вместо ракушки каури.

На мгновение мне показалось, что он хочет взять меня за руку, как дух-Санджит некоторое время назад. Но он не стал сокращать дистанцию. Мы пристально разглядывали друг друга, словно очищали траву от болотной грязи.

Теперь мы видели все ясно и четко: и хорошее, и плохое, скрытое в нас обоих.

– Ты верила в меня так сильно, что пересекла яму с огнем, – сказал Санджит. – Так что ради общего блага, Тар… поверь теперь и в себя.

Глава 20

Мы преодолели еще три фальшивых пейзажа, прежде чем добрались до конца луга. Иллюзии были созданы для капитана Бунми и ее воинов, которые импульсивно прыгнули в Буш, увидев, что я исчезла.

– Мы не можем их оставить, – сказала я мрачно.

Санджит кивнул, и мы наглотались шалфея, пока нас не затошнило.

Мы нашли капитана Бунми на тихом поле, окруженную телами мертвых имперских воинов. Разумеется, все гвардейцы были ненастоящими. Я видела, что кровь у них слишком яркая, и каждое тело едва заметно мерцало, когда коленопреклоненная Бунми отводила взгляд.

Капитан рыдала, выкрикивая имена павших товарищей. Я подошла к ней и положила руку ей на плечо. Она уставилась на меня пустым взглядом.

– Я… убила их, – залепетала Бунми. – Они выглядели как враги, но потом вдруг… изменились. Буш околдовал меня, обманул…

Она вцепилась в свои волосы, отчаянно пытаясь изгнать образы, поселившиеся в голове. Санджит осторожно придержал ее за руки.

– Все хорошо, – сказала я. – Пойдемте с нами. Вернемся на тропу.

Она медленно покачала головой:

– Я не могу вернуться. Капитан не бросает солдат… я должна быть рядом с павшими, в Буше… я не могу вернуться.

– Ваших воинов здесь нет. Они в порядке, – продолжала я твердо, молясь Аму, чтобы так и было.

Мы спасли еще троих гвардейцев.

Третий размахивал копьем над безжизненным телом четвертого.

На этот раз оружие оказалось настоящим.

Обманутый воин проткнул копьем женщину по имени Аофесо. Удар пришелся прямо в сердце. Магия заставила гвардейца увидеть перед собой дикого зверя.

Когда иллюзия развеялась, он задрожал и начал бессвязно выкрикивать имя убитой. Он продолжал звать ее, даже когда мы добрались до конца тропы, выйдя из Буша в местную деревню.

– Иногда Буш хочет оставить тебя себе, – сказала Бунми, когда мы уложили воина спать на постоялом дворе. – А иногда он просто хочет украсть твою радость, чтобы ты всегда носил Буш с собой.

Губы воина продолжали беззвучно повторять имя погибшей снова и снова, пока я наконец не коснулась висков гвардейца, забирая воспоминание об изломанном теле товарища из его разума. Только тогда бедняга прекратил ворочаться и мгновенно уснул.

* * *

Мы с Санджитом ночевали на соломенных подстилках в лучшей комнате постоялого двора. Пол был покрыт грязью и сеном. Мы лежали бок о бок; не единожды мне хотелось коснуться Санджита. Он часто дергался, будто боролся с похожим искушением. Но мы сдерживались, и я глазела в потолок, зная, что прошлое уже не вернешь.

Дети, целовавшиеся на берегу океана, исчезли. Теперь мы оба стали другими: более честными и усталыми. Если бы я снова коснулась его так, как раньше, то дала бы ему безмолвное обещание, которого не сумею сдержать. Как я могла клясться кому-то в любви, пока Леди все еще дергала меня за ниточки?

Я отвернулась от Санджита, чтобы он не увидел ярость на моем лице.

– Это моя история. Моя, слышишь? – шипела я в темноту на женщину, которой здесь не было. – И я верну ее. Вот увидишь.

Когда на следующее утро мы прощались с имперскими воинами, в их взглядах читалось новообретенное уважение. На сей раз они не стали допытываться, куда мы направляемся, и лишь кивнули, когда мы сказали, что нам не нужны провожатые.

– Если бы вы покинули Буш и не спасли моих воинов, – сказала Бунми, – никто бы вас не винил. Вы – будущее Аритсара. Ваши жизни нужно беречь любой ценой. Но вы вернулись. – Она прищурилась и сжала челюсти, сдерживая слезы. – Ни я, ни мои товарищи… мы никогда не забудем то, что вы сделали. Имперская Гвардия всегда будет верна Тарисай из Суоны и Санджиту из Дирмы. Впервые за много лун… будущее Аритсара вызывает у меня улыбку.

Ее слова продолжали эхом звучать у меня в ушах. «Впервые за много лун…»

Имперская Гвардия служила империи вернее, чем кто-либо еще. Почему у капитана имелись сомнения относительно будущего Аритсара?

В трех часах ходьбы от деревни располагался шумный город, в котором имелся камень переноса в Ниамбу, самое северное из центральных королевств Аритсара. Мы с Санджитом тщательно спланировали маршрут накануне.

Каждый камень мог перемещать только в одно место. Ниамба находилась в противоположном от нужного нам направлении, зато там был камень, с помощью которого мы могли допрыгнуть прямо до Суоны.

Двигаться зигзагами и пользоваться камнями переноса было удобнее, чем идти пешком или ехать на мулах, не прибегая к помощи магии.

– Имена и цель отбытия, – рявкнул хмурый пожилой мужчина, когда мы прибыли в порт.

Камень переноса – гладкая черная платформа в десять человек шириной – стоял в рощице возле городской окраины. Порт окружал палисадный забор с охраняемыми проходами с двух сторон. Я чувствовала пульсирующую в камне силу, даже стоя на расстоянии нескольких футов. Желудок заурчал в предчувствии тошноты. В последний раз я пользовалась камнем переноса, когда мой Совет переехал в Крепость Йоруа. Нам пришлось еще два дня восстанавливаться, лежа в постелях и держась за животы.

Санджит показал страже наши имперские печатки. Они изумленно распахнули глаза:

– Ваши Святейшества…

– Потише, – пробормотал Санджит и заплатил за проход.

– Разумеется, Ваши Святейшества. Прошу вас… Нет. Подождите. – Стражник взглянул на поверхность камня, где проявились призрачные черные буквы. – Кто-то прибыл.

С громоподобным треском в воздухе появился отряд имперских гвардейцев.

– Нельзя терять время! – крикнул капитан своим товарищам, спрыгивая с камня переноса. Борясь с рвотным позывом, он показал стражникам свое удостоверение. – Мы поймали эту мерзкую тварь, но ее слуги до сих пор рыщут во тьме где-то на территории империи. В последний раз их видели недалеко от…

Его голос затих вдали: отряд уже покинул порт и быстро удалился, возвращаясь к построению.

– Кто знает, о чем они, – сказал старик, улыбаясь с нервной вежливостью. Затем махнул, чтобы мы проходили: – Будет безопаснее, если вы возьметесь за руки.

Я покосилась на Санджита, но он просто протянул мне мозолистую ладонь.

Я смотрела на наши сцепленные руки, пока мы вступали на камень переноса. Тот пульсировал теплом. По ногам, животу и груди у меня проходили вибрации. Зазвенело в ушах. Мы сделали шаг. Мир вокруг замерцал: я уже не видела наших рук. Мы стояли на гладкой поверхности камня, ослепленные ревущим смерчем жара и ветра… но внезапно все стихло.

– Имена и цель прибытия, – сказал пронзительный голос.

Реальность расплывалась перед глазами. Мы очутились на другом камне переноса, слегка меньше предыдущего. Порт находился в черте города: я слышала стук колес повозок и крики уличных попрошаек. Встряхнув головой, чтобы прочистить мысли, Санджит достал наши имперские печатки.

– Добро пожаловать в Кофи-на-Реке, – сказал стражник, отступая в сторону. – Приятного пребывания в Ниамбе, Ваши Святейшества.

Я слабо улыбнулась и спустилась с камня. Мир накренился, но Санджит поймал меня за локоть.

– Гостиница, – пробормотал он, держась за живот, и я кивнула.

– Лучшие гостиницы ближе к центру города! – крикнул стражник нам в спину. – Но я бы на вашем месте был осторожен, Ваши Святейшества! На улицах сегодня многолюдно.

Когда мы добрели до городской площади, от каменных высоких домов эхом отдавался возмущенный гул толпы. К небу поднимались столбы дыма, отовсюду слышались яростные возгласы: люди сгрудились вокруг чего-то, что мы пока не видели.

– Это несправедливо!

– …старше, чем сама империя!

– …да как вы смеете уничтожать наше гриотское наследие!

Я ахнула, когда имперский глашатай начал громко, заглушая толпу, зачитывать знакомый мне «Указ о единстве» Таддаса.

Я не знала, что его приведут в исполнение столь скоро. Санджит, который был выше местных на целую голову, вдруг напрягся, глядя на что-то впереди.

– Что там? – спросила я требовательно.

Когда он не ответил, я протолкалась сквозь толпу сердитых горожан.

В центре площади горел огромный костер. Имперские гвардейцы отнимали у гриотов, дрожавших в очереди, барабаны и свитки. Истории – некоторые наверняка насчитывали сотни, если не тысячи лет, – бросали в огонь.

Глашатай коротко благодарил каждого гриота и вручал ему новый барабан и имперские свитки.

По щекам у меня покатились слезы. Я отступила обратно в толпу – шаг, шаг, еще шаг, пока сильные руки не легли мне на плечи.

– Нам не стоит светиться, – сказал Санджит.

– Зачем забирать барабаны? – спросила я, словно в трансе. – Неужели недостаточно того, что у них изымают истории?

– Барабаны тоже хранят истории, – мрачно напомнил Санджит. – Похоже, Таддас с императором не хотели рисковать.

Мы прошли несколько улиц и нашли гостиницу. Ночью я ворочалась без остановки, хотя на сей раз в комнате с деревянным полом были приятно пахнущие постели вместо соломенных подстилок.

Таддас объяснял «Указ о единстве» так логично. Он ведь прав – разлад в Эбуджо привел к катастрофе. Если бы королевства меньше думали о различиях и работали сообща, в тот день не умерло бы столько людей. Но…

Я вспомнила гриота с городской площади – пожилую женщину с грустными запавшими глазами, которая рыдала, когда у нее отняли барабан.

– Это неправильно, – прошептала я. – Так ведь?

Рекомендовалось подождать месяц, прежде чем использовать камень переноса вторично. Мы ждали только неделю. Я хотела поскорее найти Мелу… и покинуть Кофи-на-Реке. Когда мы наконец ушли из города, дым от сжигаемых барабанов все еще поднимался в небо.

Камень находился в десяти милях к западу от города, в зеленой ниамбийской долине. Живот снова заурчал, пока мы перемещались в Суону. Когда прыжок завершился, я подползла к краю камня, и меня стошнило.

– Имена и цель прибытия, – услышали мы ожидаемое требование.

Когда я увидела порт, меня накрыло странное ощущение.

Раньше я бывала здесь только раз – когда незнакомцы забрали меня из усадьбы Бекина. Мои ладони вспотели. Это ее территория. Ее место силы. Я словно наяву увидела, как возвышаются надо мной стены усадьбы. Я снова была ребенком, живущим без друзей в доме без окон, без какого-либо выхода…

– Тар. – Санджит присел рядом со мной и положил руку на мою дрожащую спину. – Твоя родина прекрасна.

Я моргнула, глупо на него уставившись. Затем огляделась как следует.

– Прямо как в воспоминаниях, которые ты мне показывала, – добавил Санджит почти застенчиво.

Нас окружали деревья акации и ярко-зеленая трава. Воздух сладко пах жимолостью. Повсюду мелькали вспышки лавандового света.

– Духи-тутсу, – прошептала я. – Не видела их с самого детства.

– Они обитают только там, где земля особенно плодородна, – сказал стражник суоннского порта, гордо расправляя плечи.

Я слабо улыбнулась: хотя Мелу был заперт в саванне, какая-то часть его благословения до сих пор лежала на Суоне. Интересно, как долго эта магия продержится.

Порт располагался на уединенном перекрестке. Когда мы отошли от камня, все еще чувствуя дурноту после переноса, то услышали чье-то пение и заметили медленно идущих ослов.

Барабаны его – Олуон и Суона: нсе-нсе!

Плуг его – Дирма с Ниамбой: гпо-по!

– Сегодня рыночный день, – догадалась я.

– Хорошо. – Санджит кивнул и направился к первому небольшому каравану, груженному товарами, вокруг которого бегали радостные дети. – Можем спросить, как пройти к озеру Мелу. Если они не в курсе, то хотя бы подскажут, как добраться в город, где об этом знает кто-нибудь другой. Может, нас даже подвезут.

Когда я не пошла за ним, он озадаченно оглянулся.

– Раньше я часто наблюдала за караванами, – сказала я тихо. – Из окна. Мечтала, как присоединюсь к ним и у меня появится семья. О том, как стану… нормальной.

Уголок рта Санджита чуть приподнялся.

– Можешь побыть сегодня девочкой с рынка, если хочешь, я никому не скажу. Правда, униформа Имперской Гвардии тебя выдает.

Когда мы с Санджитом приблизились к каравану, семья прекратила петь. Люди напряженно разглядывали наше воинское облачение.

– У нас нет гриотских барабанов, – проворчал бородатый мужчина с туннелями в ушах. – И нет свитков.

Я распахнула глаза:

– Ох, мы не…

– Проверьте, если хотите, – продолжал он, откидывая полотнище с повозки. – Мы из деревни Пикве. Нас и там проверяли.

В повозке сверкали окрашенные воском ткани со звездными узорами – синего и желтого, фиолетового и ярко-розового цветов. В лучах солнца поблескивали радужные бусины, которые купят суонские дамы и господа. К счастью, носить одежду родного королевства указ Таддаса пока не запрещал. Но как долго продержатся на плаву эти торговцы? Сколько времени пройдет, прежде чем деревенских и городских жителей заставят использовать только имперские ткани?

– Мы бы хотели купить весь ваш товар, – выпалила я.

Семья торговца уставилась на меня с изумлением. Джит тоже.

– Мне нужен кошелек, – обратилась я к Санджиту. – Ненадолго.

Он в замешательстве достал из мешочка на шее мой кошель. Я вытащила три золотые монеты и предложила их торговцу.

– Я честный человек, госпожа воительница, – смутился тот. – Это в два раза больше моего годового заработка. Одного золотого и нескольких медяков вполне хватит.

– Два золотых за товар. Остальное – вам на дорогу, чтобы вы доехали до рынка и бесплатно раздали одежду. Раскрасьте весь город в цвета ваших прекрасных тканей.

Мы с Санджитом назвались фальшивыми именами и выяснили, что торговца зовут Тегосо.

Мы проехали в его повозке восемь миль: он представил нас своим четырем дочерям и пока что нерожденному сыну. Жена торговца – ее звали Кия – прижала мою руку к своему круглому животу.

– У меня будет мальчик, я знаю, – заявила она. Кия была пухленькой, с приятным голосом и косичками до бедер. – Я всегда знаю. Нареку его Бопело в честь дедушки. Но Тегосо считает, что лучше назвать его Преодолитель или Миротворец. Говорит, это хорошие аритские имена, значения которых понятны каждому. А я считаю, что суонцы прекрасно поймут и имя Бопело! – Она рассмеялась и вздохнула: – Хотя в конечном итоге муж все равно настоит на своем. Нам нужны деньги на образование для наших дочерей.

Я поморщилась, вспомнив настойчивое требование в «Указе о единстве» – называть детей имперскими именами.

Я торопливо достала из кошелька еще одну монету и вложила в ладонь Кии:

– Для Бопело, – сказала я. Когда она ахнула, я подмигнула и добавила: – Теперь Тегосо одумается.

Кия по-матерински засуетилась, поправляя мои косички. Ее восхищали золотые нити в шерсти, но она скривилась, дотронувшись до корней волос:

– Ой-ой, как туго! Неужели именно такие прически носят богатые девушки в Олуоне? Чтобы в мозг не поступал воздух?

Я пожала плечами:

– Меня устраивает.

– Разве не больно?

– Только когда я об этом задумываюсь. Так лучше, – объяснила я. – Когда все под контролем.

Я спросила супругов об озере Мелу. Кия ответила, что только магические создания помогут нам найти эру: духи-тутсу. К северу от ближайшего торгового города жила слепая отшельница, которая, по слухам, умела ладить с тутсу.

Когда мы доехали до глинобитной ограды со сломанными воротами, Тегосо остановил повозку.

– Старая Монгве живет там! – сказал он, помогая нам с Санджитом слезть: нас слегка шатало после камня переноса. – Она помогает путникам. Это ее священный долг как жрицы Глины. Если она не сумеет договориться с тутсу насчет Мелу, то, по крайней мере, поможет вам справиться с тошнотой. – Торговец улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках. – Подозреваю, что немногие имперские гвардейцы говорят с таким четким акцентом или носят кошельки, полные золота. Но я не буду допытываться о том, каковы ваши настоящие имена. Ступайте с миром. Если будете проезжать через наши края, помните: в лице Тегосо из деревни Пикве вы всегда найдете друга.

Он дал мне три браслета, кобальтово-синюю блузку и одеяние, украшенное желтыми звездами. Санджит получил струящуюся тунику из той же ткани. Мы махали семье торговца, пока мелодичные голоса дочерей Тегосо («Золото с черным: старший брат наш прекрасен!») не стихли вдали. Затем мы подошли к приоткрытым воротам, за которыми виднелся фермерский домик с соломенной крышей, окруженный буйно разросшимся садом, где был разведен костер – к верхушкам деревьев поднимался едкий дым.

– Вы так и собираетесь просто стоять там? – позвал нас слегка гнусавый голос. – Духи сказали, что вы опаздываете, но не упомянули, что вы такие копуши!

Глава 21

Мы осторожно прошли через сломанные ворота и обнаружили тропинку, ведущую к домику. Сначала мне показалось, что крыша жилища покрыта пучками травы. Но каждую минуту скопления огоньков передвигались вслед за солнцем. Тутсу. Целые рои.

Возле костра обнаружилась зеленая насыпь. Нет, не насыпь – женщина, не выше четырех футов ростом и одетая в плащ из свежих листьев и травы. Из-под плаща торчала морщинистая рука, помешивающая в котле кипящее коричневое варево.

– Вы пришли в мыльный день, – пожаловалась жрица. – Если бы вы подождали недельку, то у меня уже имелись бы твердые куски мыла. Эх! Придется пользоваться вот этим. Но дареному коню в зубы не смотрят даже те, кто одет в имперскую броню.

На земле, из черных комьев и палочек, был выложен портрет женщины: мягкий широкий нос, темные полные губы. Круглые камешки изображали облако волос. Меня не растили с религиозным уклоном, но я видела священные портреты и раньше: Мбали пыталась научить меня создавать такие, поскольку Суона принадлежала Людям Глины.

Верующие часто медитировали, собирая портреты Королевы Земли из природных материалов.

Над портретом на бельевой веревке трепыхалась на ветру грубая льняная ширма. За ней стояли две лохани для мытья, у каждой на краю висело полотенце. Здесь явно кого-то ждали. Когда мы не сдвинулись с места, женщина повернулась к нам ухом, и листья на ее капюшоне зашелестели.

Глаза у нее были молочно-белого цвета.

– Вы – Старая Монгве? – спросила я.

– Нет, – ответила жрица Глины, не изменившись в лице. – Я – Монгве Новорожденная. Старая Монгве живет в другой покрытой духами землянке в глуши. Сядь и выпей свой чай, надоедливое дитя.

На циновках позади нее стояли чайник и две кружки с золотистой жидкостью.

Поколебавшись, мы послушно сели и взяли глиняные кружки. В отваре не чувствовалось магии или яда, зато поднимавшийся пар мгновенно усмирил мою тошноту.

Санджит нахмурился, делая глоток:

– Откуда вы узнали, что мы придем?

Монгве закатила свои невидящие глаза.

– А как я могла не знать? Эти болтуны просто обожают бродячих искателей приключений, – она показала на тутсу, которые сонно парили над крышей. – Целый день только и ноют: «Монгве, мальчик ведет продавать на рынок волшебную корову». «Монгве, молочница сбегает из дома, чтобы быть со своей настоящей любовью». «Монгве, Вураола с другом едут сюда в поисках эру». Все вы одинаковы, молодежь. Полны вопросов и глухи к ответам, которые вам не нравятся. Покидаете безопасные дома и теплые постели, потому что… Дайте угадаю, хотите следовать зову сердца? – Она рассмеялась. Звук получился сухой и кашляющий. Затем она склонилась над котелком и проворчала, продолжая помешивать варево: – Должен ли дурак следовать зову сердца? А вор? А убийца? Сердце не будет другом, пока не поймешь, кто ты на самом деле.

– Спасибо за чай, – сказала я после некоторого замешательства. – Что означает «Вураола»?

– Понятия не имею! – Она понюхала варево и вылила все в бочку с золой. – Нелегко тебе будет убедить их отвести тебя к Мелу. Тутсу очень преданы алагбато. Особенно ему. В последний раз, когда они помогали кому-то искать Мелу… что ж. Он пострадал в результате.

Я уставилась на дно кружки. Сердце у меня упало: если тутсу знали, что моя мать пленила Мелу, они ни за что мне не помогут.

– Назови цену, – обратился Санджит к Монгве. – Тутсу послушают тебя. Мы заплатим сколько угодно.

Она хмыкнула:

– Вы еще недостаточно разбрасывались золотом сегодня в саванне? Такими темпами вас ограбят и лишат пары зубов еще до заката.

– Пожалуйста, – умоляла я. – Жизнь Дайо зависит от…

– Да чего ты от меня хочешь? Я жрица, а не заклинательница духов. Если нужна теплая ванна и лекарство от простуды – я помогу. Но тутсу? – Она втянула воздух сквозь зубы. – Я просто позволяю им гнездиться у меня на крыше. Взамен они не подпускают жуков к моей картошке. Иногда, если они чувствуют себя достаточно благодарными, тутсу приводят меня к медовым сотам. Но, кроме этого, я никаких одолжений у них не прошу. Придется тебе убедить их, что тебя стоит выслушать.

Я вздохнула, взглянув на крышу.

– По крайней мере, они кажутся спокойными.

Потрескавшиеся губы Монгве растянулись в ухмылке.

– Это просто детеныши. Убеждать тебе придется их родителей. – Она слегка наклонила голову и сморщила нос. – Ты пахнешь, как испуганный заяц. Возможно, сперва тебе следует вымыться…

– У нас нет времени, – перебила я, вставая. – Просто скажите, куда идти.

Жрица объяснила, что мы найдем взрослых духов за домом.

Мы обогнули жилище отшельницы. Высокая трава шелестела на ветру.

Только тогда я поняла, что постоянный высокий звук не связан с травой или ветром.

– Мне лучше пойти одной, чтобы не напугать их, Джит.

Когда я ступила в мягкую густую траву, воздух запульсировал перезвоном тоненьких голосов – меня окружила целая армия крошечных крылатых созданий, которых я толком не могла разглядеть. В воздухе расцветали сложные узоры из лавандовых огоньков. Некоторые тутсу подлетали к моему лицу, разглядывая тяжелые косички, покрытые золой руки и имперскую униформу с чужого плеча.

Тутсу звенели и хихикали, летая кругами, пока у меня не закружилась голова.

Похоже, они надо мной смеялись.

– Понимаю, – пробормотала я. – Моя жизнь сейчас – полный бардак. Но, наверное, вы знаете, почему я здесь. Пожалуйста, мне просто нужно найти Мелу! Разве вы не хотите, чтобы Аритсар был в безопасности? Я устала чувствовать себя угрозой. Помогите мне стать нормальной.

Громкое хихиканье заглушило мою просьбу. Я с досадой закусила губу.

И попыталась снова, повысив голос:

– Если я избавлюсь от власти Леди, то и Мелу будет свободен. Он ведь вам небезразличен?

Тутсу продолжали летать вокруг меня, вырисовывая ленивые узоры, как будто я ничего не говорила. Даже те, которые парили возле моего лица, потеряли интерес и присоединились к танцам сородичей, круживших на некотором отдалении от меня.

Я кричала и умоляла. Оскорбляла их. Даже угрожала поймать их в банку, как делали торговцы, которые продавали духов на рынке.

– Вы станете ночными лампами, а мне будет все равно, – заявила я.

Но ничего не сработало. Тутсу меня игнорировали.

С пылающими от стыда щеками я вернулась к Санджиту.

– Стоило попытаться, – сказал он. – Мы найдем Мелу другим способом.

Я мрачно кивнула:

– Посетим каждую лужу в Суоне, если придется.

Но сердце у меня упало. Суона была вторым по размеру королевством Аритсара, больше, чем Джибанти и Ниамба вместе взятые. У нас могут уйти недели, чтобы отыскать озеро Мелу. Месяцы. А если у Леди и правда так много шпионов, как я боялась… то она обнаружит меня быстрее, чем я – Мелу.

– Уже вернулась? – спросила Монгве, когда мы зашли во двор.

– Им плевать, – буркнула я. – Их не волнует ни проклятие Мелу, ни безопасность Дайо – ничего. Они заняты лишь собой.

Монгве издала сухой смешок.

– Ну, разумеется.

– Тогда почему вы позволили мне попытаться?

Монгве хмыкнула, смакуя едкий ореховый запах, исходящий от котелка с мылом.

– Первый урок взросления, – сказала она. – Люди никогда не слушают, чего ты хочешь. Они прислушиваются к тому, кто ты. – Замолчав, жрица склонила голову. – Тутсу болтают о тебе, девочка. Они говорят, что ты не хочешь причинять кому-то боль.

Я выпрямилась:

– Верно. Они знают, как я могу защитить этого человека?

Она прислушалась.

– Нет. Они полагают, что по большей части дело твое – труба, хотя камень, который есть у него… – кивнула на Санджита, – немного поможет.

Санджит удивленно моргнул. Затем застенчиво вынул из кармана янтарь, который я дала ему во время празднования Ну’ина. Он сохранил его, даже после того как назвал меня монстром.

– Вот оно, решение, – прошептала я. – Может, камень вылечит меня.

– Конечно, нет, – хмыкнула Монгве. – Не знаю, что у тебя за хворь, девочка, но красивые камешки – это явно не лекарство. – Она задумчиво нахмурилась. – Но янтарь помогает укрепить волю. В какой-то степени. Если кто-то искушает тебя причинить вред, янтарь не защитит тебя. Зато он способен сделать так, чтобы тебе было чуточку легче сопротивляться соблазну.

Надежда во мне угасла. Но Санджит настаивал, и я взяла камень. Продела сквозь кожаную ленту для волос и повесила на шею.

Монгве улыбнулась.

– Что ж. Не настало ли время ванны?

Она поставила лохани по разным сторонам от льняной ширмы. Все еще хмурясь, я протопала на свою половину и стянула униформу гвардейца, но оставила на шее янтарь. Кожа была покрыта несколькими слоями грязи и пыли. Опустившись в лохань, я расслабилась почти мгновенно: вода оказалась прохладной. На поверхности плавали душистые цветы розмарина и листья маргозы, прилипавшие к телу.

Я начала отмываться, используя жидкое мыло из лампы, все еще теплое после котелка Монгве.

Сперва я уложила косички на голову, неловко изгибая шею, чтобы шерсть в волосах не намокла. Корни волос болели, кожа головы чесалась от пота и жира. Тогда я помедлила, заметив свою тень на ширме: мое тело казалось напряженным и измученным, как петух на насесте.

Я почувствовала себя глупо.

И погрузилась в воду с головой.

Я вздохнула, ощущая, как косички постепенно отмокают. Шерстинки расплетались, высвобождая пряди волос. И как наяву я услышала голос плетельщицы.

«Как неряшливо! Какой позор. Подумайте о титуле. Ни один волосок не должен выбиваться из прически благородной дамы Олуона».

Но мог ли какой-то титул меня описать?

Наемная убийца? Будущая Верховная Судья? Кукла демона? Покорительница духов Буша? Я предала Дайо. Я спасла ему жизнь. Никакая шерсть в волосах, вне зависимости от того, насколько туго ее заплести, не могла сдержать этот клубок противоречий – Тарисай из Суоны.

Я намылила голову и снова опустила волосы в воду. Пена свисала у меня с ушей.

Вынырнув, я сделала резкий вдох. Косички стелились по спине мокрой мантией. В теле чувствовалась небывалая легкость. Напевая себе под нос, я выжала волосы над ароматной водой. Потом потянулась к гвардейской униформе, но тут же передумала, открыла дорожную сумку и достала звездно-синие одеяния, который вручил мне Тегосо.

Какой титул может меня вместить?

Сначала я облачилась в мягкую хлопковую рубашку со свободными рукавами до локтей. Сверху натянула одеяние, завязав его на поясе. Я улыбнулась, восхищаясь узорами на ткани, обтягивающей бедра.

Когда я вышла из-за ширмы, Санджит какое-то время молчал.

– Тебе идет, – в конце концов заметил он.

Он тоже вымылся и переоделся в нарядную тунику от Тегосо. С волос у него капала вода.

– Готова?

– Сначала попрощаюсь, – сказала я.

Джит озадаченно поплелся за мной. Я решительно завернула за угол домика Монгве, где жили взрослые тутсу.

Они снова загудели и засмеялись, но я громко произнесла, вздернув подбородок:

– Вы не обязаны помогать мне! – Я встряхнула головой, теперь чистой и мокрой. – Но будете слушать, когда я говорю, потому что нет истории, которую мне не дано узнать.

В груди у меня горело, но теперь боли не было. Янтарь согревал сердце, впитывая излишки жара и приятно щекоча ключицы. Я потянулась Даром к земле, поглощая рождение, смерть и танцы миллионов духов, выпивая их крошечные воспоминания о силе, пронизывающей каждый цветок и травинку, каждое дерево и муравейник на просторах саванны.

– Я Тарисай из Суоны, – продолжала я, – и я увидела ваши истории. Они принадлежат мне, а моя история – вам. Вы не обязаны помогать мне изменить мир. Но запомните мои слова: раз уж я взялась за дело, то миру придется измениться. И вы можете стать частью этих перемен… или стоять в стороне и смотреть.

Воцарилась тишина. Искры света замерли, паря над поляной, как звезды на небе днем. Пульс гулко стучал в ушах.

Затем тутсу окружили меня.

Огоньки бросились ко мне с оглушительным гудением, облепив плотным облаком. Я подняла руки, чтобы защитить лицо, услышала, как вскрикнул Санджит… но боли не ощутила. По коже разлилось тепло – тутсу ныряли у меня под мышками, парили над плечами, пролетали сквозь волосы: живой ветер.

– Они не нападают! – крикнула я.

– Нет, – отозвался Санджит с недоверчивым смехом. – Они тебя выбрали!

Мои ноги оторвались от земли. Тутсу продолжали кружить вокруг меня, и что-то упало в траву. Полоска шерсти. Затем еще одна и еще. Тутсу молниеносно расплетали сотни моих косичек, пока не осталось только полуночно-черное облако волос, ничем больше не сдерживаемых, свободно развевающихся на ветру, как темный ореол.

Наконец тутсу поставили меня на землю и зависли в воздухе. Словно ожидая приказов.

Я оглянулась на Санджита. Монгве присоединилась к нему, стоя на краю поляны.

– Что ж, – промолвила она спокойно, скрестив на груди руки. – Разве я не говорила, что после ванны станет лучше?

Глава 22

Мы с Санджитом следовали за тутсу, наверное, несколько часов, хотя для нас, казалось, прошли минуты. Голова у меня на плечах словно ничего не весила. Я вдруг поняла, что страдала от мигрени уже много дней, и только теперь боль исчезла.

Пока тутсу роились вокруг нас, как изменчивое низкое облако над саванной, я поймала себя на том, что беззаботно болтаю с Санджитом – побочный эффект моей новообретенной свободы. Я рассказывала ему истории, которые сочиняла в детстве, когда жила в Суоне, наблюдая за миром через окно кабинета.

– Эта саванна с таким же успехом могла находиться в Бираслове, – заметила я, схватив изумрудную стрекозу, пролетавшую в дюйме от моего лица.

Я накрыла трепыхающееся насекомое ладонью, купаясь в мимолетных воспоминаниях о сверкающих прудах и море травы.

– Я никогда не покидала усадьбу Бекина, поэтому заставляла наставников описывать вещи, которые никогда не видела: деревни, рынки, свадьбы. Я создавала в воображении картину и представляла там себя. Любимой историей была «школа». Я придумывала по шесть братьев и сестер и злобную школьную учительницу, которая била нас паддлом. Меня никогда не шлепали. Мне казалось, это звучит волнующе.

Санджит рассмеялся, и я отпустила стрекозу на свободу.

– Наставники отказывались меня трогать. Они слишком боялись, что я украду их воспоминания. Наверное, я бы выросла ужасно избалованной, если бы Леди не отослала меня во дворец. – Я с сомнением взглянула на Санджита и добавила: – А ты когда-нибудь был непослушным в детстве? Не могу себе представить.

Санджит обладал невероятным самоконтролем. Даже сейчас он специально укорачивал шаг, чтобы не обгонять меня: каждое его движение являлось следствием сознательного решения.

Санджит задумался.

– В восемь лет я уже был выше матери, – сказал он после паузы. – В одиннадцать перерос и отца. Родители забыли, что я еще ребенок, так что я перестал им быть. За ошибки приходилось дорого расплачиваться. Я все время ломал вещи, забывая о том, какой силой я обладаю. А когда я разобрался с Даром… что ж… – Он поморщился. Пожал плечами. – Эмоции тоже стали непозволительной роскошью. Я видел слабости людей – месть для меня была… легкой. Не требовала усилий. Я осознал, что безопаснее будет не чувствовать ничего. И решил: если я не буду счастлив, то никто не сможет меня расстроить. Если я не грустил и не злился, то никому не мог причинить вреда. За исключением подпольных боев, разумеется. Когда отец заставлял меня драться.

Он говорил обыденным тоном, словно рассказывал о чужой жизни, а не о своей собственной. Печаль заклубилась в моей душе. Я посмотрела на него по-новому, вспоминая те моменты, когда его лицо особенно сильно каменело, превращаясь в непроницаемую маску. Мне всегда казалось, что он просто отключается от окружающего мира… но не отключает самого себя.

Я взяла Санджита за руку.

– Нас обоих растили в клетке.

Его пальцы медленно переплелись с моими.

– Наверное, только поэтому мы и выжили в Детском Дворце.

Солнце низко висело над горизонтом, окрашивая саванну в золотые и красные цвета. Тутсу замедлились, кружа над рощицей неподалеку.

– Вот оно, – пробормотала я. Затем рассмеялась и бросилась бежать. – Мы сделали это! Вот оно – озеро Мелу!

Когда мы добрались до заветного места, поляна оказалась точно такой же, какой я ее запомнила. Шелест кустов, фиолетовые и белые речные лилии, качающиеся на высоких гладких стеблях. Зеркально-гладкая поверхность воды, в которой отражались тутсу, словно звезды на фоне краснеющего закатного неба. Вдалеке пламенели крыши усадьбы Бекина. Я поежилась. Знает ли Леди, что я здесь?

Я вспомнила мужчину с кобальтово-синими крыльями, склонявшегося надо мной, и его раскосые глаза, тепло смотрящие на меня. Вспомнила, как он коснулся моего лба: «Я торговался с Леди за право назвать тебя Тарисай».

Я вдруг поняла, что скучала по Мелу. Я никогда не тосковала по отцу, по крайней мере не так, как тосковала по Леди.

Но той ночью в саванне рядом с эру я чувствовала, что… меня видят.

Скучал ли он по мне?

Я нетерпеливо оглядела поляну, но вместо огненного силуэта обнаружила только темное худое тело, лежащее на боку возле озера. Создание не пошевелилось, когда мы приблизились. Синие крылья без движения покоились в пыли, похожие на тлеющие угли.

– Мелу, – выдохнула я, поспешив к нему. Я не смела коснуться его мерцающих конечностей. – Нет. Только не будь мертв. Пожалуйста, не будь мертв…

Молчание. Затем раздался сухой смешок.

– Увы, – сказал Мелу, – смерть – единственное желание, которое я не могу исполнить. Неважно, насколько сильно я этого жажду.

Я моргнула, застигнутая врасплох. Эру с усилием приподнялся, а потом встал, подергивая крыльями, чтобы стряхнуть грязь. Изумрудный наруч Леди блестел на его предплечье. Вся саванна, казалось, вздрогнула, когда Мелу посмотрел на меня и вздохнул.

– Ох, дочь моя. Зачем ты вернулась?

Не такое приветствие я себе представляла.

После паузы я пробормотала:

– Ты знаешь зачем, Мелу. Чтобы разрушить связь с Леди. И освободить от проклятия нас обоих.

– И как ты планируешь сделать это здесь? Мальчик Кунлео находится далеко отсюда.

Я сердито на него взглянула:

– Ты же понимаешь, что я не собираюсь причинять ему вред.

Мелу отвернулся.

– Пока ты бегаешь от него, ты навсегда останешься игрушкой Леди. А я навсегда останусь ее птицей в клетке.

Мои руки невольно сжались в кулаки.

Санджит, смотревший на эру с ужасом и изумлением, осторожно коснулся моего плеча:

– Тар.

Я слышала, что алагбато очень трудно в чем-то убедить. Они весьма неохотно делились секретами со смертными даже в самых отчаянных обстоятельствах. Но я заглянула в сверкавшие золотом глаза Мелу и заметила искру, схожую с моей собственной. Я унаследовала от Мелу его гордость – такую же старую, как небо Суоны, и такую же глубокую, как корни травы в саванне.

– Значит, ты хочешь сказать, – начала я холодно, – что могучий и всезнающий хранитель Суоны понятия не имеет, как себя освободить?

Санджит сжал мое плечо крепче, но я стряхнула его руку и обошла Мелу, не позволяя эру поворачиваться ко мне спиной. Янтарь согревал мне грудь.

– Ты хочешь сказать, что, только причинив вред невинному, – убив Дайо, – алагбато способен освободиться от человека и перестать потакать его капризам?

Мелу застыл.

– Ты слишком силен, чтобы смертные решали твою судьбу, – продолжала я. – И я уж точно не позволю тебе решать мою.

Санджит выругался и поспешно достал оружие, когда Мелу начал светиться синим, словно разгорающийся уголь. Эру навис надо мной, наклонившись так, чтобы его сияющее лицо оказалось вровень с моим.

И вдруг улыбнулся, издав низкий гортанный смешок.

– Убери меч, дирмиец, – молвил эру. – Дочери незачем меня бояться, – Мелу коснулся моего лба длинным тонким пальцем. – Тебе подходит твое имя, Узри-Грядущее.

– Тогда расскажи мне, – потребовала я. – Как избавиться от власти Леди?

Мелу задумался.

– Лишь одна вещь в мире сильнее желания. И это – цель.

– Тебе придется быть немного конкретнее.

Крылья Мелу беспокойно задвигались, будто он пытался найти подходящие слова.

– У каждого создания есть цель… и место в глобальной истории, которое подобно песне, древней и чистой, как сама жизнь, и сильнее желания любого смертного. Чтобы отказаться от пути, который выбрала для тебя твоя мать, ты должна найти свое место в истории. Иначе Леди определит его за тебя. Вот и все, что мне известно. – Мелу помедлил: похоже, ему стало стыдно. – Убить мальчишку Кунлео – легко, поэтому я и настаивал именно на таком варианте. Но теперь вижу: твоя судьба никогда не будет простой, и если ты хочешь найти свою цель, то должна понимать, кто ты на самом деле. И кто такая Леди.

Мое сердце забилось чаще.

– Расскажи мне все.

Мелу взмыл в воздух и оказался над поверхностью янтарного озера.

– Я покажу.

Поверхность воды пошла рябью. В глубине озера возникло лицо юноши.

Это был Дайо. Нет – просто похожий на него мальчик, игравший с деревянным копьем в Детском Дворце.

Вода снова подернулась рябью, показывая женщину из Совета, держащую на руках новорожденную девочку.

Образы сменяли друг друга, иллюстрируя повествование Мелу:

– У императора в течение жизни рождается много детей. Но обычно люди слышат лишь об одном: о Лучезарном. Считается, что остальные наследники значения не имеют. В результате дочери Кунлео – и сыновья, лишенные Луча, – рождаются без славы и фанфар, их отсылают прочь еще в младенчестве и растят вдали от королевского двора в семьях аристократов. По традиции девочкам Кунлео не дают имен. Но когда у отца Олугбаде родилась дочь, юному наследному принцу она понравилась. Малышка была так прелестна, так умна, так не по годам развита, что брат дал ей имя: Леди.

По коже у меня прошелся мороз. Я оцепенела. Медленно покачала головой и не переставала качать ей, пока история не закончилась.

– Леди обожала своего старшего брата. Ночью она тайком уходила из яслей, чтобы пробраться в кровать к Олугбаде, шепелявя его имя. Принц был польщен. Нарушив вековые традиции, он привел Леди в Детский Дворец, чтобы держать подле себя как питомца. Много лун Олугбаде осыпал Леди подарками. Он обучал ее, не отпуская далеко, и пока девочка была совсем маленькой и невежественной, Олугбаде обожал ее.

