Арне Свинген

В прыжке

Arne Svingen

Midt i svevet

© Gyldendal Norsk Forlag, 2018 [All rights reserved.]

© Анастасия Наумова, перевод, 2020

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2020

Глава 1

Пижамные брюки были мне коротки. Только прежде я этого не замечал. Штанины едва закрывали колени. А ноги скоро в кроссовки перестанут влезать. Правда, сейчас я стоял босиком на ледяном, как каток, полу.

Посреди ночи меня мало что способно вытянуть из-под теплого одеяла. В доме холодно и темно, и я, как правило, до самого утра из кровати не вылезаю. Но сегодня мне приснился странный сон. Наверняка не скажешь, но сон этот показался мне каким-то… чересчур настоящим, что ли.

Напрягаюсь и прислушиваюсь. Папин голос звучит странновато, пускай даже его едва слышно. А вот маму слышу хорошо – она испуганно просит кого-то прекратить. Что именно прекратить, непонятно, но она настаивает. Повторяет громче, так что голос ее с легкостью преодолевает путь до моей спальни. Обычно, когда все уже легли, они даже телевизор не смотрят, а тут такое. А сейчас кричит Бертина. Негромко. Даже не крик, а скорее отрывистый вопль, какой выходит, когда хочешь сдержаться, но не получается.

Я случайно бросил взгляд на зеркало, которое мама когда-то повесила по моей просьбе. В комнате темно, но я смог рассмотреть отражение. На фотках выгляжу получше. А сейчас глаза выпучены. Верхняя губа подползла к самому носу. Спина сгорблена.

Оттуда, снизу, слышен еще один голос. Звучит он, словно у говорящего чулок на лице. Возможно, так и есть. А еще этот мужчина говорит с такой злостью, какой я сроду не слыхал. По телевизору иногда показывают всяких злобных дядек, я тогда закрываю глаза и думаю о морских черепахах.

Считается, что со страху все черепахи втягивают голову в панцирь, но морским такое не под силу, сколько бы ни пытались. Все опасности они вынуждены встречать с открытыми глазами и гордо поднятой головой. Морские черепахи каждый год проплывают по несколько тысяч километров, однако яйца откладывать всегда возвращаются на тот пляж, где сами появились на свет. В них словно навигатор встроен.

Вот папа крикнул. На моей памяти он, кажется, ни разу еще не кричал. Разве что если «Манчестер Юнайтед» забил или ему повезло выиграть в лото. Он ведь не станет жаловаться, даже если руку вывихнет. А сейчас папе явно больно. Человек без лица взревел. Потребовал, чтобы папа что-то рассказал, но тот вроде как не понял, о чем речь. А папа не из тех, кто будет прикидываться.

Я уже взрослый. И ничего я не дрожу, просто когда вот так вскакиваешь посреди ночи, немудрено и продрогнуть. Не исключено, что, сделай я пару шагов, мои заледеневшие пятки застучали бы по полу. Но этого никто, скорее всего, не услышал бы – так они там, внизу, расшумелись. Теперь незнакомец спросил обо мне, и мама сказала, что я заночевал у друзей, хотя на самом-то деле вот он я, стою посреди комнаты. У Юакима уже недели три не бывал.

Похоже, надо торопиться. Я быстро шагнул к двери, стараясь не наткнуться на разбросанные предметы, выскользнул в коридор. На полу в родительской спальне валялось скомканное одеяло. Я направился к гардеробной, или, как мама ее называла, волшебному шкафу. Это такая гардеробная, куда можно войти, то есть почти отдельная комната. Тут развешана одежда, обувь расставлена, прямо как на выставке, а на вешалках красуются папины рубашки. Сюда, в шкаф, крики почти не долетали. Если прикрыть дверь, вообще ничего не услышишь.

Внизу стояла подставочка, папе она была не нужна, но мама ею пользовалась, когда лазила на верхнюю полку. Я точно знаю, в какое место стоит ее пододвинуть. И тогда точно дотянусь куда надо.

Сперва я случайно задел рукой ботинки, но они не упали. А коробка оказалась тяжелее, чем я думал. Вытаскивать ее разрешено только папе – это правило я усвоил. Ловко подхватив коробку, я попятился задом и спустился вниз. Подошел к двуспальной кровати и поставил коробку на простыню.

Открыл я ее с величайшей осторожностью, после чего вытащил содержимое, старательно копируя действия папы. Обхватил рукоятку, и рука моя сразу же показалась невероятно маленькой и хилой, хотя с прошлого раза пальцы у меня выросли и в длину, и вширь. Впрочем, на глаз толком не сравнишь. Я вытащил маленькую тяжеленькую коробочку из картона и достал оттуда семь железяк. Вставил их внутрь, надавил. Я уже не дрожал, хотя бояться было чего.

Внизу что-то упало. Обычно по ночам всегда уйма времени. А вот сейчас его почти нет. Я вышел из спальни в коридор. Услышал, как в гостиной папа кое-что сказал. Лучше бы я этого не слышал.

Я спускался по лестнице, держа револьвер.

Глава 2

Стул оказался колченогим. Бывает и хуже, конечно. К тому же на этом можно покачиваться взад-вперед, а такое всех бесит. В школе и у столов, и у стульев ножки разной длины, словно нарочно бракованную мебель заказывают. Но сейчас думать о школе как-то глупо. Той ночью я много о чем не желал думать. А вот о черепахах – запросто.

Из тысячи морских черепашат вырастает лишь один. Если ты вообще умудрился родиться, то шансов на долгую черепашью жизнь у тебя один на тысячу. Ну, и даже если тебе повезет вырасти, то какие-нибудь придурки наверняка выловят тебя и сварят из твоего мяса суп. Из панциря сделают чашу для фруктов. А из кожи сошьют перчатки. Мир несправедлив, это я усвоил, и, по-моему, больше всего от этого страдают морские черепахи.

Стул почему-то перестал качаться. Кто-то положил мне руку на спину. Нет, не погладил, а просто положил. Это мамина рука, я знаю. Мама почему-то молчит – видно, сейчас лучше не говорить. Интересно, роди она тысячу детей, из которых только я и выжил бы, – любила бы она меня тогда сильнее? У них с папой с двух попыток получились мы с Бертиной, и они вряд ли планируют еще 998 детей.

В коридоре появилась какая-то женщина. Она предложила маме отойти в сторону – переговорить с глазу на глаз. Говорили они тихо, до меня долетали только отдельные слова или даже обрывки слов, совершенно бессвязные. Куда хуже, чем вообще ничего не слышать. «Обсудим», «непросто», «постарайтесь», «получится», «знать», «соболезнования». Может, я просто не мог сосредоточиться – время-то было позднее, а я по ночам спать привык. Вообще-то поздно или рано, я не знал, но в конце коридора было окошко, и солнце за ним еще не вставало.

Бертина растянулась на двух стульях. Судя по всему, заснула, однако наверняка тоже не скажешь, потому что обычно спит она беспокойнее. Я бы на ее месте слегка подрыгивал ногами и дышал глубоко-глубоко, чтобы никто не сомневался, что я вижу десятый сон, и не дергал бы меня.

Подойдя, женщина спросила, не уделю ли я ей время. Отказываться было нельзя, но и «да» я не сказал. Лишь молча двинулся следом. Я посмотрел на маму возле стены, однако она отвела взгляд. Лучше бы ей присесть.

В кабинете у женщины висел календарь с разными знаменитыми картинами. Во всяком случае, раз уж они попали в календарь, значит, знаменитые. Впрочем, нарисовать их мог кто угодно, даже я. Женщина предложила мне сесть, и этот стул уже не качался. Сама же она расположилась за столом, на котором возвышалась стопка документов, валялись ручки и стоял монитор, такой здоровенный, что и для игр подойдет.

Женщина слегка наклонилась и спросила, как я себя чувствую. Знаю, ответа она не ждала. К тому же глаза у нее были как буравчики, и меня потянуло выскочить за дверь, хотя понятно – от подобного никто в восторге не будет.

– Мы тебе поможем, – пообещала она и умолкла.

Когда слюны во рту не осталось, глотать приходится воздух. И похоже, от этого воздуха я вот-вот раздуюсь и лопну. Но вот если нечего сказать, выход как раз есть – кивать. Вроде как я слушаю. И не возражаю. Просто говорить не особо расположен.

Кажется, она поняла, что сказать мне нечего, потому что снова заговорила. Но я то и дело терял нить – во мне словно канал переключали. На миг я вспомнил о черепахах. Кстати, зря, надо бы поменьше о них думать. Я ведь за всю жизнь вообще ни одной морской черепахи не видал. А путешествую я редко, так что вряд ли и увижу. В тот единственный раз, когда довелось уехать подальше, увидел я много, даже слишком, но черепах не встречал. Ту поездку тоже надо бы пореже вспоминать.

– Банан хочешь?

Я хоть и не спал, но будто проснулся. О чем она только что спросила?

– Или лучше апельсин? – она полезла в сумку. – А, нет… апельсин я съела. Остался банан.

Она протянула его – слегка побуревший, но не настолько, чтоб нельзя было съесть. Я вечно хожу голодный, однако сейчас покачал головой. Женщина, похоже, слегка расстроилась и уже собиралась банан убрать, но тут я протянул руку. Губы у нее растянулись в едва заметной улыбке – не потому, что ей хотелось быстрей избавиться от банана, просто она решила, будто мы на одной волне.

Банан я взял, но чистить не стал. Он лежал у меня на ладони, похожий на унылый полумесяц. А потом я вдруг вспомнил, как мы с Юакимом, когда были совсем маленькие, играли в войнушку, и бананы у нас были вместо пистолетов. Мы играли до тех пор, пока оружие не превратилось в кашу. Из него полезла мякоть, и мы в ней вымазались. Мы облизали пальцы, взяли груши и, отрывая черешки, принялись кидать друг в дружку, будто гранаты.

– Такого никому не пожелаешь пережить, – проговорила женщина.

А что, неужто есть список того, что пережить непременно требуется? Вот это, мол, пережить надо непременно, а вот это и это нет, ни в коем случае, такого никому не пожелаешь, ни за что на свете. Я-то считал, что жизнь – это всякие события, которые нельзя предсказать. Но, может, я ошибаюсь.

У женщины зазвонил телефон, она извинилась – сказала, что надо ответить. Я разжал руку, банан упал на колени. Тогда я слегка подался вперед. И еще чуть-чуть. Вскоре я почти сполз со стула. Банан свалился на пол. Когда фрукты похожи на орудие убийства – это плохо.

Пока что я не сполз со стула целиком, но это вопрос времени. Теперь, когда я оказался ниже, женщина выглядела слегка иначе. Подбородок у нее был более массивный, типа птичьего зоба. «Да», «нет», «ладно», – отвечала она кому-то на том конце. Мне, наверное, следовало бы поинтересоваться, что именно этот кто-то говорит, потому что женщина то и дело поглядывала на меня. Если хорошенько прислушаться, можно было различить в трубке невнятное бормотание. Болтал ее собеседник много, однако женщина ограничивалась тремя словами – «да», «нет» и «ладно». Искренне ли она говорила, понять было трудно. Люди вообще вечно врут, хотя даже себе в этом не признаются.

Но про себя я той ночью точно знал – соврать не получится. Поэтому языком чесать надо было поменьше.

Немного погодя женщина отложила телефон в сторону.

– А сейчас, Дидрик, нам надо серьезно поговорить, – сказала она. – Обо всем, что произошло.

Глава 3

Иногда школа казалась маленькой и тесной, как обувная коробка. А мы, получается, втиснутые в нее ботинки – ждем, когда хоть кому-нибудь понадобимся. Пока мы все тут лежим, происходящее за пределами коробки нас совершенно не тревожит. Хотя, может, у меня мозги набекрень, вот я и сравнил школу с коробкой, но тут уж ничего не поделаешь.

Сегодня я остановился у ворот, и, не появись рядом Юаким, я, возможно, повернул бы назад. Он спросил, как жизнь, и прозвучало это так, словно ему и впрямь не плевать.

Да, надо было хотя бы сообщение ему отправить. Но как бы я написал это самое сообщение, если у меня не хватало слов? Вот и сейчас та же история – я ответил: «Хорошо», и мы оба прекрасно поняли, что это не совсем правда. Мы стояли в зоне отчуждения, между школьной оградой и дорогой, и мне хотелось обнять Юакима. Нет, не обниматься, а быстро обнять, чтобы он и внимания не обратил. Но вокруг нас полно народа, так что я решил этого не делать. Сейчас я мог много чего еще сказать, а не только «хорошо», однако я сомневался, что успею до звонка.

Юаким сказал, что оно и хорошо, если все хорошо. Может, он прав. Только я-то ему наврал. Мы стояли возле школы и улыбались – двое лучших друзей, которым нельзя ничего скрывать друг от друга, но которые все равно врут.

– Ну что… пошли? – предложил Юаким.

Всё вокруг будто превратилось в фотографию, на которой люди смотрят в одну и ту же точку. Интересно, все те, кто на меня пялились, это понимали? Я не отрывал взгляда от главного входа и думал лишь о том, чтобы не споткнуться. Стоило мне войти внутрь, как действительность за моей спиной вновь ожила. К тому же прозвенел звонок. Впрочем, меня он не спас, потому что прямо передо мной выросла фигура директрисы.

Директриса предложила мне пройти за ней. Отказа она вряд ли ждала. Юаким сказал, мол, еще увидимся, а мне захотелось ответить – «надеюсь», потому что никогда не знаешь, что случится потом. Вообще-то мне разрешили прогуливать школу ровно столько, сколько приспичит, но если когда-нибудь мне все равно надо туда вернуться, а насовсем оттуда не уйти, какая разница? Можно и прямо сейчас вернуться. Не совсем же я дурак.

В последнее время меня то и дело таскали по разным кабинетам, так что теперь я точно знал – все они выглядят одинаково. Уютными их не назовешь, даже если стены от пола до потолка увешаны детскими рисунками.

Директриса слегка наклонилась вперед и положила руки на аккуратную столешницу. Прежде я не замечал, но передний зуб у нее неровный, будто ей когда-то заехали по нему кулаком или просто не поставили вовремя брекеты. Может, у нее была бурная юность? Впрочем, судя по ее разговору, это вряд ли. Может, такие, как наша директриса, посещают специальные курсы? Их там учат разговаривать с моими ровесниками так, будто мы – отдельная человеческая раса, с которой и разговаривать-то можно лишь одним-единственным способом?

Время от времени я кивал и даже не думал о черепахах. Директриса ведь хотела, чтобы у меня было все хорошо. По крайней мере, так она утверждала. И с моей стороны сомневаться было бы некрасиво. Но все равно казалось, что беспокоится она о школе и боится, как бы я чего не натворил. Отныне я отличаюсь от остальных учеников. И такие как я вызывают у директрисы опасения.

– Ты как? – спросила она.

– Хорошо.

Когда двое разговаривают, это называется «беседа». Наверное, мой ответ – вот это вот «хорошо» – на нормальную беседу не тянул, но я хоть попытался. Директриса продолжила говорить, а я так усердно кивал, как будто отбивал ритм. Наверное, я мог бы кое-что ей объяснить, но это вряд ли бы помогло. В конце концов она умолкла и проводила меня обратно в класс.

Там все замерли, совсем как до этого – во дворе, а я, сосредоточившись, направился к своей парте. И тут произошло неожиданное. Уж не знаю, кто начал первым, но точно не Юаким. Они захлопали. Громко и оживленно. Как делают, когда хорошо сыграешь на музыкальном инструменте или произнесешь удачную речь.

Это мне они хлопали. И ничего удивительного, что я тут же наткнулся на чью-то парту. Учитель явно ходил на те же курсы, что и директриса. Он заговорил о том, как важно друг о дружке заботиться и что порой некоторым из нас приходится в жизни нелегко. И еще оказалось – он очень рад, что я так быстро вернулся. Хотя, по-моему, он все бы отдал, уйди я в другую школу. Я не мог больше держаться – пришлось думать о черепахах. К счастью, вскоре все занялись уроком, и теперь можно было размышлять о чем хочешь. А на доску я вообще не обращал внимания.

Казалось, будто вопросы к учителю были у всех, кроме меня. Я повертел пенал, наточил карандаш, стер со столешницы какие-то каракули, уставился на облака за окном.

Вообще-то время летит довольно быстро. На перемене мы с Юакимом уселись прямо посреди лестницы и мешали учителям ходить. Но нас никто не гнал. А некоторые ученики, которые сроду с нами не здоровались, говорили «привет». Две девочки тихо переговаривались, украдкой поглядывая на меня. Наша одноклассница Гина предложила мне йогурт, но я отказался, хотя йогурт люблю. Проходя мимо, дежурный учитель, с которым я ни словом не перемолвился, хлопнул меня по плечу.

Юаким спросил, не хочу ли я пообщаться после школы. Он, похоже, намекал, что сейчас мы с ним вроде как на сцене сидим. Мне больше всего на свете хотелось поболтать с Юакимом, и я согласился. Однако у меня может и не получиться. На этой перемене мы с ним почти все время молчали.

Кажется, раньше такого не случалось. Я сидел, уставившись на камушек под ногами, и мечтал, чтобы быстрей прозвенел звонок. Чтобы остаться на перемене в классе, нужно особое разрешение, и тем не менее в конце концов я поднялся и вернулся за парту. Обратно на улицу меня никто не прогонял.

Глава 4

Нам сказали, чтобы мы чувствовали себя как дома. Но у Берит и Карла было совсем иначе, чем у нас. Когда я сел посмотреть телевизор, Карл попытался настроить его и подключить к DVD-проигрывателю, но получилось у него как-то коряво. Я решил помочь, однако Карл сказал, что лучше ничего не трогать.

Кто вообще сейчас смотрит DVD-диски? Я попробовал смотреть телепрограммы по интернету, но интернет тут был только в тех комнатах, где мне ну никак не хотелось сидеть. Были настольные игры, вот только играть было не с кем.

Я пошел на кухню, и Берит соорудила мне бутерброд. Настояла, что сама нарежет хлеб, – сказала, что хлебный нож новый и невероятно острый. Мама была рядом и смотрела в окно, в сад. В последнее время она только этим и занималась, хотя там ничего такого не происходило. Вот она резко повернулась и посмотрела на меня. Я даже жевать прекратил. Лицо у нее изменилось – такого я прежде не видал. У нее будто что-то вдруг заболело. А затем она вышла из кухни. Организм у меня вечно голодный, даже когда я прошу его потерпеть. Но сейчас бутерброд с вареньем вдруг сделался невкусным. Берит мне еще три ломтя хлеба отрезала, но я их, наверное, не осилю.

Прямо посреди просторной кухни возвышалось сооружение, которое они называли островом, хотя больше было похоже на лодку. На ней стояли варенье и масло. Я подумал, что бутербродов с меня хватит. Убрал нарезанный хлеб и масло с вареньем в холодильник. Лучше дождаться ужина, а ужинать я бы пошел к Юакиму – мама у него так готовит, что ей бы поваром в каком-нибудь шикарном ресторане работать. Берит с Карлом уже два дня подряд заказывали пиццу: может, ленивые, а может, просто готовить не умеют.

Я пошел в гостиную и спросил маму, можно ли мне к Юакиму. На каком автобусе добираться, я знаю, и вернуться постараюсь не поздно. Мама с по-прежнему несчастным видом ответила, что лучше мне остаться тут. Почему лучше, не уточнила. Я сказал, что мы собирались вместе делать уроки, – пускай это и неправда – и придумал еще десять, а то и двенадцать причин. Но успел сказать только про уроки.

– Дидрик, хватит. Ты же и сам понимаешь, что ехать тебе нельзя.

На самом деле я этого не понимал. Но никуда не поехал. Я вообще почти ничем полезным не занимался. Сидел на диване, листал журнал, поглядывал на пульт и все гадал, есть ли у них в доме DVD-диски. На кухне мама о чем-то тихо разговаривала с Берит, но я даже отдельных слов не разобрал. Все почему-то говорили едва слышно. Даже Бертина, которая прежде не знала, что такое шепот, теперь шептала.

Я лег на диван, но снова поднялся. Опять лег и вновь поднялся. Лучше посижу. Тут наверняка на диване и лежать-то нельзя. Так же, как нельзя класть ноги на журнальный столик в гостиной, ставить стакан на стол, предварительно не подложив под него что-нибудь, или есть, не накрыв колени салфеткой. В гостях вообще редко чувствуешь себя как дома – именно потому, что ты не дома. А домой мы еще какое-то время не вернемся.

Когда наутро после той жуткой ночи я поехал туда за вещами, меня сопровождала одна женщина, которая заявила, что я долго копаюсь. Я даже не сразу решил, какие взять трусы. Дверь в гостиную была закрыта. И пахло там, дома, иначе.

У Берит и Карла на стенах висели картины, но что на них изображено, понять было нельзя. Еще у них стояла большая дорогая ваза, которую надо было обходить за несколько метров. Зато кровать в тесной комнатушке, куда нас втиснули вместе с Бертиной, оказалась куда лучше той, что была у меня дома. В этом я убедился ночью, когда не смог заснуть.

– Тебе надо костюм примерить, – сказала мама, остановившись на пороге.

– Потом примерю.

– Нет, сейчас.

Я встал и поплелся переодеваться, а мама смотрела мне вслед.

Глава 5

Вот я смотрю на солнце, а папа поднимает пистолет, так что оружие находится между мною и солнцем. Эта картинка вспомнилась, когда я лежал в комнате, где совсем не хотел находиться. Как будто фотографию вспомнил, хотя никто в тот момент не фотографировал. Возможно, папа тогда решил мне показать, как отлично он вычистил оружие.