Но однажды Леди начала прерывать лекции Олугбаде. Она говорила с братом об истории и философии, обескураживала его загадками и выигрывала у него в шахматы. Олугбаде в юности страдал от заикания и говорил обычно не слишком складно. Но стоило Леди открыть рот, все тотчас к ней прислушивались.

Так что принц начал избегать Леди. Не понимая, отчего он стал так холоден, девочка погрузилась в учебу с головой. Она верила, что, если будет брату полезна, он полюбит ее снова. Ночами она бродила по коридорам Детского Дворца, как маленькое очаровательное привидение. Заводила себе друзей среди кандидатов, которые хотели занять место в Совете Олугбаде, и подсказывала им, как пройти то или иное испытание. Олугбаде пробовал Луч на многих детях. Но ни на ком из них Луч не работал.

Принц Олугбаде был умным мальчиком, вдумчивым и тихим. Однако за этим поведением он скрывал одну слабость: ужасный страх близости. С низшими по чину он был добрым и щедрым. Но с равными – замыкался в себе и становился параноиком: ему постоянно требовались доказательства их любви и верности, он остро реагировал на малейшую критику со стороны. Почти все дети, кроме самых терпеливых, находили его утомительным. Леди понимала брата лучше прочих: она любила бы его, если бы он только позволил.

Однако по причинам, которые он не мог объяснить, харизма Леди, которой девочка была наделена с рождения, наполняла Олугбаде неподдельной яростью.

Прошли месяцы. Друзей у Леди стало втрое больше. Сидя на диване в углу игровой комнаты, она, окруженная хихикающими кандидатами, с жалостью наблюдала за одиноким братом. Если бы он только взглянул на нее! Если бы он только увидел ее – настоящую Леди, партнера, а не питомца. Она бы компенсировала слабость Олугбаде: они стали бы командой, семьей, и все вернулось бы на круги своя.

Так думала Леди, и у нее родился план. Искра теплилась в ее груди с момента появления девочки на свет, уголек, который она не смела прежде раздувать в пламя. Если верить жрецам, эта искра свидетельствовала о высокомерии и гордыне и не должна была существовать вовсе. Годами Леди подавляла ее, стыдясь.

Но теперь, думала она, эта искра, возможно, окажется именно тем, что ей нужно.

«Я хочу показать тебе кое-что», – заявила она Олугбаде однажды за ужином.

Леди исполнилось десять, ее брату – пятнадцать. Вокруг них смеялись и болтали кандидаты.

Леди сидела рядом с принцем в трапезной Детского Дворца, пока слуги подносили наследнику виноград и бананы.

«Еще одну из твоих кукольных пьес? – Олугбаде улыбнулся. – У принцев нет времени на игры».

«Я не пишу кукольных пьес, – огрызнулась Леди. Затем выдохнула, решив сохранять спокойствие. – Я сочиняю дебаты. Об империи. Иногда я и правда разыгрываю их с куклами, но обходилась бы и без игрушек, если бы ты почитал мои свитки, брат».

«Не называй меня братом, – терпеливо упрекнул ее Олугбаде. – У Лучезарных нет семьи по крови, только Совет. Помни об этом, Леди».

«Я не собиралась показывать тебе куклы».

«Тогда что? – Олугбаде вздохнул. – Это надолго?»

Леди преклонила перед ним колени. Сердце ее бешено билось от радостного волнения.

На длинном низком столе лежали всевозможные угощения.

«Скажи мне, что хотел бы съесть из того, что видишь здесь. Прошепчи мне на ухо».

Олугбаде закатил глаза… но затем смягчился. Такая сестра ему нравилась: нетерпеливая, отчаянно жаждущая его внимания. Так он чувствовал себя гораздо лучше, чем в те минуты, когда девочка побеждала его в шахматы.

«Хорошо, – шепнул он, снисходительно погладив Леди по голове. – Принеси мне пудинга из мой-мой».

Она сосредоточилась на мгновение. Затем подняла взгляд, широко улыбаясь. Ребенок в дальнем конце стола встал и подошел к ним, предложив принцу дрожащее желе из бобов мой-мой.

Олугбаде моргнул.

«Как ты…»

«Попроси чего-нибудь еще!» – воскликнула Леди, хлопнув в ладоши.

Олугбаде сжал зубы.

«Соленой рыбы. Рагу из картофеля. Жареный чин-чин».

Голос принца был не громче шепота. Но еще двое детей в зале встали и поспешили к нему с желанными блюдами.

Теперь и другие кандидаты смотрели на происходящее с любопытством. Леди набралась смелости.

Она встала и объявила:

«Я говорила с ними мысленно».

В зале воцарилась мертвая тишина.

«Эти три кандидата, – Леди показала на детей, которые принесли еду, – мои друзья. Даже больше, чем друзья, брат. Они могут быть и твоими друзьями тоже».

«Невозможно», – проскрипел Олугбаде.

«Почему? – спросила Леди. – Я могу сделать так еще раз…»

«Ты не можешь обладать этой силой, ясно? Это против воли Ама».

«Не знаю, чего хочет Ам, – сказала Леди, – но мои друзья слышат мои мысли. Может, они услышат и твои. – Леди тяжело сглотнула. – Может, мы могли бы собрать Совет. Вместе».

Тарелки полетели на пол, когда Олугбаде вскочил из-за стола. Ноздри принца раздувались – и вдруг на его лице появилась отеческая улыбка.

«Я разочарован в тебе, Леди. Твои бессмысленные маленькие игры зашли слишком далеко. Не стоит играть в узурпацию трона».

«Узурпацию? – заикнулась Леди. – Нет. Я только… я думала, мы можем стать партнерами».

Олугбаде тихо рассмеялся.

«Ты – и партнерство с Лучезарным?»

«Но у меня тоже есть Луч», – выпалила она.

В обеденном зале стало очень тихо.

Леди сглотнула, вцепившись в свое льняное одеяние, чтобы руки не дрожали.

«Я украла масло пеликана из храма. И помазала некоторых друзей, поскольку тебе нужен Совет и потому что… я… я хороша в управлении людьми, брат. У тебя были проблемы с Лучом. Но у меня – нет. Давай объединим силы. Станем править как потомки Кунлео. Вместе».

Зрачки Олугбаде расширились, мышцы напряглись под расшитой золотом туникой.

«Жрецы были правы, – прошипел он. – Мне не следовало оставлять девчонку в качестве питомца. Баловать ее. Позволять ей играть в политику, потакать ей… – Он замолчал. Его руки, сжатые в кулаки, тряслись от злости, и он взглянул на Леди с холодной решимостью. – Ты покинешь Олуон завтра утром. Вместе со своими предательскими друзьями».

Леди задрожала. Она не могла в это поверить.

«Покинуть королевство? Но куда мы пойдем?»

«Подальше отсюда!» – зарычал Олугбаде, демонстрируя редкую для него вспышку гнева, и перевернул стол.

Дети, которых помазала Леди, немедленно сгрудились вокруг нее, стремясь защитить. Она протянула руку к девочке, стоящей неподалеку.

«Пойдем со мной, Мбали, – сказала она. – Я помажу и тебя. Он тебя не заслуживает. Оставь его».

Юная Мбали смотрела на Леди с мучительной нерешительностью.

«Я хочу помочь Аритсару, – прошептала она наконец. – Но… здесь, рядом с принцем, я способна на большее. И все же…»

Она нервно оглянулась на Олугбаде.

«Я верю тебе, – добавила она одними губами, обращаясь к Леди. – У тебя тоже есть Луч».

Затем она отвернулась и встала рядом с Олугбаде.

Леди от обиды прикусила нижнюю губу.

«Ты пожалеешь, что выбрала его, а не меня».

«Стража!» – взревел Олугбаде.

Леди и ее друзья бежали из трапезной, и с тех пор во дворце их больше не видели.

Куда Леди отправилась после и как выживала долгие годы – это уже другая история, слишком длинная для сегодняшней ночи. Достаточно сказать лишь, что мир безжалостен к девочке, которую хочет видеть мертвой.

Годы жестоких скитаний заставили ее забыть о доброте. Сердце Леди превратилось в камень. И вскоре жители Аритсара стали рассказывать истории о странном новом культе, распространяющемся по всей империи: о группе Одаренных детей-изгоев, которых вела за собой безымянная маленькая королева.

В конечном итоге страх близости Олугбаде несколько ослаб. Он успешно помазал одиннадцать детей, и в каждом доме, где жили придворные особы, историю о Леди замалчивали или забыли.

Но каждую ночь с того самого вечера в Детском Дворце император меряет шагами коридоры Ан-Илайобы… глухой и слепой ко всем попыткам его утешить.

«Она – ничто, – повторяет он глубокой ночью. – Ничто. Есть только один Лучезарный».

Он сжимает маску льва, висящую на шее.

«Только один».

Глава 23

Вода снова пошла рябью, и искаженное злобой лицо Олугбаде исчезло в глубине. Я упала на колени, как будто только голос Мелу помогал мне удерживаться на ногах. Солнце давно скрылось за горизонтом, единственным источником света теперь служили живые созвездия из тутсу.

– Моя мать – Лучезарная, – произнесла я, не веря себе. В поисках хоть какой-то реальной опоры я обернулась к Санджиту: – Женщин-Лучезарных не существует.

Я ожидала, что он согласно кивнет. Однако он застыл, разглядывая меня с изумлением.

– Я знал, – пробормотал он.

– И что, во имя Ама, это значит?

– Я не был уверен, – ответил он отстраненно. – Но этот… ореол, который я увидел вокруг тебя во время нашей первой встречи… он исчез, когда ты заставила себя забыть прошлое. Иногда искра возвращалась. Когда ты бывала очень счастлива или очень зла. Я сомневался, но никогда не переставал верить. – Санджит рассмеялся, покачав головой. – И я не ошибся, Тар.

– Не понимаю.

– Ты светишься, как Дайо, – объяснил он. – Этот жар, исходящий от принца, притягивает людей, вызывает желание ему довериться, следовать за ним… То же самое я почувствовал, когда встретил тебя.

Я шатко встала на ноги, встряхнув головой.

– Это государственная измена. Перестань. Мы ничего не добьемся, если будем верить в сказки.

– Пожар в Детском Дворце, – перебил Санджит, расхаживая по поляне. – Я думал, что схожу с ума, или мои глаза меня обманывают. На тебе не было ни единого ожога, Тар. Теперь я понимаю, – добавил он. – Ты неуязвима к огню. Ты родилась такой, точно как Дайо родился неуязвимым к яду.

– Это потому что Леди защищала меня. Кроме того, я наполовину эру, – настаивала я, но Мелу, парящий над озером, покачал головой.

– У Леди нет особых способностей, которые могли бы защитить кого-то. И хотя твоя кровь алагбато позволяет тебе видеть воспоминания, остальное твое тело вполне человеческое.

– Женщин-Лучезарных не существует, – повторила я.

Санджит скрестил руки на груди:

– Что насчет Айеторо?

– Она – исключение из правил, – парировала я, вспомнив речи жрецов из Олуона. – Ам выбрал ее лишь потому, что сын императора умер, а Аритсар нуждался в лидере…

Я замолчала, не договорив. Кто мог доказать, что Айеторо не родилась с Лучом изначально? Ее отослали из дворца, причем точно так же, как любую другую девочку рода Кунлео. Во мне начали зарождаться сомнения, но я им сопротивлялась.

– Леди не может быть Лучезарной, поскольку силой Луча обладает Олугбаде. В мире может быть только один носитель на поколение.

– Почему?

– Ну… наверное… – Я попыталась восстановить в памяти рассказы жрецов, которые посещали Детский Дворец. – Потому что это означало бы войну. Мужчина и женщина не могут обладать равными правами на корону. Как они будут править?

– Вместе, – ответил Мелу, и простота этого ответа заставила меня нервничать.

Я нахмурилась. Как-то все неправильно. Не может быть двух Лучезарных. Империя не могла ошибаться десятками, сотнями лет.

– А если два правителя не согласны? – возразила я. – Что тогда?

Эру пожал плечами:

– Они могут обратиться к Совету. Подбросить монетку. Разделить задачи согласно сильным сторонам каждого. Найти компромисс. – Мелу вздохнул. – Никогда не понимал, почему смертные так все усложняют. История Ама для мужчин и женщин предельно ясна: вы равны друг другу и созданы для того, чтобы работать сообща. Но когда дело касается власти, смертные почему-то презирают простоту.

– Олугбаде и Леди ни за что не смогли бы править вдвоем, – настаивала я.

– А вот здесь, – согласился Мелу, – боюсь, ты совершенно права. Страх Олугбаде перед Леди отравлял его душу слишком долго, а ее гнев по отношению к брату все нарастал. Она хочет стереть его наследие, включая Экундайо. Но история принца еще не написана, как и твоя.

Мелу спустился, заскользив по воде.

– Ты видела маски императора и принца. Их выковал Полководец Пламя, и история о том, как их создали, выбита на стенах склепов Ан-Илайобы. Если бы ты прочитала и перевела эти древние слова, то обнаружила бы, что Полководец Пламя создал не две маски, а четыре. Для четырех Лучезарных. Император и императрица. Принц и принцесса.

– Тогда мы сможем доказать, что Тарисай – Лучезарная, – сказал Санджит. – Если покажем маски жрецам, им придется признать нашу правоту.

– Именно поэтому, – сказал Мелу, – другие две маски потеряны. Айеторо видела артефакты последней. И поскольку их выковали на ином плане бытия, я не могу отследить их на земле. Но вы должны найти их. Не знаю, в чем состоит цель моей дочери, однако Тарисай будет блуждать в потемках, пока не утвердит свое имя.

– Моя цель – это Дайо, – заявила я.

У меня кружилась голова. В ушах эхом отдавался голос Мбали, слова, которые я слышала в Детском Дворце каждый день в течение пяти лет: «Почему я просыпаюсь? Чтобы служить принцу, Избранному Аритсара, Лучезарному, и стремиться стать его Помазанницей! Потому что мы любим его больше жизни…»

– Историями нужно делиться, – произнес Мелу мягко, – но никто не создан для другого человека, Тарисай.

– Нет.

Я вспомнила тот момент, когда ударила Дайо ножом. Старая паника, страх и жалость к себе окружили меня плотной броней. «Ты опасна, – сказала я себе. – Свобода для тебя – это угроза для Дайо». Но чем больше я пыталась припомнить свой предательский поступок, тем больше я вспоминала тутсу.

Я вспомнила, как духи сновали вокруг меня, освобождая мои волосы от тяжести косичек и гудя в знак того, что они меня выбрали.

– Что такое «Вураола»? – спросила я Мелу.

– А… давно я не слышал это имя! – Он наклонил голову набок. – Вураола означает «Девочка из золота». «Девочка… полная солнца».

Санджит усмехнулся.

– Ну разумеется, – сказал он. – Тар, теперь все понятно. Вот что не так с Аритсаром. Вот почему попытки насадить единство в Имперской Гвардии всегда проваливались, а империя до сих пор не стала единой по-настоящему. Сама посуди: нами не должен править один человек. Если вы с Дайо…

– Я не собираюсь никем править, – огрызнулась я. – Я никогда не говорила, что хочу быть императрицей.

– Верно, – согласился он. – Но… мне кажется, ты всегда это знала.

Я собиралась возразить… однако от воспоминаний сдавило горло. Беспокойные ночи в Детском Дворце и в Крепости Йоруа, когда я высыпала лед себе на грудь, лишь бы жар, пламя, которое я тщетно пыталась скрыть, наконец исчезло. Те бесчисленные разы, когда я закрывала глаза на неудачи Дайо, заставляя свой разум подчиниться. Притворяясь, что решения принца безупречны. Делая вид, что я не смогла бы справиться лучше.

– Не знаю, что я такое, – сказала я. – Но вера в меня может быть опасной, Джит. И я устала причинять тебе боль. Причинять страдания всем вокруг.

– Я поклялся служить Лучезарным Аритсара, Тарисай, – сказал он. – И намерен сдержать эту клятву.

Я поджала губы.

– Нам нужно найти убежище, – проворчала я. – Небезопасно быть так близко к усадьбе Бекина.

– Тебе нечего опасаться со стороны Леди, – проронил Мелу. – По крайней мере здесь.

Я недоверчиво фыркнула:

– Неужто?

– Леди здесь нет. Ее арестовали солдаты Олугбаде вскоре после того, как вы свиделись на празднике Ну’ина.

Кровь застыла у меня в жилах.

– Что?

– Император никогда не переставал искать сестру. Ни разу за прошедшие тридцать лет, – объяснил Мелу. – И ты стала именно тем, в чем он нуждался для ее поимки. Твое появление на празднике Ну’ина было единственным шансом для Леди снова превратить тебя в свое оружие. Она вернулась в Олуон впервые за долгое время, не зная, что там ее уже ждали шпионы Олугбаде.

– Что он с ней сделает?

– Не знаю. Но смерти будет недостаточно. Император хочет что-то доказать – и себе, и миру.

Санджит заметил:

– Если Леди – Лучезарная, то император не может ее убить. Если у нее есть Совет.

– Она успела помазать только десять человек. – Мелу пожал плечами. – А значит, одной неуязвимости ей не хватает. У Олугбаде не займет много времени выяснить, какой именно.

– Мы можем добраться до нее раньше! – воскликнула я. – Расскажи нам о слабости Леди – мы как-нибудь обманем императора. Чтобы он об этой слабости не догадался.

Эру молчал. Я медленно вгляделась в его холодное лицо.

– Ты хочешь, чтобы она умерла, – прошептала я. – Ты рад, что Олугбаде поймал ее.

– Ее смерть освободит нас обоих, – ответил Мелу. – Если Олугбаде выиграет, то тебе не придется убивать Экундайо. И не надо будет доказывать, что ты Лучезарная, или искать свою цель. Вот самое простое решение: это гораздо быстрее, чем ждать, когда Леди умрет от старости.

Мне хотелось встряхнуть его… но руки отяжелели. Мелу имел право на безразличие к ее судьбе. Леди сделала из него эру, а из меня – рабыню.

Но почему же мне так некомфортно от одной мысли о ее страданиях?

В душе бушевала битва. Леди – моя мать: она дорожила мной. Леди – мой враг: она создала меня только для того, чтобы вредить людям.

Однако ей тоже причинили боль. И хотя я до сих пор оставалась верной императору, я начала сомневаться в его решениях. Что бы он ни планировал для Леди, я подозревала, что приговор вряд ли будет справедливым.

– Мы спасем Леди без твоей помощи, – сказала я Мелу.

Эру улыбнулся.

– Крепости Олугбаде слишком прочны даже для тебя, дочь моя. Единственный шанс Леди сбежать – это Одаренные из ее Совета. Одна из Помазанниц находится в усадьбе Бекина. Она планирует побег своей госпожи прямо сейчас, пока мы разговариваем.

– Хорошо, – отозвалась я. – Тогда мы ей поможем. Нам пора, Джит. Переночуем в усадьбе Бекина и уйдем на рассвете.

Мелу нахмурился:

– В этом доме разворачивалась не самая счастливая глава твоей истории. Уверена, что хочешь туда вернуться?

– Не твое дело.

Мелу задумался. Затем плавно взмахнул рукой: на поляне в нескольких ярдах от нас на поляне появился небольшой шатер. На ночном ветру трепыхалась льняная ткань кремового цвета, окрашенная золотом из-за ламп в траве.

– Я больше не побеспокою тебя, – произнес эру. – Переночуй здесь, а усадьбу посети утром. Магия усадьбы не слишком хорошо влияет на разум. Помни, Тарисай: неважно, что случится дальше, – я никогда не пожалею о том, что дал тебе имя.

Затем Мелу исчез в облаке пыли.

– Пойдем, – обратилась я к Санджиту, потянув его в сторону усадьбы Бекина.

Но он, казалось, сомневался.

– Тебе не помешало бы отдохнуть, – возразил он. – А дом далеко. Отсюда его даже не видно.

– Он же прямо там. – Я удивилась. – Мы можем спросить друзей Леди о масках Айеторо. Вероятно, в особняке остались подсказки. Мы могли бы поискать…

Я замолчала, видя, как Санджит щурится в попытках разглядеть усадьбу Бекина безо всякого выражения на лице.

– Ох. Точно. – Сердце у меня упало. – Леди пожелала «крепость, которую никто не сможет увидеть». Пока она этого не захочет.

И если я видела эти красные крыши, значит, Леди хотела, чтобы я вернулась. Она мечтала держать меня взаперти в том кабинете без окон, как она делала годами. Я была ее птицей в клетке. Ее Сделана-из-Меня…

Сглотнув, я отступила на шаг.

– Я пойду туда утром, – сказала я Санджиту. – Будет… проще искать при свете солнца.

В шатре Мелу обнаружились две постели. Эру призвал шелковые подушки и корзинки с финиками и орехами колы. Они были расставлены на соломенных подстилках так аккуратно, будто их создали духи. Каким-то образом навес защищал нас от мух и комаров, и, вероятно, от диких зверей тоже, хотя Санджит все равно положил возле себя скимитар.

Утром я проснулась, лежа головой на его плече, а он обнимал меня во сне.

«Пытка», – подумала я, но не сдвинулась ни на дюйм.

Ресницы Санджита дрогнули. Я вдруг поняла, что он, как и я, был слишком неподвижен, чтобы действительно спать. Взаимно пойманные на обмане, мы неловко отстранились.

– Прошу, не стесняйтесь нас, – позвал знакомый радостный голос. – Приятно видеть, что вы помирились.

Санджит резко схватил скимитар, и мы оба вскочили на ноги. К нашему шатру приблизились две фигуры – одна высокая и мрачная, другая – низкая и с веселым круглым лицом.

– Кира! – я бросилась к подруге. – И… Ву Ин?

Они ехали на большом, похожем на кошку звере, от которого у меня мурашки побежали по коже. Яркий леопард был размером с лошадь, а каждая лапа – шириной с две человеческие руки. Я выдохнула сквозь зубы. Я не видела эми-эрана Ву Ина с того самого дня, когда в Детском Дворце полыхал пожар. Неудивительно, что Ву Ин выжил в Подземном мире, с таким-то защитником.

Санджит перехватил скимитар покрепче и встал в боевую стойку.

– Подожди, – сказала я, коснувшись его локтя. – Я знаю этого зверя.

Кира помахала нам и спрыгнула со спины эми-эрана. Одна ее рука была перевязана. Вдобавок к прозрачному молитвенному платку на Кире был традиционный жреческий костюм Благословенной Долины: туника цвета песка и широкие штаны. Они развевались на ветру, пока она бежала к нам. Санджит в растерянности опустил клинок.

– Вы в порядке, – проговорила она, чуть не задушив нас в объятиях.

Я вдохнула ее коричный аромат – у меня закружилась голова от удивления и счастья. Я все гадала, увижу ли я Киру снова. Ее щеки горели, губы потрескались и опухли.

– Ты больна! – Я запаниковала. – Кира, у тебя жар.

«Мне лучше с каждой секундой», – сказала она через Луч, и мы с Санджитом ответили ей так же мысленно, смягчая лучевую тоску.

– Вы и не представляете, – прошептала она, – как это приятно.

– Твоя лихорадка спадает, – заметил Санджит, сканируя ее своим Даром. – Слава Аму, что не становится хуже. Как долго ты находилась вдали от Луча?

– Всего две недели.

– Всего две?! – упрекнула я. – Ты могла сойти с ума!

– Для этого нужен целый месяц. Во всяком случае, он так говорит, – Кира мотнула головой, показывая на Ву Ина. – А он знает. Неважно… Тар, я никогда не видела тебя с распущенными волосами – выглядишь роскошно!

Мои пушистые кудряшки пригладились после сна. Я растрепала их, возвращая волосам форму облака, и скрестила на груди руки.

– Ты не сменишь тему так просто, – буркнула я. – Почему ты с Ву Ином? Почему ты вообще здесь? Как ты нашла нас? – Мои руки невольно потянулись к ней, чтобы прочитать ответы в ее воспоминаниях. – Дайо же не…

– Дайо в порядке, – ответила она, смеясь и мягко отталкивая меня. – Только шрам остался. Весь Совет вызывают в Ан-Илайобу, поэтому я приехала сюда за тобой и Джитом. Ну а Ву Ин… – Ее большие ореховые глаза сердито вспыхнули. – Он использует меня. По крайней мере, он так считает. – Громким шепотом она добавила: – Получается не очень хорошо.

Ву Ин грациозно слез с леопарда, но от слов Киры поморщился. Похоже, его… терзала вина.

– Что, во имя Ама, здесь происходит?! – накинулась я на него. – Что ты сделал с моей названой сестрой?

Он поклонился и произнес хорошо знакомым мне развязным тоном:

– Рад снова видеть тебя, Дочь Леди.

Он выглядел гораздо более больным, чем Кира: щеки впали, губы пересохли и побелели. По обнаженной груди, усеянной фиолетовыми татуировками Подземного мира, градом стекал лихорадочный пот. Кашляя, он похлопал зверя по боку.

– Ты помнишь Хьюна.

– Разумеется, – сказала я. – Мы встречались с ним той ночью, когда ты решил поджечь дворец, полный детей.

Ву Ин напрягся и побледнел еще больше.

– Мы предприняли меры предосторожности, чтобы никто не умер, – ответил он. – Никто, кроме…

– …невинного мальчика, который и мухи в жизни не обидел, – гневно перебила его Кира.

Мои брови взлетели до самых волос.

– Погодите. Ты в курсе, что Ву Ин устроил пожар? Кто тебе сообщил?

– Ву Ин. Он многое мне рассказал. И для того, кто так хочет быть свободным, он очень уж похож на марионетку.

– Я ничего не имею против твоего принца, – пробормотал Ву Ин. – Кира, пожалуйста… я просто следовал приказам. И пытался предотвратить еще больше смертей…

– Откуда ты знаешь Ву Ина? – выпалила я, переводя взгляд с одного на другого. От нежности в его голосе и от того, как покраснела Кира, мне стало не по себе. – Я не видела его со дня коронации Совета в Эбуджо. И даже тогда я не помнила, кто он.

– Мы встретились по пути сюда, – ответила Кира. – Он преследовал меня – и, оказывается, он за нами шпионил! Помнишь, как мы сидели на крыше Детского Дворца? Он был там весь последний год. И подслушивал.

– Следовал приказам, – повторил он устало.

Если Кира права, то Ву Ин осведомлен о моих самых потаенных секретах: о мечтах, плотских желаниях, тревогах. И, подслушивая нас… я застыла, глядя, как Ву Ин неловко оправдывается перед Кирой.

За год он успел узнать и ее тоже. И… привязаться к ней.

Санджит встал между ними, оглядев перевязанную руку Киры.

– Кость сломана! – зарычал он, угрожающе надвинувшись на Ву Ина. – Если ты тронул ее хоть пальцем… если ты угрожал…

– На самом деле, – перебила Кира спокойно, – это я угрожала ему. Я встретила Ву Ина по пути из Йоруа. Он остановил меня на дороге, так что я достала нож. До драки дело не дошло. Он лишь спросил, где Тарисай, поскольку думал, что император мог арестовать ее как сообщницу… – Кира резко умолкла и ахнула, спохватившись. – Ох, Тар, мне так жаль…

– Все нормально, – сказала я. – Нам известно про арест Леди.

– Если он с тобой не дрался, то что с твоей рукой? – спросил Санджит.

– Ну… – Кира поморщилась, глянув на свои пальцы. – Вчера кое-что случилось. Его лицо оказалось тверже, чем я думала.

Только тогда я наконец-то заметила синяк на скуле Ву Ина.

– Ты ударила его, – сказала я потрясенно. – Он… он попытался тебя…

– Нет, конечно! – процедил Ву Ин. – Я бы никогда не выказал такого неуважения к женщине. И ни за что бы не обидел Киру. Я просто…

– Он признался, что пытался убить Дайо, – перебила Кира. – И поэтому я ему врезала. А до этого… – Она потеребила концы своего молитвенного платка. – Мы, в общем-то, успели даже поладить.

Зачем Ву Ин рассказывать Кире о худшем своем поступке?

– Почему вы едете вместе? – спросила я, встряхнув головой, чтобы прочистить мысли. – И как вы так быстро сюда добрались?

– Помимо того, что ехали верхом на Хьюне? Мы летели, – Кира помедлила. – Я не представляла, что люди могут летать, пока Ву Ин не показал мне. В Ниамбе мы пронеслись над горой на закате. Я никогда не видела ничего более кра… – Она оборвала себя на полуслове, потупившись. – В общем. Он знал дорогу до усадьбы Бекина, а без него я бы никогда не нашла это место. Он не обязан был брать меня с собой, но ему требовался кто-то, кто может на тебя повлиять. Во всяком случае, так он говорит. И вот она я: его рычаг давления! – Она просияла, глядя на меня. – Ну как, сработало?

Я рассмеялась, и Кира улыбнулась, но затем вновь посуровела и накинулась на Ву Ина:

– Ты дурак, раз служишь Леди! – воскликнула она. – Что с того, что она пообещала освободить Искупителей? Ты даже не знаешь, как именно она планирует это сделать, а ведь ты служишь ей уже много лет! Ей нет дела до невинных сонгландских детей, Ву Ин. Ради Ама, она ведь хочет убить Дайо – своего родного племянника!

– Ей есть дело, – настаивал Ву Ин. – Ты ее не знаешь.

– А ты? – Кира хмыкнула. – Она твоя любовница, что ли?

– Не болтай глупостей, – огрызнулся Ву Ин. Затем вздохнул, успокаиваясь. – Леди нашла меня, когда я был маленьким мальчиком, Кира. Я тогда только сумел сбежать из Подземного мира. Все остальные видели во мне проклятое дитя, а Леди – сына. Она стала для меня матерью и другом. – Ву Ин помедлил, уставившись на сандалии Киры. – Мне не следовало пытаться убить твоего принца, – прошептал он. – Я был молод и полон отчаяния, и я сожалею. Леди сказала, что это единственный способ. Что для освобождения Искупителей Олугбаде и его наследники должны исчезнуть, а Леди должна быть коронована… – Он замолчал, с тревогой покосившись на меня.

– Коронована в качестве императрицы, – закончила я за него. – Я знаю, кто такая Леди, Ву Ин.

Кира взглянула на меня, видя удивление и стыд на моем лице.

– Тар… как давно ты знаешь, что ты Кунлео?

– Эй, как давно ты это знаешь?

Кира с Санджитом обменялись взглядами поверх моей головы.

– Несколько лет, – признала Кира. – То есть я не была уверена, пока Ву Ин не рассказал мне. Но мы с Джитом всегда подозревали, что у тебя есть Луч. Некоторые подсказки были почти незаметны: жесты и манеры, которые у тебя схожи с Дайо. Но было и кое-что еще. Дымка вокруг тебя, возникавшая иногда, когда ты злилась или радовалась. Или грустила.

Я переступила с ноги на ногу.

– Тебе не стоило искать меня. Это опасно.

– У меня не было выбора. – Кира достала из-за пазухи свиток из телячьей кожи со сломанной печатью. – Я хотела убедиться, что это и правда срочно, – сказала она. – Джит, для тебя тоже есть. Весь наш Совет вызывают в столицу.

Я пробежалась глазами по знакомому почерку Таддаса.

Имперская повестка

Его Святейшество Верховный Судья Таддас Справедливый именем Его Императорского Величества Олугбаде Аритсарского приглашает Тарисай, ученицу делегата от Суоны и будущую Верховную Судью, прибыть во дворец Ан-Илайоба для подготовки к церемонии Первого Указа, которая состоится на 75-й день Сухого Сезона.

Глава 24

– Семьдесят пятый день? – произнесла я. – Но это же… – я посчитала, – уже через четыре месяца. А я готовилась-то только шесть. Таддас говорил, мой Первый Указ не потребуется еще долгие годы.

Кира что-то заподозрила:

– И какой указ он от тебя ожидает?

Я пожала плечами.

– Да ерунда: «Указ о Дне сирот», праздник, когда богатым полагается баловать бедных детей, прежде чем вышвырнуть их обратно на улицы.

– Похоже, это для того, чтобы угодить знати, – сказал Санджит. – Может, Таддасу нужно отвлечь народ от ареста Леди. Позабавить двор и удержать людей от сплетен о второй Лучезарной.

– Но зачем вызывать весь Совет?

Санджит нахмурился, глядя на свой свиток.

– Видимо, у каждого из нас будут свои обязанности. Верховный Генерал Вагунду хочет, чтобы я тренировался с личной стражей императора. Позже в этом году я должен помочь вести военную кампанию.

Кира наклонила голову набок.

– Против кого? На континент уже несколько десятилетий никто не нападал.

– Против нашего народа, – мрачно сказал Санджит. – Мы должны осаждать любой город, который откажется подчиниться «Указу о единстве».

Кира поежилась.

– Меня император вызывает, чтобы я помогала Мбали сочинять новые молитвы, – призналась она. – Жрецы и жрицы должны отныне пользоваться Книгой Общей Песни и не разделять веру на традиции Глины, Колодца, Углей и Крыла.

– Звучит как полная катастрофа. Как император мог… – начала я, но закрыла рот, вспомнив о присутствии Ву Ина.

Неправильно было критиковать Олугбаде перед кем-то, кто собирался его свергнуть. Императору не следовало обращаться с Леди подобным образом, но в ушах у меня все еще звучал катехизис, который читали кандидатам.

– Наверняка император и его Совет никому не желают зла, – пробормотала я, поправившись. – Они просто хотят мира.

– Мир, – сказал Ву Ин, – не то же самое, что молчание.

Его лицо стало бледнее. Желтые глаза Хьюна вспыхнули, и Санджит снова схватился за скимитар. Но зверь лишь наклонил свою массивную голову, лизнув Ву Ина в щеку.

Когда Ву Ин сильно закашлялся, я показала ему на шатер Мелу:

– Тебе лучше прилечь.

Я еще не простила Ву Ина за пожар во дворце, но мы с ним были похожи. Мы оба любили Леди и готовы были ради нее убить.

Он кивнул и побрел к шатру и шелковым подушкам, улыбаясь.

– Не волнуйся, Дочь Леди, – тихо сказал он. – Помощь уже в пути.

Санджит резко вздернул голову и уставился на приближающееся к нам со стороны усадьбы Бекина смазанное зеленое пятно. В воздухе слабо искрила энергия, как будто кто-то… говорил через Луч.

– Только не впадай в истерику, – произнес Ву Ин вслух, явно отвечая на вопрос, который слышал только он. – Великий Ам, ты почти настолько же ужасна, как и моя настоящая старшая сестра.

Плащ женщины развевался на ветру, когда она метнулась к шатру и сбросила с головы зеленый капюшон.

– Честное слово, неудивительно, что наследная принцесса Минь Цзя отреклась от тебя! – хмыкнула женщина.

– Кэтлин, – выдохнула я.

Она проигнорировала меня и положила руки Ву Ину на грудь, закрыв глаза. Энергия заискрила сильнее, и на губы Ву Ина вернулся здоровый цвет.

Кэтлин осмотрела его, и, когда стало ясно, что его силы вернулись, внезапно дала ему пощечину.

Он рассмеялся:

– Я тоже скучал по тебе, Кэт.

– Серьезно? – бушевала Кэтлин. – Серьезно?! Сначала Леди арестовывают, а потом еще ты исчезаешь на три недели, не выходя на связь ни с кем из Совета?! Я ужасно волновалась, Ву Ин. Мы думали, ты умер.

– А ты проигнорировала приказ, – возразил он. – Сбежала в безопасное место, едва на горизонте замаячили проблемы…

– Это стандартная процедура, – зашипела она. – Если Леди захватят, ее Совет возвращается в усадьбу Бекина, чтобы перегруппироваться. Таков план.

– Но не для нас, – парировал Ву Ин. – Мы должны защищать наследницу, – он показал на меня, отчего я вздрогнула. – Так приказала Леди, Кэт. Защищать наследницу несмотря ни на что. И если бы ты не оставила свой пост в крепости, мы бы не потеряли Дочь Леди из виду.

– Теперь это уже неважно, – проворчала Кэтлин. – Она в безопасности! А ты не смог бы выполнить приказ, если бы умер.

– Я был не один, – ответил Ву Ин после паузы. – Меня сопровождала целительница.

Кэтлин впервые обратила внимание на Киру, которая тут же застыла.

– Я хочу пить, – объявила Кира и, развернувшись на пятках, прошла к озеру Мелу.

Мы с Санджитом последовали за ней, благодарные за возможность улизнуть от чужеродной энергии, окружающей Ву Ина и Кэтлин.

– Вот и доказательство, – сказал Санджит, когда мы уселись в траве. Я заранее взяла одну корзинку из шатра, и мы позавтракали финиками и орехами колы возле сверкающего янтарного озера. – Леди помазала Совет. Ее люди используют Луч.

– Или это колдовство, – возразила я. – Или… Не знаю, может, мы слишком долго находимся вдали от цивилизации и просто сходим с ума.

– Великий Ам, Тар! – хмыкнула Кира. – Сколько еще знаков тебе нужно? Почему ты никак не можешь поверить, что у твоей матери есть Луч – и ты обладаешь тем же даром?

– Ну… – Я с силой закусила губу. – Потому что Луч должен быть только у хороших людей, ясно? Моя мать заставила порабощенное ей создание переспать с ней прямо здесь! Один глоток из озера Мелу – и я превратилась в бездушного монстра, который лжет друзьям и ранит их ножом! Мы с Леди не обладаем даром свыше, Кира. Мы прокляты.

– Луч, – сказал Санджит, – не выбирает хороших людей. Луч находит лидеров. Если я что и выучил за время служения в Имперской Гвардии, так это то, что лидерство не бывает злым или добрым само по себе. Важно лишь то, как ты решаешь распорядиться данной тебе властью.

– Ты не лидером меня называл, когда Дайо истекал кровью под тем деревом, – сказала я.

И тут же об этом пожалела: на лицах Санджита и Киры отразилась боль, и на поляне воцарилось молчание.

– Он простил тебя, знаешь, – пробормотала Кира после паузы. – Дайо. И заставил меня пообещать, что я непременно передам тебе при встрече его слова. Когда ты избавишься от своего проклятия, он хочет, чтобы ты вернулась в Совет.

Слезы облегчения комом встали в горле. Я подавила их усилием воли.

– Значит, Дайо – дурак, – сказала я.

Санджит покачал головой:

– И это все, что ты можешь сказать? Великий Ам, Тар, дай ему поблажку. После всего, через что вы прошли вместе…

– В этом-то и проблема, – перебила я. – После всего, через что мы прошли, он не должен желать моего возвращения! Он вообще не должен хотеть со мной общаться! Но он рос в позолоченном доме, где все его обожали! Дайо никогда не увидит мир таким, каков он есть: жестоким и полным монстров. Монстров, похожих на меня.

Кира поджала губы.

– Я росла не в позолоченном доме, – заметила она. – Как и Санджит. Но мы все еще здесь, в этой глуши, делаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе. И кем это нас делает? Еще большими дураками в твоем жестоком глупом мире?

– Нет, – ответила я виновато после паузы. – Простите.

Я вздохнула, теребя янтарь на шее. Он стал холодным и тусклым.

– Я просто… устала, Кира. И ничего не понимаю. Мелу говорит, что я сумею избавиться от проклятия, только если найду свою цель. Свое место во всеобщей истории.

Кира просияла, выпрямившись:

– Ну конечно! Песнь живота: лекарство для страдающей души. И почему я раньше не догадалась?

– Песнь чего?

– Так мы называем это дома, в Благословенной Долине.

Дом. Что за странное слово. Крепкие белые стены усадьбы Бекина нависали вдалеке, напоминая, что я никогда не была частью чего-то настоящего, пока не присоединилась к Совету Дайо.

– Ближе всего к твоей душе находится не сердце, – объяснила Кира. – А живот. Злость, любовь и сожаление кипят там, как вода в котле. Люди Крыла верят, что когда Пеликан оживлял души своим дыханием, он написал два секрета на горящем угле: твое величайшее благо и самое сильное желание. Ты проглотила уголек еще до рождения, и он обжег твой желудок. Вот почему мы плачем, когда рождаемся. Так говорила мама.

Кира улыбнулась, глядя на высокую траву, словно представляла своих родителей, стоящих рядом, и детей, о которых когда-то заботилась. У нее были настоящие братья и сестры, кровные родственники, которых она покинула. От которых ушла, чтобы быть жрицей для всего мира и сидеть с монстром в глуши. Я задумалась. Сожалела ли Кира когда-нибудь о своем решении уехать?

– Верховная Жрица Мбали считает, что у людей много талантов, – продолжила Кира. – Но нашим величайшим благом является то, что мы не можем сдержать в себе, – сочувствие, верность, мягкость, отвагу. Способность завоевывать сердца, распознавать красоту и не сдаваться в шторм… и многое другое – все что угодно. Когда мы используем величайшее благо для чего-то еще, кроме самих себя, то это и есть наше самое сильное желание. Наша цель. – Она помедлила. – Но уголь в нас постепенно остывает. Мы забываем, как плакали, родившись на свет, не помним ни песнь живота, ни то, для чего Ам создал нас. Мы досадуем из-за того, что кажемся себе слишком хилыми и слабыми, чтобы исполнить свое предназначение. Мы стареем и довольствуемся малым. Чтобы вновь услышать свою песнь живота, придется очень сильно постараться.

Я сломала травинку рядом с собой.

– Для чего Ам создал нас, – повторила я, разрывая травинку на кусочки, пока пальцы не окрасились ярко-зеленым. – Для чего, говоришь…

Санджит моргнул:

– Ты в порядке?

– Наверное, мне стоит быть в порядке, – ответила я, вставая и выбрасывая ошметки травы в воду. – Потому что если Кира и Мелу правы, то мы все джинны. Просто строчки в поэме всемогущего гриота! – Я подвигала пятерней, изображая куклу-марионетку, и сжала кулаки до боли. – Если Кира права, то Сказитель ничем не лучше Леди.

Кира отпрянула, начертив пальцем священный символ Ама на подбородке.

– Неправда, – сказала она.

– Тебе приходится в это верить. Ты – жрица.

– И что, по-твоему, у меня нет мозгов? – воскликнула Кира. – Сказитель – никакой не повелитель джиннов, Тарисай. Петь или не петь свою песнь живота – это выбор каждого.

– Но не для меня! Если я не найду свою цель, то Дайо умрет, Леди победит, а империя развалится на части. Что это за выбор такой?!

– У тебя есть выбор, – медленно произнесла Кира. – Ведь существует и другой способ. Когда ты покинула Крепость Йоруа, я придумала план, и… – Она отвела взгляд, переступая с ноги на ногу. – Слушай, это не то, чего мне бы хотелось. Дайо отказывается даже подумать над этим. Но план хороший, ладно? Принц не станет императором еще много лет, поэтому еще есть время обучить нового делегата от Суоны. Остальной Совет разделит между собой твои обязанности Верховного Судьи, и…

Санджит побледнел.

– Ты говоришь о том, чтобы Тар ушла из Одиннадцати. Ты думаешь, она может перестать быть Помазанницей.

Кира мрачно кивнула.

– Перестать быть живой Помазанницей, во всяком случае. Мы инсценируем несчастный случай. Найдем тело и скажем, что это она. Устроим масштабные похороны. Тар изобразят на Стене Смотрящих, и, разумеется, – добавила она мягко, – мы поставим статую на ее трон.

Титул оставался с Помазанниками и в могиле. Членов Совета, умерших раньше срока, нельзя было заменять, даже если их обязанности исполнял кто-то другой. Император заказывал бюст из пепла усопшего советника и помещал его на один из двенадцати тронов в Ан-Илайобе.

Там, согласно легендам, дух погибшего Помазанника оставался до кончины императора – и только тогда мог быть свободен от своего долга.

– Лучевую тоску в бегах будет переносить тяжело, – признала Кира. – Но мы сможем тебя навещать. Ты спрячешься в уединенном месте, где никто тебя не найдет, но убежище должно находиться достаточно близко к Олуону, чтобы мы с Санджитом могли к тебе приезжать. Где-то вроде…

Взгляд Киры скользнул по равнине, где, как она знала, высилась невидимая крепость Леди. Я ощутила на языке привкус желчи.

– Вроде усадьбы Бекина, – прошептала я. Снова наблюдать за миром из окна. Снова стать пленницей этих кирпичных стен, которые окружат меня, как тьма ночи. – Навсегда.

– Или нет, – сказала Кира быстро. – Мы замаскируем тебя. Будешь жить в Олуоне, в другом районе города, подальше от дворца. Рискованно, но реально. – Она закусила губу. – Не все люди верят в песнь живота, Тарисай. Для них Ам – просто абстрактное понятие, а история мироздания на самом деле и не история вовсе. Обычная эссенция жизни: суп, в котором мы все варимся. Не знаю, верю ли в это я, но простые люди находят свое счастье, и ты тоже сможешь. Я лишь пытаюсь сказать, что у тебя есть выбор, Тар. И всегда будет.

Я медленно кивнула.

– И я согласна пойти куда угодно, если это поможет спасти Дайо жизнь.

Свечение тутсу у меня над головой потускнело. Они бесцельно кружились в воздухе, вырисовывая ленивые узоры.

– Но почти всю свою жизнь я провела во лжи. Я… я не хочу, чтобы моя смерть тоже была обманом.

На лице Санджита отразилось облегчение.

– Тогда выбери жизнь, – сказал он и переплел свои пальцы с моими, как будто я могла исчезнуть прямо у него на глазах. – Твое величайшее благо и самое сильное желание – мы найдем их во что бы то ни стало. Нужно только время.

Помедлив, я сжала его ладонь.

– Если мы не собираемся инсценировать мою смерть, то придется явиться на зов императора. Нельзя позволить ему заподозрить меня и отправиться на мои поиски.

Кира просияла:

– Значит, вернемся в Ан-Илайобу. Кто знает? Вдруг ты найдешь цель именно там? А еще высока вероятность, что во дворце спрятаны маски Айеторо. Ву Ин упомянул, что Леди искала везде, кроме дворца.

– Дайо тоже будет в Ан-Илайобе, – заметила я.

– Мы будем осторожны.

– Я не собираюсь с ним видеться, – отрезала я. – Не позволяйте мне. Во дворце я стану держаться от него подальше, пока не избавлюсь от проклятия. И благодаря Мелу… – слова эру окружили меня, как дым: «…если ты хочешь найти свою цель, то должна понимать, кто ты на самом деле», и я мрачно направилась в сторону усадьбы Бекина, – я знаю, откуда начать поиски.

– Тебе не стоит идти одной, – возразил Санджит и вместе с Кирой поспешил за мной.

– Она и не будет одна, – как ни в чем не бывало сказала Кэтлин.

Она и Ву Ин ждали меня у ворот, прислонившись к стене, которую Санджит и Кира не видели.

Санджит поежился. Затем фыркнул:

– И вы рассчитываете, что мы вам доверимся?

– Мы рассчитываем, – произнес Ву Ин, – что вы знаете: мы защищали ее в течение шести лет.

– Вы должны были защитить ее от Леди, – возразила Кира, скрестив руки на груди.

Она поморщилась и расцепила их – Кира явно забыла о переломе.

– Разве ты не можешь это исправить? – спросил Ву Ин, глядя на нее с беспокойством.

Кира нахмурилась.

– Певчие душ не способны исцелять самих себя. Это похоже на… попытку выдохнуть и вдохнуть одновременно. Мой Дар так не работает.

– Тогда я помогу облегчить боль, – настоял Ву Ин.

И прежде чем Кира успела ответить, в саванне появился смерч, который сжался в небольшую сияющую сферу воздуха.

Ву Ин направил сферу к Кире.

– Твою руку, – попросил он. – Пожалуйста, Кира.

Она медленно поместила перевязанную руку в парящую сферу. Та прикрепилась к конечности, сделав ее невесомой, и лицо Киры мгновенно расслабилось.

– Уже не ноет, – обрадовалась она.

Ву Ин очень старался не выглядеть довольным.

– С помощью потока воздуха получается не только летать. Он не исцеляет, но раны стабилизируются.

Я с подозрением на него уставилась.

– Ты так и не объяснил, как работает твой Дар, – сказала я. – Выкладывай, в чем там дело.

– Это гораздо больше, чем просто полет. – Кэтлин ухмыльнулась. – В каком-то смысле это даже не совсем Дар, верно, принц?

Он вздохнул, закатив глаза.

– То, что в Аритсаре называют Даром, – объяснил он, – сонгландцы нарекли «суанхада». Это язык природы. В отличие от Дара суанхада можно научить, хотя некоторые стихии отвечают только представителям определенных кланов. Например, бесшумный язык воздуха и ветра принадлежит королевской семье. А военные вербуют исключительно говорящих с огнем. Вот почему Леди хочет заполучить армию Сонгланда, – добавил он. – Наши воины способны нанести значительный урон даже в битве против огромной Имперской Гвардии Олугбаде, – Ву Ин кивнул на руку Киры. – Воздушная сфера продержится несколько часов. Времени нам хватит, чтобы обыскать дом в поисках подсказок о чьей-то песне живота.

Мои брови, наверное, взлетели до самых волос.

– Откуда тебе известно о… – Я вспомнила ветер, гулявший вокруг озера Мелу, пока я беседовала с Кирой и Санджитом. – Ты подслушивал. Снова.

– Старые привычки, Дочь Леди. – Ву Ин поклонился. – Приступим?..

Санджит вскипел, но я лишь вздохнула. Мне не хотелось идти куда-либо с Ву Ином, но я понимала: он не причинит мне вреда. Он слишком верен Леди. И все же я скрестила на груди руки:

– Почему ты хочешь помочь мне избавиться от проклятия? Разве ты не желаешь Дайо смерти?

– Я никому не желаю смерти, – сказал Ву Ин. – Я просто хочу, чтобы Леди короновали и она спасла Искупителей. Но мне уже давно кажется, что… – Он потер синяк на скуле, украдкой покосившись на Киру. – Что еще больше страданий – это не ответ. Должен быть другой способ.

– Мы можем изгнать принца Экундайо, а не убивать его, – предложила Кэтлин весело. – На далекий остров, где он никогда не сможет угрожать власти Леди…

– Дайо не поедет ни на какой остров. – Кира скривилась. – Когда мы найдем маски Айеторо, Дайо и Тар могут править вместе. Так, как это и должно быть.

Я с досадой пробурчала:

– Можем мы на секунду забыть о моем предполагаемом Луче и сосредоточиться на защите Дайо?

Кира проигнорировала меня. Прищурившись, она сверлила Ву Ина и Кэтлин взглядом.

– Вы двое дали Тарисай тот барабан. Значит, у вас есть доступ к вещам Айеторо. Где, по-вашему, могут быть маски?

– Если бы мы знали, где маски Айеторо, – протянула Кэтлин, – то прямо сейчас штурмовали бы тюрьму, где держат Леди, а не нянчились с вами в этой глуши. Маски императрицы и принцессы – единственное доказательство права Леди на трон. Она искала их десятки лет, но так и не приблизилась к ответу.

– Что насчет барабана? – спросила я.

– Леди украла его из дворца еще в детстве. Когда она обнаружила, что ты стерла себе память, то приказала доставить барабан в Эбуджо, надеясь, что кровь Айеторо пробудит твою истинную личность. Очевидно, – добавила Кэтлин сухо, – это не сработало.

– Мы поможем тебе обыскать усадьбу Бекина, – сказал Ву Ин. – Леди хранила там почти все свои записи. Полагаю, у нее имелись догадки и по поводу местонахождения масок.

Я нахмурилась:

– Если у нее были догадки, почему она не делилась ими с вами?

Ву Ин и Кэтлин нервно переглянулись.

– Леди говорила исключительно то, что требовалось знать в рамках наших миссий, – наконец ответила Кэтлин, защищаясь. – Не все Лучезарные столь же наивны, как твой принц, который разбалтывает секреты направо и налево. Леди более скрытная.

Оскорбление Дайо рассердило меня, но гнев быстро сменился жалостью. Кэтлин и Ву Ин посвятили моей матери свои жизни, а она все еще держала их на расстоянии вытянутой руки. Чтобы они не могли причинить ей боль, осознала я вдруг. Как ее брат и весь мир.

Теперь я жалела и ее.

Мы повернулись к сверкающим красным крышам усадьбы Бекина. Сад казался меньше, чем я помнила. В детстве ворота палисада нависали надо мной, как непреодолимый барьер, отделявший меня от мира.

– Здесь еще кто-нибудь живет? – спросила я, чувствуя, как сжимаются легкие.

– Леди распустила большую часть прислуги, когда ты уехала в столицу, – ответила Кэтлин. – Но некоторые из твоих учителей были моими помазанными братьями и сестрами. Сейчас они на пути в Сонгланд, надеются убедить королеву Хэ Сунь одолжить им армию, чтобы вызволить Леди из заточения. Несколько еще живут здесь, чтобы открывать ворота и ухаживать за курами. Но за садом ухаживать не требовалось никогда. – Кэтлин, похоже, чувствовала себя неуютно. – Деревья в саду всегда плодоносят сами по себе.

Я почувствовала аромат манго. Ву Ин назвал пароль: ворота палисада открылись. Охранник со слезящимися глазами взглянул на нас – и охнул при виде меня.

– Ее здесь нет! – завыл он. – Леди ушла. Ушла!

Кожа на его руках, открывавших тяжелые ворота, была покрыта морщинами. Я вспомнила его: этот человек работал на Леди, когда я еще была маленькой. И уже тогда он выглядел очень старым.

Как столь хрупкий человек мог выживать здесь так долго? Впрочем…

Как мог манговый сад цвести круглый год, когда за ним никто не ухаживал?

– На что ты смотришь? – спросила меня Кира, прищурившись в сторону охранника.

Я внезапно сообразила, что она и Санджит даже не слышали привратника. Они не видели, как возвышаются над нами ворота, не чувствовали запах манговых деревьев, растущих всего в нескольких ярдах. Поежившись, я попрощалась с друзьями и вошла на территорию усадьбы вместе с Ву Ином и Кэтлин.

Когда я обернулась, чтобы помахать, Санджит и Кира смотрели сквозь меня с обеспокоенным видом, как будто я растворилась в воздухе.

В усадьбе Бекина царила пугающая тишина. Двор, особняк, хижины некоторых слуг, хозяйственные постройки и фруктовые деревья не изменились. Однако стены тихо гудели силой. Жар магии Мелу просачивался сквозь каждый покрытый воском лист, каждый кирпич и булыжник. Как я могла не замечать этого раньше?

Прежде поместье казалось мне совершенно обычным. Но опять-таки… Только его я и знала в то время.

Я вспомнила слова Мелу: «Магия усадьбы не слишком хорошо влияет на разум». Мне стало жаль моих бывших слуг и учителей. Неудивительно, что они были такими строгими и параноидальными. Наверное, им еще повезло, если они не теряли рассудок.

Мы прошли по гладкостенным коридорам особняка в поисках подсказок о местонахождении масок Айеторо.

– Дом казался мне тюрьмой, – пробормотала я, – но тут все равно красиво. Интересно, почему Леди здесь не жила?

Ву Ин помолчал. Потом сказал:

– Она жила здесь.

Кэтлин послала ему предупреждающий взгляд, а я покачала головой.

– Она исчезала на долгие месяцы, – возразила я. – Я лежала по ночам без сна, гадая, где она. Гадая… – я сглотнула, – почему она не скучает по мне так, как я – по ней.

Кэтлин пихнула Ву Ина локтем в бок, нахмурившись, но он оттолкнул ее руку.

– Она заслуживает знать, – буркнул он и повернулся ко мне: – Леди наблюдала за тобой, как одержимая. Несколько раз она и правда уезжала, чтобы помазать новых членов Совета. Но всегда возвращалась. Делала заметки о твоих первых шагах. Первых словах. О твоем прогрессе на занятиях.

Я хмыкнула.

– Несколько раз?

Вероятно, восхищение Ву Ина Леди затмило ему разум. Мне везло, если я видела мать хотя бы раз в год.

Ву Ин поморщился.

– Я… не всегда соглашался с методами воспитания Леди, – пробормотал он. – Но я уверен – она хотела для тебя только лучшего. Для всех нас.

Я с сомнением нахмурилась.

– Пойдем, – сказал он. – Я хочу тебе кое-что показать.

Мы поднялись по деревянной лестнице, и сердце кольнуло узнаванием. Мы очутились прямо перед тяжелой расшитой шторой, за которой находился мой старый кабинет.

– Я не могу туда войти, – прошептала я.

– Почему?

– Потому что… – Я закусила губу.

В этой комнате я была не Помазанницей. Не Вураолой, повелевающей тутсу, не другом, которому доверились Санджит и Кира.

В этой комнате я была эру. Я не знала иной любви, кроме любви к Леди, и была готова ради нее убить.

Я всегда была ее куклой – еще до того, как она связала меня своим третьим желанием.

– Я пытался стереть их, знаешь, – произнес Ву Ин.

– Кого?

– Карты, – объяснил он. – Сбежав из Подземного мира, я покрывал кожу глиной. Одевался в несколько слоев, оставляя открытым только лицо. Но я всегда проверял татуировки. Боялся, что их станет больше. Надеялся, что они исчезнут совсем. Я проверял так часто, что стало легче одеваться вот так, – Ву Ин показал на свою голую грудь в узорах. – Каждый день я видел в зеркало собственное прошлое. Я привык к нему. А потом… – он отодвинул тяжелую штору в сторону, – потом я перестал бояться.

Поколебавшись, я переступила порог тускло освещенной комнаты. В нос ударил запах плесневелых свитков. В лучах света, пробивавшихся сквозь забитые досками окна, кружились пылинки.

Учителя заколотили окна, чтобы я не слышала песен других детей. Как наяву я ощутила занозы в ладонях, руки, хватающие меня за пояс, мешающие отрывать доски.

– Леди и император похожи друг на друга больше, чем им кажется, – тихо сказала я. – Их обоих пугают истории, которые они не в состоянии контролировать.

Кэтлин фыркнула:

– Леди хочет лучшего. Для всех нас.

Стул валялся на боку под окном, покрытый паутиной. На длинном высоком столе лежали книги и цензурированные исторические свитки. Деревянный бюст Леди взирал на нас сверху со своего пьедестала, поблескивая ониксовыми глазами.

Ву Ин взял его в руки, сдувая пыль, скопившуюся в трещинах.

– Стой, – запнулась я. – Осторожнее.

Он улыбнулся и вручил тяжелый бюст мне.

– Замечаешь что-нибудь необычное?

Я прищурилась, разглядывая вырезанное из дерева лицо – такое холодное и так похожее на мое собственное. Я училась рядом с этим бюстом каждый день, и сейчас ничего необычного в нем не появилось. Хотя…

Я поднесла его к уху и тихо ахнула.

– Он гудит, – сказала я. – Как стены и сад. Похоже, он зачарован.

Ву Ин взял бюст из моих рук.

– Видимо, слуги не позволяли тебе касаться его.

– Откуда ты знаешь?

Он заколебался.

– Иначе ты украла бы его воспоминания. И увидела бы…

Ву Ин поманил меня, и я проследовала за ним в узкий коридор, ведущий в крыло, где жили слуги.

«Это место – одержимо, – говорили мне слуги. – Здесь обитают призраки. Злые духи, которые забирают маленьких девочек».

«А если я хочу, чтобы меня забрали?» – спрашивала я.

«Эти духи едят маленьких девочек, – поправлялись слуги поспешно. – Но сначала уводят их прочь, туда, где Леди никогда их не найдет. Это очень плохая часть дома. Тебе повезло, что здесь живем мы, а не ты».

Я не особенно им верила, но мысль о том, что меня навсегда разлучат с Леди, притупила мое любопытство. Я избегала подходить к злополучному крылу.

Ву Ин шагал впереди меня: через несколько ярдов – достаточно далеко, чтобы оказаться вне зоны слышимости главного крыла – коридор резко сворачивал. С каменной плитки мои ноги ступили на роскошный ковер.

Сначала я почувствовала запах. Сердце забилось быстрее от ужаса и тоски, как и всегда, когда ноздри улавливали аромат жасмина. Стены украшали дорогие гобелены в темно-синих узорах. Ву Ин повозился с блестящим замком на деревянной двери, выложенной жемчугом.

– Нужен пароль в виде песни, – сказал он, пытаясь вспомнить. – Ты ее знаешь. «Я… моя…»

– «Она – это я, и она – лишь моя», – закончила я шепотом, и дверь отворилась.

Мы вошли в небольшую комнату. От каждого покрывала, гобелена и расшитой подушки пахло жасмином. Я едва подавила растущее в душе ощущение предательства.

– Здесь она спала, когда… приезжала?

– Леди не приезжала, Тарисай, – ответил Ву Ин терпеливо. – Она здесь жила.

– Нет. – Я покачала головой. – Она ведь знала, как я по ней скучаю. Как я плакала, как звала ее каждую ночь. Она не могла быть рядом все это время. Она не стала бы. Она…

На низком столике блестело зеркальце. Я замолчала. Отражение было неправильным – оно должно было показывать гладкий потолок. Но я увидела лицо Ву Ина.

Почувствовав слабость в ногах, я осела на пол, схватила зеркальце с костяной ручкой.

В отражении на меня смотрел Ву Ин.

– Мне жаль, – сказал он.

Я развернулась. Ву Ин держал бюст, виновато глядя на деревянную Леди.

Он повернул бюст к столу – и в зеркале отразилась уже я, сидящая на полу.

– Все это время, – выдохнула я, – она наблюдала.

Стол был покрыт бумагами: заметками, написанными элегантным ровным почерком.

Первая заметка, которую я взяла, датировалась прошлым годом.

«Иногда я все еще смотрю в зачарованное зеркало. Глупо, конечно. Она не появится здесь. Но видя пустой кабинет, стол, за которым она изучала свитки по генеалогии… я вспоминаю старые добрые времена, когда я была для нее всем миром. Моя милая, славная девочка! Когда я притворялась, что возвращалась домой из долгого путешествия, ее личико светилось от счастья. В ней было столько радости. Столько тоски по мне.

Уверена, отродье Олугбаде никогда так на него не смотрит.

Жестоко ли было скрываться от нее? Но предположим, я случайно приказала бы ей. Потратила бы свое последнее желание – наш единственный шанс на победу… Нет.

Нельзя сожалеть об этом.

Вина пройдет. Всегда проходит».

Я почувствовала вкус желчи во рту. Сглотнув, я схватила другую заметку, ее написали месяц назад.

«Все еще никаких вестей о ее успехах. Она решила забыть меня. Праздник Ну’ина – мой единственный шанс. Я должна заставить ее вспомнить. Я должна снова сделать нас единым целым».

Более старые заметки были подшиты в дневник из телячьей кожи. Я украла часть его воспоминаний – и поежилась, ощутив руки матери на кожаном корешке. Первая страница оказалась датирована почти шестнадцать лет назад, в мой первый день рождения.

«Она начала ходить. Моя девочка, Сделана-из-Меня, учится ходить! Наставник позвал ее по имени, и она сделала к нему шаг. Что за любопытное, умное создание! Прямо как ее мать.

Хотелось бы мне быть на месте этого наставника. Но я боялась, что случайно ей прикажу.

Будет ли «Иди ко мне, дорогая!» считаться третьим желанием? Мелу отказывается пояснять.

Я навестила ее ночью, как и всегда. Я целую ее в макушку, пока она спит, и пою ей нашу особую песню. Рассказываю ей обо всех королевствах, которыми мы будем править вместе. Моя девочка пахнет фиалками, медом и травой.

Говоря по правде, она слишком сильно пахнет дикой солнечной саванной. Я пыталась передать ей мой запах, искупать в жасминовом масле, но у нее появилась сыпь. Ну, что ж. У нее еще все впереди.

Я не смогла сдержаться сегодня: взяла ее на руки. Она проснулась и завозилась, но затихла, когда я прижала ее к груди. Такой сообразительный ребенок – уже знает, что у каждой вещи и явления есть имя. Ум засветился в ее больших темных глазах, когда она попыталась вспомнить нужное слово для меня.

– Леди, – сказала она.

– Нет, – поправила я, целуя ее прекрасные мягкие кудри. – Не «Леди». Для тебя я всегда буду «Матушка».

Чернила расплылись пятнами от моих слез. Мои плечи тряслись, пока я переворачивала страницы. Ву Ин и Кэтлин искали подсказки в соседних помещениях, тактично дав мне побыть одной.

Я читала больше часа. Все внимание, вся привязанность, которые я жаждала получить от Леди, – все было здесь, в этих строчках, написанных четким почерком. Воспоминания каждой страницы так и излучали любовь. Однако кое-чего не хватало. В дневнике мать называла меня «дочь», «моя девочка». «Моя дорогая». «Сделана-из-Меня».

Но ни разу – «Тарисай».

Кэтлин и Ву Ин вернулись, и последний без слов предложил мне шелковый платок.

– Леди не упоминала в записях маски Айеторо? – спросила Кэтлин.

Я пожала плечами, позволяя Ву Ину забрать дневник, пока я сморкалась.

Платок так сильно пах жасмином, что, наверное, Ву Ин взял его из шкафа Леди. Я чихнула.

Ву Ин жадно пролистал дневник.

– Иногда упоминала, – забормотал он. – Леди пишет о предыдущих поисках, так что, возможно, в других дневниках информации побольше. Но здесь довольно много о нас. – Он усмехнулся, листая страницы. – Ох, Кэт. Леди не в восторге от твоего пения.

Кэтлин оскорбленно фыркнула и попыталась отнять у него дневник.

– Аккуратнее, – велела я, и они оба подпрыгнули, уставившись на меня.

– Великий Ам! – воскликнула Кэтлин. – Ты сейчас звучала в точности как Леди.

Она отдала дневник Ву Ину.

Я опасливо спросила его:

– Напомни, как много вас собралось?

– Ты имеешь в виду Совет Леди? Пока десять, – ответил он. – Трое ушли с Леди из Детского Дворца. Остальных она нашла уже в изгнании.

– Где она скрывалась, покинув Олуон? – допытывалась я. – И почему она помазала тебя? Члены Совета представляют только аритские королевства. Сонгланд – не часть империи.

– Леди хотела создать новую империю, – сказал Ву Ин мечтательно. – Она отличается от твоего предка Энобы. Он отрезал Сонгланд от торговли с остальным континентом в качестве наказания за то, что мы отказались присоединиться к объединенному государству. Но Леди хочет изменить уклад вещей. Поэтому она помазала меня. Когда она станет императрицей, Сонгланд будет представлен в Совете Аритсара, и неважно, решим мы присоединиться к вам или нет. До того как нянчиться с тобой, я продвигал идеи Леди в Сонгланде, убеждая мою семью довериться ей и помочь, когда будет необходимо.

Я все время забывала, что Ву Ин – принц. Большинство Искупителей росли в приютах – их бросали при рождении, не в силах вынести боль от необходимости пожертвовать ими позже.

– Каково это? – спросила я. – Быть принцем, который выжил вопреки судьбе? Наверняка у тебя и матушки много общего.

– Верно. – Ву Ин невесело улыбнулся. – Хотя мне больше повезло с родственниками, чем Леди. Моя сестра Минь Цзя всегда защищала меня, хоть и… критически отнеслась к союзу с Леди.

– Но я все еще не понимаю, почему ты считаешь, что матушка поможет твоей родине. Никто не контролирует место рождения Искупителей.

– Лишь Лучезарным открыт доступ к тайне Перемирия Искупителей, – ответил Ву Ин. – Эноба устроил все именно таким образом. Леди знает, как спасти Искупителей Сонгланда, но не смогла рассказать мне: по ее словам, это слишком интуитивное знание, которое нельзя растолковать лишенным Луча. – Он поджал губы, словно пытаясь убедить себя, что этот секрет его нисколько не беспокоит. – Иного выхода нет. Если Леди станет императрицей и освободит Сонгланд, моя мать, королева Хэ Сунь, признает меня как принца-дипломата: первого сонгландца, который будет заседать в Совете империи.

Я нахмурилась. Абику намекали, что Искупители выбирались случайно. Они сказали: «…решает здесь кровь, а не мы». А если они лгали? Могла ли Леди и правда контролировать рождение Искупителей?

– Возможно, она объясняет это здесь, – пробормотал Ву Ин, вновь лихорадочно листая дневник.

Я наблюдала за ним с жалостью. Почему Леди хранила секреты от столь преданных своих соратников? И как Ву Ин мог любить ее так сильно и продолжать ей верить?

Затем я рассмеялась над собственным лицемерием. Разумеется, Ву Ин доверял Леди. Как верила маленькая девочка, тоскующая по прикосновениям, что ее матушка уехала по каким-то важным делам.

Мы с Ву Ином собрали еще несколько томов заметок и дневников Леди. Я искала доказательства существования у нее Луча и читала о ее неудачных попытках обнаружить легендарные маски женщин-Лучезарных.

Тем временем Ву Ин поглощал все записи, связанные с Сонгландом, даже если заметка была лишь на одной странице. Прошли часы. Я стала раздражительной от голода и решила вместе с Кэтлин перекусить в зачарованном саду. Ву Ин остался в комнате, сгорбившись за столом и беззвучно шевеля губами.

Когда мы с Кэтлин вернулись с полными руками манго, мертвенно-бледный Ву Ин сидел на прежнем месте с открытым дневником на коленях и смотрел в пустоту.

– Великий Ам, что случилось? – спросила Кэтлин, заглянув ему через плечо.

Он дернулся и с криком швырнул дневник Леди об стену.

Ахнув, я подняла дневник и проверила, не сломался ли корешок. Когда я оглянулась, Ву Ин уже ушел. Кэтлин растерянно бросилась за ним.

Книжка упала, раскрывшись на странице, которую он читал, – там остались следы его пальцев. Запись была без даты, как будто Леди сама потерялась в своих мыслях.

«Простит ли он меня?

Он должен простить. Было бы несправедливо с его стороны меня возненавидеть. Сонгланд сможет торговать с Аритсаром, как я и обещала. Он станет послом. Он и мечтать о таком не смел, когда я нашла его – угрюмого маленького принца-Искупителя, зализывающего раны после бегства из Подземного мира.

Разве я не добра?

Разве не лояльна настолько, насколько позволяет благоразумие?»

Запись обрывалась, затем начиналась снова, уже другими чернилами, словно Леди пыталась забросить запись и вернулась к заметке через несколько дней.

«Их рынки будут процветать,

– писала он торопливым, размашистым почерком.

– Семьи Сонгланда еще поблагодарят меня, когда животы их будут полны аритской кукурузой, а кошельки – имперским серебром.

Разве это не лучшее лекарство от скорби по потерянному ребенку?

Кроме того, если я позволю Подземному миру забирать аритских детей, мне никогда не позволят править. Падшая императрица не нужна никому, верно?»

Запись обрывалась вторично. И опять продолжилась: на сей раз почерк Леди был четким и ровным.

«Я заплачу за мир высокую цену, как и мои предки. Но я лучше Энобы. Я не беру, если не могу дать что-то взамен».

Слова озадачили меня. Мороз прошелся по коже, когда я поняла, что они значили, – картина, которую я видела только отдельными кусочками, вдруг сложилась целиком.

Леди знала – или притворялась, что знала, – способ сделать так, чтобы сонгландцы не становились Искупителями. Она дала обещание, которое не собиралась сдерживать.

«Я заплачу за мир высокую цену, как и мои предки».

При ее власти, несмотря на данное ей обещание, детей сонгландцев продолжат посылать в Подземный мир. Леди солгала Ву Ину, воспользовавшись им, чтобы получить контроль над армией Сонгланда. И судя по тому, как исказилось яростью его лицо, он еще нескоро ее простит.

Глава 25

– Он сбежал, – сказала Кира, когда я вернулась к шатру Мелу. – Ву Ин просто вскочил на Хьюна и был таков. Даже не попрощался. – Тон ее был нарочито небрежным. – Кэтлин тоже ушла. Что случилось?

Слишком ошеломленная для каких-либо объяснений, я молча коснулась лбов Санджита и Киры и показала им свежие воспоминания о случившемся в усадьбе. Затем продемонстрировала им дневник, зеркальце и зачарованный бюст: вещи, которые я взяла с собой.

– Восстановить торговлю с Сонгландом – мудрый ход со стороны Леди, – заметил Санджит мрачно. – Если она сумеет свергнуть императора, ей понадобится армия, чтобы контролировать столицу.

– Если только Ву Ин не передумает, – сказала я.

– Он мог бы и попрощаться, – пробормотала Кира.

Чуть позже мы направились в Ан-Илайобу. На этот раз мы воспользовались другой последовательностью камней переноса, пройдя через сердце Суоны. Мы продолжали избегать городов – отчасти из-за «Указа о единстве», а отчасти потому, что за мной повсюду следовало подозрительное облако тутсу. Духи исчезли, только когда мы покинули Суону.

Прохладным вечером несколько недель спустя мы прибыли в Олуон.

Я ожидала, что Ан-Илайоба теперь будет выглядеть по-другому – и внешне все будет соответствовать моим внутренним сомнениям и тревогам.

Но со стен из песчаника все так же гордо свисали флаги высотой в десять этажей. Из садов слышалась музыка гриотов. По двору разгуливали павлины, мешая слугам и часовым. В воздухе пахло пальмовым маслом и цитрусовыми цветами. Детский Дворец давно отремонтировали после пожара: нигде не было ни намека на гарь и щепки.

Красные купола сверкали в свете заходящего солнца, и с самой высокой балюстрады свисало знамя: значит, наследный принц и его Совет прибыли во дворец.

– Они здесь, – выдохнула я.

– Император вызвал их из Йоруа. Они не стали тратить время, – сказал Санджит. – После бунтов, прокатившихся по королевствам, он хочет, чтобы принц и императорский Совет продемонстрировали единство.

Я уже два месяца не видела Дайо и других моих названых братьев и сестер. Присутствие Санджита и Киры замедляло симптомы лучевой тоски: пока рядом находился хотя бы один Помазанник, болезнь можно перетерпеть, и рассудок я потерять не могла.

Но все же Луч связывал меня с остальными членами нашей семьи. Мне их не хватало: у меня словно отрезали руку или ногу, а я по привычке продолжала функционировать.

Но если они знали, что я сделала с Дайо, будут ли они по-прежнему меня любить? Майазатель, и Ай Лин, и Уманса, и остальные тоже? Захотят ли они вообще меня видеть? В животе тревожно заурчало, пока Санджит и Кира показывали дворцовой страже наши печатки. Нас поторопили пройти через врата.

– Хорошо, что вы вернулись, Ваши Святейшества, – пропела служанка, которая вела нас по дворцовым коридорам.

Я хорошо ее помнила – Бимбола была одной из многих горничных Детского Дворца, заботившаяся о юных кандидатах. Она выглядела максимум на десять лет старше меня. Когда она поцеловала мою руку, я ухватила воспоминание: ее пухлые, мягкие пальцы заплетают мне волосы.

Она была добрее других горничных, которые давали мне расческой подзатыльник, когда я морщилась из-за колтунов.

– Во дворце стало так одиноко, когда испытания кандидатов закончились. – Бимбола вздохнула, а на ее запястьях зазвенели многочисленные браслеты. – Теперь у меня у самой есть ребенок. Иногда я привожу сына в игровую комнату и говорю: «Видишь? Вот здесь наследный принц играл в догонялки с Ее Святейшеством Тарисай. Да! Она была маленькой когда-то, прямо как ты. А вот любимый игрушечный меч Его Святейшества Санджита. Хочешь вырасти таким же большим и сильным, чтобы защищать принца?» – Бимбола тепло улыбнулась. – Покои не изменились с вашего отбытия – все осталось таким же, как до пожара. Его Высочество и члены Совета только что присели перекусить. Они очень вам обрадуются…

Я продолжала деревянно шагать. У меня вспотели ладони. Кира заметила мою скованность.

«Они поймут, если ты объяснишь, – произнесла она через Луч, угадав мои страхи. – Они простят тебя, я уверена».

Но она не могла быть уверена. Возможно, мой Совет отвергнет меня навсегда. Возможно, они захотят моей смерти. Кроме того, как я объясню им действия Леди?

«Я не виновата, что ударила Дайо ножом, – подумала я, вообразив свою будущую речь. – Леди считает, что я из рода Кунлео и заслуживаю трона Дайо».

Я уныло сгорбила плечи. Такое объяснение – даже хуже, чем никакого вообще.

Я резко остановилась посреди коридора. Бимбола удивленно оглянулась.

– Что-то случилось, Ваше Святейшество Тарисай?

– Я не пойду туда, – выдавила я.

Кира напряженно улыбнулась служанке и взяла меня за локоть, чтобы отвести в сторонку:

– Совет должен тебя увидеть, – сказала она твердо. – Если ты продолжишь скрываться, они начнут гадать…

– Я не подвергну жизнь Дайо опасности.

– Тогда где ты будешь жить? В тюремной башне?

– Неплохая мысль.

Несмотря на протесты Киры и Санджита, я попросила Бимболу приготовить для меня самую дальнюю от Детского Дворца комнату. Служанка в замешательстве поклонилась и поспешила прочь.

– Кто-то должен сторожить меня ночью, – сказала я Санджиту. – Ты согласен?

Он неохотно кивнул.

Кира застонала:

– Да брось, Тар! Ты же не дикий монстр.

– Нет, – ответила я. – Я умный и тихий монстр. – Я вручила ей бюст Леди. – Я не буду слишком сильно по вам скучать, – солгала я. – Буду наблюдать за Детским Дворцом через зеркальце матушки. Не давайте мне пропустить самое интересное.

Часом позже я стояла в одиночестве в тесной комнатке с высоким темным потолком. Бимбола показала мне множество спален в центральном крыле Ан-Илайобы, все – роскошно обставленные и с прямым доступом во двор. Я отказалась от каждой. Утомленная моей разборчивостью служанка наконец привела меня в башню в юго-западном крыле, расположенную максимально далеко от Детского Дворца.

Круглые стены украшали гобеленами. Пол успели торопливо подмести – на нем лежали соломенные тюфяки. Возле очага бросили циновку, явно позаимствованную из другой спальни. Стол, два старых стула и зеркало, мутное от времени, – вот и вся мебель. Самое главное, что войти сюда можно только через запирающуюся деревянную дверь.

– Можно снять ее с петель, – предложила Бимбола радостно. – Повесим какую-нибудь красивую занавеску…

– Дверь остается.

Она неодобрительно цокнула языком.

– Тогда, по крайней мере, сделаем место более подобающим. Я пошлю за сундуком и хорошим матрасом, или хотя бы за подушками…

Я едва слышала ее, глядя в единственное окошко. Отсюда открывался вид прямо на Детский Дворец. Сверкающие купола возвышались на противоположном конце Ан-Илайобы, но я все равно могла разглядеть отсюда высокие окна Зала Снов. Не в силах сдержаться, я достала из кармана зеркальце Леди.

Кира поставила бюст Леди на подоконник, откуда открывался хороший обзор на покои Детского Дворца. У меня перехватило дыхание: мои братья и сестры, мои лучшие друзья смеялись и дразнились, обмениваясь шутками, которых я не слышала. Они отыскивали наши старые убежища, хихикали над любимыми игрушками, тыкали пальцами в инициалы, оставленные под мебелью, которые мы вырезали в детстве.

Мне захотелось послать им сообщение через Луч, просто чтобы посмотреть на выражения их лиц, когда мой голос прозвучит у них в головах.

«Вы скучаете по мне? Вы ненавидите меня? Вы и представить не можете, как я без вас истосковалась».

Но я просто положила зеркальце обратно в карман. Не стоило портить их веселье. Проклятие Леди – бремя для меня одной.

Бимбола пообещала вернуться со второй циновкой, раз уж Санджит разделит со мной заключение. Когда в дверь постучались, я снова была у окна. На подоконнике оказалось достаточно места, чтобы усесться и наблюдать за Детским Дворцом. Все еще одетая в пыльное одеяние от Тегосо, я прижала колени к груди.

Кто-то отворил дверь.

– Ты рано, – бросила я, не оборачиваясь. – Постель для тебя еще не готова.

Кто-то деликатно прокашлялся. На пороге вместо Санджита стояли Бимбола, двое дворцовых служанок и стражница.

– Ваше Святейшество, вас вызывает к себе император, – сказала Бимбола, в волнении теребя браслеты.

Живот скрутило.

– Для чего?

Бимбола подняла брови, удивленная моим безразличным тоном:

– Мне не сообщили. Но вам не следует появляться перед императором в таком виде: мы проводим вас в баню. Возможно, я могла бы… – она искоса взглянула на мои волосы, – помочь вам привести себя в порядок.

Несколько минут спустя я стояла в неглубоком бурлящем ручейке, текущем по плиточному полу. На стенах сидели каменные гиены, из пастей которых лилась вода, скопившаяся в резервуаре на крыше. Дождевая вода плескалась о мои обнаженные бедра, а солнечные лучи, падающие из незастекленных окон в форме солнца и лун, согревали мне спину.

Я уже мылась в дворцовой бане раньше, когда мы, еще будучи детьми, купались здесь с другими кандидатами. Теперь, когда я стала Помазанницей, в помещении находилась только я.

Служанки разделись до белья и ходили вокруг меня, оттирая мою кожу от грязи и распутывая колтуны в волосах.

– У вас жар, Ваше Святейшество. – Бимбола зацокала языком. – Это лучевая тоска. Чем скорее вы вернетесь к другим Помазанникам, тем лучше.

После бани служанки натерли мои руки и ноги маслом, пока кожа не засияла, и побрызгали мне на шею и запястья бергамотовыми духами. Я не позволила Бимболе усмирить мою копну волос, но согласилась на толстую косу вдоль лба. Мне выдали новую одежду – рубашку цвета охры и лазурное одеяние, украшенное вертикальными желтыми узорами. В качестве последнего штриха служанки припудрили мой подбородок и ключицы сверкающей золотой пудрой, удовлетворившись проделанной работой.