Помню, папа рассказывал, что кольт существует с 1836 года – именно тогда Сэм Кольт получил патент на первый в мире револьвер массового производства. Папин кольт был почти новый. Потом папа спросил, чем револьвер отличается от пистолета. Я уже со счету сбился, сколько раз отвечал на этот вопрос, однако повторил: у револьвера патроны вставляются во вращающийся барабан, а у пистолета – в патронник. Папа считал, что я молодец, и, возможно, поэтому взял меня тогда с собой в лес. Он так долго мне это обещал, что я уже перестал верить. Маме мы об этом не рассказывали.

Отец говорил, что полное название револьвера – «армейский кольт одинарного действия», и протянул мне его так, словно тот был сделан из золота. В моей руке дуло казалось длиннее, а рукоятка была холодной, хотя папа только что сжимал ее в своей руке. Если верить папе, существовало больше тридцати различных калибров, а этот – сорок пятый. Калибр связан с размером патронов. Папа говорил про оружие, ставшее классическим, о вестернах и «Миротворце» Дикого Запада, он сыпал именами и датами, а я пытался вспомнить, что весит так же, как и револьвер. И решил, что некрупная черепаха.

Я целился в деревья и кусты, и мне казалось, будто я стал старше. Барабан был рассчитан на шесть патронов. Папа пока еще револьвер не зарядил, но как раз собирался – хотел поднатаскать меня в стрельбе, хоть я и думал, что еще слишком мал и мне нельзя. Вообще-то, если уж делать что-то, что мне еще не по возрасту, то я бы лучше научился водить мотоцикл или пить пиво. Но папа всегда обожал кино, где героев хлебом не корми – только дай друг дружку изрешетить, причем желательно, чтобы они еще сидели верхом на лошадях и были в широкополых шляпах. Однажды я застал отца, когда тот, глядя в зеркало, делал селфи с револьвером в руке.

– Все мужчины знают, как обращаться с оружием, – говорил он. – Пока не научишься, ты, считай, и не мужчина.

Папа взял у меня кольт и, один за другим, вставил патроны. Он показал, как возвращать барабан на место, и я несколько раз повторил за ним. Потом папа стрелял в мох и деревья. Грохот стоял такой, что у меня в ушах зазвенело. После он ласково посмотрел и сказал, что пришла моя очередь.

Пострелять мне всегда хотелось, но я не знал, что при этом бывает такой грохот. Может, стрельну разок – и хватит? Отец показал, как правильно обхватить пальцами рукоятку, сказал, что от револьвера будет отдача – он словно захочет ударить меня по лицу. Сперва надо ухватиться за рукоятку покрепче обеими руками, прищурить один глаз, спокойно прицелиться и лишь потом нажать на курок. Внезапно оружие у меня в руках потяжелело, так что целиться получалось только в землю, поэтому я опустил револьвер и спросил, не лучше ли будет немножко повременить со стрельбой. Папа очень редко усмехался, но сейчас на губах у него заиграла хитрая улыбка, означающая, что мне не отвертеться, пускай даже руки у меня совсем слабенькие.

Я снова прицелился. Револьверу и правда вздумалось ударить меня по лицу, а в ушах страшно загромыхало. Но зато я выстрелил, а потом еще раз, и папа назвал меня настоящим стрелком. Вскоре, потеряв счет, я истратил все патроны в барабане, тогда папа зарядил револьвер заново. На этот раз он взял сухие веточки и воткнул их в землю, слева – самую толстую, а справа – совсем тоненькую. Прострелив три самые тщедушные веточки, папа передал револьвер мне. Я прицелился в самую толстую, но трижды промазал.

Мой папа вряд ли смог бы получить приз за терпение. Однако когда мы стреляли, он не торопился – показывал, как правильно держать руки и голову, и чуть приподнимал пальцем дуло револьвера. Главное – сосредоточиться. Сохранять спокойствие. Правильно прицелиться. Встать в стойку. И следить за сердцебиением. Хорошим стрелком стать непросто.

Мне никогда не справиться. Руки обмякли, стали словно картофельное пюре, и я вдруг вспомнил про маму – она-то сейчас наверняка голову ломает, куда мы запропастились. Папа снова зарядил револьвер и поправил мне руки. Показал, как правильно встать в стойку. Велел сосредоточиться. Ну вот, пора. Я положил указательный палец на курок. Прищурил один глаз. Мысли из головы улетучились. Я вдохнул так глубоко, что готов был лопнуть. Впереди торчали веточки – неподвижные, они словно издевались надо мной.

А потом это случилось. Я попал в самую цель, так что только щепки полетели. Папа от души хлопнул меня по спине. Он неожиданности я едва не выстрелил еще раз.

– Отлично, стрелок! Просто блеск! – восхитился он.

Пока мы были в лесу, я успел расстрелять в щепки три гнилые ветки и услышал от папы столько похвал, сколько за всю жизнь не слыхал.

Глава 6

В церкви было полно народа. Мы с мамой и Бертиной уселись на передней скамье слева. Рядом сидели дедушка и тетя Анна со своим новым приятелем, чьего имени я не помнил. Позади нас расположились Берит с Карлом, а за ними – полным-полно лиц, которые я уже, наверное, видел. Я старался не поворачиваться, но в конце концов мне пришлось повернуть голову и быстро окинуть взглядом все эти грустные физиономии. Вообще-то незнакомых среди них больше. Но когда люди грустят, лица у них меняются, поэтому, возможно, я просто их не узнал.

Гроб стоял как будто на витрине. И повсюду были цветы, но не такие букеты, которые даришь, когда идешь в гости, а что-то вроде сплетенных колец размером с колесо. На одной из лент виднелись имена мамы, Бертины и мое. «Любим и скучаем. Спасибо за все. Лучшему в мире мужу и папе». Прямо сейчас это было правдой, хотя, наверное, так было не всегда. На других лентах тоже виднелись надписи. «С любовью». «Скорбим». «В наших сердцах ты жив».

Просидели мы там довольно долго. Штаны от костюма в поясе жали и больно врезались в кожу. Кто-то подошел к маме, но таких было немного. Наверное, все решили немножко выждать и лишь потом начать вспоминать про папу всякое хорошее. Затылок у меня аж погорячел – наверняка оттого, что на меня смотрело столько народа.

Когда сидишь в церкви, колокольный звон звучит совсем по-другому. Мне снова захотелось повернуться и посмотреть, всем ли хватило места, но в этот раз удалось сдержаться. Из двери возле сцены вышел священник. Он подошел к маме поприветствовать ее, хотя – я точно знаю – они сегодня уже здоровались. После этого он пожал мне руку, и мне бы надо было представиться, но я ничего не сказал. Вообще-то он, наверное, прекрасно знает, как меня звать. Дедушка тоже поздоровался со священником и сказал, что сегодня тот «должен по полной выложиться». Священник кивнул, но не ответил. Я подумал, что если он вздумает здороваться с каждым в церкви, то времени это займет немерено, однако он обошел только наш ряд, поднялся на церковную сцену и повернулся лицом к собравшимся.

Возможно, когда бабушка, папина мама, умерла, я тоже ходил на похороны, но тогда я был маленький и ничего не помню. Однажды мама с папой ездили на похороны какого-то знакомого, забыл, как его звали, но меня они с собой не взяли, потому что моим другом он не был. Вернувшись, папа сказал: «Похороны – самая грустная вещь на свете», а глаза у него как-то странно заблестели. Не знаю, грустно ли бывает на похоронах, когда хоронят того, кого ты не знаешь, но сейчас было так плохо, что даже желудок сжался. Тем не менее меня не стошнило, а затылок даже похолодел, потому что теперь все смотрели на священника. Я схватил маму за руку. Ладонь у нее была влажная. Она резко отдернула ее, и я вцепился себе в коленку.

Священник сказал про папу много чего хорошего. Но не упомянул, что тот неплохо стрелял или любил плавать. И что папа очень громко пел в душе и умел произносить слова задом наперед. И отлично играл в гандбол и жонглировал сразу тремя теннисными мячиками – об этом он тоже умолчал.

Вообще-то странно, что он так расхвалил папу – кое-что из сказанного ну совсем неправда. Видать, священник знал его так себе – домой к нам он не заходил, да вообще родители никогда не рассказывали, что кто-то из их друзей работает в церкви.

Мы пели песни, нисколько не похожие на те, что нравились папе. Мы даже молились, и это уж совсем странно, потому что в рай папа точно не попадет. Папа верил в то, что можно доказать. А когда что-то просто написано в книжке – какое же это доказательство? Так считал папа. Да и книжки он не очень любил.

Мама объяснила, что после надо будет подойти к гробу, но что там полагается делать, не сказала. Когда мы встали, я заметил, что она держит Бертину за руку. Мы немного постояли возле гроба. Я пытался представить, как папа там, внутри, выглядит. Интересно, одет он красиво или его накрыли одеялом вроде тех, какие набрасывают на покойников в детективных сериалах? А вдруг он лежит с открытыми глазами, и смотрит в крышку гроба, и будет так еще долго смотреть? Я слыхал, мертвецы быстро разлагаются. И раздуваются. Может, он уже начал опухать? Что, если он и разлагаться начал?

К счастью, вскоре мы вышли на улицу, и там все посмотрели на нас. Кто-то плакал, другие были очень расстроенными. Я старался ни на кого не глядеть, однако то и дело натыкался на чьи-то глаза. И кто-то таращился на меня в ответ.

Возле церкви мы остановились, и к нам тотчас же выстроилась целая очередь желающих сказать о папе что-то хорошее. Одни меня обнимали, другие с такой силой жали руку, что я хотел завопить от боли. «Приносим наши соболезнования», – говорили они, а мне почему-то казалось, будто соболезнования – это когда у тебя что-то болит. Одна старушка, которую я впервые видел, так заливалась слезами, что я сам взялся ее успокаивать.

Меня спас дедушка – ухватил за пиджак и оттащил в сторону.

– Не надо тебе в это влезать. Пускай маманя твоя с ними разбирается.

Мама осталась посреди толпы, а меня дед оттолкнул за угол. Он сунул в рот сигарету и прикурил.

– Хочешь дернуть? – спросил он.

Я покачал головой.

– Это, Дидрик, дно. Так и знай. Хуже, чем сейчас, не будет. Всему есть предел. А когда ты уже побывал на дне, совсем по-другому смотришь на все хорошее. Ты вроде как делаешься знатоком жизни. Знаешь такое, чего другие не знают. Поэтому плевать тебе на всех вот этих. Большинство из них вечером уже смеяться будут. Это ж не у них отец умер. А ты потонул и сейчас лежишь на самом дне.

– Э-хм… Это что, пословица такая?

– Нет, просто это все отстой. Все на свете отстой. Никого не слушай.

Дед затянулся, и кончик сигареты вспыхнул красным. Стоял он, привалившись к стене. На рубашке, прямо возле ворота, виднелось довольно крупное пятно, но костюм казался чистым. Вид у деда был усталый, но плакал ли он, непонятно. Да и сам я – там, в церкви, плакал ли я? Понятия не имею.

Дед погладил меня по голове, но утешать – не его дело. У него было двое детей, теперь одного не стало. Вообще-то правильно, когда сначала умирают родители. Странно, что дед ругался так мало. Взял бы да и заехал кулаком по стенке. Вдумавшись, я понял, что он был единственным, кто в эти дни сказал мне правду. Всё – отстой. Нет сомнений. Всё – суперотстой.

Глава 7

Юакима нигде не было. Если он заболел, сбегу до звонка. Без него все эти взгляды не выдержать. В нашей школе ведь мало чего интересного. Ни у кого родители не работали премьер-министрами, или наркобаронами, или ведущими ток-шоу, так что, кроме меня, развлечений не оказалось.

Наверное, стоило бы созвать всех в вестибюль и рассказать, что произошло, вот только едва ли они стали бы пялиться меньше. К тому же я перед публикой сильно нервничал и все равно сбился бы. Или бы приврал.

Внезапно передо мной вырос Юаким. С шарфом на шее, хотя сегодня довольно тепло. Он мог бы спросить, почему меня не было вчера и почему я даже сообщение ему не написал, но сказал лишь, что без меня в школе все иначе.

– И я знаю, где ты вчера был, – добавил он.

Друзья – они как наркотики. Если уж раз подсел на них, ни за что не слезешь. А если у тебя завелся один настоящий друг, и никого из вас не убьют, и ни один не умрет от какой-нибудь страшной болезни, то бывает, дружба сохраняется на всю жизнь.

Зазвенел звонок, возле дверей появилась директриса. Я попытался проскочить мимо нее, но не получилось – она положила руку мне на плечо и отвела в сторону. Остановившись, спросила, как я себя чувствую, как у меня дела, как вчера все прошло. Она понимает, что сейчас мне, наверное, непросто. Кажется, в ответ я говорил «хорошо» куда чаще, чем обычно. Она, по-моему, не поверила, сказала, что сегодня придет кое-кто и поможет мне. Все хорошо, повторил я. Директриса добавила, что заберет меня с третьего урока. Я попробовал ускользнуть, но она не пустила.

– Помни, ты в любой момент можешь прийти ко мне поговорить.

Когда я появился в классе, урок уже начался, и стоило мне войти, как повисла такая тишина, что было слышно, как у кого-то в животе урчит. Я надеялся, что учитель ничего не скажет, но он попросил всех сегодня хорошенько позаботиться обо мне. Как, интересно? – тянуло спросить. Почаще хлопать меня по спине? Таскать за мной рюкзак? Сделать за меня уроки?

Я опустился на стул и уставился в окно. Спустя некоторое время вытащил мобильник и начал играть. Учитель ничего не сказал, а когда спросил, кто не сделал задание по норвежскому, я поднял руку. Думаю, он и так это понял. Когда я повернулся поболтать с Юакимом, учитель сделал вид, будто не замечает. Интересно, насколько же далеко можно зайти? Я вытащил из пенала циркуль и стал ковырять парту. Молчание, как и прежде. Я снова запустил на телефоне игру, на этот раз уже со звуком. Нет, ничего. Вскоре я так увлекся игрой, что забыл про все остальное.

Может, и хорошо, что прозвенел звонок. Нет, мне, конечно, разрешили хоть полгода школу прогуливать, но вообще-то только дураки полагают, будто в школу можно вообще не ходить.

На перемене мы с Юакимом отошли подальше к ограде, куда народ почти не забредает. Оказывается, вчера в вестибюле несколько человек играли на тубах – Юаким рассказал. Еще он говорил о новой игре Call of Duty, которая выйдет в ноябре. Но меня он ни о чем не спрашивал. И я не уверен, что хочу этих вопросов. Понять, о чем мне следует говорить, очень трудно. Но если кому-то и рассказывать обо всем, то Юакиму. К счастью, новая Call of Duty будет, похоже, очень крутая. А что тубы я не услышал – и не жаль.

На третьем уроке у нас контрольная по математике. О том, что меня заберут с нее, я Юакиму не рассказал. У меня вроде как будет свой урок по другому предмету. Как у Кена, который заикается и почти ничего не запоминает.

– Не знаю, может, тебе неинтересно… но… но просто все так сложилось, – внезапно выпалил я.

Сперва Юаким не понял, о чем речь, однако потом издал звук, видимо, означающий, что он все понимает. Мы немного помолчали.

– Ты про… про то, что с тобой случилось? – неуверенно спросил он.

– Да.

– Жуть была, да?

Я попытался кивнуть, но не факт, что у меня получилось. Мы стояли во дворе, между школой и свободой, и смотрели куда угодно, но только не друг на друга.

– Ясно, – сказал Юаким.

Ну вот мы вроде как и поговорили. Непонятно, полегчало ли мне, – я ж не знаю, как оно должно быть по ощущениям. Да и не сказал я ничего толком. Но атмосфера, по-моему, стала не такой напряженной – как будто мои слова помогли взломать какой-то очень хитрый замок. Юаким вытащил шоколадку и предложил мне. Сегодня я был не такой голодный, как обычно, поэтому открыл уже было рот, чтобы отказаться, но спохватился и отломил кусочек. Когда-нибудь непременно спрошу Юакима, как он умудряется есть столько шоколада, притом что в брюки его размера у меня нога даже до колена не влезет.

С третьего урока меня забрала директриса, однако будь моя воля – я бы лучше изрисовал листок с заданиями для контрольной. Меня привели в кабинет, где сидел мужчина. Он представился, но имя у него было из тех, что сразу же забываешь. Директриса вышла, а мужчина рассказал, чем он занимается, и сперва я не понял. При чем тут врачи, я же ничем не болею. Мужчина сказал, что он какой-то-там-терапевт. Немного похоже на астронавта, но, наверное, далеко не так круто. Мужчина спросил, как у меня дела, и я ответил так же, как отвечал остальным. Потом он принялся говорить, и все слова по отдельности я понял, а вот смысл в целом – нет. К тому же за окном играли в футбол, и один из игроков невероятно ловко отправил мяч в ворота.

Но вот незадача – мужчина полез ко мне с вопросами. Все ему надо знать – и как обстановка у меня дома, и как себя чувствуют мама с Бертиной. Отвечать я не стал, и тогда он спросил, чем я занимаюсь после школы. Даже уточнил, какие компьютерные игры люблю. Я сказал, что моя любимая игра называется Fist in the Face[1]. Психотерапевт подтвердил, что да, мол, игра хорошая. Прикольно, потому что такой игры нету, я сам ее выдумал. Он спросил, часто ли я в нее играю. Да, каждый день, примерно часов по десять, иногда всю ночь сижу, а порой даже во время завтрака не останавливаюсь. А вот как мне кажется – в этой игре не многовато ли насилия? На это я ответил, что эта игра – симулятор автогонок, а называется так, потому что игроки гоняют на «корветтах». Он ведь слыхал про такую машину – Corvette Fist XL? Удивительно, но он и про машину такую тоже слыхал. Я добавил, что еще играю в Back in Hell и Kill the Killer[2], но не так часто, и что Corvette Fist XL просто обожаю. Да-да, дядька отлично знаком со всеми этими играми. Может, психотерапевт – это как раз специалист по всяким штукам, которых не существует?

Дальше он опять пустился в расспросы, вновь принялся выпытывать, как идут дела. Вскоре я стал отвечать, что не знаю. Это же почти правда – он спрашивал о том, о чем я сам и не задумывался. Мог бы, конечно, подумать, но не уверен, что это помогло бы. Дядька сказал, что иногда поговоришь – и становится легче. Это все равно что тяжелый рюкзак снять. И если тебе пришлось нелегко, то желательно обо всем выговориться. Я спросил, то же ли это самое, что сбросить вес. Он озадаченно посмотрел на меня, а затем ответил, что нет, не совсем, но, возможно, что-то вроде. Он что же, считает меня жирным? Нет-нет, конечно же, нет. Но врать несложно, а вот лицо тебя все равно может выдать. Поэтому я сказал, что про рюкзак это он верно подметил, однако я не уверен, что отдать этот рюкзак именно ему будет правильно.

Да, заставить себя трудно, с этим он согласен, но в конце концов лучше мне рассказать ему обо всем. Собственными словами. В моем собственном темпе.

– Пожалуйста, – он успел два раза это повторить за то время, пока я дошел до двери.

Глава 8

– Пацаненку и впрямь худо. Да и неудивительно. Но не поступи он так, как поступил, – все могло выйти еще хуже, – сказал дедушка маме, остановившись в коридоре.

Вообще-то они и не думали, что я это услышу, но перед этим я сидел на кухне и уже собрался было подняться в комнату, которую отвели нам с Бертиной. Бертина как раз спустилась в гостиную, а значит, я мог посидеть в одиночестве. А теперь так сложилось, что я стою под дверью и подслушиваю, хотя мне и самому больше хотелось подняться и ничего не слышать.

Мама сказала, что все это тяжко, бессмысленно и непонятно. Во всяком случае, как она сказала, не дедушкино это дело – советы давать. Если уж кому и говорить ей, как поступить, то никак не ему. Ничего удивительного: мама с папой всегда говорили, что дедушку слушать нельзя и поступать так, как он, – тоже. Впрочем, мы его почти что и не видели, так что с этим трудностей не возникало.

Дедушка ответил, что прекрасно понимает – сам он тоже много глупостей натворил и дедушкой был не самым лучшим, но прямо сейчас в семье кое-кому особенно больно. Мама ответила, что особенно больно тут ей. Да-да, дедушка это понимает, но мама-то взрослая. Мама не поняла, к чему он клонит. Как будто взрослым не бывает больно. Дедушка возразил – он толкует совсем о другом. Но мама больше не пожелала слушать. С какой стати дед вообще указывает, что ей чувствовать. Пользы от него и правда никакой! К тому же у нее есть с кем поговорить. По-моему, она имела в виду Берит. А может, и Карла, хотя разговорчивым того я не назвал бы.

Но дедушка не сдавался. Он сказал, чтоб мама не забывала – мне всего тринадцать, а случившееся ребенку не по зубам. Надо, чтобы за мной приглядели, и желательно, чтобы еще без нравоучений обошлись. Чтобы не особо цеплялись за то, что я сделал, помогли вновь стать самим собой. Мама ответила, что если уж дед так отлично все понимает, пускай он и занимается мной. А ей сейчас и самой поддержка не помешает, и пока я рядом, выяснить хоть что-то совершенно невозможно.

Лучше бы я поставил стакан с соком на стол и зажал пальцами уши, но было слишком поздно. Что бы они ни сказали – хуже уже не будет. Но нет, я ошибался, и понял это, когда мама сказала, что ей трудно до меня дотрагиваться. И ласково разговаривать со мной. Да и вообще находиться рядом, в одной комнате. По крайней мере, сейчас ей это ужасно трудно. Нужно заботиться о Бертине, а я вечно кручусь под ногами и не даю забыть о случившемся. Она еще что-то говорила, но заплакала, поэтому я ничего не разобрал.