Мы прошли по позолоченным коридорам Ан-Илайобы, углубляясь в сердце дворца. Служанки притихли, когда мы шагали по сверкающей плитке – теперь наши лица отражались в стенах из черного мрамора. Меня обули по последней олуонской моде – в кожаные сандалии на высокой платформе.

Кто-то чуть не врезался в меня, свернув за угол. Служанки выступили вперед, окружив меня и оскорбленно цокая языком. Затем они поняли, с кем именно мы столкнулись.

– Ваше Святейшество Мбали! – Бимбола запнулась, приседая вместе с остальными в реверансе.

Я тоже пыталась поклониться, но Мбали вдруг схватила меня за плечи. Она тяжело дышала, жреческие одежды были в беспорядке, словно она бежала через всю Ан-Илайобу сломя голову. Ее пальцы впивались мне в кожу.

– Я искала… в Детском Дворце. – Мбали никак не могла отдышаться. – Тебя нигде не было. Слава Аму, я нашла тебя до того, как… – Она оглянулась через плечо на угрожающе массивные деревянные двери, ведущие в покои Олугбаде. – Помни о манговом дереве.

Я покачала головой:

– Ваше Святейшество, я не понима…

– Когда ты впервые пришла во дворец, ты украла историю из моей головы. – Мбали сжала мои плечи сильнее. – Помни о том, что случилось, когда мальчик начал бояться своего дерева. Он срубил его. Он сжег ветки. Но пока дерево остается в горшке, пока мальчик верит, что оно никогда не вырастет… мальчик счастлив. Не забывай об этом, Тарисай.

Мое сердце бешено застучало. Мбали не отпускала меня, пока я не кивнула. Только тогда жрица отступила в сторону и позволила нам пройти.

Когда я обернулась, Мбали уже не было в коридоре.

Мы переступили порог круглой позолоченной комнаты, за которой располагались личные покои Олугбаде и его Совета. Служанки попрощались: их место заняли двое гвардейцев, которые проводили меня в небольшое помещение.

Затем за мной задвинули занавеску на двери, и я осталась наедине с императором Аритсара.

Он стоял спиной ко мне, кочергой вороша угли в камине. Он был меньше, чем я помнила: крепко сложенный, но невысокий, с редеющими седыми волосами, одетый так, что легко мог бы слиться с толпой. В помещении не было окон, по стенам висели не самые роскошные гобелены, похоже, это была комната прислуги, которую превратили в кабинет. Подозрительная демонстрация скромности.

Я тихо нащупала на шее шнурок с янтарем и скрыла камень под рубашкой.

Преклонив колени, я пробормотала:

– Ваше Императорское Величество.

Когда он повернулся, я сцепила руки, чтобы скрыть дрожь. Я успела забыть, как сильно император похож на Дайо: те же полные губы и неожиданно заразительная улыбка, хотя ему и недоставало невинности, которую Дайо излучал.

– Любимица моего сына, – приветствовал он меня.

Я вспомнила о манговом дереве.

– У наследного принца Аритсара нет любимчиков, Ваше Императорское Величество, – ответила я, цитируя катехизис, который выучила еще будучи кандидатом. – Лучезарный любит всех членов своего Совета одинаково и правит Аритсаром с равной справедливостью.

– Тебя хорошо обучили, – ответил он.

Я подняла взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как напряглась его челюсть, а на лбу вздулась вена. Но гневное выражение тут же исчезло, сменившись радостной отеческой улыбкой, которую знали и любили во всей империи.

– Выпрямись, дитя, – сказал он. Маска льва сияла у него на груди – полосатая грива поблескивала в свете огня. – И расскажи мне, почему ты покинула Крепость Йоруа на следующий день после праздника Ну’ина.

– Я хотела кое-что исследовать, Ваше Императорское Величество, – сказала я. – Я чувствовала, что задыхаюсь в Йоруа, и решила воочию увидеть, как наши законы влияют на людей.

– Вполне естественное желание, – сказал Олугбаде, – и делающее тебе честь. Но ты должна понимать, как это выглядело со стороны. Мои солдаты арестовали Леди во время праздника Ну’ина, и следующим же утром ты ушла. Я не злюсь на тебя. Я знаю, как тяжело, наверное, тебе было оставаться в замке, зная, что твоя мать в опасности.

Его голос был таким добрым и полным сочувствия, что я чуть не кивнула. Но испуганный взгляд Мбали слишком живо стоял перед глазами.

– В тот момент я даже не догадывалась о том, что Леди арестовали, Ваше Императорское Величество, – сказала я, ловко избежав ловушки в его словах. – Кира сообщила мне об этом уже в Суоне.

Он наклонил голову.

– У твоей матери много друзей в этом королевстве.

– Да, полагаю, что так, Ваше Императорское Величество. Она растила меня там много лет. Она тоже родилась в Суоне?

– Нет, она… – Олугбаде замолк, и его маска спокойствия дала трещину: он будто пытался понять, как много мне известно.

Я моргнула, изо всех сил изображая наивность.

Наконец он спросил:

– Почему, по-твоему, твоя мать в тюрьме, Тарисай?

Я притворилась, что глубоко задумалась.

– Я слышала, ее поймали возле Крепости Йоруа за попытку проникновения. Возможно, она хотела навестить меня. Ей не стоило этого делать, – произнесла я. – Всем известно, что советникам принца не позволено видеть своих родителей. Все равны перед законом.

– Верно. – Олугбаде кивнул. – Именно поэтому в качестве своего Первого Указа через месяц ты вынесешь Леди смертный приговор.

Кровь схлынула у меня с лица.

– Я… – Во рту пересохло. – Его Святейшество Таддас хочет, чтобы я объявила другой указ, Ваше Императорское Величество. Он думал… о празднике. Для сирот…

– Таддас осведомлен об изменениях в плане, – перебил меня император. – Если граждане Аритсара должны принять тебя в качестве Верховной Судьи, тебе придется продемонстрировать им, что ты верна короне – и полностью на стороне империи. Но, возможно, твоя любовь к Леди чересчур сильна? Я пойму, если так, Тарисай. Любой родитель поймет. Скажи мне, если это задание тебе не по силам.

– Я… – Предупреждение Мбали комом стояло в горле. Я должна быть деревом, которое любит свой горшок. А потому я отчаянно старалась сохранить свой тон покорным. – Я не знала, что незаконное проникновение карается смертью, Ваше Императорское Величество.

– Ты не знаешь, какие обвинения ей предъявлены. – Олугбаде изобразил на лице участливую улыбку. – Много лет назад Леди совершила государственную измену. Она подняла восстание, пытаясь обратить моих же кандидатов против меня. Я милосердно позволил ей уйти, но теперь, поскольку она продолжает нарушать закон, вынужден принять меры.

«Ложь, – стучало мое сердце. – Ложь, ложь, ложь».

– Никто при дворе не видел Леди с тех пор, как она была ребенком, – продолжил Олугбаде. – Лишь немногие способны увидеть сходство между женщиной, которую я приказал арестовать, и предательницей из случая тридцатилетней давности. Ради твоего же блага я бы предпочел, чтобы так оно и оставалось. Придворные сплетники болтают лишь о том, что я арестовал твою мать, некую суонскую женщину, за преступления против империи.

Он не пытался защитить меня. Он боялся, что кто-нибудь при дворе узнает Леди и слухи о втором Лучезарном снова разойдутся по дворцу.

– Если моя мать – предательница, – спросила я, очень стараясь не сорваться, – то почему вы позволили Дайо помазать меня?

– Настало время переписать прошлое.

Мы уставились друг на друга. Внезапно я поняла настоящую причину того, почему я выжила во дворце Олугбаде. Он не убил меня, потому что сделать это означало бы признать вероятность наличия у меня Луча.

Убить меня – значило признать, что Леди была права.

Олугбаде смотрел, как я расту подле его сына, видел мою услужливость и безропотность в позолоченной клетке – и наслаждался спокойствием, которое моя смерть ему бы не подарила. Мой Первый Указ будет знаменовать собой его окончательную победу. Последнее доказательство того, что в Аритсаре может быть только один Луч.

Мбали знала. Ее намек в коридоре был предельно ясен: выживи любой ценой.

– Все равны перед законом, Ваше Императорское Величество, – повторила я и безмятежно присела в реверансе. – Я с нетерпением жду своего Первого Указа.

Когда я наконец вышла из покоев Олугбаде, в коридоре меня тут же окружили служанки.

– Очень страшно было, Ваше Святейшество? – заволновалась Бимбола. – Великий Ам! У вас руки дрожат. А пальцы холодны как лед…

– Отведите меня к ней. Сейчас же, – велела я хрипло. – Я хочу увидеть Леди.

Часть 4

Глава 26

Она теперь тоже жила в башне. Но в отличие от меня Леди свою не выбирала. Открытая тюрьма Ан-Илайобы располагалась на крыше над северным двором, и большинство детей знали о ней из детской песенки:

Воры гниют в Аду внизу, в Аду внизу, в Аду внизу,

Но место предателям – на Небесах, на Небесах, Небесах.

Обычных заключенных держали в темнице. Но Небеса – как придворные прозвали башню высотой в десять этажей, уходящую в облака, – служили только для личных врагов императора. Замысел был весьма эффективен: на самом верху имелась открытая площадка, и никакие стражники не смогли бы надзирать за заключенным лучше, чем толпа любопытных придворных. Днем и ночью посетители прищуривались, чтобы наблюдать за обожженным солнцем человеком, глазея, как тот спит и ест. Когда узника тошнило или когда ему требовалось опустошить мочевой пузырь, хихикающие зрители просто уклонялись с пути нечистот.

В детстве я не позволяла себе верить, что заключенные на Небесах – настоящие. Они казались бесплотными тенями на фоне неба, а их исполненные страдания вопли раздавались так далеко, что я притворялась, будто просто слышу крики птиц или завывание ветра.

Лестница в башне выходила на площадку, где находилась одна-единственная дверь. Я почувствовала запах крыши задолго до того, как мои служанки дошли до двери: пахло нечистотами.

Дверь представляла собой железную решетку с открытым проемом внизу. По обе стороны стояло по ведру: одно – с водой, над другим летали мухи. Площадку патрулировали два бесстрастных стражника, которые вышагивали в тусклом свете масляной лампы.

На крыше, сжавшись в клубок в тщетной попытке укрыться от сильного ветра, лежал человек.

Матушка.

Мои губы, казалось, онемели, но, видимо, я все-таки произнесла это слово вслух, потому что женщина зашевелилась. За решетку схватились потрескавшиеся от солнца руки.

Я услышала знакомый протяжный голос:

– Моя милая девочка.

Три слова – и шестнадцать лет пренебрежения словно исчезли. Я уже не была Помазанницей или Верховной Судьей Тарисай. А она больше не была Леди, кукловодом, который заставил меня попытаться убить человека.

Я была девочкой в холодном кабинете, а она – моим теплом: единственной, кто касался меня, кто любил меня и не боялся.

Я позволила стражникам обыскать меня на предмет отмычек и оружия. Затем подкупила их, чтоб они встали подальше, где нас не будет слышно. Когда я опустилась на колени у двери, Леди потянулась ко мне через решетку и дотронулась до моих распущенных волос.

– Похоже, прическа недавняя, – заметила она. – Мои шпионы об этом не сообщали.

Глубокий голос Леди все еще звучал музыкально, хотя фраза закончилась тихим кашлем.

– Я скучала по тебе, – сказала я.

Она рассмеялась и щелкнула языком:

– Ах, да брось, Сделана-из-Меня. Мы обе знаем, что это неправда.

Ее слова больно меня ужалили.

– Ты притворялась, что уходишь, – сказала я, отстраняясь. – Когда я была маленькой. Ты обманывала меня, а сама пряталась в усадьбе Бекина, хотя я звала тебя каждую ночь. Почему?

Она вздохнула:

– Дети всегда так неблагодарны.

– Что? Матушка, я…

– У тебя было чудесное детство.

Она говорила столь уверенно и спокойно, что я начала сомневаться в собственных воспоминаниях. Возможно, не так уж я была несчастна, запертая в этом кабинете без солнечного света? Возможно, я не бросалась в очаг и не рыдала до изнеможения, когда Леди «уезжала».

– Ты была вполне счастлива, – продолжила она. – Я обеспечила тебя всем, в чем ты нуждалась, а ты отплатила мне лишь ненавистью. Ты решила забыть собственную мать.

– Я не ненавижу тебя.

Совсем по-другому я представляла себе наше воссоединение. Я думала, она улыбнется, когда я появлюсь на площадке, и мы будем плакать, обнявшись. Я думала, она расскажет мне о годах, проведенных в изгнании, когда ее называли маленькой королевой разбойников. Я собиралась поведать ей о своей жизни, поделиться приключениями, о которых никогда не смогут сообщить ее шпионы.

Вместо этого Леди встала, скрестив руки, и смотрела куда-то вдаль. Она выглядела уязвленной – словно монарх, которого предал вассал.

– Я испугалась, – запротестовала я. – Ты велела мне убить невинного человека.

– Все, что я говорила, – ответила она, – все, что я делала, было ради тебя. Ради нашего совместного будущего.

– Ты никогда мне ничего не рассказывала. Я не знала… – Я замолчала, оглянувшись на стражников, и понизила голос. – Я не подозревала, что ты хочешь стать императрицей. Но Мелу все рассказал. О масках Айеторо. И… о тебе.

Леди яростно сверкнула глазами.

– Значит, Мелу глупец, – прорычала она, – и он подверг тебя огромной опасности. Если отродье Олугбаде когда-нибудь догадается о том, что у тебя есть право на трон…

– Мне не нужен трон Дайо, матушка. А если бы и был нужен, я никогда не причиню принцу вред. Я не смогу. Я не стану.

Возле Леди валялась грязная кружка. Она зачерпнула мутной воды из ведра и сделала глоток.

– А Мелу показал тебе, – спросила она, – что сделал со мной отец твоего дорогого принца?

– Он не должен был отправлять тебя в изгнание. Это неправильно. Но Дайо ведь не виноват в…

– Рассказал ли тебе Мелу, что бывает с дворцовыми девочками, которых выбрасывают на улицу?

Мое сердце упало. Я покачала головой.

Она холодно продолжила:

– Показал ли тебе Мелу синяки на моем теле? Шрамы, которые так и не зажили полностью? Упомянул ли он о голоде и холоде? Или он защитил тебя от этих вещей, как я защищала тебя в усадьбе Бекина, где ты всегда была сыта и никогда не испытывала страданий?

Я вспыхнула от стыда.

– Я не хотела быть неблагодарной, – запнулась я. – Прости, матушка. За все.

– И я прощаю тебя, – ответила она, – потому что ты – моя. Но годы под пятой Олугбаде сделали тебя слабой. – Она вздохнула. – Я ожидала от тебя большего, Сделана-из-Меня.

Я тяжело сглотнула.

– Назови меня по имени, матушка.

Ее челюсть напряглась. Она поджала губы и ничего не ответила.

– Ты никогда не делала этого раньше! – сказала я, сжимая прутья решетки. – Я… я просто хочу услышать свое имя.

В глазах Леди заблестели слезы:

– Значит, Олугбаде все-таки выиграл. Он убедил тебя отказаться от родной матери. Ты презираешь ту, из кого сделана, ты стыдишься меня.

– Нет. Нет, матушка, я только…

– Ты позволила ему отравить твой разум. Ты готова отречься от своей крови. От своей семьи.

Меня охватил жгучий стыд. Я вспомнила, как всего несколько минут назад кланялась императору с покорной улыбкой, выслушивая, как он выносит моей матери смертный приговор.

– Я не брошу тебя, – прошептала я.

– Какое совпадение, – процедила Леди. – То же самое мне сказал Ву Ин несколько месяцев назад, когда меня арестовали. Я велела ему сперва убедиться, что ты в безопасности. Сейчас ты здесь, тебе ничего не угрожает… а его что-то не видно. Вот тебе и клятва Совета.

– Ву Ин прочитал твой дневник в усадьбе Бекина, – сказала я. – Он думает, ты предала его.

Впервые за все время разговора Леди занервничала. Она затеребила край своей потрепанной мантии, бормоча под нос:

– Он простит меня, разумеется. Он любит меня. Он – мой, как и все остальные.

– В чем суть проклятия Искупителей? Почему Ву Ин уверен, что ты можешь это контролировать?

Леди снова зачерпнула кружкой воду. Полила себе на пальцы, смывая засохшую кровь, на полу образовалась бледно-красная лужица.

– Знаешь ли ты, почему ты больше подходишь на должность правителя Аритсара, чем этот нелепый принц Кунлео? – спросила она. – Потому что твоя кровь сильнее. Благодаря мне и Мелу в твоих венах течет королевская кровь смертной и бессмертного. Когда ты помажешь свой собственный Совет, то поделишься силой с соратниками, а их энергия запульсирует в тебе. Но это требует особой ответственности, Сделана-из-Меня. И вне зависимости от того, что ты говоришь или обещаешь другим, – ты всегда должна спасать в первую очередь именно себя.

Мои внутренности словно завязались узлом.

– Мне пора. – Я встала и отошла от решетки. – Я буду навещать тебя… и помогать. Не беспокойся.

– Ты никогда не беспокоила меня, дочь, – вздохнула Леди, отворачиваясь. – Только разочаровывала.

* * *

Когда я вернулась к себе в башню, то надеялась поплакать там в одиночестве – слезы копились во мне с каждым шагом, пока я спускалась с Небес.

Но в комнате толпились слуги, которые передвигали мебель и раскладывали подушки, пока Санджит неловко топтался в середине помещения.

Один из слуг принес по просьбе Бимболы вторую циновку и кивнул мне, ожидая инструкций:

– Вашим Святейшествам потребуется… контакт? – спросил главный слуга меня и Санджита. – Мы можем объединить постели.

– Разумеется, ей необходимо его касаться, – сказала Бимбола, хихикнув. Браслеты на ее запястьях зазвенели. – Их Святейшествам нужно бороться с лучевой тоской. Возможно, будет лучше, если они будут спать в одной…

– Нет, – выпалили мы с Санджитом одновременно.

Мы посмотрели друг на друга и покраснели.

– Его Святейшество Санджит находится здесь в качестве моей личной охраны, – объявила я твердо. – Отдельные постели прекрасно подойдут. Ему просто нужно спать между мной и дверью.

Слуга положил циновки рядом, искоса глянул на меня и Санджита, а затем пододвинул постели почти вплотную.

Другие слуги зажгли огонь в очаге и выставили тазы для умывания. Потом они раздели нас с Санджитом до белья, болтая между собой, и удалились.

Во время путешествия мы, конечно, ночевали в одной комнате. На постоялых дворах по дороге в Суону и в шатре Мелу в саванне. В пути правила приличия значат мало: мы едва избежали смерти в Буше, а позже следовали за тутсу, чтобы найти таинственного эру. Но сейчас все было по-другому. Здесь, во дворце, в окружении скрытых шепотков и надушенных гобеленов, пространство между нами казалось… жарким. Заряженным.

Настоящая пытка. Я села на циновку и отвернулась. Принялась заматывать волосы в платок для сна. Санджит прочистил горло и отошел к тазу для умывания. Каждый звук, казалось, звучал слишком громко: шелест шелка над ухом, плеск воды, шорох полотенца.

Я скользнула под покрывало и почувствовала, как Санджит ложится на свою постель. От него пахло розовой водой, кожаными доспехами и глиной. Несколько минут мы лежали совершенно неподвижно. За окном свистел ветер. Я подумала о том, как Леди съежилась на крыше башни, одинокая и открытая всем непогодам. У меня перехватило дыхание. Я хотела выдохнуть, но из горла вырвался сдавленный всхлип.

Поколебавшись, Санджит перекатился ближе и коснулся моей руки.

– Служанки сказали, ты виделась с ней, – произнес он тихо. – Я не знал, хочешь ли ты об этом поговорить.

– Я ужасный человек, – прошептала я.

– Я встречал и хуже.

Почему-то от его честности мне стало смешно. Я повернулась и дотронулась до его лба, показывая Джиту воспоминание о встрече с Леди.

– Она была совсем ребенком, когда император ее изгнал, – сказала я, когда воспоминание закончилось. – С ней ужасно обращались много лет, а я причинила ей еще больше боли. Как я могла быть настолько неблагодарной?

Санджит посмотрел на меня, как на безумную.

– Она лишала тебя любви, – сказал он. – Намеренно. Запрещала людям касаться тебя, чтобы ты не узнала слишком много и не разрушила ее планы.

– Она пыталась защитить меня, – заметила я.

– Она позволила тебе завести первого друга, – сказал он медленно, – и затем приказала тебе убить его.

Я нахмурилась.

– Но она лишь пыталась дать мне будущее. Она рискнула всем, что у нее было, а я намеренно забыла ее. Она думает, я ее ненавижу. Что я хочу, чтобы император убил ее…

– Она манипулирует тобой, как и всегда. Она заставила тебя стыдиться того, что ты хочешь свое собственное имя. Тар, неужели ты считаешь, что это и есть любовь?

– Я… не знаю. – Я вытерла нос рукой и пожала плечами. – Родителей ведь не выбирают, Джит. Это как с твоим отцом. Он делал тебе больно, но можешь ли ты представить – по-настоящему представить – какого-то другого отца?

Санджит долго молчал. Затем сглотнул.

– Нет. Нет, не могу.

С той минуты как слуги оставили нас наедине, я избегала его взгляда. Теперь я все-таки посмотрела ему в глаза: в них отражались мои собственные призраки. В тот момент проклятое наследие наших родителей – монстров, которых мы любили и боялись, и шрамы, покрывающие нас обоих, связали нас вместе.

– Мне не стоило упоминать о твоем отце, – сказала я. – Прости.

– Все в порядке. – Санджит покачал головой, слабо улыбнувшись. – Пожалуй, единственное хорошее, что дал мне отец, – это возможность понять тебя. – Он провел большим пальцем по моему мокрому от слез лицу. – Возможность разделить с тобой бремя.

– Я не хочу разделять его, Джит. Если я снова вас подведу, я не хочу тащить кого-то с собой на дно.

– В этом-то и проблема, солнечная девочка, – сказал Санджит низким глубоким голосом. – Когда дело касается тебя, я готов тонуть добровольно.

Он поцеловал меня. Впервые с тех пор, как держал меня в объятиях под брызгами волн океана Обаси на празднике Ну’ина. Мне хотелось забыться в его надежных руках, поверить в обещания, вложенные им в каждое ласковое касание.

«Ты не опасна. Ты не проклята. Ты никогда не причинишь никому боли. Ты будешь любима».

Когда мы отстранились друг от друга, Санджит развязал мешочек с моей печаткой, висящий на шее. Он вложил кольцо мне в ладонь и не позволил вернуть. Затем из мешочка упало кое-что еще, блеснув в свете лампы, – ножной браслет с ракушкой каури.

Санджит расстегнул браслет и сказал через Луч:

«Я люблю тебя».

Но в глубине души я понимала: любовь никогда не решает чьих-то проблем. Она только дает силы пытаться снова и снова, невзирая на неудачи. Так что, когда Санджит потянулся к моей ноге, чтобы застегнуть браслет… я отодвинула ее в сторону.

– Я не могу предложить тебе то, чего у меня нет.

– Я хочу не «чего-то». Я хочу тебя.

Я сомкнула его пальцы вокруг браслета.

– А я не принадлежу себе, пока Леди меня контролирует. Я тоже люблю тебя, Джит, но ты не можешь быть моим спасителем.

– Ну, тюремщиком твоим я тоже становиться не собираюсь, – ответил он. – Тогда кем я могу быть?

Я прижала его тяжелый кулак к губам и поцеловала его шрамы.

– Моей надеждой, – прошептала я. – Надеждой на будущее, где целовать тебя – не опасно.

На будущее, добавила я мысленно, где ни один ребенок не связан проклятием и у каждой дочери есть имя.

Глава 27

Я лежала на груди у Санджита, засыпая под успокаивающее биение его сердца. Сначала мне снилась я сама, идущая на запах жасмина в огромных пустых коридорах. Затем я стала двенадцатилетним мальчиком со слишком длинными руками и ногами.

* * *

Тесный балкон – мое убежище на улице, пахнущей кардамоном. Я люблю неспящий город Враипур, хотя отец и делает все возможное, чтобы я этот город возненавидел. Звонкие голоса раздаются из храма напротив, где дети-служители поют на крыше. Жрица Углей танцует перед алтарем – краска блестит на ее руках и ногах в лунном свете. С каждым движением женщины в небе вспыхивает свет, превращаясь в облака красного и фиолетового: видимое подтверждение молитвы. Дети здесь почитают Сказителя и Полководца Пламя наравне: «Пощади нас. Рассуди нас. Пусть горит, горит, горит».

Подражая движениям жрицы, я тоже начинаю танцевать.

Я молюсь: «Защити Аму. Накажи отца. Дай мне храбрости, храбрости, храбрости».

Сзади шуршат занавески, застигнув меня врасплох. Я резко опускаю руки и притворяюсь, что бью воздух.

– Тренируюсь, – бормочу я. – Для завтрашнего боя.

Но это не отец. Ама смеется у дверного проема балкона.

– Ты танцевал, – говорит она и тянется, чтобы погладить меня по щеке.

Я уже выше матери, но все равно склоняю голову, устыдившись своей лжи. Ама пахнет фенхелем. Поверх ее крепкого тела наброшен прозрачный розовый муслин. Кудрявые темные волосы с проседью заплетены в косу, ниспадающую до талии. Я хочу коснуться ее пальцев, но вовремя вспоминаю, что мои руки опасны. И отстраняюсь.

– Не говори отцу, – прошу я.

– Не скажу. Но ты так красиво молишься. Ты хотел бы стать танцором в храме?

Мне хочется хмыкнуть. Как будто отец когда-нибудь подпустит меня к храму или к любому другому зданию, которое существует не ради выгоды.

Но вместо этого я только пожимаю плечами, не желая ранить ее чувства. Иногда, когда она думает, что я сплю после тяжелых подпольных боев, Ама садится на край моей постели и наблюдает за мной. Дрожащими руками она перевязывает ссадины и вытирает кровь, засохшую на костяшках моих пальцев.

Ама проклинает деньги, падающие с моей рубашки, – толпа бросает в победителя монеты после каждого удачного боя. Монеты, которые отец пропустил. Я – призовой медведь: герой Враипура, где ставят на мальчиков, словно на лошадей в забеге.

– Я в порядке, – говорю я.

– Ни один ребенок, – шепчет Ама, – которого заставляют убивать, не будет в порядке.

Невысказанное имя Сендила повисает между нами.

– Кем ты мечтаешь стать, сынок? Кузнецом? Целителем? Я видела, как ты вправляешь кости. Ты чувствуешь смещения и находишь синяки еще до того, как они появятся. У тебя настоящий талант, Джит. Скажи Аме, чего ты хочешь.

Она обвивает меня руками. Я хочу обнять ее в ответ.

– Отпусти, – ворчу я, не двигаясь. – Я могу случайно тебе навредить.

– Ты научишься контролировать свою силу. Принц Экундайо собирает Совет, и им нужны кандидаты из Дирмы. Твой Дар – это путь в Олуон, сынок. Возможность уйти отсюда.

Глаза матери сияют, и я замечаю темно-фиолетовый след у нее на плече.

– Что это? – спрашиваю я напряженно.

Она отстраняется и торопливо прикрывает плечо шалью.

– Ничего. Случайность.

– Отец, – рычу я.

– Ничего, – повторяет она, пригвождая меня к месту взглядом, полным дикого желания защитить своего ребенка. – Я вывезу тебя отсюда. Из этого дома, из этого города. Ты не станешь таким, как отец… как человек, за которого я вышла замуж. Я уверена. – Она встает на цыпочки и целует меня в щеку. – Ты никогда не будешь зарабатывать на жизнь, причиняя боль другим.

* * *

Из сна-воспоминания Санджита меня выдернул стук в дверь. Мы сели, сонно щурясь: в комнату прошел имперский воин и поклонился. За ним спешили Бимбола и другие служанки.

– Прошу прощения, Ваши Святейшества! – Бимбола тяжело дышала. – Мы сказали ему, что вы еще почиваете.

Воин вручил один свиток мне, другой – Санджиту. На сообщениях была императорская печать.

Меня вызывал Таддас. Я должна была явиться в Имперскую Библиотеку и начать исследования для грядущего суда над Леди. Когда я прочитала сообщение вслух, Бимбола издала протестующий возглас.

– Ее же охватит лихорадка, – заметила она, повернувшись к воину и уперев руки в бока. – Вы хотите, чтобы Помазанница провела много часов без других советников рядом?

Воин склонил голову:

– Совет принца должен учиться в Имперской Библиотеке сегодня. У Ее Святейшества Тарисай будет компания.

– Я бы предпочла побыть одной, – выпалила я и добавила: – Или с Джитом.

Но Санджит покачал головой. Еще несколько мгновений назад его лицо было расслабленным после сна, без теней и морщин. Теперь, прочитав свое сообщение, он вновь натянул привычную маску суровости.

– Верховный Генерал велел мне и Дайо тренироваться сегодня с Имперской Гвардией.

– Тренироваться? – Я нахмурилась. – Для чего?

– Для «подавления несогласных». – Он едва сдержался, чтобы не поморщиться. – Мы будем практиковать сдерживание массовых беспорядков.

Вспомнив мальчика из сна, который боялся собственной силы, я погладила Санджита по плечу. Внимательные служанки захихикали. Они принесли нам подносы с едой, перешептываясь за нашими спинами.

После завтрака нам помогли одеться в официальные наряды. Служанки остались довольны проделанной работой. Вероятно, даже «Указ о единстве» не смог убедить придворных сменить роскошные одеяния на более строгий имперский стиль, однако я задумалась, как скоро это требование станет обязательным. Поверх просторной имперской униформы Санджит облачился в черную мантию из жаккарда, расшитую золотыми узорами.

На мне была мантия из той же ткани, наброшенная поверх шелкового платья: ткань сливалась с цветом моей кожи. Переливчатый шлейф цвета земли шелестел по полу, пока я шагала по коридору, балансируя в сандалиях на высокой платформе. Янтарь я продолжала прятать под одеждой.

Имперская Библиотека находилась прямо за воротами Ан-Илайобы и занимала целый отдельный замок. Под потолком парили светящиеся сферы с пойманными спрайтами, а на стенах висели яркие гобелены. Черные, коричневые и алые книги в переплете из телячьей кожи возвышались на стеллажах вдоль проходов. В вазах стояли пальмовые листья и ветви с персиковыми цветами, наполняя воздух сладким ароматом. Над головами перешептывающихся учащихся разносился чистый тенор гриота.

Каждая семья в империи, заплатив налог, получала библиотечные ленты-пропуска.

Черные ленты для ученых означали пять визитов в неделю, синие пропуска для представителей знати позволяли три визита.

Серые ленты для торговцев и крестьян позволяли их обладателям посещать Библиотеку раз в неделю.

Когда я показала свою печатку, стража пропустила меня без слов. Помазанников в получении знаний не ограничивали.

Расписной потолок в центральном зале был одним из старейших в Олуоне; гигантскую фреску на нем заказала первая Верховная Жрица империи. На большинстве фресок изображали некую историю, обычно битву или коронацию. На этой же, теперь сильно выцветшей, изображались два пересекающихся золотых диска, обрамленных кругом из сцепленных рук.

– Кто автор этой фрески? – спросила я главного библиотекаря, пытаясь вспомнить, где раньше видела похожее изображение. – Вы можете объяснить, что оно означает?

Мужчина в многослойном одеянии нахмурился, почесав седую голову.

– Боюсь, что нет, Ваше Святейшество. Фреску заказала Айеторо, когда Имперская Библиотека еще только строилась. Большая часть документов, касающихся этого вопроса, исчезла много веков назад.

– Айеторо? – повторила я и вспомнила, где видела символ в виде двух дисков и сцепленных рук: они были выведены на боку барабана Айеторо. – Она построила Имперскую Библиотеку?

Библиотекарь нахмурился еще больше и кивнул.

– Да. Для Айеторо Кунлео было важно сделать знания доступными для всех. По моему мнению, это слишком рискованно. Знания, в конце концов, опасны в неправильных руках.

– Например, знания об императрице, которая не должна существовать?

– Прошу прощения, Ваше Святейшество?

– Неважно.

Где-то в зале раздавались знакомые голоса, которые наполнили меня ужасом и тоской. Мои названые братья и сестры болтали и смеялись. Я молилась, чтобы они не увидели меня, пока я шла за главным библиотекарем в отдельный кабинет.

Тесная комнатка была освещена лампами и украшена львиными шкурами. В центре стоял низкий столик из красного дерева с большой красной подушкой на полу.

– Его Святейшество Верховный Судья помог собрать источники для ваших исследований, – сказал библиотекарь, показывая на книги и бумаги на столе. – Он велел передать, что сожалеет, но не может к вам присоединиться. Сложности, возникшие в связи с исполнением «Указа о единстве», отнимают… много времени.

Он поклонился и велел служанкам ждать снаружи и приносить мне другие пыльные тома, если будет нужно. Затем он ушел, оставив меня одну.

Со вздохом я опустилась на жесткую подушку. Книги и бумаги на столе были аккуратно подписаны.

Я взглянула на заглавие первой кипы: «Законы о государственной измене, от эры Энобы до настоящих дней». Книги были обвязаны так плотно, что понадобился дополнительный кожаный шнурок.

Следующая кипа оказалась поменьше, но от названия мне стало неуютно: «Психические расстройства. Изученные случаи: сумасшествие и насильственные действия, вера в королевское происхождение». Последняя стопка состояла исключительно из свитков и писем и подписана была коротко: «Леди Неизвестная: годы изгнания».

Я зарылась в эту кипу, жадно поглощая свиток за свитком: мне не терпелось узнать о матери как можно больше. Но даже спустя несколько часов история все еще казалась неполной. Документы были разными: наполовину сожженные письма, шпионские заметки, страницы из дневников двадцатилетней давности. На одном листе я обнаружила портрет Леди над манифестом на сонгульском – предыдущем языке Сонгланда.

Бумага размокла в воде, да и мой сонгульский оставлял желать лучшего, но я узнала аритские слова «божественное право» и «освободительница». Когда в животе заурчало от голода, фитили масляных ламп успели прогореть до половины, а вопросов стало только больше.

От лучевой тоски все расплывалось перед глазами. Я не видела Санджита уже несколько часов, и головокружение угрожало перерасти в мигрень. Но когда кто-то прокашлялся за занавеской, закрывающей вход в кабинет, боль в висках таинственным образом исчезла.

– Войдите, – сказала я.

Мне сразу же стало легче, когда в дверь заглянуло улыбающееся круглое лицо.

– Слышала, ты тут прячешься, – объявила Кира.

Она вошла в комнату, нагруженная несколькими книгами. На ней был полупрозрачный кафтан жрицы. Выглядела она хорошо отдохнувшей: воссоединение с Дайо и другими советниками пошло Кире на пользу.

Она положила книги на стол, отряхнула руки от пыли и рухнула рядом со мной.

– Подумала, что тебе не помешает помощь.

– Таддас и так предоставил ее с лихвой! – простонала я.

Затем заметила названия на книгах, которые принесла Кира, и охнула. «Имперская политика Аритсара: эра Айеторо». «Генеалогия Кунлео». «Эпоха мира: подъем олуонской экономики при правлении Айеторо».

– А.

– Я слышала о твоем Первом Указе. Может, если ты докажешь происхождение Леди, суд удастся отложить. Знаю, вы с ней не особо близки, но… – Ее лицо потемнело. – Никто не должен выносить приговор собственной матери. Великий Ам, как жестоко! Неужели император мог…

Кира замолчала, не договорив: я наблюдала, как на лице ее сражаются гнев и верность трону. Во мне бушевала похожая битва, еще с тех пор, как я увидела историю Леди в озере Мелу.

Кира покраснела, удивленная собственной вспышкой ярости.

– Я должна переписывать старые священные тексты, – продолжала она, показывая мне свое сообщение от Верховной Жрицы. – Редактировать строки, которые могут «угрожать единству империи». Знаю, неправильно сомневаться в решениях императора. Но каждый раз, когда я думаю об изменении старых песен… у меня вскипает кровь.

– Возможно, – рискнула я, – мы имеем право злиться.

Кира поджала губы, и мы в молчании уставились на стол, разделяя общие сомнения. В этот горько-сладкий момент я наконец поняла, почему члены Совета зовутся братьями и сестрами.

Мы с Кирой были сделаны из разной глины, но экзаменаторы в Детском Дворце придали нам одинаковую форму. Нам внушали, что защищать Кунлео – цель нашего существования. Но за последние несколько месяцев эта цель перестала казаться незыблемой. На месте прежней уверенности зияла теперь дыра, которую нечем заполнить.

– Прости, что втянула тебя в это, – произнесла я. В горле комом стояла вина. – Прости, что тебе пришлось смотреть, как Дайо истекает кровью. Прости, что заставляю тебя хранить секреты от наших братьев и сестер и что ты была вынуждена путешествовать с Ву Ином. Но… – Я сжала ее руку. – Я рада, что ты есть в моей истории, Кира.

Она стиснула мою руку в ответ.

– А я рада, что ты есть в моей.

Мы улыбнулись друг другу. Затем лицо ее приобрело лукавое выражение.

– Кстати, – добавила она, – путешествовать с Ву Ином было не так уж плохо.

Я подняла брови.

– Правда?

– Майазатель была права, – заметила она буднично. – Целоваться – вовсе не мерзко.

Я ахнула. Рассмеялась, потом ахнула снова:

– Кира!

– Да ладно, как будто ты не пожирала лицо Санджита уже миллион раз.

– Не миллион! – Я покраснела. – Скорее, где-то… шесть.

Мы захихикали, но, отдышавшись, я спросила:

– Почему Ву Ин?

– А почему бы и нет? То есть я не знала, что он пытался убить Дайо, когда целовала его.

– Но он странный. И угрюмый. И годится тебе в… – я подсчитала, – в старшие братья. Ладно, могло быть и хуже, но…

– Я знаю, у нас ничего не выйдет, – сказала она внезапно. – Ву Ин не член Совета, так что это неправильно. – Ее голос стал нехарактерно мягким. – Мне просто… показалось, что у нас есть что-то общее. Голод, наверное.

– Он пытался сжечь Детский Дворец.

– Ты заманила человека на скалу и пырнула его ножом.

– Справедливо. – Я задумалась. – Похоже, у тебя ужасный вкус в выборе друзей и возлюбленных.

– Мама была бы в ужасе, – согласилась она, но, кажется, ни капли этого не стыдилась.

Каждый день Кира возвращалась в кабинет, составляя мне компанию и проводя собственные исследования. Вместо редактирования священных текстов она нашла в Имперской Библиотеке все записи, касающиеся Сонгланда, и часами зачитывалась ими, иногда делая заметки и зачитывая строчки вслух.

– Смотри, – настаивала Кира однажды утром, показывая мне диаграмму рисовых полей. – Методы возделывания там гораздо лучше наших. Фермеры выращивают целые горы риса, но не могут продавать урожай на континенте. Поэтому их деревни остаются бедными. Это несправедливо, Тар. Просто несправедливо.

Несколько минут спустя она вдруг зачитала:

– «Я встаю на рассвете: мир у меня в руках. Я все жду: сердце бьется быстрее и может разбиться. Приходи же скорей, ненадолго останься». Это написала пастушка, представляешь? Пастушка! Жители Сонгланда сочиняют стихотворения о повседневной жизни. Не только для уроков истории и ритуалов, как жители Арита. Тар, разве это не потрясающе?

– Интересно, нравились ли стихи Е Юн, – пробормотала я. Она все еще снилась мне: я гадала, могла ли девочка выжить. – Ву Ин рассказывал тебе, на что похож Подземный мир?

Кира порозовела, как всегда при упоминании принца Сонгланда. Мы не слышали вестей от него и Кэтлин с тех пор, как они покинули усадьбу Бекина.

Кира задумалась над моим вопросом.

– Ву Ин говорил, что каждый шаг там подобен смерти. Это не совсем боль. Скорее, холод. Пожирающая изнутри пустота, которую каждое создание ощущает в момент своего последнего вздоха. Нечто такое, что человек обычно чувствует всего мгновение, а затем смерть приносит свободу и ты переходишь в Ядро – Рай в центре земли. Но Искупители не совсем мертвы… и облегчение никогда не наступает.

Когда живое существо, объясняла Кира, проходит через Разлом, это вроде временной смерти. Если Искупитель находит выход, он может вернуться в царство живых. Кроме этого сбежать можно только одним способом: если тебя убьют в Подземном мире. Тогда наступает окончательная смерть.

Абику, обитающие там, не могут причинять вред живым созданиям, если только кто-либо сам не попросит их об этом. Но чувство холодной пустоты столь невыносимо, что большинство детей выдерживают лишь несколько часов, а потом начинают молить о смерти.

Ву Ин продержался семнадцать дней.