Я отставил стакан. Тихо, без стука. Лучше бы стать невидимкой, однако деваться некуда – я прошел мимо них по коридору и схватил куртку с ботинками. Дедушка позвал меня. Я захлопнул дверь и в одних носках помчался к дороге, продираясь сквозь живую изгородь. По дороге обулся и натянул куртку.

С автобусом повезло – он подошел сразу же. Проехать надо было десять остановок. Вышел я возле многоквартирного дома. Позвонил по домофону Юакиму и вошел в подъезд. Однажды я читал, как кто-то застрял в лифте и ему даже пришлось там ночевать. Поэтому я поднялся по лестнице, хотя уже на третьем этаже почувствовал усталость.

Комната Юакима была совсем не похожа на ту, в которой жили я, Берит и Карла. У меня на стене висели несколько плакатов – таких древних, что края обтрепались. На столе лежали журналы. У Юакима в комнате – анонсы старых фильмов, о которых я сроду не слыхивал, и все плакаты были вставлены в рамки. Стол аккуратный – ни пылинки, а на подоконнике цветы. На полу чисто – ни одежды, вообще ничего постороннего. Хобби Юакима – вышивать, но не всякие узоры, какие любят бабушки. Для меня, например, он вышил морскую черепаху, а рядом – надпись: «Не убивай их, иначе они убьют тебя!». Хорошо, если бы так и было.

Не понимаю, как он углядел, но Юаким спросил, не плакал ли я. Я покачал головой – а значит, соврал. Он показал мне новую вышивку – мальчик с колбой и подпись: «Моя жизнь – отстой». Хотел подарить, но я отказался.

Какое-то время мы сидели молча. Ничего страшного. Близкие друзья могут часами сидеть молча, это совершенно нормально. Но вот Юаким начал издавать какие-то звуки – я решил, что он хочет что-то сказать, но у него не получается. Тогда я предложил в открытую все обсудить. Юаким ответил, что это вовсе не обязательно. Но, помолчав еще минуту, все же заговорил:

– Я тут все про игры думаю…

– И чего?

– Это было вроде как в компьютерной игре?

Я немного подумал.

– Скорее, нет.

– Это хорошо. В смысле, хорошо не то, что это случилось, а что не похоже на компьютерную игру.

– Ну да.

– Но… А как тогда это было?

На такой вопрос наверняка существует и ответ. И единственный, кому под силу его отыскать, – это я. Вот только сам я не уверен. Наверняка найдутся знатоки, способные рассказать мне, каково оно было, хотя сами они ничего не видели. В мире ведь существуют такие слова, как «ужасно», «жутко» и «страшно»… Однако ни одно из них не передает все это полностью. Может, нужное слово пока не придумали?

– Нам вовсе не обязательно об этом говорить, – повторил Юаким и предложил целую кучу занятий. Все неплохие, и мне бы ответить: «О, круто, давай!» – но я лишь сидел на кровати, наматывал на палец нитку для вышивания. Не знал, что сказать. А когда долго молчишь, легко упустить момент, и говорить что-нибудь становится уже поздно.

– Я взял револьвер… – начал я. – Ну, я же и прежде из револьвера стрелял. Но не в людей. И мой палец… я посмотрел на того мужика и вижу – у него чулок на голове. Палец у меня как ватный сделался. Дальше что было, я толком и не понял. Наверное, происходило все быстро, но я это как в замедленной съемке видел. Я вообще связно рассказываю?

– Тебя все героем называют – ты в курсе?

– Да какой я герой. Папа-то умер.

– А могла бы вся семья умереть.

Я опять намотал на палец нитку. Юаким протянул мне бумажную салфетку. В конце концов Юаким подсел и слегка приобнял меня за плечи. Мы сидели вот так, пока салфетка окончательно не размокла. Той ночью одна из женщин сказала, что надо непременно выговориться – когда выскажешь все, то полегчает. Думаю, она сказала правду. Но что делать, когда слова наскакивают друг на дружку, вылетают из головы и застревают в горле?

– А зачем он… тот дядька… вообще к вам пришел? – спросил Юаким.

Я посмотрел на него.

– Если ты поможешь мне это выяснить, я буду счастлив.

Глава 9

Мы можем вернуться домой. Если захотим. Об этом за ужином объявила мама. Бертина сказала, что не хочет, а Берит – что мы будем жить у них столько, сколько пожелаем, и что с возвращением и впрямь лучше повременить. Мама сказала, что вообще подумывает продать дом, но тут я взбунтовался. Бунтовал я негромко и недолго – просто сказал, что из нашего дома никуда не поеду. И продолжил жевать.

Мама сделала вид, будто не слышит. Она наверняка не думала, что обычно люди умирают в собственном доме и что наш построили в 1960-х, а значит, в нем уже порядочное количество народа успело умереть. Я бы не удивился, узнав, что в гостиной у Берит с Карлом тоже кто-то скончался. Разве смысл не в том, что наш дом – именно наш и его никому не отнять? Ко всему прочему, мы с Бертиной нигде больше и не жили и в другое место меня и не тянет.

По словам мамы, заходить в гостиную ей теперь будет тяжело. А Бертина сказала, что хочет жить в таком доме, где прямо в саду – бассейн. Берит опять завела про то, как здорово, что мы у них поселились. Она врет – я уверен процентов на девяносто. Папа наверняка был бы против переезда, вот что мне хотелось сказать. Мы совсем недавно сделали ремонт, и папа часто хвалил наш дом. Говорил, у нас есть все, чего душа пожелает, и что он всегда мечтал о таком жилище. Каково это – обитать как Юаким с его мамой, в тесной квартирке на третьем этаже, я не знаю, но в большом доме куда лучше – тут уж сомнений нет. Однако в такой дом проще влезть.

Мама сказала, что надо туда съездить и оценить обстановку, и я попросился с ней. Нет, она меня не возьмет, хоть я и сказал, что мне надо забрать кое-что из своей комнаты. Мама спросила, где это кое-что лежит, – она привезет. С ответом я не нашелся. На самом-то деле мне ничего не было нужно.

– Давайте я сперва одна съезжу, – проговорила мама, – я… мне… так надо.

Берит погладила ее по плечу. Мама отложила в сторону вилку. Карл принялся разливать по стаканам воду, несмотря на то, что воды у всех было еще достаточно.

– Это папа мне показал, где он лежит, – выпалил вдруг я.

Мама вскочила и вышла из-за стола, а Бертина бросилась следом, хотя Берит и попыталась ее остановить. Я вернулся к еде – лазанья была очень вкусная. Берит с Карлом переглянулись. Что их взгляды означали, я не понял, да если бы и понял, то не факт, что мне бы это понравилось. Я отхлебнул воды.

– Ты ни в чем не виноват, Дидрик. То, что случилось тогда ночью, произошло не из-за тебя. Но я думаю, твоей маме нужно время, – сказала Берит.

– То есть, по-вашему, лучше было бы, если бы я не трогал револьвер?

– Я не об этом. Что случилось, то случилось. А ты сделал намного больше, чем можно было ожидать.

– А мама знает, зачем приходил тот дядька?

– Дидрик, об этом тебе лучше у нее спросить. Но не прямо сейчас – ты же понимаешь, да?

Я положил себе добавки. Четвертая порция лазаньи. Оказывается, Берит в нее морковку кладет. Может, это секрет? Сильнее всего я скучаю по тем вечерам, когда мы с папой делали бургеры. В каждый мы умудрялись уместить кучу всякой всячины, а первым слоем всегда лежала свинина. Однажды я соорудил бургер из мяса, помидоров, авокадо, салата, лука и соленых огурцов, полил все салатной заправкой и кетчупом, а сверху положил три мармеладки. Всю эту гору я сдавил и втиснул в рот. И даже целый кус успел сделать, пока все не развалилось.

– Не надо ни о чем жалеть, – решительно заявил я.

Глава 10

– Это вообще как?

– В смысле?

– Убить человека – это как?

Рано или поздно этот вопрос все равно кто-нибудь задал бы. И неудивительно, что первой спросила Матильда. На уроках она вообще руку не опускает, и вечно у нее есть что сказать, правда, часто – вообще не по теме. Поэтому учителя часто делают вид, будто не замечают ее. Кажется, Матильда старается впитать побольше информации, и все ей мало. Впрочем, умнее от этого она не делается. Говорит в основном то, что в голову придет, о смысле и не задумывается. Может, у нее какой-нибудь синдром с неизвестным мне названием – таких учеников у нас в школе полно.

– Это прикольно, – ответил я.

Она уставилась на меня, словно переваривая услышанное, а в конце концов выдавила:

– А-а… Ну да… – развернулась и зашагала прочь.

Кроме нее, мои слова услышал только Юаким – он засмеялся своим тоненьким странным смехом, обычно весьма заразительным, и сказал, что Матильда наверняка теперь растреплет всем и каждому. А я ответил, что мне до лампочки.

Чуть помолчав, Юаким сказал, что физкультура наверняка будет в спортзале, потому что на улице дождь. Сейчас, когда мне можно пропускать все уроки, физру я бы прогулял первым делом. Но Юакиму она нравится – он не то чтоб суперспортсмен, просто считает, что надо поддерживать себя в форме. А после уроков времени на спорт у него не остается: нужно и повышивать успеть, и на компьютере поиграть, и сериалы все посмотреть. В будущем он собирается и одежду всю шить самостоятельно, особенно куртки. Сейчас он рисует в блокноте модели, а его мама пообещала научить его управляться со швейной машинкой. Юаким вроде как не может отыскать идеальную куртку.

Лично мне одежда нужна, чтоб голым не разгуливать. Когда Юакиму нравится, как я оделся, он называет меня стильным. А когда не нравится, ничего не говорит. Обычно одеваюсь я так, что на подиум не выйдешь.

Возможно, однажды Юаким задаст тот же вопрос, что и Матильда. Тогда я уже не отвечу: «Прикольно». Это будет немного похоже на рассказ о том, как ты съел червяка. Всем ясно – это мерзко и не особо вкусно. Большинство поклялись бы этого больше никогда не делать, даже за кучу денег. И если, съев червяка, спать не будешь пару ночей, то мой случай – это как один и тот же фильм по «Нетфликс», который крутят без остановки.

Вообще неплохо бы в эти бессонные ночи поразмышлять над ответом Юакиму, если тот спросит.

Мы пошли в раздевалку, и я переоделся, хоть Юаким сказал, что мне наверняка можно прогулять. Физкультура и впрямь будет в спортивном зале – предстоит играть в самую скучную в мире игру. В вышибал. Ее и спортом-то не назовешь. От тебя только и требуется, что быть худым и быстро уворачиваться от мяча. К счастью, мы с Юакимом попали в одну команду, а его коронный номер – это схватить мяч и не выпускать его из рук, пока остальные члены команды гоняются за противником.