– Он сосредоточился на том, чтобы вспомнить все тепло, которое ощущал прежде, – объяснила Кира. – Праздничные костры. Объятия матери. Смех сестры. Ему было всего десять. – Ее голос дрогнул. – Единственный выход был отмечен на его коже. Татуировки светились даже в темноте, и он смог пройти по указанному маршруту. Но каждый шаг был пыткой. Духи опробовали на нем все уловки, которые только могли придумать. Иллюзорные тупики в пещерах и ямы, полные змей, чтобы сбить его с пути. Голоса его умерших близких – отца, дедушки с бабушкой, – шепчущие из теней, умоляющие присоединиться к ним. Он перестал понимать, сколько времени прошло. Он страдал от голода и жажды, но не мог умереть. Он бы сдался, если бы не Хьюн. Эми-эран нашел его в Подземном мире и вдохнул в него силу. Шаг за шагом они выбрались оттуда вместе. Но кошмары преследуют его до сих пор. Мое пение немного помогало. – Она грустно улыбнулась. – Наши с Ву Ином семьи в чем-то похожи: родители растили нас в неведении. Наши семьи боялись перемен, которые могли помочь нашим народам. Мы с Ву Ином переросли наш дом, а потому ушли, и с тех пор блуждаем без цели. Но теперь… – Она вздохнула, хмуро глядя на свиток с приказом императора. – Теперь я начинаю думать, что мы покинули одну клетку, только чтобы попасть в другую, чуть побольше.

Глава 28

Мои собственные исследования продвигались с черепашьей скоростью. Источников по единственной императрице за всю историю Кунлео было много, но они противоречили друг другу. Как и остальных девочек рода Кунлео, Айеторо растили в неведении, подальше от двора.

Одни источники описывали Айеторо как хрупкую женщину, украдкой плачущую по ночам от свалившегося на нее бремени власти и полагающуюся на поддержку окружавших ее мужчин. В других – изображали жадной, тщеславной и иррациональной мегерой, которая заботилась только о себе. Но ни один из этих «портретов» не подтверждал оставленное ей наследие. Ни один историк, даже самый упрямый, не мог отрицать, что меньше чем за двадцать лет тихая и не известная никому Айеторо Кунлео искоренила работорговлю на континенте, разгромила последовавшее восстание и принесла в Аритсар эпоху мира и спокойствия, продлившуюся еще несколько веков.

Дочь Фолу Кунлео прибыла во дворец уже совершеннолетней. Когда стало ясно, что сыновей у ее отца уже не будет, священники с неохотой признали девушку Лучезарной. Она приехала во дворец без друзей и покровителей, даже без официального имени. Знать радостно потирала ладошки, ожидая заполучить императрицу-марионетку, которой они смогут вертеть, как захотят.

Когда невысокая, худенькая девушка явилась в тронный зал, правители каждого королевства бросились к ней, настаивая на привилегии назвать ее.

«Она будет зваться Ирейюва, – объявил король Суоны, – поскольку она наполовину суонка и принесет моему королевству процветание».

«Она будет зваться Сихуакоатль, – потребовал король Кетцалы. – Разве мой народ не поставляет трону золото и оружие? Ее власть исходит именно от нас».

«Она будет зваться Этельдред, – каркнула королева Мью, – поскольку последние годы провела именно в моем королевстве. Она не забудет землю, в которой выросла».

Пока они спорили, девушка беззвучно двигалась сквозь толпу. Она взошла на помост, шлепая простыми сандалиями по мраморному полу, и села на украшенный золотом трон. Перед ней лежал резной деревянный жезл отца. Она взяла его и один раз ударила им по полу с громким стуком. В зале стало тихо.

«Я буду зваться Айеторо, – сказала дочь Фолу. – Потому что принесу в империю мир любой ценой».

* * *

– Хотела бы я, чтобы о ней сохранилось больше информации, – сказала я Кире.

Оставалось две недели до моего Первого Указа. Мы сидели в Имперском Саду-Театре, где ежедневно медитировали.

– Когда Айеторо умерла, ее дневники, письма, книги, которые члены Совета о ней писали, – все сгорело в пожаре. Работники архива утверждают, что это была случайность. Могу поспорить, что это не так.

– Прекрати, – упрекнула меня Кира. Она сидела напротив меня на молитвенном коврике, спокойно закрыв глаза. – Никаких теорий заговора во время медитации, помнишь? Тебе нельзя отвлекаться.

Я вздохнула, заерзав на своем коврике. В нескольких ярдах от меня служанки Киры сплетничали с моими и наблюдали за сценой, которая находилась внизу. Имперский Сад-Театр расположился на склоне Дворцового холма. Сад, спроектированный лучшими архитекторами из Кетцалы, состоял из многоуровневых зеленых террас, спускающихся к широкому каменному помосту. Зрители устраивали на террасах пикники, и когда артист вставал на треугольники, вырезанные на сцене, его голос разносился по всему саду.

– Мантра, – напомнила Кира.

– У меня есть цель, – начала я неохотно. – Где-то глубоко внутри у меня звучит музыка…

– Песня, – поправила она.

– …песня, – пробормотала я. – Я услышала ее при рождении. Я вытягиваю ее изнутри… Кира, а медитация правда поможет?

– Лучше, чем ничего. Тебе же нужно как-то найти свою песнь живота. – Задумчиво хмыкнув, Кира скрестила ноги и дотронулась до амулета на груди. – А если у тебя нет времени остановиться и подумать, как ты узнаешь, в чем твое величайшее благо?

Величайшее благо. Самое сильное желание. Эти фразы преследовали меня каждый день с тех пор, как мы покинули озеро Мелу в саванне. Долгие часы медитации не сделали слова понятнее.

Что, кроме защиты Дайо, являлось для меня величайшим благом? Я перебирала в уме все, что любила, взвешивала то, что небезразлично, и понимала, что жизнь принца подходила под это определение наилучшим образом. Но если защита Дайо и есть моя песнь живота и моя цель, то как я могу ее исполнить, пока Леди меня контролирует?

Я упала спиной в траву.

– С чего Мелу взял, что я могу это сделать? Это же он тут бессмертный мудрец. Почему он не может найти свою цель и освободить нас обоих?

Кира рассмеялась и прекратила попытки медитировать.

– Может, у алагбато цели работают не так, как у людей, – задумалась она. – И алагбато не полностью бессмертны. В Благословенной Долине мы называем их джуниями. Они вымерли тысячи лет назад, когда реки высохли, оставив после себя пустыню.

Я прищурилась, глядя на безоблачное небо, и погрузилась в размышления.

– Может, цель Мелу – отвечать за благополучие Суоны, – предположила я. – Раньше поля Суоны были богаты на урожай, но это прекратилось, когда Леди поработила его. Наверное, он не может делать то, для чего создан, пока привязан к крошечному участку саванны.

Я вздохнула и села, прижав барабан Айеторо к груди.

Чем больше я узнавала об императрице, тем меньше мне хотелось оставлять барабан без присмотра. Поэтому я взяла инструмент с собой и поставила рядом, пока медитировала.

Кира посмотрела на надпись, выжженную на инструменте.

– «Истина не умрет, пока гриоты бьют в свои барабаны», – прочитала она. – Какой странный девиз. Ты можешь увидеть его воспоминания?

– Я пыталась. – Положив тяжелый инструмент себе на колени, я пробежалась пальцами по натянутой козьей шкуре. – Большая часть воспоминаний в нем – от жуков, пауков и прочей мелочи, которая ползала по нему в кладовой. Я пыталась прочитать его историю, но… – Я покачала головой. – Он слишком старый. Мой Дар не позволяет видеть дальше чем на несколько десятилетий назад. А для Айеторо нужно вернуться на двести лет.

Я не стала упоминать, что иногда, когда я засыпала рядом с барабаном, во сне я становилась другим человеком.

Мое тело принадлежало женщине с длинными тонкими пальцами и низким альтом, и я била в барабан, качаясь из стороны в сторону.

– Может, нужно на нем сыграть, – заметила Кира.

Я поежилась.

– Разве это не плохая примета – играть на барабане другого человека? Особенно – на барабане гриота?

Кира пожала плечами, но я знала, о чем она думает.

«Вряд ли что-то может быть хуже, чем родиться наполовину эру, пытаться не по своей воле убить принца и вынести смертный приговор собственной матери».

Пожалуй, еще больше невезения никакие приметы принести мне уже не могут.

Я достала барабанную палочку и прижала инструмент к груди.

– Извини, – сказала я ему.

Затем задержала дыхание и ударила.

Звук получился на удивление приглушенный. Такие барабаны известны своей музыкальностью: с их помощью можно передавать сообщения на многие милы вокруг. Но почему этот звучал так тихо? Хотя с другой стороны, ему уже две сотни лет. Чудо, что он не развалился на части, когда я таскала его с собой по всему Аритсару.

Я постучала по нему снова, на этот раз используя Дар, и по моему сознанию пробежали десятки пауков. Я вздрогнула и покинула воспоминания инструмента.

– Не получается, – сказала я Кире.

– Ты только одну ноту сыграла, – возразила она.

– Тебе легко говорить, ты-то не рискуешь вызвать гнев злобного духа-гриота.

Я скривилась и отрегулировала натяжение мембраны. Неохотно начала выстукивать военный сигнал, означающий «отступаем» и одновременно «из этого ничего не выйдет». Но вместо окончания фразы, которая завершалась на высоких нотах, барабан издал низкое «бом», а затем – горловое «гунь-годо».

Я нахмурилась, попыталась повторить сигнал. На этот раз все ноты прозвучали неправильно.

– Наверное, его нужно настроить, – пробормотала я.

Но когда я продолжила играть, Кира застыла. Во рту у меня пересохло. Сколько бы фраз я ни пробовала, барабан издавал одну и ту же последовательность нот снова и снова.

Бом, гунь, годо-годо-гунь.

Я выронила барабан из рук – он упал на траву. По спине у меня пробежали мурашки.

Кира сипло спросила:

– Ты ведь не думаешь, что…

Мои ладони вспотели.

– Да. Он говорит с нами. Так уже было раньше – барабан Айеторо спас меня в Буше.

Я стала ломать голову, вспоминая сигналы, которым Мбали учила нас в детстве. Первое «бом-гунь» звучало как «вечность» или «всегда». Последняя часть музыкальной фразы «годо-годо-гунь» означала «все чисто, приходите» – сигнал, который использовали шахтеры.

– «Всегда приходи сюда»? – предположила я.

Кира покачала головой.

– Звучит не похоже на приказ. И в конце – низкая нота, значит речь идет о прошлом. Не «приходи сюда»… скорее, «я был здесь» или «я был внутри».

Я нахмурилась. На языке барабанов «я» с той же легкостью могло означать «она», «оно» или «они».

– «Они… всегда… были внутри», – сказала я. – И что это должно значить?

После паузы я снова взяла барабан, смутно надеясь, что уши меня обманывают. Но инструмент опять выдал то же самое: «Они всегда были внутри. Они всегда были внутри».

Бом, гунь, годо-годо-гунь.

– Наверное, лучше прекратить, – сказала я, бросив взгляд вниз, на сцену. – Мы отвлекаем воинов.

Мы сидели на самой дальней от сцены террасе, отгороженные свисающими сверху лозами и стеблями растений с террасы над нами. Тем не менее с нашего укромного места я могла прекрасно разглядеть сцену.

Во время праздников гриоты выступали в Саду-Театре, декламируя оды императору и его Совету. Сегодня, однако, на нижних террасах толпились воины Имперской Гвардии. Почти полностью обнаженные и блестящие от пота, они тренировались в группах по несколько человек. Санджит раздавал им приказы.

– Отряд Гиен, поднять щиты! – Его голос был хриплым и безрадостным. – Держать позицию. Плечи расправить. Держать позицию, я сказал! Отряд Львов, в атаку! Еще раз. Еще раз.

Одна группа атаковала, а другая – защищалась. На стену из щитов обрушился град мечей и копий. Мужчины и женщины тренировались, осознала я, чтобы подавлять бунты.

Его Святейшество Вагунду, нынешний Верховный Генерал, наблюдал за тренировкой со сдержанным одобрением. Затем на помост выбежал долговязый юноша, извиняясь за опоздание.

Кира замерла.

– Тар…

Я нырнула под зеленую занавесь из травы. И тут на глаза словно опустилась алая пелена – но прежде чем «убить, убить» запульсировало в венах, я затеребила воротник одеяния и вцепилась в янтарь на шее.

Жажда убийства все еще горела в горле, но сознание прояснилось.

– Держи меня за руки, – прошептала я Кире. – Я хочу увидеть, насколько все плохо.

Она послушалась, и я, собравшись с духом, отодвинула в сторону лозы.

Я впервые увидела Дайо после нашего расставания в Крепости Йоруа, когда он все еще истекал кровью от ножевой раны.

Я жадно в него вгляделась, благодаря небо за то, что он твердо стоит на земле. Его бок, куда угодил нож, выглядел целым. Издалека я не могла сказать, остался ли шрам.

Дайо казался вполне здоровым, хотя и немного неловким, пока переступал с ноги на ногу и кивал воинам. Мое сердце защемило от жалости.

Он всегда избегал насилия. А теперь вынужден был наблюдать за тренировками Имперской Гвардии и Санджита и помогать им корректировать режим тренировок. Его лицо казалось бледным, будто он не спал всю ночь. Вероятно, если днем он учился вместе с членами Совета, то по ночам помогал Олугбаде готовиться к Продлению Перемирия, которое должно было произойти через два дня после моего Первого Указа.

– Стань сильнее, – взмолилась я, вцепившись в янтарь так, что заболели ладони. – И будь в безопасности. Подальше от меня.

Кира помогла мне встать, и мы поспешили прочь, оставив молитвенные коврики и растерянных служанок.

– Он по тебе скучает, – прошептала Кира, твердо подхватив меня под руку; она не отпускала меня, пока Сад-Театр не остался позади. – Дайо почти не спит, если только я не пою ему или Тереза не делает травяной настой. Если не хочешь с ним видеться, то можешь хотя бы написать.

Я отказывалась принимать послания, которые Дайо ежедневно присылал мне в башню, из опасения, что они пошатнут мою решимость держаться от него на расстоянии.

– Поиски информации полезнее, чем писать записки, – сказала я. – Если я найду свою цель и сумею избавиться от проклятия, мне не придется его избегать.

Кира фыркнула:

– Тогда найди цель побыстрее. Слухи уже выходят из-под контроля.

Я резко развернулась:

– Какие слухи?

– Существует не так много причин, по которым два члена Совета могут спать в башне одни, – ответила Кира. – Даже наш Совет начинает что-то подозревать. Майазатель потребовала регулярных отчетов о размерах твоего живота.

Когда я непонимающе на нее посмотрела, она выразительно задвигала бровями:

– Майазатель думает, что ты носишь под сердцем пикина от Санджита. Чтобы спасти вас обоих от придворного скандала, она придумала сложный план, в результате которого Дайо должен выдать вашего ребенка за своего.

Я хмыкнула.

– Очень на нее похоже. Великий Ам! – простонала я. – Когда мы окончательно переедем в Ан-Илайобу, Майа с ее любовью к сплетням впишется в компанию здешней знати как влитая!

– Надеюсь, мы никогда сюда не переедем, – выпалила Кира. – То есть я знаю, что это случится. Нам придется. К этому мы готовились всю нашу жизнь. Но…

Она вздохнула и остановилась в северном дворе, позволяя важным и ухоженным павлинам исследовать подол ее жреческого кафтана. За Дворцовым холмом возвышались крыши Олуона. В больших кострах, разожженных на площади, пылали истории гриотов: в небо поднимался дым.

– Когда я жила в Благословенной Долине, то хотела повидать мир. Я мечтала путешествовать по всей империи, увидеть все что только возможно. Но чем больше я узнаю о Сонгланде, тем невыносимее кажется мне Аритсар. Я уже не знаю, чего хочу. Знаю только, что мир – огромен, а я устала притворяться, что это не так.

* * *

День Первого Указа неумолимо приближался. Мероприятие должны были посетить и послы, и знать, и простолюдины, поэтому во дворце готовились к приему. Многие представители королевских семей, как я с ужасом узнала, тоже собирались приехать. Это было необычно: правители континента чаще посылали вместо себя посредников на любые торжества, кроме самых масштабных.

Но поскольку за Первым Указом последует церемония Продления Перемирия, многие царственные особы решили заранее прибыть во дворец.

Мы с Кирой тщетно искали маски Айеторо – единственное доказательство того, что Лучезарные императрица и принцесса действительно существовали. Мы ежедневно прочесывали Имперскую Библиотеку, а по ночам искали зацепки в дворцовых усыпальницах. Я продолжала навещать Леди на Небесах. Я не могла приходить часто, чтобы Олугбаде не начал подозревать меня еще сильнее. Но после достаточно весомой взятки стража позволила мне приносить небольшие подарки: кусок мыла, тонкое одеяло, баночку мази для обветренной кожи. Передав предметы через решетку, я садилась на пол, иногда молча, иногда задавая вопросы. Последние она чаще всего игнорировала, особенно те, которые касались ее детства.

Она проявляла интерес лишь тогда, когда я рассказывала об устройстве Крепости Йоруа или о том, как меня обучали Таддас и Мбали.

– Когда ты говоришь о Верховном Судье, то часто упоминаешь и жрицу, – заметила она однажды, задумчиво наклонив голову.

Я пожала плечами и покраснела:

– Они всегда вместе.

– Похоже на историю, моя дорогая.

Я колебалась. Рассмеявшись, Леди похлопала меня по руке через решетку:

– Не беспокойся об их репутации. Я не в том положении, чтобы с кем-то сплетничать.

Мне очень хотелось увидеть ее улыбку. Так что я застенчиво рассказала ей о том случае, когда случайно застала Таддаса и Мбали в момент страсти. Леди внимательно слушала и усмехалась. Я тоже: я впервые поделилась с матерью шуткой.

Я задумалась. Доходили ли до Леди слухи обо мне с Санджитом? Матери, как утверждала Кира, обычно старались защитить дочерей, когда дело касалось отношений с юношами.

Но если Леди и подозревала, что я к кому-то неравнодушна, то никогда ничего не спрашивала. Наверное, ей даже в голову не приходило, что у меня могут быть какие-то романтические или иные аспекты жизни, не связанные с ее планами.

Каждую ночь Санджит, совершенно измотанный, падал в мои объятия. Он прижимал меня к себе – мышцы его были твердыми, как камень, пока наконец он не позволял себе расслабиться, отбрасывая маску сурового гвардейца. В худшие дни маска оставалась, даже когда он спал. Хмурясь от беспокойства, я гладила его напряженную челюсть, пока он не обмякал окончательно.

– Тренировки закончены, – сказал он однажды ночью. – Мы начали кампании в городе.

Волосы Санджита пахли костром. На руках виднелись свежие синяки: гражданские пытались сопротивляться, когда у них забирали книги и барабаны.

Против Дара Санджита, впрочем, долго продержаться не мог никто.

– Тебе не придется следить за исполнением «Указа о единстве» вечно, – сказала я, но даже для меня это прозвучало фальшиво. – Люди привыкнут. И все может измениться, когда Дайо станет императором.

– Как много кошмаров у меня будет к тому времени? И сколько кошмаров я вызову у других? – Мрачно улыбнувшись, он отвернулся на другой бок. – Наверное, Ама ошибалась. Я всегда буду зарабатывать на жизнь ломанием костей.

Я нахмурилась в темноте, вычерчивая пальцами узоры на его спине, пока он не уснул.

– Не для этого я пересекла яму с углями, – прошептала я.

В предрассветный час я зажгла масляную лампу и написала письмо, запечатав его своим кольцом. Затем постучала в дверь, которая по моему настоянию запиралась на ночь, и отодвинула перегородку в центре, скрывающую небольшую щель, через которую я могла заглянуть в закуток, где спали служанки.

К двери подошла зевающая Бимбола, и я вручила ей письмо.

– Это нужно отправить на рассвете, – велела я, высыпав Бимболе на ладонь увесистую горсть монет. – Найди посыльных. Им придется использовать камни переноса. Не жалей денег.

Бимбола кивнула, округлив глаза от любопытства. Я заметила, что перед уходом она украдкой взглянула на запечатанное письмо, на котором моей торопливой рукой был выведен адрес: «Для торговки Кии. Деревня Пикве, Суона».

Глава 29

Настала ночь перед моим Первым Указом, а маски Лучезарных так и не были найдены. Я мерила шагами комнату в башне, пытаясь избавиться от парада смертей в голове. Яд, болезнь, обжорство, горение. Босыми ногами я чувствовала шершавый песчаник. Санджит с беспокойством наблюдал, как я втаптываю эти слова в пол, пытаясь раздавить их в порошок, чтобы они больше никому не навредили.

Утопление, удушение, кровотечение.

– Император не знает слабость Леди, – сказала я, теребя концы платка для сна.

Она так и не закончила сбор своих Одиннадцати, а значит, ее могли убить и не помазанные. Олугбаде требовалось только выяснить, как именно.

Нападение зверей, природная катастрофа. Отказ органов, проклятие ведьм, избиение.

– Вероятно, он перепробует все доступные способы, пока не угадает, – произнесла я едва слышно. Конец платка превратился в растрепанный клубок ниток. – Ей будет больно. Даже если она не умрет, то все равно будет чувствовать боль. Джит, я… я не знаю, что мне…

Он прижал меня к груди, но напряжение не ушло.

– Дайо и другие будут рады увидеть тебя снова, – пробормотал он. – Они в Детском Дворце, готовятся к твоей церемонии прямо сейчас. Когда я ушел, Камерон и Тео спорили о том, сможет ли Камерон тайком пронести туда детеныша суриката.

Я слабо рассмеялась, пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей.

– Зачем?

– Кам считает, что тебе не помешает эмоциональная поддержка.

Санджит взял с подоконника зачарованное зеркало Леди: я увидела, что мои названые братья и сестры стоят в Зале Снов, как манекены, украшенные роскошными тканями и драгоценностями, и поддразнивают друг друга, пока дворцовые портные пришивают пуговицы и шлейфы к их парадным одеждам. Вчера портные приходили и ко мне, чтобы подготовить наряд для моего Первого Указа, споря о том, какие цвета мне к лицу. Я почти выбрала ярко-зеленый шелк, украшенный золотой вышивкой.

Но тут Бимбола деликатно прокашлялась:

– Император предложил, чтобы вы надели это, Ваше Святейшество.

Она протянула мне сверток накрахмаленной парчи, белой, как кость, с узорами в виде солнца и звезд, сверкающими вдоль краев.

Имперская ткань. Чтобы мир знал, кому я принадлежу.

Я шпионила за Детским Дворцом до глубокой ночи, даже после того, как Санджит уснул, а мои братья и сестры улеглись в свои постели.

Но одно спальное место в Зале Снов, заметила я с тревогой, пустовало.

В дверь комнаты тихо постучали.

Я вздохнула. Наверное, Бимбола решила упрекнуть меня за то, что я сижу при свете лампы, а не отдыхаю. Я поплелась к двери и отодвинула перегородку, чтобы посмотреть через отверстие.

Служанки исчезли. За дверью в тусклом свете луны стоял лишь один человек.

– Дайо, – выдохнула я.

Я тут же схватилась за янтарь на шее.

Лицо принца было гладким и лишенным морщин, однако он почему-то казался старше. Мудрее.

На нем была только ночная сорочка, в вырезе которой виднелась обсидиановая маска. Дайо был одет точно так же, как в мою последнюю ночь в Йоруа, когда я заманила его к Колчану Энитавы.

– Мне жаль, – сказала я, подавляя мигом охватившие меня кровожадные порывы и благодаря Ама за закрытую деревянную дверь. – Мне так жаль.

– Ты не читала мои послания.

– Тебе не стоит здесь находиться.

– Потому что ты снова попытаешься меня убить?

От будничного тона Дайо меня бросило в дрожь. Глядя на него, я вдруг осознала с растущим дискомфортом, что понятия не имею, о чем Дайо думает. Это было в новинку.

С самой первой нашей встречи лицо Дайо казалось мне открытой книгой. Даже если мы стояли в разных концах комнаты, тепло Луча всегда пульсировало на краю сознания, выдавая его эмоции и мимолетные желания. Сейчас его Луч молчал.

Я всмотрелась в его ясные черные глаза в темноте, вздрогнув от опасения, которое в них увидела. Его доверие когда-то казалось мне слабостью, глупостью, а не даром. Теперь я знала, что доверие – это привилегия. Внезапно я пожалела о том, что сжигала его письма.

– Я вернулась только потому, что твой отец вызвал Совет в столицу, – пробормотала я. – Я не хотела снова подвергать тебя опасности.

Дайо продолжал смотреть на меня серьезно и настороженно.

– Санджит рассказал мне о том, что вы видели в озере Мелу. Он говорил, что власть Леди над тобой закончится, если ты найдешь свою цель. Или если…

– Или если я вынесу ей смертный приговор, – закончила я. – Неважно, избавлюсь ли я от проклятия Леди, Дайо. Тебе необязательно принимать меня обратно. Я уже потеряла твое доверие. – Я переступила с ноги на ногу, удивляясь, как он может сохранять спокойствие рядом с той, которая вонзила в него нож. – Я уйду после суда. Навсегда, если хочешь.

– Уйдешь? – Впервые за все время на лице Дайо отразилась боль. – Значит, ты снова нарушишь свое обещание.

– Какое обещание?

– Той ночью, во время пожара в Детском Дворце, ты сказала, что никогда не бросишь ни меня, ни Аритсар. Мы заключили сделку.

– Мы оба понимаем, что тебе не стоило помазывать меня, – возразила я. – Если бы я сразу рассказала тебе все как есть… о том, кто я и что меня послали сделать…

– Я знал, Тарисай. Я знал все это время.

Я лишилась дара речи.

Дайо пожал плечами, теребя завязки своей сорочки.

– Помнишь, как мы спали рядом в Детском Дворце? Когда мы были еще маленькими, до того как нас разделили на мальчиков и девочек. Однажды во сне ты положила мне руку на лицо. И я увидел все. Алагбато, Леди. Тот день, когда она показала тебе мой портрет и загадала желание – убить меня. Наверное, ты не собиралась показывать мне это воспоминание. Но хотела бы. Теперь, мне кажется, что ты пыталась предупредить меня миллионом разных способов. Даже во сне.

– «Ты вспомнила», – пробормотала я. – Вот что ты сказал, когда я ударила тебя ножом.

Внезапно я будто снова оказалась на коленях перед тем деревом, и голос Дайо шептал: «Ты промахнулась мимо сердца. А значит, ты сильнее, чем она, Тар».

– Я пытался помочь, – сказал он. – Думал, что если не дам тебе вспомнить, то Леди не сумеет тебя контролировать.

– Вот почему ты всегда отвлекал меня от мыслей о Суоне, – произнесла я медленно. – И не давал Мбали наставлять меня. Ты пытался защитить нас обоих. – Голова у меня кружилась. – Но если ты знал, зачем я здесь, почему не приказал меня убить? Почему помазал?

– Потому что ты много раз могла позволить мне умереть. Когда ты спасла меня во время пожара, я знал, что ты – не пешка Леди. Я нуждался в тебе. И, что важнее… чувствовал, что ты нужна Аритсар. – Дайо тяжело сглотнул. – Трудно объяснить. Когда я очнулся после Колчана Энитавы, а ты ушла, меня словно еще раз ударили ножом. Потерять тебя – не то же самое, что лишиться друга, Тарисай. Скорее, это как будто… у меня отняли часть тела. Как будто я потерял половину себя.

– Я пыталась убить тебя. Я не должна была оставаться тогда и не должна оставаться сейчас. Это опасно.

– А если ты найдешь маски императрицы и принцессы?

Я застыла. В горле у меня пересохло. Нет. Он не мог. Не мог догадаться, если только не…

– Не сердись на Киру, – тихо сказал Дайо. – Она лишь подтвердила мои предположения, когда я спросил прямо, но я всегда знал, что у тебя есть Луч. Я чувствовал его в детстве. И я готов признать: это пугало меня, Тар. Всю жизнь я готовился стать императором, но в глубине души не сомневался: ты могла бы сделать это лучше.

– Неправда, – возразила я резко. – Чтобы быть таким добрым, как ты, и видеть лучшее во всех… для этого требуется больше храбрости, чем у меня когда-либо будет. Именно ты – тот, в ком нуждается империя, Дайо. Без тебя Аритсар станет бессердечным.

– Но без тебя он будет слабым, – сказал он. – Ты видишь целую картину там, где я различаю отдельные кусочки мозаики. Ты видишь системы, а я – только людей.

– Ам дал тебе Луч не просто так. Ты рожден, чтобы править.

– Мы рождены, чтобы быть командой. И ты дала обещание.

Дайо протянул руку через дверное отверстие. Дрожа, я отпустила янтарь – и наши пальцы переплелись.

– Поклянись, что не нарушишь его снова, Тар. Это не история наших родителей. Поклянись на нашей кровной связи, что сделаешь все возможное, чтобы остаться. – Дайо крепко стиснул мою руку. Во взгляде его плескалось отчаяние. – Все возможное.

Я закрыла глаза. В это мгновение часы медитации с Кирой вдруг привели меня к единственно верному решению.

Моей песнью живота было защитить Дайо. А обеспечить безопасность принца – и получить свободу – я могла лишь одним способом: убив Леди.

Сердце у меня упало. Я столь многим обязана Дайо. Я уже подвела его однажды, и неважно, как плохо его отец обращался с Леди, а та девочка в кабинете усадьбы Бекина все еще тосковала по матери… я не могла подвести Дайо опять.

Я сжала его пальцы в ответ.

– Завтра, – прошептала я, – я буду той, в ком нуждается империя. – Я поцеловала его императорский перстень-печатку и добавила: – Это клятва на крови.

* * *

Я крутила золотые браслеты на запястьях, пока они не оставили красный след на коже. Солнце едва взошло над крышами Ан-Илайобы, когда тысячи жителей Аритсара, включая королей, королев и вождей двенадцати королевств, собрались в Имперском Зале, чтобы засвидетельствовать мой Первый Указ. Я стояла в коридоре – на несколько этажей выше – и слышала гул толпы, отражающийся от стен.

Санджит топтался возле меня, перед тяжелыми занавесями гардеробной, где наш Совет ожидал моего появления.

– Майазатель будет разочарована, что ты не беременна, – заметил Санджит.

Я рассмеялась, чтобы не заплакать. Джит взял меня за руку. Он выглядел великолепно в расшитом жемчугом черном кафтане дирмийской знати. На мне в ожидании церемониального одевания были только шелковая сорочка и янтарь на шее.

– Зря я не навестила их, – сказала я. – Мне следовало быть храбрее. А теперь у меня нет времени на объяснения.

После традиционного ритуального одевания я войду в Имперский Зал в сопровождении названых братьев и сестер. Наша процессия будет символизировать единство империи. За мной будет наблюдать весь континент – но сейчас меня беспокоили только мои братья и сестры. Простят ли они меня за то, что я избегала их все эти месяцы?

Как им все объяснить?

Занавеси раздвинулись, и на меня уставились знакомые лица. Среди присутствующих я сразу заметила Дайо. Санджит крепко сжал мою ладонь. Янтарь горел на коже: я напряглась, сдерживая зверя внутри. «Нельзя убить принца здесь, – убеждала я монстра внутри, используя ее же дьявольскую логику. – У каждого в комнате есть Дар. Тебя убьют, прежде чем ты успеешь закончить работу. Жди».

Ай Лин нарушила тишину и повернулась к Майазатель:

– Ты должна мне семь золотых. У Тар все-таки нет пикина.

А потом все, за исключением Дайо, принялись обнимать меня, дразнясь и обрушивая поток вопросов. Кира велела им отойти от меня, чтобы я отдышалась, но я лишь замотала головой. Мне хотелось утонуть с головой в их любви и веселой суете.

– Вы выглядите потрясающе, – заикнулась я, смахивая слезы.

Это была правда. Слуги одели моих названых братьев и сестер в наряды их родных королевств из шелка, шерсти или окрашенной воском ткани. Однако в знак уважения к императору каждый парадный костюм был дополнен аксессуаром стиля Олуона.

На головах братьев красовались солидные ониксовые короны-обручи, украшенные символом Кунлео, а на головах сестер – олуонские геле: высокие уборы из яркой ткани.

– Эй, не упади! – Камерон усмехнулся, глядя на Эмеронию: геле казался непропорционально большим для ее маленькой головы.

– Майазатель такая же низкая, как и я, – заметила Эмерония, насупившись.

– Разница состоит в том, – вздохнула Майазатель, – что я-то всегда выгляжу роскошно.

Мы рассмеялись, пока она флиртовала со своим отражением в зеркале.

Гардеробная принадлежала Совету Олугбаде, и высокие зеркала в полный рост были увешаны украшениями и поясами. Слуги принесли нам апельсины и пирожные, но никто не притронулся к яствам: похоже, от волнения у моих братьев и сестер пропал аппетит. Однако в комнате обнаружилось несколько открытых графинов с пальмовым вином.

– Мне тоже не помешает, – сказала я.

Санджит вручил мне кубок с вином.

Дайо поднял свой кубок, стоя на другом конце комнаты и глядя на меня с отчаянием.

Мой живот тотчас скрутило. Принц был одет в безупречную олуонскую агбаду: бледно-золотой кафтан с пышными рукавами, украшенный янтарем и вертикальной белой вышивкой. Судя по мешкам под глазами, спал Дайо ничуть не лучше, чем я.

«Прости, – сказал он через Луч. – Знаю, сегодня тебе придется тяжело с вынесением приговора…»

«Давай не будем об этом», – ответила я, а вслух добавила:

– Может, начнем? – Я поежилась в тонкой сорочке. – Я устала быть голой.

Слуги пригласили пожилого гриота, и ритуал одевания начался.

Гриот пел о триумфе правосудия, отсчитывая время с помощью барабана, а мои названые братья и сестры по очереди подходили ко мне, каждый – с предметом одежды, украшением или чем-то еще.

– Как Верховная Жрица я буду полагаться на тебя, – сказала Кира, вручая мне часть моего платья. – И как Верховная Судья ты можешь положиться на меня.

– Как Верховный Генерал я буду полагаться на тебя, – сказал Санджит, вручая мне браслет. – И как Верховная Судья ты можешь положиться на меня.

– Как Верховная Кастелянша, – сказала Майазатель, рисуя точку у меня на лбу, – я буду полагаться на тебя…

Скоро все одиннадцать моих братьев и сестер принесли мне клятву поддержки и верности. Теперь я стояла полностью одетая перед расставленными полукругом зеркалами, не узнавая свои многочисленные отражения.

Одеяние в имперском стиле было таким белоснежным, что я мельком удивилась, как оно не обжигает меня холодом. Ткань плотно обернули вокруг тела, закрепив на груди: плечи и ключицы оставались открытыми. От лопаток ниспадал огромный шлейф, похожий на снежную лавину. На шее красовалось ожерелье из отполированных ракушек каури. На носу и над глазами мне нарисовали точки краски в суоннском стиле. В волосах сверкал сложный белый головной убор: лицо словно обрамляли лунные лучи.

Верховный Судья Таддас тоже должен был сопроводить меня на церемонию. Когда он прибыл в покои, я присела в реверансе – жесткая ткань едва позволяла сгибаться. Я заметила, что наши наряды похожи: вместо клетчатой шерсти Мью он надел тунику в имперском стиле, хотя белый цвет не слишком шел к его светлой коже.

Верховный Судья предложил мне свою руку.

Когда я положила свою поверх, он наклонился и прошептал:

– Справедливости нет…

– Есть лишь порядок, – закончила я безо всякого выражения, и он одобрительно кивнул.

Мы вышли из комнаты, Дайо вместе с советниками молча последовал за нами.

Я услышала Имперский Зал еще раньше, чем увидела.

Гул тысяч людей: придворных, представителей королевских семей из всех двенадцати королевств. Различные диалекты сталкивались друг с другом в огромном позолоченном зале. Сквозь застекленный купол лился свет, в лучах солнца блестели стены из песчаника. Двенадцать ониксовых колонн возвышались по краям: каждая выполнена в форме мужчины или женщины – по одной на королевство Аритсара. Лица изваяний были выточены невероятно подробно. В обхвате статуи ростом в несколько этажей могли поспорить с кедровыми деревьями.

Вместе гиганты держали весь Имперский Зал на своих могучих плечах.

Обычно здесь стояло двенадцать тронов. Сегодня их было двадцать четыре. Они возвышались многоуровневой платформой: единый фронт императора, принца и обоих Советов.

Олугбаде и его Помазанники уже сидели на местах. Все они были одеты в призрачно-белую имперскую ткань.

Остальным в зале полагалось стоять. Люди толпились на полу и на балконах. Барабанщики и танцоры выстроились в шеренгу, подбадривая зрителей музыкой, пока я направлялась к платформе. Пели оглушительно громко: чтобы понять слова, пришлось читать по губам гостей.

«Квеси Идаджо. Сенека Идаджо. Цзяо Идаджо. Мавуси Идаджо. Хелене Идаджо. Обафеми Идаджо. Таддас Идаджо».

Имена и титул каждого предыдущего Верховного Судьи закончились одной фразой, повторяемой снова и снова: «Та-ри-сай Идаджо. Та-ри-сай Идаджо. Та-ри-сай Идаджо».

«Тарисай Справедливая».

Мой Совет занял свои места. Я взошла на платформу; шлейф платья тихо шуршал с каждым шагом. Когда я села на деревянный трон, стоявший рядом с троном Дайо, гул толпы превратился в шелест шепота, словно волны ледяного океана Обаси. Я смотрела прямо перед собой, высоко держа украшенную белой короной голову, пока тысячи взглядов буравили мое лицо: казалось, они жалили меня, проникая сквозь кожу.

Я прочистила горло, чуть поморщившись, когда звук эхом отразился от стен. Кетцальские архитекторы соорудили платформу из того же отражающего звук камня, что и сцену в Саду-Театре. Дайо потянулся было ко мне, чтобы ободряюще сжать мою руку… но затем передумал и сложил руки на коленях.

Даже сейчас монстр внутри жаждал причинить принцу боль, ища на платформе доступное оружие. Я снова убедила чудовище подождать: «Весь мир смотрит. Слишком много непредвиденных обстоятельств».

Затем сглотнула и заставила себя произнести речь, выученную наизусть:

– Я, наследница Таддаса из Мью, Верховного Судьи Аритсара, применяю свое право председательствовать на этом слушании. Кто выдвинет дело перед данным судом?

– Я, – ответил Олугбаде. Это тоже было отрепетировано. Он сидел на троне позади, поэтому, к счастью, я не видела его довольное лицо. – Я – Олугбаде, король Олуона и Оба Аритсара, обвиняю Леди, жительницу Суоны, в государственной измене.

По залу снова разнесся шепот. Стража привела в зал женщину в цепях: толпа разразилась неодобрительными возгласами и насмешками. Я заметила, что Леди дали умыться – со стороны императора это было фатальной ошибкой. Даже в изношенном одеянии и со спутанными волосами она выглядела потрясающе. Ее осанка была безупречна, и под обветренной, иссушенной солнцем кожей виднелись упругие мышцы.

Звякнули цепи: стража толкнула ее, вынуждая упасть на колени в нескольких сотнях футов от моей платформы. Но она держалась прямо, как настоящий воин – или императрица.

– Обвиняемая перед вами, будущая Верховная Судья, – провозгласил Олугбаде, едва сдерживая самодовольство в голосе. – Вы ознакомились с уликами. Государственная измена карается смертью. Принимаете ли вы это дело для вынесения приговора?

Я встала, как от меня ожидалось, и взглянула на Леди. Она не смотрела на меня: лицо ее было холодным и лишенным всяческих эмоций, как деревянный бюст в кабинете усадьбы Бекина. Я слышала, как Дайо заерзал на троне, и вспомнила свое мрачное обещание.

– Нет, – ответила я на вопрос императора. – Я рассмотрю сегодня другое дело.

Толпа удивленно загудела.

Прежде чем Олугбаде или Таддас вмешались, я торопливо объявила:

– Согласно древним законам, установленным самим Энобой Совершенным, будущий Верховный Судья может рассмотреть в суде любое дело, которое сочтет подходящим. Я напоминаю суду, что Первый Указ, однажды утвержденный, нельзя отменить. Кто еще выдвинет дело передо мной?

– Я! – раздалось возле входа.

Какофония голосов усилилась, а в зал вошла торговка Кия. Она несла на руках своего сына, которому едва исполнилось три месяца.

Мать и дитя сопровождали капитан Бунми и ее отряд гвардейцев.

Наконец Кия замерла перед платформой рядом с Леди, которая посмотрела на меня с любопытством. Кия присела в реверансе – ее длинные косы коснулись пола.

Она держалась с достоинством, стоя перед двадцатью четырьмя тронами, хотя голос ее дрогнул, когда она сказала:

– Прошу, выслушайте меня, будущая Верховная Судья.

Я ободряюще ей улыбнулась:

– Кого вы обвиняете?

Кия сделала глубокий вдох и показала на Таддаса, молча сидевшего на своем троне:

– Его Святейшество Верховного Судью Таддаса из Мью.