Не знаю, как так вышло, но все наши приятели по команде уже выбыли, остались лишь мы с Юакимом. В команде противника игроков столько же, сколько у нас, зато болельщиков прибыло, и мне даже почудилось, будто кто-то выкрикнул мое имя. Тут со мной что-то случилось – мне захотелось выиграть. «Мы их сделаем!» – заорал я Юакиму, а тот ответил: «Ясен пень!» Проблема лишь в том, что мяч-то у противника, а куда деваться на линии огня, я не представляю.

Юаким метался, как тигр, я же больше напоминал морскую черепаху. Сразу ясно, в кого целит Фредрик из вражеской команды. Я знаю, что после школы он ходит на силовые тренировки. Так что если уж он решил кого выбить, то именно что выбивает. Фредрик поднял руку, отвел ее за плечо и резко выбросил вперед. Мяч полетел прямо в меня, и в эту же наносекунду я понял, что мне не увернуться. Еще миг – и Юаким бросился наперерез мячу. И спортзал вдруг исчез. Перед моими глазами папа – сделав гигантский прыжок, он несется наперерез выпущенной мне в голову пуле.

Юаким будто завис в воздухе, но затем рухнул на пол. Кто-то радостно заорал. Физрук что-то довольно сказал, а Юаким показал всем пойманный мяч. Я увидел все, ничего не упустил. В двух местах одновременно находиться невозможно. Нельзя.

– Ты чего? – спросил Юаким.

Папа лежит посреди гостиной. И не шевелится. Я думал, будто не видел этого. Мама с Бертиной кричат. И еще я запомнил лицо того незнакомца. Сотни раз оно появлялось у меня перед глазами. А вот папа – оказывается, он, истекая кровью, лежал прямо передо мной. И я это видел. Сейчас, когда я все вспоминаю, мне кажется, что он шевелился, но едва заметно. Револьвер у меня в руке вдруг стал легким. Пальцы сильные и быстрые, и я резко давлю на курок. Как папа учил.

Учитель попросил нас играть дальше. Попросил нестрого. Зажав под мышкой мяч, Юаким подошел ко мне и прошептал кое-что – так тихо, что никто, кроме меня, не услышал. И я выполнил его указания: выбежал из спортзала, но не остановился, направился в раздевалку, а оттуда – в коридор. Во дворе на лицо мне упали холодные капли дождя. В горле жгло, икры сводило, однако я бежал, бежал совсем не к дому Берит и Карла, а в противоположном направлении.

Нет, я не ошибся. Я бежал домой.

Глава 11

Жаль, что у меня такие короткие ногти. И ни отвертки, ни ножа при себе нет. Несмотря на это, спустя некоторое время мне удалось проделать дырку и просунуть в нее указательный палец. Сигнализация включена, но я знаю код, так что это меня не пугает. Разумеется, захвати я ключ, и все было бы проще, вот только на физре с ключами в карманах особо не попрыгаешь.

Чуть пораскинув мозгами, я вспомнил про окно на кухне. Папа все обещал его починить, но там по-прежнему виднелась щель. Вообще-то странно, что папа ее не заделал, – его все называли рукастым, а папина фирма занималась ремонтом ванных комнат и установкой кухонь. Он про все это говорил, что дома повара готовят очень плохо, поскольку выкладываются на работе. У меня знакомых поваров не было – проверить не получилось бы.

Я поднял оконную раму и ввалился в кухню, рухнув прямо на пол. Прислушался – в доме тихо. Поднявшись, я достал из серванта на кухне пару крекеров, а на стойке стояли кофейные чашки, которых обычно там не бывало. В коридоре я приостановился и посмотрел на лестницу. Потом перевел взгляд на дверь в гостиную. Сколько бы я ни силился, не мог представить, как я с револьвером в руках спускаюсь по лестнице, а из коротких штанин торчат голые ноги. Как будто все это позабыл, хотя знал, что так и было.

В гостиной тщательно прибрались. Сломанный стул выкинули. Ковер исчез – наверное, на нем оставались пятна крови. Интересно, в таких случаях сперва дожидаются, когда кровь запечется, или смывают ее сразу, стоит кому-то умереть? По телевизору показывают, что мертвецов непременно фотографируют. Бывает, я оцарапаюсь, и кровь тут же запекается, но, возможно, целая лужа высыхает медленнее. В школе нам рассказывали, что в человеческом теле пять литров крови, и я уверен – из папы вытекло почти все.

Какое-то количество, конечно, попало в щели между досками и превратилось в тонюсенькую корочку. Но отсюда пол казался совершенно чистым. Никто бы и не подумал, что на него вылилось столько крови.

Мама уверена, что теперь не сможет сидеть тут, в гостиной, на диване и смотреть телевизор. Она вроде как будущее пытается предсказать. А я вообще не знаю, что завтра случится. Не удивлюсь, если всё вдруг вообще изменится. У меня мнение порой меняется за несколько минут, а время от времени такое чувство, будто за ночь поменяли мозг. Надеюсь, это не болезнь. Вряд ли маме сейчас нужен еще и чокнутый сын. К тому же она – точь-в-точь как папа: если уж вбила что-то в голову, то прямо как осел становится. Поэтому придется нам, видимо, переезжать.

Сейчас наша гостиная – одно из самых мирных мест на свете. Я немножко посидел на диване, включил телевизор, выключил его. Присел на свое место за обеденным столом, но на столе было пусто, и я погрустнел. Это мамин стул в ту ночь сломался. Я взял папин и передвинул его на место маминого. Ей он теперь нужнее.

Поднявшись по лестнице, я услышал, как скрипнула верхняя ступенька. Она всегда скрипела. Не забыл ли я об этом в ту ночь? Перешагнул ли через нее?

В родительской спальне исчезла коробка с кровати. И сама кровать была застелена. Дверь в гардеробную закрыта. Из-под кровати выглядывают папины тапочки. На тумбочке лежит книга о Пабло Эскобаре, которую папа, если верить закладке, только-только начал читать. По-моему, он и купил ее по собственному желанию, и для того, кто от книг не в восторге, это похвальный поступок. Папа как-то сказал, что в кино ему больше нравятся отрицательные герои, а не положительные. У них характеры интереснее. А у положительных нет души. А вот я больше люблю положительных, пускай они даже неинтересные и бездушные.

У меня в комнате все было так, словно я только что встал. Ящики комода выдвинуты, впрочем, это потому что женщина, когда пришла тогда со мной за вещами, то и дело меня торопила. На столе лежит все, что я позабыл: зарядка для телефона, книга о черепахах и пижама, из которой я вырос так, что брюки вскоре будут напоминать шорты. Пижаму, в которой я был в ту ночь, мне пришлось снять. Зачем она понадобилась полицейским, я не знаю. Возможно, как доказательство. Не сказал бы, что скучаю по ней. Видать, я не из тех, кто скучает по одежде.

У меня в комнате пахнет не так сильно, как дома у Берит с Карлом. А может, запах собственного пота просто не чуешь? В моей комнате – мой запах. Здесь мой дом. И кровать прямо манит меня. А за стол можно сесть, включить компьютер и играть. Еще можно улечься на пол и пялиться в потолок.

Внезапно снизу послышался звон ключей. Дверь хлопнула. Я вздрогнул – не сильно, но достаточно, чтобы сердце рванулось куда-то прочь с привычного места. Окно слишком высоко, выпрыгнуть не получится, а под кроватью пылища толстым слоем. Я поспешно юркнул в шкаф, прикрыл дверь и присел на пол рядом с рюкзаком и драконом – папиным подарком. Что происходило на первом этаже, сказать было трудно, поэтому я чуть приоткрыл дверцу и, придерживая ее пальцем, оставил небольшую щелку. Кое-что я услышал.

Сперва я сомневался, но чем дольше вслушивался, тем очевиднее становилось, что мама плачет.

Глава 12

– Тут сверху одежда, – Юаким протянул мне рюкзак, из которого торчал пакет.

Я предложил ему войти. Он кивнул и разулся. Оказываясь в новом доме, Юаким непременно оглядывается и мычит – что-то вроде: «Хм-м». Будто оценивает вкус тех, кто тут живет. Сейчас времени ему понадобилось всего ничего – совсем скоро он заявил, что дом у Берит с Карлом обставлен со вкусом. В комнате сидела Бертина, поэтому мы с Юакимом спустились в подвал. Ничего похожего на комнату там не было, а просто большое пустое помещение – хозяева не знали, подо что его приспособить. Оконца слишком маленькие, так что в случае пожара вряд ли вылезешь, особенно если попа толстая. Значит, спальню тут не устроишь. Берит уже много лет талдычила, чтобы сделать тут тренажерный зал, но у Карла на спорт, похоже, была аллергия, поэтому он настаивал на домашней пивоварне. Вот только идею эту, кроме папы, никто не поддерживал, а значит, теперь вообще ничего не выйдет.

Стульев в подвале не было, и я уселся на пол. Юаким предложил помедитировать – замычал и соединил кончики пальцев. Получилось не особо смешно, но мы засмеялись. Юаким читал в интернете про одного чувака по имени Будда Бой – он вроде как десять месяцев медитировал и все это время ничего не ел и не пил. Мы решили, что наверняка жульничал. В интернете вообще много всякого такого, что на правду не похоже. В школе сказали – в «Википедии», например, статьи кто угодно может редактировать, а ведь людям вообще доверять не стоит. Об этом и еще о медитации я довольно долго болтал, хоть и не ждал от себя такого. Но на то и причина есть. Если перестану говорить про интернет, медитацию и Будду Боя, придется, наверное, объяснять, что со мною случилось в школе.

Когда я уже повторял все по второму разу, Юаким сказал, что хотел бы вышить картинку с Будда Боем, а внизу подпись: «Хороша кашка, да мала чашка». Не уверен, что это было смешно, но на всякий случай засмеялся и, наверное, чуть переборщил, потому что чуть не задохнулся.

В помещении без мебели тишина какая-то более громкая. У каждого движения собственное эхо. Темы для разговоров у меня закончились. По крайней мере, не очень важные, такие, которые отдаляют мою настоящую жизнь. Наверное, мне надо все объяснить Юакиму. Но сперва сесть поудобнее, а то когда медитируешь на полу, все тело ломит. Может, это еще потому, что с утра-то я довольно долго просидел в шкафу. Будда Бой на моем месте, небось, такого и не заметил бы. Те, кто много медитирует, наверное, не обратили бы внимания, если бы их мама принялась разговаривать сама с собой в доме, который считает пустым. Медитируй я побольше – и не услышал бы, как она зашла ко мне в комнату и целую вечность стояла там. Я уж думал, меня обнаружит. Знай я раньше, что умею так ловко задерживать дыхание, – я бы и нырял почаще.

Юаким осмотрелся, но в пустой комнате мало чего увидишь. И я прекрасно понимал, что именно я должен ему рассказать.

– Сегодня я сто лет в шкафу просидел, – проговорил я. Наверное, как-то глупо.

– В наше время людям следовало бы почаще сидеть в шкафу, – одобрил Юаким.

– Тебе бы психотерапевтом работать.

– Ты это говоришь, потому что если бы мы не разговаривали, то могли бы пойти поиграть на компьютере.

– В спортзале… Ты был очень похож на папу… Он так же прыгнул.

– В смысле?

– В гостиной. Той ночью…

– А-а… Ясно.

Вот и поговорили. Как и убеждал меня психотерапевт, у меня за спиной будто бы висел тяжеленный рюкзак и с каждым произнесенным словом он становился на килограмм легче. Юаким рассказал, что на уроке норвежского Матильда задавала какие-то совершенно безумные вопросы. А я признался, что хочу домой.

– Ну, по крайней мере, мебели у вас там побольше, – поддержал меня Юаким, и его слова тихим эхом прокатились по подвалу.

Глава 13

Неужели мы всё делаем по какой-то определенной причине? Наверное, да. Но зачем я взял ту банку с краской, я и сам себе не могу объяснить. Сперва в школе у нас полгода простоял запертым спортзал, потом меняли панели на потолке в коридоре и классах, а сейчас им еще и красить приспичило.

Поблизости никого не было, значит, рабочие пошли обедать. Я подхватил банку, и синяя краска едва не расплескалась по полу. Класс наш стоял незапертый – это такой проект под названием «Доверие». Пододвинув к шкафу стул, я приоткрыл дверцу и взгромоздил банку на самый верх, на дверцу.

Как только я вышел из класса, прозвенел звонок. Я дождался, когда учитель вместе с одноклассниками протопает мимо. Настроение у него, похоже, было отменное: я слышал, как он шутливо обсуждает с нашими любителями футбола, как сыграли «Реал Мадрид». В классе все уже расселись по местам, разложили учебники и открыли пеналы. А учитель – ну да, он, как я и ожидал, направился к шкафу. Банка опрокинулась, и учителя залило синей краской.

Мои одноклассники хором ахнули. Учитель напоминал синеватую скульптуру. Да еще и банкой по голове получил: на лбу потеки синего смешались с чем-то красным. Все совершенно растерялись, а он, отплевываясь от краски, потребовал, наконец, принести ему салфеток. Бросившись к автомату, Матильда вытащила одну-единственную и сунула ее учителю.

– Этого же мало! Еще неси! – взвыл он.

Я не смеялся. Да и с какой стати? Когда на голову тебе падает здоровенная банка краски – это, должно быть, больно и мерзко. Могу себе представить. И, насколько я знаю, если краска попадет в глаза, то зрение от этого, бывает, сильно портится. А если случайно наешься ее, то и печень может отказать. Юаким посмотрел на меня. Уходя за краской, я ни о чем ему не говорил – не хотел врать. И если он спросит, не я ли это сделал, я тотчас признаюсь. Однако когда учитель заорал: «Кто это сделал?» – я промолчал.

Наверное, кто-то видел, как я тащу банку, потому что через десять минут после того, как учитель выскочил из класса и все принялись вполголоса обсуждать случившееся, явилась директриса. Она попросила меня пройти с ней.

Ее первый вопрос – самый трудный: «Почему ты это сделал?» Краска и впрямь попала учителю в глаза, а это может быть опасно. На лбу у него большая рана, одежду придется выкинуть. «Ужасно» – кроме этого слова в голове у меня царила пустота. «Ужасно». Оно похоже на хлопушку, засунутую мне в мозг и готовую вот-вот взорваться.

– Но… Но… Дидрик, о чем ты вообще думал?

А вот на этот вопрос у меня даже ответ есть. Но я с ним не спешу. Думал я о том, что перед уроком учитель всегда лезет в шкаф – за ручкой, тетрадью или какими-нибудь ксерокопиями. Вот я и удивился, что никто прежде не додумался, ведь ремонт-то в школе не вечный. По телевизору, когда кого-то обливают краской, смотреть прикольно. Но в кино люди друг с дружкой творят такое, что повторять вовсе не обязательно. С кино вообще проблема: в нем про жизнь много врут. А я, даже если бы рассказывал анекдоты – хотя я не любитель, – то они наверняка выходили бы скучными.

Директриса сказала, что знает, чем тогда закончился мой разговор с терапевтом. Она попыталась объяснить, почему мне так важно толком поговорить с ним и как это мне поможет. А помощь мне нужна – это я сегодня доказал. Так поступать нельзя, я же это понимаю?

Я спросил, кто нарисовал картинку у нее за спиной – ее сын? Она повернулась, сперва растерявшись, но потом посмотрела на меня и подтвердила – да-да, это ее сын нарисовал.

– Молодец он у вас, – похвалил я.

– Ну да, но он давно это нарисовал, еще совсем маленьким.

– Тогда тем более молодец.

Директриса посмотрела на меня, глубоко вздохнула и повернула голову к окну. Там опять играли в футбол. Кто-нибудь вечно играет в футбол.

– Я… – начала она.

Я наклонился вперед – так кажется, будто слушаешь более внимательно. Директриса запнулась, а уж я-то знаю, каково это, когда слова от тебя убегают.

– Я… ты… – снова начала она, и, чтобы подбодрить ее, я кивнул, – ты меня немного пугаешь.

Глава 14

Мама извинялась. Она очень сожалеет, но сейчас иначе не получится. Ей нужно одиночество. Если мы постоянно будем мозолить глаза, легче не станет. Она надеется, что я все понимаю. Лучше объяснить не может. Ей очень жаль, опять. Так уж оно сложилось.

Прежде она иногда меня обнимала. А я считал себя уже взрослым для всяких обнимашек. Сейчас я в этом уже сомневаюсь.

У меня два вопроса: «Надолго ли?» и «Разве дедушка не очень далеко живет?» На оба мама отвечает: «Не знаю». Думаю, во втором случае такой ответ не годится. Мне хочется спросить, почему мы никогда не ездили к дедушке в гости, а он никогда не сидел ни со мной, ни с Бертиной. Но сегодня, похоже, не время задавать сложные вопросы.

Я подошел к маме поближе, но все же не вплотную. Она трет ладонями ноги, будто хочет что-то отчистить. Повторяет, что так будет лучше. Наконец выходит из гостиной. За проделку с краской она на меня даже не ругалась. Когда мама злится, голос у нее особенно тонкий. И она грозит пальцем, а палец при этом дрожит. Я и не думал, что стану по такому скучать.

Дедушка был уже в пути. Впрочем, возможно, доедет до нас он нескоро. Дедушка считал, что если у тебя есть часы, ты забываешь жить. Тем не менее не прошло и часа, как он стоял на пороге. На этот раз они с мамой вышли в сад, которым Берит так гордится. Вот только вряд ли они там цветами восхищались. К счастью, о чем они говорили, я не слыхал. Потом дедушка вошел в дом и спросил, собрал ли я вещи. Я покачал головой. Дед вызвался помочь, и дело пошло еще медленнее.

Взрослые делятся на две группы: те, кто все знает, и те, кто понимает, что они знают не все. Дед спросил, как работает планшет, но с первого раза не понял и спросил снова, а потом еще раз попросил показать. Поэтому мы совершено забыли положить в сумку носки с футболками.

Когда мы наконец собрались, я отправился искать маму, но Берит сказала, что та пошла прогуляться. Бертина повисла у меня на шее и сказала, что надеется меня снова увидеть. Я растолковал, что уезжаю всего-то на несколько дней, тогда она пообещала скучать по мне и попросила привезти ей подарок. Это папа всегда привозил подарки, но он-то ездил за границу, а я всего лишь к дедушке уезжаю. И магазинов у него там рядом с домом, скорее всего, нет. Бертина сказала, что и какой-нибудь веточки достаточно будет. Пообещал ей привезти веточку.

В машине дедушка извинился за беспорядок. А если в салоне и пахнет кислым, то это потому что он тут потерял остатки ужина, а найти не может. Почему он ужинает в машине, я не спросил. Когда мы выехали на дорогу, дед сказал, что вчера вечером заглядывал в паб, но просидел там недолго, потому что сейчас сил у него поубавилось. Я пристегнулся. Дед пожаловался, что холодильник у него дома пустой и неплохо бы купить чего-нибудь. Хорошо, если он про еду говорит. Дед оценивающе поглядел на меня.

– Скажи-ка, ты много ешь или как? – спросил он.

– Я? Нет… Я даже не знаю, сколько полагается есть… Ну, сколько-то я ем.

– Просто ты, на мой взгляд, толстоват. И мне надо знать, сколько на тебя покупать продуктов. Нет, я не жалуюсь и не в том смысле, что ты жирный. Но нам друг с дружкой надо по-честному. Согласен?

– Ну да…

– Только так у нас вообще хоть что-то получится. Вот и славненько, что ты согласен. Терпеть не могу ни с кем собачиться.

– У тебя очень много… морщин.

– Ага… Тебе, как я погляжу, лучше. Я уже старый – не забывай об этом. И сравни меня с другими стариканами моего же возраста. Посмотреть на них, так я просто юный красавчик. Так что давай-ка не будем хамить друг дружке. Если тебя поставить рядом с твоими же ровесниками, явно толстоват будешь, у меня же по сравнению с другими стариками морщин маловато. И вообще, чего-то мы не о том заговорили. Сменим-ка тему. Вот ты теннис, например, любишь?

– Эм-м… Нет.

– Вот и славненько. Теннис – вообще отстой.

Знакомые места за окном исчезли. Я совсем забыл уточнить у мамы, надо ли возвращаться в школу. Не могу представить, чтобы дед вставал ни свет ни заря, делал мне бутеры и вез учиться. Но я и прежде ошибался в людях. К тому же непонятно, выгнали меня или как. В тот день директриса вроде как испугалась и больше разговаривать не стала. Может, психотерапевт согласится ездить к деду домой? Мне бы не хотелось, чтобы он познакомился с дедом. Так я и глазом моргнуть не успею, как заявятся всякие люди из службы опеки и начнут задавать вопросы, от которых дед только разозлится.

– Ты уже с кем-нибудь спал? – спросил дедушка.

– Чего-о?

– Ну, с женщинами спал?

– Со взрослыми женщинами?

– Да нет, с девчонками. Ровесницами твоими.

– Мы таким не занимаемся.

– А сколько тебе вообще лет-то?

– Мы ведь возраст договорились не обсуждать?

Дедушка скорчил рожу, отчего морщин стало еще больше. Машину он вел как-то уж чересчур близко к разделительной полосе.

Волос на голове у деда пока хватало, однако на макушке могли бы и погуще расти. Зато живот у него не как у беременного, в отличие от дедушки Юакима. И сегодня он вырядился в рубашку с рисунком – таким ярким, что прямо вырви глаз. Я даже не сразу обратил внимание на потрепанные рукава. И на пятно на воротнике, немного похожее на те, что появлялись у меня на одежде, когда я неловко выдавливал кетчуп. А брови у деда огромные и кустистые. Я старательно подмечал всякие детали, которые смогу использовать против него, если опять начнет выносить мне мозг по поводу моего веса.