Толпа ахнула. Олугбаде возмущенно фыркнул. Я подняла руку, чтобы присутствующие замолчали:

– Какие обвинения вы ему предъявляете?

Кия подняла ребенка повыше.

– Я обвиняю его в сеянии раздора между мужем и женой, – начала она. – Я хочу назвать сына суонским именем: Бопело. Оно передавалось в моей семье из поколения в поколение, и я опозорю предков, если не сумею передать их наследие дальше. Но мой супруг не согласен. Он боится, что, если у мальчика не будет имперского имени, он никогда не станет успешным торговцем. Причиной этому стал «Указ о единстве» Его Святейшества Таддаса. Если бы он не потребовал, чтобы жители Аритсара отказались от национальных имен, я бы не ссорилась с мужем, а у нашего ребенка имелось бы имя. Сейчас мы зовем его просто Младенцем.

В зале воцарилось молчание. Затем потрясенная толпа разразилась хохотом. Неслыханное дело: чтобы простолюдинка – и обвиняла Верховного Судью в супружеских разногласиях! Но согласно свиткам, которые я откопала в Имперской Библиотеке… все было совершенно законно.

– Я принимаю ваше дело, – изрекла я. – По протоколу в этот момент Верховный Судья должен попросить предоставить улики. Но мне этого не требуется. Доказательства ваших слов – по всему Аритсару.

Я повернулась к рядам простолюдинов и знати – люди смотрели на меня в изумлении. Зрители были сгруппированы по королевствам, расположившись в зале полукругом.

Я показала на высокие окна – на горизонте до сих пор виднелся дым костров.

– Небо горит вашими историями, – продолжала я. – Жизни ваших предков, наследие ваших детей – все исчезает в дыму. Неужели единство должно вызывать споры между супругами? Неужели из-за единства пожилые женщины рыдают на улицах, а генералам приходится сражаться с собственным народом?

Раздались встревоженные перешептывания. Я обратилась к секции простолюдинов и знати из Суоны, переключаясь на родной язык. Затем повернулась к другой части зала и повторила все на ниамбийском.

Потом, тяжело сглотнув, принялась повторять то же самое на морейосском, спартийском, бирасловском, нонтском, кетцальском, мьюйском, олуонском, джибантийском, дирмийском и на языке Благословенной Долины:

– Однообразие – не единство. Молчание – не мир.

Теперь толпа затихла. Я чувствовала, как закипает позади меня Олугбаде, готовый взорваться от злости. Времени оставалось мало.

Я быстро переключилась обратно на аритский, взревев так, чтобы мои слова нельзя было отменить:

– Я, Тарисай Идаджо, выношу приговор в пользу Кии из Суоны. Мир наступает тогда, когда истории сохраняют, а не стирают. Следовательно, «Указ о единстве» требуется отменить, – я подождала, пока стихнет море потрясенных возгласов, – и заменить на Имперские Игры Гриотов. Каждую двенадцатую луну все королевства должны посылать лучшего гриота в столицу, чтобы он рассказывал истории своего народа. Самый талантливый гриот будет вознагражден сокровищами, и все исполнители получат особые титулы, поскольку их истории делают огромную честь всей империи. Суд окончен. Мой Первый Указ вступил в силу.

– Нет! – крикнул Таддас одновременно с императором, и я оглянулась: они оба резко вскочили.

Но их протестующие вопли заглушил звук, от которого волосы у меня на руках встали дыбом. Звук, от которого сердце в груди забилось чаще, а ноги задрожали от радости и страха.

Аплодисменты.

По всему Имперскому Залу люди хлопали в ладоши, стучали кулаками и топали ногами, повторяя в оглушительном реве:

– Идаджо! Идаджо! Тарисай Идаджо!

Леди, стоявшая возле Кии, медленно повернулась к зрителям. Она вслушивалась в то, как тысячи людей скандируют мое имя, а потом перевела взгляд на меня: на ее лице появилось выражение, которого я никогда не видела у нее прежде.

Удивление.

Кто-то схватил меня за локоть, пробуждая монстра внутри: Дайо. С бешено стучащим сердцем я подняла на него взгляд, ожидая увидеть в его лице разочарование. Я намеренно запутала его прошлой ночью. Он думал, что я собираюсь убить Леди.

Но, похоже, он только беспокоился обо мне.

– Тебе нужно уходить, – прошептал он. – Сейчас же.

– Отпусти ее! – рявкнул Олугбаде на сына. – Стража! Стража!

Санджит вскочил, закрывая меня рукой. Мои названые братья и сестры тотчас присоединились к Джиту, окружив меня и Дайо, пока мы спешили спуститься с платформы.

– За ними, – процедил император.

Но когда я оглянулась, Таддас удерживал его.

– Они не сделали ничего противозаконного, – сказал Верховный Судья, затем показал на толпу и прошипел: – Люди смотрят, Олу. Не время принимать опрометчивые решения. Отпусти их! – Он бросил недобрый взгляд в мою сторону. – Мы разберемся с этим в частном порядке.

Капитан Бунми и ее отряд вывели из зала меня, Дайо и Кию через боковую дверь – остальной Совет следовал за нами.

Кия прижимала к груди младенца, защищая уши Бопело от криков толпы.

– Ты сможешь вернуться в деревню через несколько месяцев, – сказала я торговке. Я надеялась, что к тому времени никакие империалисты-мстители не будут искать простолюдинку, которая посмела бросить вызов Таддасу. – Ты поселишься в убежище в столице Суоны. Капитан Бунми будет сопровождать вас. Твоя семья будет ждать там, я позаботилась о том, чтобы вы ни в чем не нуждались.

Я начала объяснять ей, где находится убежище, но замолчала, вспомнив, что во дворце даже у стен есть уши.

Поэтому я просто сжала ее руку на прощание и послала ей воспоминания об этом убежище прямо в сознание:

– Спасибо, Кия.

Она просияла.

– Это тебе спасибо, – сказала она с усмешкой. – Думаю, больше Тегосо не будет сомневаться в именах, которые я даю нашим детям. – Она подмигнула мне, пока Бунми уводила ее прочь, и подняла крошечную ручку своего сына: – Помаши ручкой, Бопело. Скажи «до свидания» госпоже Верховной Судье!

Глава 30

Мои братья и сестры стали радостно настаивать на моем возвращении в Детский Дворец.

– Тебе больше не нужно быть одной, – заметила Майазатель. – С учебой покончено. Церемония завершилась.

Я покачала головой. Ничего еще не закончено. Земля дрожала: крики «Идаджо, Идаджо!» продолжали разноситься по коридорам Ан-Илайобы. Затем звук стал нарастать, и вдруг я услышала барабаны: «Они всегда были внутри». Я похолодела, когда кусочки мозаики сложились воедино.

– Мне пора, – сказала я.

Сбежав от своих защитников, я помчалась через весь дворец, срывая с себя на бегу белую корону, отцепляя от платья шлейф и сбрасывая сандалии. Меня нагнал Санджит.

– Тебе нельзя быть одной! – крикнул он. – Не сейчас. Ты рискуешь.

Я проигнорировала его и не сбавляла шаг, пока мы не достигли моей комнаты в северной башне.

Барабан Айеторо лежал возле окна, рядом с зеркалом Леди. Я схватила инструмент, лихорадочно оглядевшись.

– Мне нужно что-нибудь острое.

Несколько месяцев назад, когда я ранила Дайо, я сама попросила, чтобы мне в руки не давали никакого оружия.

Санджит озадаченно снял с пояса один из скимитаров и протянул мне.

Он смотрел, как я разрезаю барабан Айеторо: оттуда вывалилось несколько смятых кусочков бумаги, исписанных круглым почерком на староаритском… а затем на пол, звякнув, упали два предмета.

Дрожащими руками я подняла маски и повернула их на свет. Они были сделаны в форме голов львиц, и на каждой было выгравировано слово: «Обабирин». «Иялойе». Императрица. Наследная принцесса.

Маски ревели воспоминаниями о бьющихся сердцах, о звонких голосах девочек Кунлео, о Лучезарных, которые отказывались молчать.

На маске императрицы имелось несколько полосок, символизирующих членов Совета, помазанных Леди, и данную ей при рождении неуязвимость.

На маске принцессы полоска была только одна – ярко-красная. Неуязвимость, с которой я родилась: горение.

– Их всегда было четыре, – прошептала я. – Два правителя и два наследника. Лучезарные. Все они.

Перед внутренним взором вспыхнула картина: фреска на потолке библиотеки Айеторо. Пересекающиеся золотые диски. Два солнца, окруженные сцепленными руками, – символ объединенного Аритсара.

Санджит оставался спокойным.

– После того, что случилось в зале, – сказал он, наклоняясь, чтобы прижаться к моим губам своими, – сомневаться в тебе будет только последний глупец.

– Тебе не стоит целовать меня, – хихикнула я нервно. – Я все еще проклята. Все еще опасна.

– Очень, – согласился он. – Очень, очень опасна. И теперь об этом знает весь Аритсар.

Он поцеловал меня снова, и я задрожала от смеха. Сердце оглушительно стучало в груди.

– Таддас, конечно, не смирится, – сказала я, когда мы отстранились, чтобы глотнуть воздуха. – У него уйдет какое-то время, но в конечном итоге он найдет способ отменить мой указ. Я ничего не достигла.

– Ты завоевала сердца людей. – Санджит погладил меня пальцем по лбу, на который теперь падали завитки волос, больше не сдерживаемые короной. – Не говоря уже об Имперской Гвардии. Воины помнят, что ты сделала для капитана Бунми, кроме того, они никогда не хотели исполнять указ Таддаса. Неважно, как император попытается запятнать твое имя: Аритсар не откажется от надежды, которую ты дала ему сегодня. Во всяком случае, не без борьбы.

Он улыбнулся и коснулся маски наследной принцессы с надписью «Иялойе».

– Тебе стоит призвать ее силу. Назвать по имени.

Я набрала воздуха в грудь, помня, как маска Дайо вспыхивала светом. Это было последнее испытание: последнее доказательство наличия у меня Луча.

– Ладно, – пробормотала я. – Ияло…

Тут на лестничной площадке раздались шаги. Санджит прижал меня к себе, положив руку на скимитар, но это оказалась Кира, ворвавшаяся в комнату.

– Император, – выдохнула она. – Он приговорил Леди к смерти. Она на Небесах и будет казнена в течение часа! – Зрачки Киры расширились. По щекам катились слезы. – Мне так жаль, Тарисай.

* * *

У подножия лестницы в Небеса путь нам преградил воин.

– Прошу прощения, Ваши Святейшества. – Он запнулся, поглядев на меня, Санджита и Киру. – У меня приказ от императора. Все, кому позволено присутствовать на казни, уже находятся наверху. Если хотите, можете понаблюдать во дворе… вместе с остальн…

С быстротой змеи я схватила его за шею и тут же отпустила.

Он отшатнулся, выставив копье:

– Ваше Святейшество. Почему вы…

– Что тебе приказали?

Он моргнул и нахмурился, потирая голову.

– Я… простите, Ваши Святейшества. Я не помню.

– Тогда дай нам пройти, – огрызнулась я, и мы втроем пронеслись мимо воина, бросившись вверх по лестнице.

На площадке стояли еще стражники. Я забрала воспоминания у одного, пока Санджит и Кира сдерживали остальных троих.

– Мы их задержим, Тар, – сказал Санджит. – Иди.

Я распахнула железную дверь и выбежала под безжалостное солнце Небес.

Олугбаде и Одиннадцать Помазанников полукругом стояли вокруг Леди – высокой и бесстрастной, как сама башня. Все, за исключением императора, держали в руках луки, целясь ей в сердце. Воин бил в барабан, отбивая обратный отсчет.

– Нет! – закричала я.

Только барабанщик вздрогнул. Одиннадцать и Олугбаде оставались совершенно неподвижны: Луч императора объединял их сознания, не позволяя отвлекаться. В сотнях футах внизу во дворе кишели зрители, которые, щурясь, наблюдали за казнью.

– Тебе не следовало приходить. – Когда Олугбаде повернулся ко мне, голос его был ужасающе мягким. – Ребенок не должен видеть смерть своего родителя. Теперь я понимаю. Твое сегодняшнее поведение в Имперском Зале продиктовано страхом и нервами. Поэтому завтра ты отменишь свой указ и принесешь извинения. И я думаю, тебя на какое-то время стоит отослать из дворца. – Он улыбнулся так по-доброму, что дрожь пробрала меня до самых костей. – Юной девушке необходимо подходящее для скорби место.

«Единственное место, в котором ты желаешь меня видеть, – подумала я, – это склеп».

– Вы не можете убить ее, – возразила я. – Суд над ней не состоялся.

– А. – Олугбаде прищелкнул языком, покачав головой. – Мне никогда не требовался суд, чтобы убить ее, Тарисай. Но я хотел испытать тебя. Снять маску с монстра, которого растил возле родного сына. – Император вздохнул. – Я был милосерден к тебе, Тарисай. Любой ребенок, рожденный естественным образом, хранил бы мне верность. Но теперь я вижу: из яйца, отложенного питоном, пусть даже самого маленького, всегда вылупляется лишь очередная змея. – Он повернулся к Совету и приказал: – Стреляйте.

Я закричала снова. Полетели стрелы. Толпа во дворе замерла… и тут же в изумлении загудела.

Одиннадцать стрел зависли в воздухе вокруг Леди, в нескольких дюймах от ее кожи, прежде чем безвредно упасть на пол. На крыше воцарилось молчание. Барабанщик потерял сознание, будто узрел божество.

Его инструмент упал с громким стуком, перекатился через край башни и разбился в щепки далеко внизу.

Леди спросила:

– Все еще считаешь меня фальшивкой, брат?

– Это иллюзия, – произнес Олугбаде твердо. – Чародейство. Колдовство. Мы попробуем другой способ.

– Нельзя, Олу, – сказал Таддас, не отрывая взгляда от Леди. – Я не знаю, что произошло. Но то, что видели мы… видели и все остальные, – он показал на толпу внизу. – Нельзя убивать ее сейчас. У людей возникнут… вопросы.

В груди у меня теснилась надежда. Олугбаде попал в ловушку собственной гордости. Ему следовало убить Леди там, где нет зрителей, испытав все способы умерщвления по очереди. Никто бы не видел его провальных попыток. И не догадался бы о силе Леди.

Но мой Первый Указ вынудил императора принять поспешное решение. Как змея, хватающаяся за ветку в сезон наводнений, он цеплялся за свою веру в то, что притязания Леди незаконны. Настаивая на публичной казни, он загнал себя в тупик.

– Яд, – сказал Олугбаде, доставая из-под агбады флакон с мутной жидкостью.

Зрачки императора были расширены. Он вытащил из-за пояса нож и вылил на лезвие содержимое флакона. Едкий запах ударил мне в ноздри. Олугбаде ухмыльнулся.

– Попробуй зачаровать вот это, ведьма.

Леди была неуязвима и к яду. Я видела маску императрицы и помнила, как светилась ярко-зеленая полоса. Но, к моему удивлению, Леди согласилась:

– Хорошо. Я подчинюсь тебе, брат. – Она помедлила. – Но благородный император ведь позволит мне последнюю молитву? Прежде чем ты убьешь меня, позволь Верховной Жрице зачитать «Конец».

Совет напряженно зашептался. Затем Олугбаде сжал зубы и кивнул Мбали, чтобы она вышла вперед.

Верховная Жрица дрожала, рисуя знак пеликана на подбородке Леди.

– Мне жаль, – прошептала Мбали. Крошечные зеркальца на ее молитвенном платке отбрасывали солнечных зайчиков на лицо Леди. – Ты ведь знаешь, я не хотела, чтобы до этого дошло.

К моему удивлению, по щеке Леди скатилась слеза:

– Знаю, Мбали.

– Ты помнишь слова?

Леди кивнула. «Конец» – это молитва, которую большинство жителей Аритсара учили еще в детстве: «Сегодня я стану частью Шествия Эгунгуна. Сегодня моя душа очистится. Ам, написавший мое рождение и мою смерть, проводи меня к Ядру, к миру без конца».

Женщины покачивались, держась друг за друга и хором напевая молитву:

– Сегодня я стану частью Шествия Эгунгуна…

Мбали начертала знак пеликана уже на лбу Леди.

– Сегодня моя душа очистится. Ам, написавший мое рождение и мою смерть, проводи меня к…

Леди схватила Мбали под мышки, и они обе упали на пол.

Все еще удерживая Мбали своими гибкими мускулистыми руками, Леди свесила Верховную Жрицу с края башни.

Толпа внизу закричала.

– Время принять решение, брат, – выдохнула Леди. – Если бы ты только позволил нам стать семьей…

Совет императора бросился вперед, но замер в страхе, когда Леди ослабила хватку. Олугбаде с расчетливым спокойствием медленно положил нож на землю.

– Ты хочешь моей смерти, – сказал он, – но не сможешь убить Лучезарного. Это бесполезно, Леди. Если ты причинишь Мбали вред, то лишь умрешь злодейкой в глазах мира. Ну же. Отдай ее нам и покончи со всем достойно.

– Сегодня кто-то упадет с Небес на землю, – ответила она. – Или кого-то уронят, или кого-то столкнут. Я не желаю Мбали зла, но выбор за тобой.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия, – возразил Олугбаде.

Но она смотрела не на императора. Она смотрела на Таддаса… который стоял рядом с императором, на краю башни. Верховный Судья побледнел.

Нет. Она просто не могла… Это невозможно. Как она вообще узнала, что Таддас…

Внутри меня что-то оборвалось.

Она знала, потому что я рассказала ей. Я хотела ее рассмешить. Я предала Таддаса и Мбали и раскрыла их секрет – единственный рычаг, который мог настроить члена Совета против императора.

Я продала душу Таддаса ради ее улыбки.

– Не делай этого, – выдавила Мбали, обращаясь к Таддасу. – Помни о том, во что веришь. Справедливости нет. Есть только порядок.

– Ты в это не веришь, – прошептал он. – И никогда не верила.

Мбали слабо улыбнулась.

– Иногда приходится верить в ложь, чтобы выжить.

Затем она вонзила ногти в руку Леди – та вскрикнула от неожиданности. Хватка ее ослабла еще немного.

– Нет! – взвыл Таддас.

Глаза его сверкнули: воздух затрещал от его Дара, вышедшего из-под контроля. От Таддаса исходили такие мощные волны энергии, что я увидела его воспоминания, даже не касаясь. Перед глазами проплывали картины: детство, проведенное в бедности и преступлениях, веснушчатый мьюйский мальчик, мечтавший о стабильности. Я пролетела через тот день, когда он прибыл в Детский Дворец, в изумлении глядя на первую чистую одежду в своей жизни. Затем проскочила на несколько лет вперед.

Сердце Таддаса недоверчиво сжалось: Олугбаде, юный принц, которого он безмерно уважал, только что назвал его Верховным Судьей Аритсара. Его – вора из кишащих крысами трущоб Клов-он-Дерри!

Я снова пролетела вперед. Мальчик стал мужчиной, следившим за исполнением законов с серьезностью и раскаянием бывшего преступника. Он влюбился в жрицу из Суоны: ее глаза видели истину, а ее поцелуи отдавали на вкус милосердием. Всего одного движения темных гибких пальцев хватило, чтобы разрушились его идолы стабильности.

Прошли годы. Он привязался к ребенку, который напоминал его самого. То была дочь преступницы, рожденная в бесчестии и внушающая страх. Таддас с улыбкой наблюдал, как девочка осваивается в Детском Дворце, делая первые осторожные шаги по пути правосудия. Он решил поверить в нее и, когда пришло время выбрать преемника, предложил ей тот же шанс на искупление, который когда-то предложили и ему.

Снова вперед. Рыжие волосы мужчины начали седеть: он жил в постоянном напряжении. Он любил закон. Он обожал Мбали. Он почитал Олугбаде, своего брата и повелителя.

Откуда Таддасу было знать, что выбранная им девочка – ребенок, которому он предоставил шанс, – станет причиной его падения? Что она предаст его тайну? Что из-за нее в один миг разрушится все, что ему дорого?

– Мне жаль, – охнула я. – Правда, жаль…

Затем Таддас, Верховный Судья Аритсара и бывший мальчишка-попрошайка из Клов-он-Дерри, всхлипнул, покачнулся и столкнул императора Аритсара с башни.

Одновременно с ним Леди дернулась и, издав крик ужаса, выронила Мбали из рук.

Было тише, чем я ожидала. Хруст тела, врезавшегося в камень. Гораздо громче оказался звук, который последовал секундой позже: непрерывный вой толпы, бивший по барабанным перепонкам. Люди внизу в панике бежали наутек, давя друг друга, а во двор кинулись воины Имперской Гвардии. Таддаса утащили прочь остальные члены Совета: он обмяк в их руках, как тряпичная кукла. Его зеленые глаза остекленели от горя.

Единственный хруст.

Какое из тел? Пульс застучал у меня в ушах. Какое из тел?

Внезапно в небе появился силуэт человека, закрывший безжалостные лучи солнца. Черные волосы развевались на ветру подобно ореолу. Символы на коже светились, спускаясь по жилистым рукам, в которых лежала дрожащая ноша: Мбали.

Живая.

Ву Ин поставил Верховную Жрицу на башню, и она бросилась прочь, торопливо спускаясь по ступеням обратно во дворец.

– Ты пришел за мной, – выдохнула Леди.

– Я пришел за тобой, – согласился Ву Ин.

А потом он схватил с пола нож Олугбаде и полоснул Леди по лицу.

– Это за то, что ты лгала моим людям! – закричал Ву Ин. На щеке Леди расцвела длинная красная царапина. – Теперь ты отмечена, как и я, как тысячи Искупителей, которых ты отправишь на смерть. Забудь о помощи Сонгланда. Когда ты станешь императрицей, я сделаю все возможное, чтобы они не захотели с тобой связываться.

Леди поднесла руку к лицу. С интересом посмотрела на кровь, оставшуюся на пальцах.

– Маленькое чудовище, – пробормотала она. – Теперь я уже не стану императрицей. Ты убил меня.

На лице Ву Ина отразилось замешательство. Кто-то бросился на него, крича, рыдая, колотя кулаками по груди. Я знала, что этим «кем-то» была я, но мир вокруг, казалось, застыл. Перед глазами у меня потемнело.

– Это нож Олугбаде, – всхлипывала я. – Император смазал лезвие ядом. Ты отравил ее!

Зеленая полоска на маске Айеторо не имела значения. Леди помазала Ву Ина, а потому он мог убить ее – точно так же, как Таддас убил Олугбаде.

Против Ву Ина неуязвимости Леди не работали.

Ву Ин побелел. На Небеса ворвались воины, мгновенно нас окружившие. Руки Ву Ина сомкнулись вокруг моего тела, как тиски. В следующий миг мы уже были в воздухе, поднимаясь все выше и выше над дворцом, оставляя Леди позади.

– Убийца! – рыдала я, пытаясь вцепиться ногтями в его грудь. Но он держал мои руки, и я не могла ими пошевелить. – Монстр. Убийца!

– Я не знал, – повторял Ву Ин. – Не знал.

Воины стреляли в нас. Одна стрела поцарапала предплечье, больно ужалив, а другая с глухим стуком вонзилась в бок Ву Ина. Но мы продолжали подниматься, удаляясь от Ан-Илайобы. Прежде чем потерять сознание под рев ветра, я увидела, как море воинов окружает распростертое тело, лежавшее далеко внизу. Застучали барабаны.

От парапета к парапету звенели крики:

– Император ушел в деревню. В ближайшее время он не вернется. Да здравствует Его Императорское Величество, Экундайо, король Олуона и Оба Аритсара!

Глава 31

Когда я очнулась, шел снег.

Я видела снег лишь однажды: во время нашего благотворительного тура. В тот день с помощью камней переноса мы очутились в горах Бираслова. Помню, я очень удивилась, когда поняла, что он такой мягкий – снежинки касались лица невесомыми поцелуями, а я смеялась и вздрагивала.

Теперь поцелуев не было. Только ледяные пощечины ветра, пока мы пролетали над призрачно-белой долиной. Ву Ин продолжал нести меня, хотя держал не столько руками, сколько невидимой пульсирующей силой. На мне все еще был церемониальный наряд для Первого Указа – от холода меня защищал лишь тонкий плащ Ву Ина.

– Твоя рука не будет истекать кровью, пока мы не приземлимся, – сказал Ву Ин хриплым и слабым голосом. – Как и моя рана. Поток воздуха стабилизирует их, но я недолго смогу удерживать нас наверху.

– Сколько я спала? Куда ты меня несешь?

Я стала сопротивляться и задела стрелу в боку Ву Ина. Он взвыл от боли, и мы рухнули вниз. Я закричала. Затем Ву Ин, выругавшись, выровнялся: мы опасно зависли в воздухе.

– Поверь, – проскрипел он, – ты не хочешь, чтобы я тебя уронил.

– Ты оставил ее! – Ко мне постепенно возвращались воспоминания о случившемся в Ан-Илайобе. Рана горела от боли. – Ты отравил Леди и бросил ее!

– Мой поток воздуха не может нести так много людей. Пришлось выбирать.

– Почему я? – спросила я требовательно. – Это ведь не я умираю, идиот! А она. Из-за тебя.

Несколько мгновений он молчал. В ушах ревел ветер.

– Она не умирает, – прошептала я. – Она уже мертва, да?

Ву Ин обмяк. Я заглушила каждый нерв в своем теле, каждую клеточку и мысленно отгородилась от всего алмазным щитом, готовясь к тому, что он собирался сказать.

– Она умерла через несколько минут после того, как мы покинули столицу, – произнес Ву Ин наконец. – Я понял это, когда Луч оставил мое тело.

Мои уши отказывались принимать его ответ: слова Ву Ина просто прошли насквозь и упали на землю, не причинив мне вреда. Я решила, что разберусь с этим позже – по одной невозможности за раз.

– Давно мы летим? – спросила я.

– Ты спала девять или десять часов. Мы почти в Сонгланде. Хотя из-за твоей бури нам, возможно, придется остановиться где-то на ночь.

– Моей бури?

Ву Ин показал на долину, ощерившуюся синими снежными пиками.

У входа в долину, в скале, были вырезаны две огромные статуи королей Сонгланда, поднимавших руки в приветствии. Каждое изваяние было размером в несколько башен: вероятно, потребовалась пара веков, чтобы завершить работу над каменными гигантами.

– Перевал Цзинва, – объяснил Ву Ин. – Единственный способ попасть в Сонгланд с материка. Ты никогда не задумывалась, почему Сонгланд – не часть империи Аритсара?

– Сонгландцы отказались, – сказала я, стуча зубами. – Эноба Совершенный смирился с их решением, но отрезал местных жителей от торговых путей, поскольку их не касаются наши правила.

Ву Ин коротко рассмеялся.

– «Смирился»? Ты правда думаешь, что Эноба объединил континент без кровопролития? Эноба убедил многие королевства присоединиться к нему, да. Но остальных он завоевывал силой. Всех, за исключением Сонгланда, спасибо моему далекому предку, королю Цзинва. Шаманы зачаровали горный перевал так, чтобы только сонгландцы – или те, кого лично приглашает правящий монарх, – могли перейти границу. Каждый раз, когда Эноба приводил сюда армию, земля отвергала его, насылая снежную бурю и ледяной оползень. Тебя не приглашала моя мать, – добавил он, – отсюда и буран.

– Почему ты решил взять меня в Сонгланд?

– Я донесу тебя только до границы, – ответил Ву Ин после паузы. – Есть кое-что, что тебе нужно увидеть.

Я не успела спросить что-либо еще: поток воздуха дрогнул, и мы резко нырнули вниз. Ву Ин снова выругался.

– Я слишком ослаб, – процедил он сквозь зубы. – Надо найти убежище на ночь. Держись… и прости за боль.

– Боль?

– Вне потока воздуха раны начнут кровоточить.

Мы по спирали спикировали в долину – в животе у меня все переворачивалось, пока мы не приземлились в сугроб. Руку немедленно обожгло болью. Кровь потекла из предплечья, и я порвала свой наряд, чтобы перевязать рану. Под Ву Ином белый снег немедленно окрасился в алый. Ву Ин застонал, но когда я собралась вытащить из него стрелу, он покачал головой:

– Еще рано. Я потеряю слишком много крови. – Он сделал резкий вдох. – Нам… нам нужно…

Он пробормотал что-то себе под нос – и обмяк, запрокинув голову. Веки его смежились.

– Не смей! – крикнула я, встряхнув его за плечи. Ударила его по лицу. – Не смей засыпать и оставлять меня здесь!

Ву Ин не шевелился. Я лихорадочно огляделась по сторонам. Вокруг была только нескончаемая белизна, окружавшая нас, как просторная гробница: небо сливалось с землей. Ву Ин дернулся, снова что-то пробормотав.

В нескольких ярдах от нас появилось черно-золотое пятно.

Я сглотнула, видя, как оно приближается. На меня смотрели светящиеся глаза знакомого ярко-желтого цвета. Под широкими лапами снег таял, оставляя зеленые ленты травы.

– Хьюн, – прошептала я.

Эми-эран остановился в нескольких дюймах от меня. От зверя исходил жар: лед под моими ногами превращался в талую воду. Я снова начала ощущать свои конечности, и пахнущее мясом дыхание леопарда растворило иней у меня на ресницах. Хьюн наклонил голову, изучая меня и дергая хвостом. Потом нежно лизнул лицо Ву Ина шершавым языком.

– Знаю, знаю, – простонал Ву Ин, как будто зверь сказал что-то вслух. – Давай без твоего: «Я же говорил».

Хьюн издал звук: нечто между рычанием и мурлыканьем. Ву Ин криво улыбнулся.

– Признай: если бы я не доставлял столько хлопот, тебе было бы скучно.

Зверь пахуче фыркнул, словно устало вздохнул. Потом присел. Я помогла Ву Ину забраться на исходившую паром спину Хьюна, затем выдернула из него стрелу, прижав рану плащом, чтобы замедлить кровотечение.

Потом я запрыгнула на зверя сама, нервно вцепившись в его шею, а Ву Ин обессиленно прислонился ко мне. Леопард начал взбираться по тропинке, ведущей в гору.

Перевал Цзинва закончился внезапно: мы очутились на крутом утесе, нависающем над долиной. Внизу были разбросаны дома с красными крышами. Серые дороги напоминали переплетения вен, по которым ехали повозки, запряженные лошадьми.

Река прорезала долину, как темно-синяя лента, и на ее поверхности сверкали длинные белые лодки.

– Добро пожаловать в Юнсань-ду, – произнес Ву Ин.

– Здесь очень красиво, – сказала я тихо. – Жаль, Кира не видит.

Она очень живо описывала мне столицу Сонгланда, цитируя фразы из свитков со стихами. Золотистые лица, скрытые сетчатыми шляпами. Шумные улицы. Горожане в шелковых одеяниях с высокой талией, подметающих подолами мостовую. Рыба и лапша на рыночных прилавках, мускулистые женщины, несущие на спинах связки пшеницы и закатывающие глаза, когда рыбаки подзывают их с речных лодок. Дети, прыгающие по изогнутым крышам и гоняющиеся за воздушными змеями в форме тигров. Кира даже сочиняла песни о Юнсань-ду, мурлыча их вполголоса, пока мы смотрели с крыши дворца на столицу Олуона. Каждая нота – словно якорь, связывающий ее сердце с кем-то далеко.

Ву Ин сел чуть прямее и попытался прозвучать буднично:

– Почему твоей названой сестре хотелось это увидеть?

– Понятия не имею, – солгала я и до конца пути упрямо молчала.

Но Хьюн не повез нас в Юнсань-ду. Когда мы перебрались через перевал, холод резко прекратился, и под огромными лапами зверя захрустели зеленые листья. Мы забрались на утес, идущий вдоль склона. К тому времени, как мы прибыли на небольшую поляну, луну закрыли облака. Над нами нависали палатки, плуги и клетки с животными. Под широкой изогнутой крышей скрипел единственный дом с высоким фундаментом. Когда мы вошли внутрь, зимний воздух словно испарился. Ноги моментально согрелись, хотя огонь в комнате не горел.

– Магия, – прошептала я.

– Сонгланд, – поправил меня Ву Ин. – Мы строим камины снаружи. Дымоходы пролегают под домом, подогревая пол.

Приветливое тепло усилилось, когда Хьюн остановился перед дверью, запечатывая вход.

– Осторожно, – сказал Ву Ин.

– Почему мне нужно…

Вдруг я обо что-то споткнулась. «Что-то» застонало. Когда глаза привыкли к темноте, я обнаружила, что пол длинной низкой комнаты усеян маленькими телами, которые сонно ворочались. Дети – и все до единого покрытые синими татуировками.

– Где мы? – спросила я.

Ву Ин помедлил, прежде чем ответить:

– В убежище.

Затем он потянул меня дальше по коридору – к помещению без окон. Здесь пахло хвоей.

– В углу есть постель, – прошептал Ву Ин. – Отдыхай. Завтра утром отправимся в дорогу.

– Куда? – потребовала я. От усталости и лучевой тоски кружилась голова. – Зачем я здесь? Что ты от меня хо…

Но он уже закрыл деревянную дверь и щелкнул снаружи засовом. Только когда шаги Ву Ина стихли в коридоре, на меня обрушилась вся серьезность случившегося в Ан-Илайобе.

«Император ушел в деревню. В ближайшее время он не вернется. Да здравствует Его Императорское Величество, Экундайо, король Олуона и Оба Аритсара!»

– Дайо, – всхлипнула я. – Нет. Мне нельзя тут находиться. Дайо… он…

Я принялась колотить в дверь.

– Ты должен вернуть меня во дворец! У меня не было возможности объясниться. Дайо подумает, что я снова его бросила! Он подумает…

«…он подумает, что в итоге я все-таки выбрала свою мать, а не его».

Но у меня больше не было матери.

Я отшатнулась от двери и упала на что-то мягкое – тонкий кожаный тюфяк, накрытый пахнущим плесенью одеялом. А потом я рыдала, пока у меня не затекло все тело. Маски императрицы и принцессы врезались в грудь. Я снова и снова вертела на пальце кольцо, пока кожу на пальце не засаднило, и только тогда мои демоны наконец уснули.

* * *

Я поморщилась, когда из коридора просочился утренний свет. Снаружи доносились приглушенные голоса детей и животных. Виски жгло. Я резко села – и сразу пожалела об этом: меня накрыл приступ тошноты. Я не страдала от лучевой тоски так сильно с тех самых пор, когда в мой последний год в Детском Дворце случилась эпидемия ветряной оспы и нас заставили спать в отдельных покоях. Даже Дайо вынужден был избегать нас: Луч защищал от болезни его самого, но он все еще мог быть носителем заразы.

Как оказалось, оспы не было ни у кого из нас… но с тем же успехом могла бы быть, потому что лучевая тоска ощущалась гораздо хуже.

Сквозь дымку головной боли я заметила, что палец ноет и опух в том месте, где я крутила кольцо.

Сердце пропустило удар: в комнате был кто-то еще. Я подняла голову и увидела загорелую кареглазую девочку в кожаном жилете и штанах с заплатками. На ее коже слабо мерцали узоры. Больше не синие, как почти год назад, а насыщенно-фиолетовые.

– Е Юн, – выдохнула я. – Ты жива. Ты выбралась. Естественно, ты выбралась, ты ведь такая храбрая и сильная, – но Великий Ам, как же я за тебя волновалась…

Я потянулась к ней, чтобы обнять, но она выставила вперед маленькую ладошку.

– Нужно почистить рану, – сказала Е Юн холодно. – Ты можешь потерять руку, если туда попадет грязь. Так уже случилось однажды с одним из младших мальчиков.

Держа тряпицу, от которой несло лечебными травами, она поправила сверток, привязанный к спине: над плечом девочки агукал младенец-Искупитель.

– Е Юн… ты не помнишь меня? – спросила я. – Мы встретились в храме в Эбуджо. Я…

– Конечно, помню, – перебила она все так же бесстрастно. Призраки былых сожалений мелькнули у нее в глазах. – Ты – одна из тех, кому полагалось меня защитить.

Мои внутренности словно обратились в камень.

– Мне жаль. Я пыталась…

– Ты нам не нужна, – сказала она. – Я спасу других так же, как спасла себя.

Младенец завозился у нее на спине, устраиваясь поудобнее. В комнату заглянули другие дети с синими отметками на лицах: от совсем мелких до ребятишек постарше. За исключением Е Юн, никому нельзя было дать больше десяти.

– Где мы? – спросила я. – И где Ву Ин?

– Ты о Принце-Предателе? – Е Юн пожала плечами. – Он проверяет кроличьи ловушки. Велел накормить тебя и убедиться, что ты не навредила себе. Сейчас я осмотрю твои руки.

Я опустила взгляд. В основании пальца, где я крутила кольцо, засохла кровь.

– Мне нужно обработать все твои раны и ссадины и дать тебе поесть, – сказала Е Юн и нетерпеливо шагнула ко мне.

Ее тонкие ловкие пальчики обработали и перевязали мои раны. Возле тюфяка стояла миска с серой кашей, от которой поднимался пар, а также ведро с водой и полотенце. Пока я ела и умывалась, Е Юн внимательно на меня смотрела.

Потом фыркнула:

– Воспаление уже началось, что ли? Теперь Принц-Предатель рассердится и мне придется спуститься в деревню за чесноком. А я и так уже опаздываю с подготовкой остальных к Подземному миру…

– Это не инфекция, – перебила я, морщась: горло словно колючей ватой набили. – Просто лучевая тоска.

Е Юн все еще хмурилась:

– Тогда тебе стоило привести с собой кого-нибудь. Ты как Принц-Предатель. Его лихорадит, когда он приходит сюда без Кэтлин или кого-то еще.

– Ну, больше его лихорадить не будет, – огрызнулась я так резко, что девочка подпрыгнула. Я сглотнула, поморщившись. – Прости. Я хотела сказать, что… Ву Ин – больше не член Совета. Леди мертва. А я – его пленница. – Я слабо улыбнулась. – Мне бы не позволили привести сюда кого-то еще.

– Если ты пленница, то и мы все тоже, – ответила она. – Это Сагимсан: гора, у подножия которой оставляют младенцев-Искупителей. Иногда легче просто бросить ребенка при рождении, чем ждать, когда ему исполнится десять. Принц-Предатель летает над горой и приносит младенцев в убежище.

– Ох. – Мое сердце упало: я вновь поглядела на любопытных детей, сгрудившихся у двери. – Почему ты называешь Ву Ина Принц-Предатель?

Е Юн пожала плечами:

– Все сонгландцы стали называть его так, когда он пообещал свою душу Леди. Наследная принцесса Минь Цзя даже отреклась от брата. Но мне не важно, предатель он или нет. Он добр к нам. – Она помедлила. – Я не думала, что когда-нибудь вернусь на Сагимсан. Когда я сбежала из Подземного мира, то надеялась найти родителей. Они принесли меня к горе, но я предположила… может, они захотят, чтобы я вернулась. – Е Юн мрачно улыбнулась. – Они не захотели. Никому не нужен ребенок, прошедший через Ад и вернувшийся обратно. А мой эмиэран привел меня сюда. Я помогаю Искупителям стать сильнее. Учу их выживать, как выжила я, чтобы они были готовы, когда придет время. Этого не всегда достаточно. Но лучше, чем ждать помощи от людей в богатых одеждах.

Я вздрогнула, вспомнив, как мечтательно она смотрела на мое окрашенное воском одеяние во время торжества в храме.

– Ты должна съесть свой завтрак, – добавила Е Юн. Она посмотрела на мою ложку, и я вдруг заметила, какие впалые у щеки. – Принц-Предатель скоро вернется.

Я протянула ей миску:

– Можешь доесть.

Она сглотнула, но покачала головой:

– Если ты не хочешь, лучше покормить Ай Ри. – Она повернулась ко мне спиной. – Помоги мне ее отвязать.

Я в ужасе застыла: раньше мне приходилось держать младенца не дольше нескольких секунд, когда крестьяне давали их мне во время благотворительного тура. Я целовала детей, как от меня ожидалось, и возвращала обратно как можно скорее.

– Ай Ри голодна, – поторопила Е Юн. – Не волнуйся, она чистая.

Я взяла младенца под мышки и вынула из перевязи. Она оказалась пугающе легкой, хотя и была завернута в пеленки. Мягкие кудрявые волосы пахли сеном и молоком, а кожа, что неожиданно, оказалась на несколько оттенков темнее, чем у Е Юн.

Я прищурилась:

– Ай Ри, случайно, не…

– Изокенка? – Е Юн пожала плечами. – Наверное. На границе разбиты незаконные лагеря, где сонгландцы торгуют с жителями Аритсара. Так я научилась говорить на аритском, когда покупала там припасы для убежища. Это редкость, но я слышала, что наши торговцы иногда заводят отношения с аритами, – она покосилась на Ай Ри. – Может, там она и родилась.

Девочка ерзала у меня в руках, причмокивая кашу розовыми влажными губами, пока Е Юн ее кормила. Затем Ай Ри схватилась за мою одежду и издала приветственный горловой звук.

– Привет, – поздоровалась я неуверенно.

Ай Ри агукнула, изучая меня своими смелыми темными глазами, обрамленными синими отметинами. Мое сердце кольнуло странное чувство узнавания, которое я не могла объяснить. Внезапно я пришла в ярость.

Неужели Перемирие положит конец и этой крошечной истории, погасит свет ее души всего через десять коротких лет? Неужели спокойствие стоит жизни, которая едва началась?

Темный силуэт вырос в дверном проеме, и Е Юн забрала Ай Ри.

В комнату ввалился Ву Ин, держась за уже перевязанный бок.

– Я проверила ее раны, как ты просил, – доложила ему Е Юн. – Заражения нет, но она все равно заболела.

Затем она повернулась, чтобы уйти.

– Подожди! – позвала я, не готовая ее отпускать.

Я так долго думала, что она мертва. Неважно, ненавидит она меня или нет: главное, что Е Юн жива – назло всем.

Когда она посмотрела на меня, я спросила:

– Какой у тебя эми-эран из Подземного мира? Леопард, как у Ву Ина?

– Нет, – ответила она после паузы. – Мой эми-эран – феникс.

– Я не удивлена.

Намек на улыбку обозначился на ее губах.

– Я назвала ее Хуан-гу, – сказала она тихо. – «Императрица».

Затем она покинула комнату.

Ву Ин бросил на пол рядом со мной стопку одежды.

– Переоденься. Идти нам недолго.

Под глазами у него залегли тени: похоже, ночь он провел без сна. Лоб и щеки Ву Ина блестели от пота, очевидно, голова у него болела ничуть не меньше, чем у меня. Но я не почувствовала жалости.

Окровавленное лицо Леди до сих пор стояло у меня перед глазами.

Прежде чем уйти, Ву Ин сказал:

– Призови Луч. Ты не сможешь дотянуться до своего Совета на таком расстоянии, но это поможет от мигрени.

Я послушалась. Позволила жару сформироваться в основании шеи и послала невидимый луч света в примерном направлении Олуона.

Свет остыл и исчез, когда встретил лишь пустоту. Однако Ву Ин оказался прав: боль перестала быть такой невыносимой.

Одежда была сшита из окрашенной воском ткани, в которой роились пахнущие специями воспоминания об Олуоне, где Ву Ин, вероятно, ее и купил.

Он принес для меня также сапоги и плащ – синий, как у него, из теплой шерсти.

Я оделась и прошла в главное помещение. Там я увидела то, чего не заметила накануне: на стенах висели изображения зверей и карты Подземного мира. На подушках лежали забытые доски, исписанные мелом на сонгландском. Учебный класс.

На самой длинной стене от одного конца до другого протянулась карта континента с яркими точками, отмеченными на ней камнями переноса в каждом королевстве.

Мы с Ву Ином уселись на Хьюна и вскоре пересекли один из покрытых соснами утесов. Через час мы остановились возле изогнутой пещеры в скалистой горе – высокой и узкой, как кошачий глаз. Светящиеся синие вены, которые вились по всему Сагимсану, сходились здесь, образуя зигзаги-молнии на земле. В холодном воздухе пульсировала энергия: когда мы слезли с Хьюна, эта сила загудела и во мне, исследуя мое тело с неустанным любопытством. Эми-эран выгнул спину, навострив уши. Интересно, что это за место такое, если оно могло заставить нервничать даже зверя, видевшего Подземный мир?

– Хьюн подождет снаружи, – сказал Ву Ин, наклоняясь, чтобы снять поношенные кожаные сапоги. – Советую тебе сделать то же самое, – он кивнул на мои ноги.

– Зачем?

– Чтобы выказать уважение.

– Пока ты не объяснишь мне, где мы, я никуда не пойду.

Ву Ин бросил напряженный взгляд на вход в пещеру.

– Я не должен показывать тебе пещеру. О ней известно только членам королевской семьи Сонгланда и шаманам. Но… – Ву Ин вздохнул. – В глубине горы скрыта история. Она объясняет происхождение Искупителей и проклятие Сонгланда. Но все здесь зачаровано – понять историю могут лишь представители определенных династий. Согласно шаманам, Кунлео – одни из них. Когда Леди пришла в Сонгланд шестнадцать лет назад, прося помощи с переворотом… я привел ее сюда. Она прочитала историю, но ничего мне не объяснила, дескать, слишком опасно. Просила меня довериться ей, и я это сделал. – Его лицо очертилось резче, а затем вновь смягчилось в отчаянии. – Я должен знать, что здесь скрыто, Дочь Леди. Пожалуйста. У нас мало времени. Церемония Продления Перемирия – завтра вечером.

– Ты никогда не называл меня по имени. – Я нахмурилась, чувствуя себя странно бодрой в разреженном воздухе, словно несколько месяцев провела во сне и лишь недавно очнулась. – Она – часть меня, Ву Ин, но мы – не один человек. И никогда им не будем.

Он моргнул, переваривая это. Затем кивнул и коснулся моей руки:

– Пожалуйста, Тарисай.

Я позволила его пальцам сомкнуться вокруг моих. Вместе мы проскользнули в пещеру и спустились в сердце горы Сагимсан.

Глава 32

Факела не понадобилось. Прозрачные синие молнии сверкали на стенах туннеля, и мы двигались словно в потоке – энергия текла в одном направлении.

Мы спускались все ниже, и ниже, и ниже.

Мы остановились у входа в круглый каменный зал. На потолке поблескивало изображение пеликана с сияющими крыльями. На полу был изображен такой же символ, как в Имперской Библиотеке Олуона и на барабане Айеторо: два пересекающихся солнца в кольце сцепленных рук.

У меня перехватило дыхание. Словно воздух исчез, и я вдохнула чистую синюю энергию, пульсирующую теперь в висках.

Противоположную стену зала покрывали тысячи ярко светящихся знаков.

– Сердце Сагимсана, – объяснил Ву Ин. – Каждая синяя вена, которую ты видела в горе, начинается здесь. Я не могу прочесть то, что тут написано. Но ты можешь.

– Как?

Я осторожно подошла к стене, щурясь на надпись. Наслоение символов было таким сложным, что у меня заболели глаза.

– Я не понимаю.

Но слова вдруг зазвучали: вокруг меня зазмеился шепот, похожий на соблазнительную колыбельную. Моя рука поднялась словно сама по себе, и пальцы прижались к стене.

Символы запрыгали, складываясь в головокружительный узор. Я ахнула: они покрыли мое тело, цепляясь к коже, как бегущая вода. Я зажмурилась.

Когда я снова открыла глаза, символы исчезли… вместо на них на стене мерцали четыре слова:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, НАСЛЕДНИЦА ВУРАОЛЫ».

– Сосредоточься, – донесся до меня далекий голос Ву Ина. – Слушай.

Все стихло, а потом мои уши наполнил другой голос: приятный низкий гул, похожий на рокот бездонного океана.

Голос был не молодой и не старый, не мужской и не женский. Но я понимала, даже не видя его обладателя, что сила, заключенная в нем, способна уничтожить меня одним-единственным словом.

«Тарисай».

Я упала на землю, дрожа.

«Не бойся меня».

– Не бояться? – прошептала я, ощущая холодный пол. – Но ты ведь…

У меня перехватило дыхание: я пыталась осмыслить невозможное. Но я уже знала правду всем своим существом.

– Ты – Сказитель.

Задумчивая пауза.

«Я – воспоминание Сказителя, – ответил голос. – Доверенное горе на тот случай, если во мне возникнет нужда. У тебя есть уши. Откроешь ли ты их?»

Я глупо кивнула.

«Тогда ты услышишь, наследница Вураолы».

Зал исчез. Часть меня знала, что я все еще нахожусь внутри заряженной энергией горы. Я неподвижно лежу на полу, а Ву Ин нависает над моим телом, обеспокоенно водя рукой перед моими невидящими распахнутыми глазами.

Но другая часть меня проносилась сквозь море образов, запахов и звуков. Я парила над лоскутным одеялом из королевств: города строились и разрушались, меняясь с течением времени прямо у меня на глазах.

Несколько тысяч лун назад два воина, брат и сестра, наблюдали, как их родину разрывают на куски. Из глубин приходили монстры, распространяя болезни, а острова воевали друг с другом. Эноба был отважен, но Вураола – мудра. Она видела, как разобщенность ослабляет человечество в войне против абику. Когда она сказала об этом Энобе, он поработил алагбато, потребовав у него силу, чтобы объединить двенадцать королевств.

Я вернулась в саванну Суоны. Наблюдая за всем с высоты, как звезда, я видела, как широкоплечий воин приблизился к алагбато – Мелу, на пятьсот лет младше. Бессмертный спокойно спал возле озера, подогнув светящиеся крылья под длинные гладкие ноги.

С кошачьей ловкостью воин защелкнул на руке алагбато изумрудный наруч.

По спине у меня прошелся мороз. Я поняла, что именно благодаря этой истории Леди узнала, как поработить Мелу.

Своим первым желанием Эноба потребовал создать твердь поверх океана, объединив двенадцать островов в один. Алагбато-эру сказал: «Сделано», – и воду на многие мили вокруг покрыла земля. Эноба был доволен. Он пересек новый континент с грозной армией. Но столь обширные земли не покорить одним лишь копьем: тогда Вураола завоевала сердца и разумы людей своими словами.

И все же брат и сестра сомневались в победе над абику. Эноба вернулся к эру и загадал второе желание: силу, чтобы править империей вечно. Для этого эру взлетел в небеса и украл два луча у палящего солнца.

«Человек не способен избежать старости, – предупредил эру. – Но за каждое сердце, тронутое твоим Лучом, один из клинков смерти не сможет коснуться тебя, Эноба. Твои наследники станут еще сильнее, поскольку уже при рождении будут неуязвимы к определенному виду смерти. Возьми этот Луч, а второй отдай сестре. Она ровня тебе: никто не создан, чтобы править в одиночку».

Но Эноба, видя народы, которые он завоевал своим копьем, ответил:

«В этом мире нет мне равных».

И проглотил оба Луча один.

Саванна Мелу исчезла, и время снова промчалось вперед: вырубались леса, строились деревни и города, правителей короновали.

«Правление Энобы было долгим и принесло мир. Благодаря Лучу он пережил Вураолу, и, хотя он скорбел о сестре, гордыня заставила его стереть ее историю с лица земли. При Перемирии монстры из Подземного мира исчезли с континента. В каждом королевстве рождались дети-Искупители. Но спустя годы, видя рыдающих на улицах родителей, у которых забирали детей, народ Аритсара зароптал.

«Почему мы должны жертвовать нашими детьми ради мира, – шептались жители Аритсара, – если император не должен жертвовать своими?»

Эноба заставил абику пообещать, что олуонские дети никогда не будут рождаться Искупителями.

Эноба боялся восстания. Надеясь успокоить подданных, он вернулся к эру и загадал свое последнее желание: чтобы только дети из Сонгланда становились Искупителями, но никогда – дети из Аритсара. Эру с неохотой даровал Лучу новую силу: возможность создать священный Совет и объединить одиннадцать душ со своей собственной.

Перемирие, объяснил эру, скреплено кровью – по одной капле от каждого правителя. Он сравнивал это с вытягиванием соломинки в игре: пока кровь всех правителей представлена в равном количестве, никто не вытянет короткую соломинку. Проклятие Искупителей не падало на конкретное королевство: все жертвовали одинаково.

Но теперь, когда Эноба объединил одиннадцать душ со своей, кровь императора содержала силу всех двенадцати королевств. Эноба добавил более длинные соломинки в игру. Когда правители континента собиралась вновь, чтобы возобновить Перемирие, кровь Энобы дополняла силу двенадцати аритских правителей, повышая шансы против Сонгланда. После этого Искупители в Аритсаре больше не рождались.

Заподозрив нечестную игру, сонгландцы восстали, отказавшись отдавать своих детей. Но абику отомстили, наводнив землю монстрами и болезнями, пока наконец полные горя и ярости сонгландцы не подчинились.

С тех пор они исправно посылают своих детей в Подземный мир – три сотни каждый год.

Тайна Энобы умерла вместе с ним. Но каждые сто лет его проклятие снова падает на Сонгланд во время Продления Перемирия, когда потомки Энобы проливают кровь на его щит.

Теперь голос показал мне другую сцену: не прошлое, но будущее. Я увидела Имперский Зал, роскошно украшенный для церемонии Продления.

Щит Энобы несли к платформе. Дайо с императорскими регалиями, в короне погибшего отца, стоял, окруженный правителями континента. Я почувствовала полный отчаяния взгляд Ву Ина, услышала крики родителей Е Юн и увидела тысячи детей, падающих в холодную пасть ямы, из которой им никогда не выбраться…

Дайо наклонился над щитом, порезав руку: его кровь закапала на щит.

– Нет! – закричала я. – Нет!

Ради какой истории ты живешь, наследница Вураолы?

А затем все исчезло.

* * *

Надо мной нависало лицо Ву Ина.

– Ты очнулась. – Он вздохнул, опустив плечи. – Ты едва дышала. Я боялся…

Он замолк, не договорив, и помог мне сесть. Его руки казались слишком горячими на моей влажной коже. Перед глазами все немного расплывалось, как будто часть меня все еще парила над телом.

Символы исчезли с кожи, вернувшись на стену. Но теперь все казалось другим, а геометрические узоры Ву Ина на лице теперь приводили меня в ужас.

– Вы прокляты, – выдавила я. – Ты, Е Юн, Искупители – Кунлео прокляли всех вас.

Ву Ин застыл, как изваяние.

– Я знал, – прошептал он. Мир закружился, когда он помог мне встать. – Ты можешь рассказать мне подробности, когда вернемся в убежище. Пойдем. Гора высасывает наши силы. Попытайся не уснуть, иначе можешь и не проснуться.

Мы вернулись в домик Искупителей и упали без сил на пол в учебном классе. Когда Е Юн дала нам подкрепиться рыбой и мясным бульоном, я рассказала Ву Ину все.

Он напрягался все больше с каждым моим словом, а когда я закончила, он проскрипел:

– Она знала. – Ву Ин побелел от ярости. Глаза его блестели от слез. – Все это время! – выкрикнул он. – Леди знала, что Перемирие проклянет сонгландцев снова, и все равно собиралась его возобновить!

Дети в страхе выбежали из класса. Я прижала мокрую тряпку ко лбу Ву Ина, затем к своему, вспомнив строчки из дневника матери:

«Я заплачу за мир высокую цену, как и мои предки».

Недоверчиво нахмурившись, я села на полу.

– Подожди. Может, матушка пыталась выровнять чаши весов? Она ведь помазала тебя, разве нет? В воспоминаниях Сказителя я увидела, что Продление Перемирия схоже с игрой в вытягивание соломинки, в которой у Сонгланда неравные шансы. Но благодаря тебе кровь матушки символизирует и Сонгланд, и Аритсар. Если бы ее кровь окропила щит Энобы, то Перемирие снова стало бы честным. Искупители будут рождаться по всему континенту, как раньше.

Ву Ин поразмыслил над этим. Затем медленно покачал головой.

– Она с самого начала не хотела помазывать меня, – прошептал он. – А когда решилась, то изо всех сил старалась свести на нет мою кровь в своей.

Я закусила губу. Коснулась ладонью щеки Ву Ина:

– Можно?..

Он кивнул, и я провалилась в воспоминание, где падал снег.

* * *

Мне десять лет, и я выжил в Подземном мире. Я топчусь возле священной пещеры Сагимсана и дрожу от холода. Улыбаюсь при мысли о ней. Пахнущее мясом дыхание Хьюна согревает мне макушку, а усы зверя щекочут лоб. Мой лучший и единственный друг рычит, неодобрительно покусывая меня за волосы.

– Не смотри на меня так! – Я смеюсь. – Я доверяю ей, ясно? Когда она разгадает знаки, то сумеет нам помочь. Больше не будет Искупителей… таких, как я.

Хьюн только вздыхает, выпуская облако пара в морозный воздух. Я резко поднимаю голову: в пещере слышатся шаги. Когда появляется Леди, я бегу к ней. Она пахнет металлом и энергией Сагимсана. Какое-то мгновение она стоит прямо в своем отороченном мехом алом плаще, столь же величественная, как в день нашей первой встречи.

Затем ее ноги подкашиваются: память Сказителя исчерпала силу Леди.

Прежде чем она успевает упасть, я подставляю свое плечо для опоры.

– Спасибо, – говорит Леди, искренне улыбаясь. – Ты спас меня.

– Ты спасла меня первой, – отвечаю я, и она смеется, разлохмачивая мне волосы.

– Да, дорогой. Полагаю, что так.

Вернувшись из Подземного мира, я думал, что моя жизнь отрастит крылья и воспарит, как журавли над морем Гайолдзюн. Я думал, что свободен: что я больше не ходячая жертва, вызывавшая чувство вины и скорби у всех, кто меня видел.

Однако во дворце Юнсань-ду меня преследовал шепот. Я стал «адским мальчиком». Служанки раздевали меня догола каждое утро, пытаясь оттереть метки на коже солью и ледяной водой. Придворные дразнили Хьюна и били палками, пытаясь выгнать диковинного зверя из дворца, а родственники при виде меня плевали через плечо, чтобы отпугнуть зло.

Минь Цзя, моя отважная сестра, сделала все возможное, чтобы защитить меня. Но только матушка могла бы прекратить издевательства… а она целыми днями плакала.

«Ты пахнешь смертью, мой мальчик, – рыдала она. – Мой бедный, мертвый мальчик».

«Но я не мертв, – напоминал я ей. – Я жив. Я вернулся».

Но она продолжала заливаться слезами, и тогда я понял правду: в глубине души мать хотела бы, чтобы я никогда не возвращался.

Долгие годы она готовилась к моей смерти. Лишь так она могла смириться с неизбежной потерей. Но вместо принесенного в жертву ангела она получила живого и проклятого сына.

Что ж, я не стал ее обременять. Однажды утром я собрал вещи, взял еду в дорогу и уехал верхом на Хьюне к Сагимсану. Если бы не эми-эран, я бы околел в первый же месяц.

А позже на горе появился ангел в облике женщины. Снежинки сверкали в пышных черных волосах, спасительница позвала меня по имени, и голос ее был подобен музыке. Когда она нашла мой жалкий лагерь, то вынула припасы из своей сумки и развела костер. Соблазнительный запах сладкой рыбы и лапши со специями выманил меня из убежища – мои запасы давно закончились.

Она выходила меня: завернула меня в одеяло из шкуры пантеры и кормила рагу с ложечки.

– Кто ты? – спросил я сипло.

– Друг, – сказала она, убирая волосы с моего лба. Темные пальцы были теплыми, как будто она принесла с собой солнце. – Ты можешь называть меня Леди.

– Ты чужестранка. Это из-за тебя на Перевале Цзинва вьюга не утихает уже неделю.

– Боюсь, ты прав. Правительница Хэ Сунь не пригласила меня в свое королевство, хотя я посылала ей письмо за письмом. – Она нахмурилась, плотнее закутываясь в свой алый плащ. – К счастью, я не собиралась идти до столицы Сонгланда. Я только хотела найти тебя.

– Зачем?

– До аритской границы дошли слухи о принце-Искупителе, который сбежал на гору Сагимсан. Королева Хэ Сунь очень беспокоится.

Я хмыкнул:

– Сомневаюсь. Она хочет, чтобы я умер.

Я рассказал о том, как со мной обращались во дворце. Слушая меня, Леди внезапно смягчилась: в этот момент она выглядела неожиданно уязвимой. На ее точеном лице проступил гнев.

– Я знаю, как жестоки могут быть люди во дворце, – прошептала она, сочувственно сжав мои ладони. – Особенно по отношению к детям, которых боятся.

– Я бы не обращал внимания на придворных. Но матушка…

– Понимаю, Ву Ин. Мой отец тоже не хотел меня видеть.

Какое-то время мы сидели молча, держась за руки и наблюдая, как снежинки падают в костер.

– Ты замечательный мальчик, знаешь? – вдруг произнесла она. – Королева Хэ Сунь тебя не заслуживает – и ей это известно. Я слышала, она мучается виной. Если бы ты вернулся сейчас, – сказала Леди задумчиво, – она бы дала тебе все, что захочешь.

– Мне ничего от нее не нужно.

– Ах, – выдохнула Леди, избегая моего взгляда. – Зато мне – нужно. Я хочу обезопасить детей вроде тебя. И если ты убедишь свою мать ненадолго одолжить мне королевскую армию, я смогу сделать так, чтобы больше ни один сонгландский ребенок никогда не пересекал Разлом.

Мое сердце забилось чаще.

– Как?

– С твоей помощью, дорогой. Где-то в глубине горы скрыта пещера с особенным секретом. Мне сообщили, что только некоторые сонгландцы способны ее найти: верховные шаманы и члены королевской семьи.

Я сглотнул. Разумеется, я знал, как найти священную пещеру Сагимсана. Каждый год моя семья совершала туда паломничество, чтобы оставить у входа подношения и помолиться о процветании Сонгланда. Внутрь заходить не полагалось, но однажды я тайком проскользнул туда, сгорая от любопытства.

Я обнаружил зал с загадочными светящимися знаками на стене. Потом я упал в обморок – легкие сжимал тяжелый синий воздух. В итоге меня спасли шаманы, и я еще два дня не приходил в сознание.

– Я не могу показать тебе пещеру, – расстроенно ответил я. – Об этом должны знать только члены моей семьи.

– Кто тебе это сказал? Те, кто издевался над тобой в Юнсань-ду и давал обидные прозвища? – Леди замолчала, позволив мне поразмыслить над ее словами. Потом добавила: – Кроме того, я могу стать для тебя семьей, дорогой. Если ты позволишь.

Я положил голову ей на грудь, и она поведала мне самую прекрасную историю, которую я когда-либо слышал. О группе помазанных детей, таких же изгоев, как я. О том, что они выросли вместе и путешествовали по миру, разделяя одно сознание на всех. Их любовь так сильна, что разлука вызывает болезнь и даже смерть.

– Где они сейчас? – спросил я с благоговением.

– Ждут на границе Аритсара.

– Ты по ним скучаешь?

– Да, хотя Лучезарные не подвержены лучевой тоске. Я бы не провела их через Перевал Цзинва: для бури хватило и одной чужестранки. У меня есть три Помазанника и еще несколько тех, кто питает надежды. – Она улыбнулась. – Когда-нибудь нас будет двенадцать.

Леди объяснила, что могла помазать и меня. И я никогда не буду больше адским мальчиком или жертвой. Я буду только Ву Ином: освободителем Искупителей.

На другой день я повел ее к пещере.

– Ты поняла значение символов? – спрашиваю я нетерпеливо, обнимая Леди за талию, пока Хьюн везет нас в лагерь. – Ты спасешь Искупителей? Ты помажешь меня?

– Я… – Леди трет виски. – Я узнала множество вещей. Но не донимай меня пока, Ву Ин. Мне надо подумать.

Я спрашиваю ее снова, уже на следующее утро, пока Леди вынимает кролика из капкана, рассеянно сворачивает зверьку шею и снимает с него шкуру, чтобы пожарить тушку на огне.

– Ты уже закончила думать, Леди?

Помедлив, она говорит:

– На самом деле в помазании нет ничего хорошего, Ву Ин. Это на всю жизнь, знаешь? И тебе придется очень много работать, не говоря уже о лучевой тоске. Почему бы тебе не присоединиться ко мне в качестве… – она делает краткую паузу, – почетного члена семьи? Это то же самое.

– А вот и нет, – возражаю я, хмурясь. – У меня не будет Луча.

Леди смеется.

– Нам не нужен Луч, чтобы любить друг друга, дитя. А давай ты соберешь вещи и вернешься в Юнсань-ду? Я подожду тебя здесь, и ты убедишь королеву Хэ Сунь увидеться со мной. Тогда я нанесу ей визит и заберу тебя из дворца. Мы уйдем вместе, далеко и навсегда. – Леди моет окровавленные руки в снегу, затем подходит ближе, чтобы завернуть меня в свой плащ и прошептать на ухо: – Как только королева одолжит свою армию, мне понадобится прекрасный юный принц, чтобы вести ее. Только вообрази…

– Ты не хочешь меня помазать! – К моему стыду, у меня дрожит нижняя губа. – И боишься взять меня с собой. Прямо как матушка.

Леди опускается на колени, чтобы заглянуть мне в лицо, и сжимает мои плечи.

– Я – не такая, как королева Хэ Сунь, – шепчет она, пригвождая меня к земле взглядом своих ярких черных глаз, но мне кажется, что обращается она, скорее, к самой себе. – Я бы никогда не отреклась от ребенка из страха. Я не похожа ни на отца, ни на Олугбаде. Я лучше. Я – другая.

– Тогда помажь меня.

Она напрягается. Затем вдруг улыбается:

– Нет, дорогой. Во всяком случае, пока. Сначала ты должен полюбить меня, помнишь?

– Тогда все в порядке, – говорю я. – Я уже тебя люблю.

У Леди перехватывает дыхание: она смотрит на меня удивленно и горько.

– Великий Ам. Ты серьезен!

Я киваю, и она грустно смеется, целуя меня в лоб.

– Неудивительно, что Кунлео всегда помазывали только детей. Любовь так проста в твоем возрасте.

Несколько минут она ходит туда-сюда, избегая Хьюна, который сидит поблизости, вылизывает лапы и скалит на нее зубы.

Неожиданно она останавливается, бормоча себе под нос:

– Изокенская кровь все уравновесит. Несколько метисов из разных королевств… Рискованно, но может сработать. В Совете еще есть место. Нужно только найти правильных кандидатов. Да… стоит попытаться.

Она достает из-под плаща цепочку с флаконом, висящую на шее. Полные губы Леди решительно поджимаются, затем опять расцветают в милой улыбке, когда она поворачивается ко мне:

– Подойди, дитя.

Я бегу в ее распахнутые объятия, и она мажет мой лоб маслом. Меня охватывает ее Луч. Я морщусь, когда Леди достает нож и режет сперва свою ладонь, а после – мою, смешивая нашу кровь.

Слова Леди льются в уши подобно пчелиному воску: так же оглушающе и сладко.

– Прими же свое помазание.

Глава 33

Покинув разум Ву Ина, я задрожала: меня трясло от фантомного ощущения объятий матери.

– Несмотря на все усилия, Леди так и не заполучила армию Сонгланда, – пробормотал Ву Ин, печально улыбнувшись на полу класса. – Я пытался убедить матушку годами, но Минь Цзя всегда удавалось ее отговорить, – объяснил он. – Сестра всегда была умнее меня. Она пыталась предупредить меня о Леди, но я не слушал. Так что Минь Цзя умыла руки. Я ее не виню.

После некоторой паузы я спросила:

– Кэтлин – не единственная изокенка в Совете матушки, верно?

– Конечно. Они все изокены, за исключением меня и трех первых Помазанников.

– Значит, укрепляя свою кровь, чтобы многократно представлять аритские королевства через каждого советника смешанной расы…

– Как я уже сказал, Леди надеялась свести на нет мою кровь, чтобы все шансы снова были против Сонгланда. Поэтому она не помазала последнего советника. Хотела найти идеальную изокенскую смесь.

Я поежилась.

– Это так бессердечно. Словно она выбирала породистых животных на рынке. – От всего этого у меня закружилась голова. – И разве изокенская кровь не слабее? Чистокровные члены Совета представляют родное королевство целиком и полностью, а изокены – только наполовину…

– Или их кровь представляет каждое королевство на сто процентов. Никто точно не знает, как работает магия щита Энобы. Но Леди должна была попытаться. Она понимала, что жители Аритсара восстанут, если их дети будут рождаться Искупителями. Она бы ни за что не рискнула троном.

В горле у меня образовался ком. Моя мать мертва, а я даже не знала, что мне следует по этому поводу чувствовать. Должна ли я оплакивать принцессу Кунлео, ребенка, от которого отказался родной отец и которого изгнал брат… девочку, к которой мир оказался так жесток? Или я должна проклинать Леди, расчетливого стратега, готовую убить тысячи невинных? Вероятно, выбирать и вовсе не стоило. В любом случае на слезы времени уже не осталось.

– Я могу остановить это, – сказала я, хватая Ву Ина за плечо. – Церемония Продления Перемирия – завтра на закате. Отнеси меня в столицу империи. Я остановлю Дайо.

Ву Ин просиял было – и тут же снова помрачнел.

– Я слишком слаб, – сказал он. – Рана в боку достаточно глубока, да и тело все еще привыкает к потере Луча. Я не долечу до Олуона. Ты можешь поехать на Хьюне. Но добраться до Ан-Илайобы вовремя ты сможешь, только если… – Не договорив, он посмотрел на карту на стене, избегая моего взгляда.

На карте я насчитала одиннадцать королевств между горой Сагимсан и Олуоном. Я похолодела.

Единственный способ оказаться к закату в Ан-Илайобе – это воспользоваться двадцатью шестью камнями переноса.

После шести прыжков подряд мое тело начнет распадаться на части. Если повезет, легкие начнут отказывать только на десятом. Однажды какой-то мужчина сумел пережить пятнадцать перемещений, однако остаток жизни провел изувеченным и прикованным к постели. Но двадцать шесть?

Я умру в первые же несколько минут после того, как найду Дайо. Если вообще доберусь до Олуона.

– Все кончено, – сказал Ву Ин. – По крайней мере, для этих детей здесь. Ай Ри, Цзесун, Чеул и все остальные. Может быть, через сто лет потомки Дайо покончат с Перемирием. А пока… – Он невесело улыбнулся. – По крайней мере, мы знаем, кого винить в наших кошмарах.

* * *

Той ночью я спала плохо и проснулась ничуть не отдохнувшей. Когда Е Юн предложила мне завтрак, я покачала головой. В ушах до сих пор отдавались эхом крики детей из видения в пещере.

– Мне нужно проветриться, – сказала я.

Е Юн не сдвинулась с места, загораживая проход.

– Ты расстроила Принца-Предателя. – Она выглядела встревоженной. – Мы слышали ночью, что он плакал. А он никогда не плачет.

– Мне жаль, Е Юн. Он будет в порядке спустя некоторое время. Не волнуйся.

– Взрослые всегда так говорят. «Не волнуйся». Как будто они знают. Как будто они могут защитить тебя хоть от чего-нибудь.

Мгновение она внимательно разглядывала мои напряженные плечи и опухшие глаза. Ее лицо смягчилось.

– Иногда, вспоминая Подземный мир, я вою часами напролет. Я не могу этого делать перед мелкими, но, когда становится совсем невыносимо, я иду к святилищу, – Е Юн показала на окно, за которым виднелась каменистая, заросшая мхом тропа, уходившая в лес за домом. – Оно очень старое. Принц-Предатель говорит, что шаманы построили его много веков назад. Оно предназначено для молитв, но, когда я плачу там… вряд ли Сказитель возражает.

Я кивнула:

– Я тоже так думаю.

И поскольку пойти мне было больше некуда, я вышла из дома и свернула на тропу. В деревьях звенела музыка ветра – продолговатые колокольчики. В ветвях мерцали разноцветные кристаллы: наверное, их привязали несколько десятилетий назад, когда эти высокие деревья были маленькими.

Колокольчики звенели все громче, пока тропа не закончилась. Я добралась до святилища. Я увидела сооружение с отслаивающейся темной крышей, обросшее плющом. Остатки сада медитаций отмечали аккуратные кучки гладких камней. Мраморный алтарь, оставшийся необъяснимо чистым, находился за лабазом, а на покрытом зеленью фасаде постройки имелась выцветшая от времени фреска: Пеликан Ам, расправивший крылья.

Я упала на колени. Штаны немедленно промокли от грязи. Я задыхалась, чувствуя себя пойманной в клетку без стен, в высоту протянувшуюся до пасмурного сонгландского неба. Я подвела Аритсар. Я подвела Дайо. А сейчас я подводила Е Юн, Ай Ри и бесчисленных других детей.

Монстры – ничто. Настоящий ужас представляли люди вроде меня: те, кто видел чужие страдания, слышал крики сотен поколений на мили вокруг, но ничего не сделал.

Над головой опять зазвенели колокольчики. Мягкий ветерок пронесся по святилищу, и на мгновение глаза пеликана на фреске вспыхнули.

– Что бы я ни делала, этого недостаточно, – сказала я фреске. – Тех, кого я спасаю, слишком мало, а тех, кому причиняю боль, – слишком много. Даже через десять лет первых не станет больше, чем вторых. Даже за сто. Или за тысячу…

Влажный ковер из сосновых игл внезапно показался мне ужасно соблазнительным. Мой голос стих до шепота, и я легла на землю, прислонившись щекой к камням.

Могли пройти часы или минуты. Я потеряла счет времени, но меня это не тревожило. Колокольчики звенели все громче и дисгармоничнее, холод усиливался, и вскоре меня охватил сон – тот самый, от которого заснувшие зимой путешественники могут не проснуться.

Но прежде чем мой разум утонул в этой холодной неподвижной воде навсегда…

Что-то вспыхнуло на фасаде святилища. На меня накатили волны жара, словно ураганный порыв ветра от взмаха крыльев гигантского создания.

Затем раздался голос – не старый и не молодой, не женский и не мужской, но теплый, как солнце ясным утром в саванне, и громкий, как барабан гриота.

«Не спрашивай, как много людей ты можешь спасти. Спроси, Тарисай: в каком мире будут жить спасенные?»

Голос, мягкий и спокойный, наполнял собой всю гору Сагимсан.

«Какой мир стоит того, чтобы выжить в нем, Вураола?»

Затем я проснулась. В одиночестве.

Колокольчики замолкли. Я села, сонно моргая: сосновые иглы попадали с моих волос. Небо окрасилось золотыми полосами. Утро давно сменил день: оставалось всего несколько часов до заката.

Я вскочила, развернулась и побежала обратно по тропинке. Я не остановилась, чтобы подумать, почему мой плащ теперь теплый, как жаровня, а не влажный от снега. Я не размышляла над тем, почему ощущаю в теле бодрость и гибкость, а конечности не онемели после лесного холода. Я не спрашивала себя, был ли голос настоящим или только мне почудился.

Я знала одно: мир, стоящий того, чтобы выжить в нем, не должен быть построен на страданиях детей.

Когда я вернулась в убежище, Е Юн стояла на крыльце с Ай Ри за спиной, мрачно наблюдая за тем, как я залезаю на Хьюна.

– Прощай, – сказала она, не спрашивая, куда я еду.

Я прошептала в ухо Хьюна место назначения и слегка сжала спину леопарда коленями, понукая сдвинуться с места. Затем, провожаемые напряженным взглядом Е Юн, мы навсегда скрылись за склоном холма.

* * *

Горный воздух обжигал легкие. Волосы развевались на ветру и хлестали меня по плечам. Я цеплялась за Хьюна. Эми-эран бежал вниз по Перевалу Цзинва, оставляя в снегу дымящиеся отпечатки лап. Буря прекратилась: древняя магия, вероятно, почувствовала, что я покидаю королевство.

Теперь перед нами простиралась белая пустошь. Вдалеке границу Аритсара отмечала укрепленная стена, а за ней находился первый камень переноса.

Горы Цзинва соседствовали с двумя аритскими королевствами: Морейо на западе и Бирасловом на востоке. Хьюн направился к последнему, и бледнокожие пограничники с ужасом смотрели, как я приближаюсь к стене. Я прижалась к жилистой спине Хьюна: мимо летели стрелы. Стражники находились слишком далеко, чтобы видеть мое кольцо советника – они приняли меня за вторженца. Но я не собиралась останавливаться. Пригнувшись, я достала из-под туники маску принцессы.

Стрелы задевали неестественно толстую шкуру Хьюна, но соскальзывали, не причиняя вреда. Сглотнув – в горле пересохло, – я выставила маску перед собой и назвала ее имя. Я должна была верить. Я должна была верить в то, что говорю, или маска могла не послушаться.

– Иялойе! – закричала я…

… но ничего не произошло.

Ни света. Ни знака. Может, все оказалось ложью? Олугбаде был прав. Возможно, у меня нет Луча. Возможно…

Затем я вспомнила: Леди мертва.

Я отложила маску принцессы и вместо этого схватила маску императрицы.

– Обабирин! – прокричала я, пока Хьюн мчался к стене. – Обабирин!

Глазницы обсидиановой львицы вспыхнули ярким светом, который заставил стражников в страхе отступить.

Поток стрел прекратился.

– Я – Тарисай Кунлео! – объявила я с бешено стучащим сердцем. – Я – наследница Луча Вураолы. Обабирин!

И Хьюн перелетел через проход в стене.

Камень переноса находился в нескольких ярдах. Воины кричали и пытались преградить нам путь.

Я снова взревела староаритское слово – очередная вспышка света заставила воинов замереть. Хьюн перепрыгнул через них, выбив воздух у меня из легких, и, приземлившись, продолжил бежать. Еще один ярд и еще, и с дрожью, которая пробрала меня до костей, мы воспользовались первым камнем переноса.

Сквозь накатывающие волны дурноты я ощутила сладковатый аромат рисовых полей и услышала удивленные возгласы. Согласно карте в учебном классе убежища, теперь я находилась на северо-западной окраине Морейо, и следующий камень переноса был в двух милях к югу. Хьюн мчался дальше, проносясь через поля смазанным пятном, перепрыгивая через повозки и уклоняясь от перепуганных фермеров. Мы достигли следующего порта всего за несколько минут.

– Обабирин! – крикнула я, и мы перенеслись снова.

Прохладный морской воздух. Мы оказались на побережье Спарти. Внутренности угрожали выскочить через горло, и на ребрах, прижимавшихся к мышцам Хьюна, появились синяки. Но на отдых не было времени. Я могла только продолжать двигаться дальше.

После пятого перемещения левая рука онемела. Я сжала пальцы в кулак, пока мы мчались через туманные леса Мью, но после перемещения в Нонт большой палец все равно исчез.

После восьмого камня переноса в Джибанти я не чувствовала ног, а когда я делала вдох, грудь разрывало невыносимой болью, как будто одно легкое пропало.

Но лапы Хьюна продолжали отскакивать от земли.

«Ради какой истории ты будешь жить? Ради какой истории ты живешь?»

Меня окутал влажный воздух кетцальских тропических лесов. Перед глазами все расплывалось. Это было тринадцатое перемещение.

– Обабирин, – выдавила я, пока мы прорывались сквозь густые заросли, едва избежав дротиков, которые метали скрытые за деревьями воины.

На сей раз мой возглас закончился кашлем. Что-то забулькало в глотке. Изо рта на подбородок стекла полоска крови – я вытерла ее ладонью.

Семнадцатый камень перенес меня на пахнущий специями рынок Дирмы. Я не знала, кого торговцы испугались больше: огромного зверя из Подземного мира или его наполовину исчезнувшую всадницу, чья одежда была испачкана кровью и рвотой, а в призрачной руке светилась маска львицы. Перед глазами прыгали разноцветные пятна.

Я потеряла счет перемещениям.

Стена жара подсказала, что я оказалась в пустыне Благословенной Долины, а запах верблюдов и корицы напомнил о Кире. Я отстраненно задумалась, увижу ли ее когда-нибудь снова.

Вперед. Красная земля и разноцветные палатки Ниамбы.

Вперед. Трава везде, отдаленное гудение тутсу. Суона, поняла я с теплотой, прежде чем отключиться снова.

Когда я очнулась, вокруг раздавалось множество голосов. Меня окружали люди, а сверху нависало гладкое ониксовое лицо Энобы Совершенного. Статуя на рыночной площади.

– Я здесь, – пробормотала я губами, которых уже не чувствовала. Олуон. Я добралась до столицы. – Дайо. Я… я иду.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая Дворцовый холм в кроваво-золотой. Пока я ехала, правители уже выстраивались в очередь перед щитом Энобы. Дайо будет последним, так что, возможно, у меня есть еще шанс.

Я еще могу…

Стража перехватила меня у ворот Ан-Илайобы, наставив копья на Хьюна. «Маска», – вспомнила я смутно. В ушах звенело.

«Маска заставит их расступиться».

Но когда я попыталась схватить маску… ничего не случилось. Я не чувствовала рук. Не видела их.

Нет!

«Я – Тарисай Кунлео, – попыталась сказать я. – Наследница Луча Энобы. Узрите меня. Я здесь».

Но я больше не была здесь.

Впервые за несколько часов Хьюн перестал двигаться. Мое тело мерцало, то пропадая, то появляясь снова, – словно умирающий светлячок. Я открыла рот, чтобы произнести слова, но тут исчезли губы – осталась дыра в воздухе, пустота, наполненная молчанием.

– Злой дух! – завопили стражники. – Демоница! Она хочет проклясть Перемирие. Не подходите к ней и не впускайте ближе! Позовите жрецов из храма!

Я была так близко. Дайо ждал прямо за этими стенами и собирался совершить единственное преступление в своей жизни. Собирался решить судьбу тысяч детей, высушить целый океан историй.

Нет.

Я хотела закричать. Я сражалась с тенями, затмевающими взор. Умоляла свои ноги появиться.

«Я не призрак! – кричала я без слов. – Я – не ничто! У меня есть имя. Я не сгину в забвении, как все прежние девочки-Лучезарные».

Но я не могла ни говорить, ни привстать на Хьюне: когда я попыталась призвать старый гнев, возмущенный жар Луча… то ощутила лишь пустоту.

«Простите. – Я адресовала эту мысль Дайо, Санджиту, Кире, Е Юн и всем, кого подвела. – Я хотела написать для вас новую историю. Для каждого из нас. Я пыталась.

Я пыталась».

Затем остатки Тарисай Кунлео соскользнули со спины Хьюна, и мир вокруг выцвел до серости.

* * *

Я ожидала, что очнусь уже в Подземном мире, где меня схватят ледяные руки детей, которых обрекли на смерть мои предки. Я бы позволила им отомстить, утащить меня прочь в мир потерянных песен и похороненных надежд, далеко от солнечного света.

Однако до меня донеслось эхо знакомых голосов.

Призраки историй, в которых я участвовала, жизнь, которая утекала прочь.

«Пока ты не исполнишь ее третье желание, ни ты, ни я не будем свободны».

«А теперь ты любишь меня, Тарисай из Суоны?»

«Песнь живота: лекарство для страдающей души».

«Ты никогда не беспокоила меня, дочь. Только разочаровывала».

«Лишь одна вещь в мире сильнее желания. И это – цель».

Я парила, барахтаясь в теплом озере света. Кожа, органы и конечности исчезли в эфире камней переноса. Теперь они вернулись, с болью, но целые: словно я была сделана из глины и умелый гончар склеил меня воедино. Когда зрение прояснилось, я увидела знакомые раскосые глаза с золотыми искрами. Меня держали длинные тонкие руки, за которыми искрили прозрачные кобальтово-синие крылья.

– Мелу, – прошептала я. – Неужели эру – как абику? Ты можешь навещать Подземный мир?

– Нет. – Он просиял. – Абику – духи смерти. Алагбато же – хранители жизни. Мы не в Подземном мире… и я больше не эру.

Мелу поднял руку, и я ахнула: на ней больше не было изумрудного наруча Леди.

– Ты освободила нас обоих, дочь.

Я огляделась. Мы находились в Олуоне, прямо за дворцовыми воротами. Хьюн загораживал Мелу от дворцовой стражи. Солнце садилось. Но воины больше не целили в меня копья. Теперь они изумленно смотрели на нас, стоя на коленях и осеняя себя знаком Пеликана.

Мелу помог мне встать.

Моя испачканная кровью одежда пропала. Вместо нее на мне появилось зелено-золотое одеяние, облегающее тело, как вторая кожа, – такую прекрасную ткань не могли сплести человеческие пальцы. Руки сияли, словно их натерли маслом, а на шее висели две маски Айеторо. Их глаза светились.

– Как?.. – спросила я.

– Ты нашла свою цель. – Алагбато коснулся моей щеки. – Желания быть любимой оказалось недостаточно. Верности друзьям – тоже. Но желания справедливости, стремления написать новую историю для мира любой ценой – этого хватило. Теперь тобой уже не могут управлять человеческие желания.

В горле появился ком, но я лишь кивнула и подошла к Хьюну.

Зверь пригнулся: я забралась на него, сев боком, – перекинуть ногу через спину Хьюна в новом сверкающем одеянии оказалось невозможно.

– История еще не закончена, – сказала я Мелу.

Он кивнул:

– Тогда поторопись. Времени почти не осталось.

Я прошептала Хьюну, куда нам нужно попасть, и эми-эран сорвался с места.

Он пробежал через весь дворец: толпа стражников и придворных послушно расступалась перед нами. Мы пересекли двор, распугав павлинов и расплескав воду в фонтанах. Когда мы прибыли к высоким дверям Имперского Зала, я спрыгнула с Хьюна.

Воины, охранявшие дверь, наставили было копья на Хьюна, и тут же изумленно на меня уставились.

– Ваше Святейшество, – пролепетал с запинкой один из них – на воинах были красные повязки в знак траура по погибшему императору. – Мы слышали, что вас похитил злобный сонгландец. Его Императорское Величество будет рад вашему возвращению.

Я вдруг поняла, что они говорят о Дайо.

– Я должна его увидеть.

– Прошу прощения, Ваше Святейшество, но сейчас проводится церемония Продления Перемирия. Когда она завершится, император наверняка…

Хьюн оглушительно зарычал, заставив воинов отскочить в стороны. Воспользовавшись этим, я пробежала мимо них с бешено бьющимся сердцем и ворвалась в двери Имперского Зала.

– Стойте! – закричала я. – Остановите ритуал!

На меня уставилось множество взглядов. По толпе прошел потрясенный шепот, как ветер во время бури, но мне было все равно. Только один человек имел значение… и когда я увидела его, каждая кость в моем теле угрожала расколоться на части.

На платформе перед морем придворных стоял Дайо в регалиях покойного отца – прямо как в том видении на горе Сагимсан. Двенадцать правителей континента выстроились позади него с серьезными лицами, а мои коронованные братья и сестры наблюдали за церемонией чуть поодаль, на краю зала. Щит Энобы лежал на позолоченном постаменте: над ним нависала рука Дайо с прижатым к ладони кинжалом. Он застыл при виде меня.

– Стой! – сказала я, прокладывая себе дорогу между королями и королевами, которые немедленно начали возмущаться. Я схватила Дайо за запястье: – Не делай этого.

Но прежде чем Дайо успел ответить, раздались противные голоса, от которых волосы у меня на затылке встали дыбом:

– Привет, девочка-убийца.

Четыре абику стояли перед платформой, держась за руки. По-детски маленькие тела были серыми, словно демоны катались в пепле, а глаза светились розовым, как у крыс. Абику сохраняли полную неподвижность – я даже не заметила их, когда вбежала в зал.

Абику наклонили головы и произнесли одновременно:

– Ты снова вмешиваешься в наш договор? Значит, слишком мало жизней было потеряно в Эбуджо? Неужели ты жаждешь пролить еще больше крови?

– Только вы здесь жаждете крови! – выплюнула я и обратилась к Дайо: – Перемирие нечестное. Я не могу сейчас подробно объяснить, но ты должен мне поверить: Эноба сжульничал. Кровь Кунлео представляет собой все аритские королевства сразу, поэтому сонгландцы каждый раз проигрывают. Если ты завершишь ритуал, тысячи сонгландских детей будут обречены на гибель.

Зал ахнул. Дайо отшатнулся от щита, уронив кинжал.

– Я знала! – воскликнула одна из правительниц.

По ее акценту я с ужасом поняла, кто это: королева Хэ Сунь из Сонгланда. От ее глаз разбегались морщины, похожие на стрекозиные крылья, а из-под высокой короны поблескивали серебром волосы. В уголках рта пролегли горькие складки.

– Я знала, что Сказитель не мог так проклясть нас. – Ее голос дрогнул. – Это с самого начала были Кунлео.

– Ну разумеется, – огрызнулась молодая женщина рядом с ней.

Она была очень похожа на Хэ Сунь, только без морщин, и я узнала саркастический тон, который раньше слышала от ее брата. Я сглотнула, заподозрив, что, когда наследная принцесса Минь Цзя взойдет на трон, отношения между Аритсаром и Сонгландом будет весьма непросто наладить. И я ее в этом не винила.

– Дайо даже не догадывался, – настаивала я. – Никто не знал, кроме Энобы. Ву Ин может за меня поручиться.

– Вы знаете, где мой сын? – выдохнула Хэ Сунь. – Он в безопасности? Он жив?

Я кивнула:

– Это он меня сюда послал.

Я не стала упоминать, что оставила Ву Ина с лихорадкой и кровоточащей раной от стрелы.

– Мой наивный брат и раньше часто ошибался, – заметила Минь Цзя. – Почему мы должны верить, что новый император не осведомлен о проклятии? А даже если и так – какая разница! Аритский трон стоит на крови наших детей.

Ее лицо побелело от ярости. Я почувствовала то, что Ву Ин называл «суанхада»: одним плавным движением принцесса призвала ветер, который опрокинул щит Энобы. Тот приземлился у моих ног – кровь расплескалась по платформе. Абику зашипели, но Минь Цзя не показывала страха.

– Сонгланд не будет участвовать в Перемирии Искупителей.

Абику оскалились, продемонстрировав четыре одинаково острых набора зубов в неестественно широких ртах.

– Значит, вы желаете войны, – сказали они, – и возвращения Подземного мира на поверхность. Тысячелетия смертей и болезней, наводнений и пожаров. Что ж. Хорошо. Мы принимаем ваше решение.

– Нет! – воскликнул Дайо. – Не нужно войны. Мы заключим иное перемирие, которое защитит Сонгланд! – Он низко поклонился Хэ Сунь, которая опустила голову в ответ, а Минь Цзя лишь сурово скрестила на груди руки. – Мы утвердим новые условия для Перемирия Искупителей, – продолжил Дайо. – Абику продолжат воздерживаться от нападений на континент, включая Сонгланд. Однако чтобы искупить нашу вину за нечестный выбор в прошлом, следующие поколения Искупителей будут рождаться в Аритсаре.

Я поморщилась, предвидя то, что случится дальше. Послы и придворные из каждого аритского королевства воздели вверх кулаки, разразившись оглушительными протестами и направляясь к платформе.

– Прошу вас, – выдохнул Дайо. – Так будет справедливо…

Но его слова заглушил гул голосов, и он в панике наблюдал, как в толпе начинаются беспорядки. Абику ухмыльнулись еще шире.

Мои братья и сестры встали в строй, чтобы защитить императора. Санджит вскочил на платформу, вытащив из ножен скимитары, и начал отдавать приказы Имперской Гвардии.

Перекрикивая шум, я объявила:

– Ни один ребенок больше не будет принесен в жертву!

Зал затих. Я забралась на самый большой эхо-камень на платформе, чтобы меня услышали все собравшиеся.

– Вместо невинных детей, – произнесла я медленно, чтобы скрыть дрожь в голосе, и посмотрела на абику, – я предлагаю вам настоящий приз. Вкус, который вы никогда не пробовали, кровь, которая раньше была запретной. В обмен на мир навсегда – на перемирие, не требующее продления и новых войн, я предлагаю вам Лучезарную душу… – Я тяжело сглотнула. – Я предлагаю вам душу императрицы.

– Нет… – просипел Санджит.

«Я пройду сквозь огонь, – сказала я через Луч всем своим названым братьям и сестрам. Лицо Дайо исказила боль: те же самые слова я сказала ему во время пожара в Детском Дворце. – Вам только нужно мне довериться».

– Императрицы? – хмыкнула Минь Цзя. – После Айеторо у вас не было императриц.

– Я ношу ее маску, – ответила я и назвала древний титул: – Обабирин.

Глаза маски вспыхнули. Зал ахнул и зашептался.

– Я Тарисай Кунлео, племянница предыдущего императора. Жрецы Ама могут проверить мою кровь, – продолжила я, – и подтвердить, что в ней течет сила Луча. Но только эти свидетели имеют значение! – Я указала на абику и прорычала: – Вы знаете, кто я, духи. Принимаете ли вы мое предложение?

Впервые абику пошевелились. В их глазах запылала жадность. Демоны пошептались между собой и уставились на меня своими розовыми глазами.

– Ты – носительница слабого Луча, – проурчали они. – Пока в твоей крови не течет сила всех двенадцати аритских королевств, для Подземного мира ты – лишь утешительный приз.

– Вы требуете, чтобы у меня был Совет?

Во мне зародилась надежда. Я могла бы просто разделить Совет с Дайо. Братья и сестры уже любят меня: наверняка не возникнет проблемы в передаче им моего Луча в придачу к Лучу Дайо.

– Сделано, – сказала я.

Абику усмехнулись.

– Не любой Совет, Обабирин. Мы требуем сильную королевскую кровь. Чтобы стать приемлемой Императрицей-Искупительницей, ты должна помазать двенадцать аритских правителей для своего Совета.

Короли и королевы протестующе зацокали языками. Сердце у меня упало. Как я должна убедить их довериться мне? Более того – полюбить меня? Иначе Луч не сработает.

Однако я сжала зубы и сказала:

– Считайте, что уже сделано. Но пока я собираю свой Совет, вы не можете забирать детей в качестве Искупителей. Дайте мне десять лет.

Абику фыркнули.

– Один год.

Я стиснула кулаки:

– Пять.

Они задумались, наклонив головы.

– Два. Наше последнее предложение.

Я медленно подняла кинжал, выроненный Дайо. Затем порезала свою ладонь и пролила кровь на щит Энобы, лежащий на полу.

– Готово, – сказала я – и ощутила, как покалывает кожу.

Я с ужасом смотрела, как на моих руках расцветают сложные узоры синих символов.

– Напоминание о твоем обещании, – прошипели абику.

И исчезли.

По залу пронесся лихорадочный шепот. Дайо взял мою порезанную руку, горько и задумчиво глядя на рану.

– Ты снова нарушаешь обещание, – сказал он. Имперская корона Дайо с вертикальным золотым диском слепила меня своим блеском. – Ты покидаешь меня.

– Только через два года. И… кто знает? Может, я выживу в Подземном мире, – я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. – Прости, Дайо.

– Не извиняйся.

Он тяжело сглотнул. Потом взял меня за руку и поднял ее в воздух: по нашим сцепленным ладоням потекла кровь. В глазах его блестели слезы.

Он обратил свое украшенное шрамом лицо к Имперскому Залу и провозгласил:

– Да здравствует Императрица-Искупительница!

Глава 34

После окончания церемонии наш Совет вернулся в Зал Снов, и я открыла братьям и сестрам все свои секреты.

Я стояла, пока они сидели вокруг меня на циновках и слушали. Я рассказала о третьем желании моей матери. О том, как ударила Дайо ножом. Как обнаружила, что у меня есть Луч, и как освободилась от проклятия, выбрав справедливость вместо свободы. Я хотела смягчить историю, украсить ее протестами и оправданиями. Но я не стала.

Вместо этого я рассказала им голую правду – они заслужили от меня хотя бы это.

Целую минуту они молчали. Я в панике вглядывалась в их лица, ожидая увидеть в них вынесенный мне приговор. Затем Эмерония встала, подошла ко мне и дотронулась до моего лба тем же жестом, которым я касалась ее в Детском Дворце, посылая ей сны о снеге и колыбельных.

– Как я полагаюсь на тебя, императрица, – сказала она своим обычным монотонным голосом, – так и ты можешь положиться на меня.

Уманса коснулся моего лица после Эмеронии, смочив пальцы моими слезами:

– Как я полагаюсь на тебя, императрица, – произнес он с улыбкой, глядя невидящими глазами куда-то поверх моей головы, – так и ты можешь положиться на меня.

Потом подходили Ай Лин и Майазатель, Камерон и Тереза, Затулу и Тео… и, наконец, Кира, которая лукаво прищурилась, повторяя клятву.

– Когда ты только здесь появилась, мне пришлось объяснять тебе, что такое лед, – добавила она. – Не забывай об этом, когда станешь большой и могучей императрицей.

– Не забуду, – пообещала я, и мое сердце упало, когда я задумалась кое о чем. – Кира, кажется, мне понадобится твоя помощь.

– Тебе кажется?

– Ладно, я знаю, что помощь понадобится. – Я рассмеялась, хотя грудь сдавило. – Поскольку я буду вербовать королей и королев в Совет и готовиться к Подземному миру, у меня не будет времени, чтобы наладить отношения между Аритсаром и Сонгландом. Но мы не можем просто игнорировать проблему. Не после того, что мы творили на протяжении веков. Мы должны отправить имперского посла-миротворца, кого-то, кто знаком с обычаями Сонгланда. Или хотя бы того, кто много о них читал.

Кира удивленно приоткрыла рот.

– На это могут уйти месяцы. Даже годы, – продолжила я. – Но если ты сумеешь убедить их торговать с нами, то мы утвердим должность посла Сонгланда в Ан-Илайобе. Подозреваю, что некий угрюмый принц, когда оправится от раны, не будет возражать против такого расклада.

«Откажись, – умоляла я без слов. – Не оставляй меня сейчас. Останься, Кира, будь якорем в моем шторме из проклятий и тайн».

Ее светло-ореховые глаза мечтательно затуманились.

– Я подумаю об этом, – сказала она.

Но радостная дрожь в голосе выдала ее с головой: она уже все решила. Когда Кира притянула меня в пахнущие корицей объятия, я улыбнулась ей в плечо.

«Никаких больше клеток, – подумала я. – По крайней мере, для Киры».

Последним был Санджит. После моего возвращения с Сагимсана мы не оставались наедине, и с тех самых пор, как я предложила себя абику, он почти на меня не смотрел. Может, он считал меня безрассудной? Когда он наконец подошел, на лице его читались боль и злость.

И вместо того, чтобы коснуться моего лба, он схватил меня за запястья, отмеченные синими узорами.

– Я буду полагаться на тебя, императрица, – пророкотал он низким голосом, – если ты пообещаешь, что вернешься.

Я сглотнула.

– Джит…

– Обещай, – продолжал он, – что ты сделаешь все возможное, чтобы выбраться из Подземного мира. Что это не какая-то глупая идеалистическая самоубийственная миссия, чтобы ты могла искупить преступление, которого даже не совершала.

Кира сделала медленный вдох.

– Ладно. Этим двоим не помешает пообщаться наедине. Пожалуй, нам лучше уйти. В трапезной уже накрыт ужин.

Она настойчиво выпроводила Дайо и остальных членов Совета прочь, оставив меня и Санджита одних в сумрачном Зале Снов.

Он отпустил меня, подойдя к высокому окну. На нем была длинная черная туника без рукавов, подчеркивающая медный цвет кожи. Лунный свет резко очерчивал его профиль.

– Здесь мы встретились впервые, – сказала я. – Ты был закован в цепи.

Уголки его рта приподнялись – и гримаса, и улыбка одновременно.

– Уже тогда ты была полна решимости спасать незнакомцев.

– Когда Ву Ин унес меня… я боялась, что ты погонишься за ним. Я рада, что ты этого не сделал.

– Я послал пять отрядов Имперской Гвардии. Велел обыскать каждый уголок империи в поисках места, куда этот сонгландец мог тебя уволочь. Даже оседлал коня и собрался возглавить поиски сам…

– Но ты остался, – сказала я, вставая рядом с ним. – Ты остался, потому что Аритсар только что потерял императора, и Дайо нуждался в тебе. Как и Аритсар. Это то, кто ты есть, Джит. И я такая же. – Я протянула руку, касаясь его небритого подбородка. – Мы с тобой знаем: в этом огромном мире есть вещи поважнее личного счастья. Наша история не об этом. Никогда не была… и вряд ли будет.

Он наклонился, прислонившись к моему лбу своим.

– Смерть никому не принесет пользы, – прошептал он. – В отличие от счастья. Если таков твой способ сдаться…

– Я не собираюсь сдаваться. Но если я не войду в Подземный мир через два года, погибнут дети. Ты ведь знаешь, Джит. Кроме того, я буду не одна. Я пошлю кое за кем, кто научит меня выживать там.

– Ву Ин?

– Возможно, – ответила я.

Но я думала, скорее, о Е Юн: о том, как она смотрела на меня в том храме в Эбуджо, как отважно сжимала кулачки, стоя на краю адской пасти. Если кто и мог научить меня выживанию, то это она.

Я мимолетно понадеялась, что она привезет с собой и Ай Ри. Большие умные глаза младенца часто всплывали в моих мыслях, необъяснимым образом затрагивая струны моей души.

Санджит выдохнул, обмякнув, и обнял меня. Наши сердца стучали в унисон.

– Подземный мир не привык терять добычу, – тихо заметил Джит. – Он будет искушать тебя остаться. Ты захочешь искупить грехи предков, выполнив условия перемирия. Я не могу защитить тебя. Я не собираюсь мешать тебе быть собой, даже ради твоего же блага. Но мне… страшно, Тар. Обещай, что вернешься. Пожалуйста. Мне нужно…

Я обняла его за шею и притянула к себе. Его губы отдавали на вкус солью, горем и страхом. Когда я углубила поцелуй, он подхватил меня под колени и уронил нас обоих на постель. Его руки прошлись по моей талии и бедрам, и я издала одобрительный стон. Одеяние плотно облегало каждый изгиб тела.

– Обещай, – сказал он. Его рот почти касался моего.

– Да, – произнесла я низким грудным голосом. Мое тело было барабаном, на котором он играл. – Обещаю.

Затем я коснулась лодыжки. Не колеблясь ни секунды, Санджит достал из кармана браслет с ракушкой каури и застегнул на моей ноге.

Его пальцы медленно прошлись по моим икрам – и дальше: вверх, вверх, вверх. Под его прикосновениями кожа беззвучно запела. Прошли минуты. Когда музыка наконец стихла, мы упали, не размыкая объятий, провалились в лихорадочный сон.

Когда остальные советники вернулись в Зал Снов, они на цыпочках обходили нас, чтобы улечься в свои постели, а мы так и лежали в обнимку, переплетаясь конечностями.

Я проснулась среди ночи. Луч синхронизировал дыхание моих спящих братьев и сестер: вдох, выдох. Меня вдруг переполнило облегчение. В горле встал ком, и я прижалась лицом к плечу Санджита, подавляя счастливые всхлипывания.

Здесь мое место: среди этой пестрой семьи, связанной клятвами на крови и загадками.

Здесь мое место: в Аритсаре, в империи красоты и великих страданий, украшенной историями, как золотистыми сотами пчелиного улья. Я больше не буду ничьим инструментом. Я больше не собираюсь притворяться.

Я – Тарисай Кунлео, и это – моя семья.

Где-то в коридорах стража передавала сигналы с помощью барабанов.

Гор-ро-гунь-па, да-дан, гунь-па-па.

«Все чисто – одиннадцатый час – император и его Совет спят».

Суд над Таддасом за убийство Олугбаде состоится завтра. Понадобится чудо, но, как новая Верховная Судья, я надеялась смягчить наказание от обезглавливания до изгнания. Потом будет коронация, моя и Дайо, и церемония передачи мантий новым Одиннадцати императора.

Мы переедем из Детского Дворца в императорское крыло Ан-Илайобы – лабиринт связанных друг с другом спален с особыми покоями для правителя. Дайо уже приказал обустроить такие же покои и для меня, хотя я пыталась возразить. Я с трудом представляла себе разлуку с моими братьями и сестрами.

Впрочем, если я собиралась выполнить требования абику, скоро у меня появятся новые братья и сестры.

Перед внутренним взором всплыли лица двенадцати аритских правителей: молодые и старые, темнокожие и светлокожие, и все смотрели на меня с подозрением. Я рвано вздохнула. Некоторые правители годились мне в дедушки и бабушки. Они этого не просили. Как я могу убедить их довериться мне?

Убедить…

Полюбить меня?

И что насчет остальной империи? Простолюдины, воины, знать… Если я выживу в Подземном мире, то буду править наравне с Дайо.

Санджит говорил, что я популярна среди народа и уважаема в Имперской Гвардии. Но ведь наверняка найдутся недовольные, а у знати и вовсе нет причин доверять мне. А вдруг никто не захочет видеть на троне дочь эру и предательницы, императрицу, ставшую Искупительницей?

В животе у меня заурчало. Я не ела с тех пор, как покинула гору Сагимсан, а эффект от магии Мелу уже закончился. Вероятно, в трапезной осталась еда. Я выскользнула из рук Санджита и покинула Зал Снов, шлепая по полу босыми ногами.

Я подпрыгнула от неожиданности: в коридоре выстроились стражники. Что они здесь делают? Это же всего лишь Детский Дворец… Ох. Точно. Они охраняли Дайо, императора Аритсара. И меня. Императрицу-Искупительницу.

– Вам помочь, Ваше Императорское Величество? – спросила бритоголовая стражница, выступив вперед.

Она показалась мне смутно знакомой.

– Я не ела весь день, – пробормотала я сонно. – Все в порядке, не будите поваров. Я…

Стражница посмотрела на меня в упор, и я застыла.

Только что она была самой обычной уроженкой Олуона с кожей темно-коричневого оттенка. Но на мгновение лицо ее изменилось, будто стражница сняла маску… и я увидела загорелую женщину с зелеными глазами.

– Вы уверены, – сказала она многозначительно, – что я совсем ничего не могу для вас сделать?

– Трапезная, – прошептала я.

Она поклонилась и повела меня туда.

Этот зал был все таким же, как и раньше: украшенный мозаикой пол и длинные низкие столы с подушками в качестве сидений. Слуги убрали большую часть остатков ужина, но к завтраку уже выставили корзины с орехами кола и апельсинами.

– Чего ты хочешь, Кэтлин? – спросила я, взяв апельсин, чтобы почистить его дрожащими руками.

– Дело не в том, чего я хочу, – огрызнулась она, срывая с себя иллюзию. Как и в маскировке, волос у нее в настоящем облике не было: Кэтлин побрила голову в знак траура, и в ее голосе слышались с трудом сдерживаемые слезы. – Дело в том, что ты должна ей.

Она взяла масляную лампу и листок бумаги. Я узнала почерк матери: это была страница из ее дневника.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, когда я поняла, чего Кэтлин хочет.

– Нет! – воскликнула я, отшатнувшись.

Очищенный апельсин выпал у меня из рук.

– Она была твоей матерью! – выплюнула Кэтлин. – И она мертва! Убита! Тебе что, все равно?!

– Разумеется, нет! – крикнула я ответ. – Но теперь ничего не поделаешь. И не смей говорить, что я должна ей! Я – не ты. Я не клялась ей в верности. И не выбирала ничего из этого.

Мгновение Кэтлин выглядела так, словно хотела меня ударить.

Потом глубоко вдохнула и с отчаянием произнесла:

– Тени приходят только один раз. Мы все – все ее Помазанники – пытались позвать ее. Попрощаться, убедиться, что она в порядке. Но она не появилась. Она ждет тебя.

Я сглотнула, глядя на свое мутное отражение в зеркальном потолке. Затем, не отдавая себе отчета, схватила лампу. Поднесла страницу из дневника к огню, завершая ритуал.

В трапезной резко похолодало.

Я закрыла глаза. Когда я снова открыла их, в центре зала стояла Леди. Тени льнули к полупрозрачному силуэту, как длинная мантия. Я едва сдержала неуместный смешок: даже после смерти моя мать умудрялась выглядеть по-королевски.

Кэтлин в слезах бросилась к ней, сжимая ее в объятиях.

Леди обняла ее в ответ, погладила по бритой голове и поцеловала в щеку. Потом прошептала что-то на ухо. Кэтлин настороженно глянула на меня, но кивнула и ушла, оставив меня наедине с матерью.

– Привет, – наконец произнесла я.

Проигнорировав меня, Леди принялась мерить шагами трапезную. Мне снова захотелось рассмеяться: некоторые вещи никогда не меняются.

– В последний раз, когда я была здесь, – пробормотала она, касаясь призрачными пальцами корзин и мебели, – брат перевернул стол и изгнал меня. Тогда я показала миру, кто я.

– Что случилось, когда Ву Ин меня забрал? – спросила я. – На что похожа…

– На что похожа смерть? – Голос ее был спокоен, когда она повернулась ко мне. Но умиротворенное выражение тотчас исчезло с ее лица, словно она пыталась вспомнить то, что успела забыть. – Твои друзья… дали мне немного времени. Да. Девочка из Благословенной Долины пела, чтобы замедлить мое сердце, а твой дирмийский любовник отнес меня в дворцовый лазарет. Мальчишка Кунлео велел целителям дать мне антидот. Но было, конечно, слишком поздно.

Она помедлила.

– Я… не ожидала, что этот Экундайо попытается меня спасти. В конце концов, я пыталась его убить. Но он позвал целителей к моей постели. Просто потому, что знал: ты будешь меня оплакивать. Олугбаде не был таким благородным. Похоже, иногда яблоко и впрямь падает далеко от яблони.

Наверное, так она извинялась за то, что пыталась навредить Дайо.

Я вздохнула.

– Тебе больно? Истории о Подземном мире – Шествие Эгунгуна, Рай в Ядре Земли… это все правда?

Впервые в жизни я увидела мать испуганной.

– Да, – прошептала она еле слышно. – Для вечного покоя я должна присоединиться к процессии умерших. И с каждым шагом я буду ощущать боль, которую причиняла при жизни из-за злобы или равнодушия. Но мне дали возможность отложить этот момент: я хотела сперва повидаться с тобой.

– Зачем? – требовательно спросила я. – Ты и сейчас все еще хочешь посадить меня на трон вместо Дайо? Или мечтаешь, чтобы я оставила Сонгланд на растерзание абику, как ты и планировала?

Леди вздрогнула. Поджала губы.

– Ты моя дочь, – ответила она. – Я лишь хотела с тобой попрощаться.

Я вгляделась в ее лицо, ожидая обнаружить признаки того, что она вновь намеренно давит на мои эмоции и манипулирует мной. Но вместо этого я увидела лишь гордую, одинокую женщину, болезненно осунувшуюся из-за яда, который принес ей смерть.

Думаю, Леди искала во мне следы своей потерянной мечты.

– Все это было игрой, знаешь ли, – призналась она. – И я играла так, как умею. Аритсар не короновал бы меня без армии, так что я обещала Сонгланду свободу от проклятия в обмен на их поддержку. Но если бы я позволила абику забирать аритских детей вместо сонгландских… даже армия не спасла бы меня от восстания. Ву Ин не понимает. Я не могла освободить детей-Искупителей, и все же я была бы к нему добра. Я бы… – Не договорив, она замолчала с отсутствующим выражением лица. Она вдруг показалась мне очень старой и очень юной одновременно. – Наверное, он сейчас ужасно страдает. Он опять остался один на горе Сагимсан. Я пошлю Кэтлин выходить его. Когда я нашла его, он был совсем беспомощным. Я исходила все двенадцать королевств, чтобы собрать свой Совет. Я спасала талантливых изгоев, которыми пренебрег весь остальной мир. Я вывела их в свет. Благодаря мне они стали полезны.

Я печально улыбнулась, вспомнив, что ее называли юной королевой разбойников.

– Их еще так много – гениев, которые жаждут признания и возможностей. Совет продолжит мою работу. Ты будешь жить здесь, в этом огромном дворце, и править Аритсаром сверху. А мои люди на улицах будут оказывать тебе поддержку изнутри.

Я покачала головой:

– Мне не нужна твоя…

– Мои враги думают, что я проиграла, – перебила она. – Но они ошибаются. Я сказала, что на троне Аритсара появится императрица, и я сдержала слово. – Она поджала губы. – Мое наследие продолжится в тебе.

«Не ты сделала меня императрицей! – хотелось закричать мне. – Не ты сделала меня той, кто я есть. Я – не продолжение твоей истории. Не ты дала мне имя».

Вместо этого я встала на цыпочки и поцеловала ее в щеку. Она была холодна, как камень. Я показала ей воспоминание о младенце в усадьбе Бекина: о девочке, которая хотела только материнских объятий… и ничего больше.

– Прощай, матушка.

– Прощай, Сделана-из-Меня.

Слезы блестели в ее темных глазах. Она не последовала за мной, когда я отпустила ее, и побрела к двери. Я вышла в коридор и закрыла прошлое, готовая встретить свой берег неспетых песен и смутное будущее впереди.

Но Леди произнесла еще кое-что.

Голос ее был тих, как ветер суанхада, и полон удивления, как у маленькой девочки, глядящей на бескрайнее небо саванны из своего единственного окна:

– Тарисай, – сказала она. – Тарисай Идаджо.

Персонажи и их родные королевства

Тарисай – Суона

Санджит – Дирма

Экундайо – Олуон

Кира – Благословенная Долина

Мбали – Суона

Таддас – Мью

Леди – неизвестно

Олугбаде – Олуон

Тео – Спарти

Эмерония – Бираслов

Ай Лин – Морейо

Майазатель – Кетцала

Тереза – Нонт

Камерон – Мью

Затулу – Джибанти

Уманса – Ниамба

Ву Ин – Сонгланд

Мелу – Суона

Хэ Сунь – Сонгланд

Минь Цзя – Сонгланд

Навуси – Ниамба

Айеторо – Олуон

Словарь

Абику – духи смерти, демоны, обитающие в Подземном мире.

Агбада – мужской костюм до пола с длинными свободными рукавами и драпировкой на плечах.

Алагбато – дух-хранитель (или фейри) природного ресурса, такого как лес, река, саванна или другая большая область.

Ан-Илайоба – дворец в сердце столицы Олуона.

Бираслов – снежное королевство на севере Аритской империи. В основном там живут Люди Крыла. Родина Эмеронии, советницы Дайо.

Благословенная Долина – пустынное королевство кочевников, расположенное к югу от центральных аритских королевств. Обитают там в основном Люди Крыла: пастухи и гончары, живущие семейными кланами. Родина Киры, советницы Дайо.

Буш – сверхъестественная земля, появившаяся во времена Энобы Совершенного при объединении аритского континента. Буш влияет на регулирование климата в империи. Населен духами, часто злыми.

Геле – головной убор из сложенной особым образом накрахмаленной ткани.

Джибанти – одно из четырех центральных королевств Аритской империи. Известно своими охотниками и учеными. Родина Затулу, советника Дайо.

Дирма – королевство на восточной окраине Аритсара, известное своими драгоценными камнями и роскошными товарами. В основном заселено Людьми Углей. Родина Санджита, советника Дайо.

Илайоба – центральный район столицы Олуона, в котором расположены дворец и роскошные особняки знати.

Искупители – люди, рождающиеся с картой на коже и вынужденные из-за Перемирия Искупителей войти в Подземный мир в качестве жертвы, чтобы предотвратить нападения абику.

Иялойе – наследная принцесса Аритсара.

Кетцала – южное королевство Аритсара, известное своими тропическими лесами и продвинутой архитектурой. В основном заселено Людьми Колодца. Родина Майазатель, советницы Дайо.

Крепость Йоруа – замок на побережье Олуона, находящийся под строгой охраной. Является пристанищем для Совета принца.

Кровь абику – сильный яд, распространяющийся по земле и высасывающий жизнь из всего живого.

Матемба – тип жареной рыбы, часто используется в рагу.

Мой-мой – бобовый пудинг, приготовленный на пару.

Морейо – северо-восточное королевство Аритской империи, известное своим производством шелка и процветающими рисовыми фермами. Родина Ай Лин, советницы Дайо.

Мью – северное королевство Аритской империи, известное как край овцеводства и скалистых зеленых пейзажей. Отсюда экспортируют шерсть в другие королевства. Родина Камерона, советника Дайо.

Ниамба – одно из четырех центральных королевств Аритской империи. Известно своими предсказателями и искусными ткачами. Родина Умансы, советника Дайо.

Нонт – северное королевство Аритской империи, известное своим производством кружева, розовыми садами и пасмурной погодой. Родина Терезы, советницы Дайо.

Оба – император Аритсара.

Обабирин – императрица Аритсара.

Одеяние – длинный кусок ткани, часто окрашенный воском для создания узоров. Как правило, его несколько раз оборачивают вокруг тела, оставляя открытыми плечи и руки.

Олойе – наследный принц Аритсара.

Олуон – столица Аритсара и одно из четырех центральных королевств. Центр торговли, научных исследований и культуры. Известен своими апельсиновыми садами и замками на побережье. Родина самых богатых и знатных династий, включая императорскую.

Разлом Оруку – последний известный вход в Подземный мир, расположенный в храме Эбуджо в Олуоне.

Сонгланд – полуостров, огороженный зачарованными горами, защищающими королевство от вторжения. Единственное королевство на континенте, не являющееся частью Аритской империи. Известно своими воинами суанхада и Искупителями. Родина Ву Ина, знаменитого Принца-Предателя и сына королевы Хэ Сунь.

Спарти – южное королевство на побережье Аритской империи, известное своей рыболовной индустрией, а также скульпторами и музыкантами. Родина Тео, советника Дайо.

Спрайты – маленькие капризные духи, обитающие на плодородных землях и в лесах. Часто живут роем, используются в качестве источника света.

Суанхада – могущественный язык, уникальный для Сонгланда и позволяющий управлять различными стихиями.

Суона – одно из четырех центральных королевств Аритской империи. Известно своими сверхъестественно плодородными полями и могущественным алагбато, Мелу. Заселено в основном Людьми Глины. Родина Тарисай, советницы Дайо.

Фуфу – блюдо из муки кассавы и воды, по консистенции напоминает пюре.

Чин-чин – небольшие сладкие кусочки жареного теста.

Шествие Эгунгуна – процессия, к которой должны присоединиться все души умерших, чтобы обрести загробную жизнь в Ядре.

Эми-эран – зверь-дух из Подземного мира, посылаемый для утешения заблудшим душам или умирающим.

Эру – порабощенный дух.

Ядро – последнее пристанище всех душ, Рай, расположенный в сверхъестественном измерении в центре Земли.

Благодарности

Парадокс написания книги заключается в том, что большая часть работы проходит за закрытой дверью в одиночестве. Однако мне не удалось бы ничего достигнуть, если бы не армия людей, поддерживающих меня на каждом шагу.

Вы сражались за эту книгу больше двенадцати лет.

Спасибо Ким-Мэй, моему чудесному агенту, которая дала шанс неизвестному автору и продолжала бороться за этот роман с упорством и добросовестностью, каких я ни у кого больше не встречала.

Спасибо Мэгги, моему гениальному редактору, которая работала над этой книгой с таким искренним энтузиазмом, что каждая критика ощущалась как подарок.

Спасибо Шасте Клинч, главному редактору, чье внимание к деталям определенно можно считать Даром и которая разбиралась в правилах моей вселенной лучше, чем я.

Спасибо Брук Шируз, которая, как я почти уверена, втайне является Супергерл и использует свою работу невероятно компетентного журналиста в качестве прикрытия.

Спасибо всем остальным сотрудникам издательства «Abrams» – за их тяжелую работу.

Спасибо Чарльзу Чассону за потрясающие иллюстрации, а Хане Накамура – за вдохновляющий и точный дизайн.

Спасибо маме, которая исправно поставляла своей дочери книжки и водила ее в библиотеку. Спасибо отцу, который купил мне первый дневник в твердой обложке на десятый день рождения и который, возможно, первым воспринял всерьез маленькую девочку с богатым воображением. Спасибо мисс Вив и папа Герман – за сердечную поддержку, мама Герман – за бесконечные советы и энтузиазм. Спасибо Джошу – за его радость при выпуске книги. Спасибо Букашке Рэйчел: она, вероятно, является душой каждой смелой, упорной и доброй юной героини, о которых я когда-либо писала.

Спасибо тете Лизе, дяде Феми и тете Монике – за неустанную и бесконечную поддержку на каждом этапе моей жизни. На каждом до единого. Немногим в жизни везет получить столь безусловную любовь, и я – одна из таких людей.

Спасибо тете Кеми, находившей время для вдумчивых отзывов о каждой главе моего первого романа, когда мне было пятнадцать.

Спасибо бабушке, которая первой стала обсуждать одну из моих историй так, как будто это настоящее литературное произведение (что послужило для меня – тогда подростка – предметом невероятной гордости). Спасибо дедушке, который никогда не переставал слушать внучку, переполненную историями, даже когда она болтала часами напролет.

Спасибо тете Ифуэко и тете Тоне: вы возродили во мне любовь к культуре моих предков.

Спасибо Тиа, психотерапевту, помогающей заглушить моего монстра тревожности с помощью сочувствия и здравого смысла.

Спасибо Беттьянн Хендерсон, моей наставнице по литературному мастерству, которая не позволяла мне довольствоваться подростковой претенциозностью и побуждала развивать свои навыки.

Спасибо журналу «Странные горизонты», где были опубликованы мои первые произведения, позволившие автору донести свой голос до широкой аудитории.

Спасибо Кэтрин Вудс, Ребекке Сайдлер, Бетани Гарбер и Джейден Кокс – лучшим бета-ридерам, о которых писатель может только мечтать.

Спасибо Таре Ньюби, моей настоящей Кире, якорю в любых бурях. Ты защищала книгу еще в те времена, когда она зарождалась, и я лишь начинала делать наброски на полях школьной тетради, где выполняла домашнюю работу по гуманитарным наукам.

Спасибо моему мужу Дэвиду, настоящему романтическому герою янг-эдалта и самому дорогому моему другу во всем мире. Без твоего благоразумия, жизнеутверждающего юмора и бесконечной преданности я бы никогда не смогла закончить «Лучезарную». Я люблю тебя больше, чем могут описать все гриоты в тысяче песен.

И спасибо Богу, моему личному Сказителю, который усмирял шторма и никогда не позволял мне остановиться в поисках солнечного света.

Об авторе

Джордан Ифуэко выросла в форте из одеял, поедая жареные бананы и читая комиксы. Постепенно комиксы сменились на блокнот в пятнах от чая. Сейчас писательница живет в Лос-Анджелесе с мужем Дэвидом и их общей коллекцией фигурок Черной Пантеры «Фанко ПОП!».

Content

Джордан Ифуэко
Лучезарная

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 3

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть 4

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Персонажи и их родные королевства

Словарь

Благодарности

Об авторе