Дед включил радио и принялся подпевать. Сроду не слыхивал этой песни. Вообще-то машину я водить не умею, однако, по-моему, довольно глупо с такой силой колотить по рулю, отбивая такт. Помню, когда мы были в Марокко, машины там то и дело сигналили, но тут, в Норвегии, другие водители, похоже, бесятся, когда дед без устали им бибикает. Зато сам он, похоже, совершенно спокоен – знай себе сигналит, машет рукой и улыбается. И не такой уж и равнодушный. Закурив, дед открыл окно, так что дым уходил наружу.

Наконец мы подъехали к дому – я его едва помнил, в последний раз был тут, еще когда в школу не пошел. Я-то думал, что дед живет ужасно далеко, вот мы к нему и не ездим. Но сорок пять минут – это столько же, сколько до маминой работы, если на дорогах пробки.

Войдя внутрь, я сперва решил, будто дед собирает бутылки, потому что пенсии на жизнь не хватает, однако потом заметил, что это такие зеленые бутылки, которые сдать нельзя. Говорят, что пепельницы нельзя вытряхивать в мусорку – весь дом может загореться, – и дед, похоже, строго следует этому правилу. В пепельницах и чашках у него накопились целые горы сигаретных окурков и пепла.

На столе лежали две раскрытые книжки корешками вверх, а посреди гостиной стояла лошадка-качалка. Ее я отлично запомнил – в прошлый мой приезд я до умопомрачения на ней раскачивался, а дедушка выкрикивал: «Давай, Дидрик, скачи до самого черта лысого и обратно!» На стене висела фотография, сделанная, когда Бертина только родилась. Повешена так, что прямо над головой у папы торчит гвоздь. Рядом картина: темнокожая женщина с цветком за ухом и лукавой улыбкой. Впрочем, вполне может быть, это просто вставленный в рамку плакат.

Дед прошагал на кухню и принес оттуда стакан сока. Пить я не решался – вдруг дед решит, что я и пью чересчур много. Он открыл бутылку пива и спросил, не хочу ли я посмотреть ящик. Он называл телевизор ящиком не потому, что не знает, как телик на самом деле называется. Просто дед был из тех, кто называет машину ведром с гвоздями, а унитаз – фаянсовым другом. Папа был лысым, поэтому, кажется, дедушка называл папу бильярдным шаром, но точно я не помню.

Запах у дедушки в квартире – как в баре. Он закурил и отхлебнул пива. Мне страшно захотелось сока.

– Ой, ты глянь, красотка какая! – восхитился дед, показав на экран, где диктор как раз рассказывала про прогноз погоды.

Глава 15

Дедушка попытался что-то растолковать, но я не очень понял. Вроде как к нему вечером в гости собиралась подружка, и дед, кажется, думал, что я его немного стесню. Я сказал, что могу пойти прогуляться, но он опасался, что я заблужусь. И предложил мне просто тихо посидеть в комнате – сказал, что могу в интернете чего-нибудь посмотреть. Вай-фая в доме нет, но об этом я ему не сказал.

Картонные коробки и дедов старый мотоцикл уюта не прибавляли. Но дед сказал, если оставить мотоцикл на улице, то ему приделают ноги. Звучало странновато, учитывая, что мотоцикл уже двадцать лет как не на ходу, но современные воры, похоже, сперва чинят, а потом угоняют.

Про ужин дед тоже забыл, но я и об этом не стал говорить. Иначе получится, будто я все время ем, а это ведь не так. Хотя желудок слегка сводило и мне это ощущение не нравилось. На столе в кухне стоял сок – я выпил всего половину.

К счастью, мобильный интернет я еще не весь израсходовал и мне удалось дозвониться до Юакима по FaceTime. Ему стало любопытно, насколько у деда в доме грязно по шкале от одного до десяти. Я ответил, что примерно на шестерку, однако на самом деле было баллов восемь, не меньше. Зависит от того, с чем сравнивать. Больше всего Юакима впечатлило, что у меня прямо в комнате мотоцикл. Он даже уточнил, не в гараже ли меня поселили. Я пожаловался на плохой вай-фай – не хотел показывать остальные комнаты. Впрочем, Юаким и не настаивал. У него было что сказать: он подумал и теперь считал, что разгадка кроется в Марокко.

– Марокко? – не понял я.

– Вы же туда ездили, верно?

– Ага, туда.

А не странновато ли, что, впервые отправляясь за границу, наша семья поехала именно в Марокко? Другие ездят в Испанию, Италию или Грецию, а мы почему-то в Африку двинули. А что там продают на улицах? Я ответил, что все на свете – украшения, и маски, и плошки, и масла, и кафтаны, и картинки, а некоторые продавцы и бабушку родную с радостью бы продали. Нет, такой ответ Юакима не устраивал.

– Гашиш, – и он повторил, растягивая «и», как я много раз прежде, – гаши-и-и-и-и-и-и-иш.

В Эс-Сувейре многие разгуливают с карманами, битком набитыми наркотой. Похоже, Юаким был прав. И еще он добавил, что на наркоте можно целое состояние сколотить. Это все равно что завести у себя в подвале станок, который печатает деньги. А когда проворачиваешь такие дела, быстро наживаешь врагов. Начинается раздел территорий. И устранение конкурентов. Преступникам невозможно доверять, они алчные, обманывают друг дружку, они обидчивы и закладывают партнеров. Наверное, время от времени наркодельцам необходимо встречаться с подельниками лично, и тут уж не придумаешь повода лучше семейного отпуска в Марокко. Возможно, это нужно для того, чтобы передать подельникам деньги, которые через банк не переведешь.

У Юакима и другие соображения имелись, но мне уже было о чем подумать, поэтому я за его мыслями не успевал. А тот дядька, который явился к нам посреди ночи, – он упоминал о деньгах?

Я вспомнил книгу на тумбочке у папы. Ведь читать-то он не любил. В книге рассказывается о колумбийце Пабло Эскобаре. Я смотрел о нем кино по «Нетфликс» и прекрасно знаю, кто он такой. Он был крупнейшим наркобароном за всю историю человечества. Он отправлял в США самолеты и корабли, груженные наркотиками, а дома раздавал деньги беднякам.

Эскобар стал одним из первых богачей в мире, но в конце концов полицейские до него добрались. Юаким спросил, много ли налички папа держал дома. Сам папа называл себя старомодным и постоянно носил в бумажнике наличные. Банковские карточки называл пластмассками. Говорил, что если пользоваться карточкой, наверняка забудешься и потратишь лишнего. Нет, чемодана с деньгами у нас дома я не видал. И сейфа, спрятанного за какой-нибудь картиной, там не было. Хотя папе нравилось, когда деньги можно пощупать.

Но наркобарон?..

– Нет, я не говорю, что твой отец торговал наркотой. Просто если уж мы решили во всем разобраться, нам надо начинать хоть с какой-нибудь версии, – сказал Юаким. – Не знаешь, в его компании дела хорошо шли?

О работе папа говорил редко, разве что обо всяких прикольных случаях – например, когда один из поляков прострелил себе ногу из монтажного пистолета или кто-то из заказчиков попросил выложить ванную плиткой с фотографиями его умершей собаки.

В совсем раннем детстве я часто спрашивал папу, много ли у него подчиненных, потому что количество их менялось в зависимости от заказа. Иногда он отвечал, что их восемь, потом их стало четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать и, самое большее, – девятнадцать. В последний раз я задавал этот вопрос года два назад.

Но поляки и литовцы, которыми командовал папа, ремонтировали чужие дома, а не глотали пакетики с гашишем. Кстати, возможно, сейчас пакетики с наркотой больше никто и не глотает – может, их прячут куда-нибудь в потайной карман в чемодане. Во всяком случае, сам папа гашиш себе не колол и не курил. В этом я железно уверен.

Юаким сказал, что гашиш не колют. Может, он и прав. Мы немного это пообсуждали.

– Как же это выяснить-то? – спросил я. – У меня знакомых торчков нету… Да и у тебя тоже.

– Я попробую узнать, – ответил Юаким. Думаю, узнавать он будет в интернете.

Я принялся вспоминать все, что случилось в Марокко. Что же было в ту нашу поездку? По правде говоря, в последнее время я частенько ее вспоминаю.

Юаким вырвал меня из размышлений – поинтересовался, когда я вернусь в школу, а я ответил, что, наверное, последним узнаю, что со мной произойдет. Еще Юаким спросил, что это за звуки. А, ну это, похоже, собаки на улице подвывают. Юаким удивился – какие-то странные собаки. Я сказал, что собак там две, и я такой породы не знаю. Они почему-то трутся о стенку. К тому же тут еще и телик на полную громкость включен. Может, и радио тоже.

Я постарался отойти подальше от стены, отделяющей мою комнату от дедовой спальни. Когда я забился в самый дальний угол, за мотоцикл, и накрылся с головой одеялом, стоны почти стихли.

Глава 16

Я почему-то вспоминаю, как папа купался в море. Каждый раз на одной и той же отмели, а я стоял неподалеку. Это был наш лучший отпуск. И самый ужасный. Чуть дальше в море волны бурлили, словно в джакузи. Туда ни папа, ни я не заходили, потому что мама строгим голосом прочла нам лекцию о подводных течениях. Мама с Бертиной стояли на берегу и смотрели на двух одиноких дурачков, плескавшихся у бесконечного побережья, которое наверняка протянулось вокруг всего земного шара. Но мы с папой ничего не могли с собой поделать – у нас не получалось просто смотреть на воду, нам непременно надо было в нее влезть. К тому же она была не холодная, хотя кто-то и сказал нам, что на дворе зима.

Городок назывался Эс-Сувейра. Мы долго тренировались правильно произносить это слово. В конце концов получилось – надо было лишь привыкнуть, прислушаться к бормотанью местных, и звуки сложились сами собой: «Эс-Сувейра».

Время года, которое они называли зимой, для нас было все равно что лето. Но думаю, что, появись мы там, когда лето по-настоящему, – оказались бы в парилке. А я, когда сильно потею и обгораю, совсем расклеиваюсь. Но мы там были зимой, поэтому кроме нас никто не плавал – прямо как дома, там тоже зимой в воду лезут разве что чокнутые моржи.

Во время отлива на пляже играли в футбол. Потом подростки сбивались в стайку и курили, расположившись возле стены. А три девчонки фотографировались.

В ранней молодости папа уже бывал в Марокко, но так давно, что год я забыл. Он все рассказывал, как там тепло и совсем по-другому, а когда термометр за окном дрожит от холода, такие рассказы могут едва ли не согреть. Странно, что папа презентацию про Марокко не сделал. Стоя по колено в теплой морской воде, я представлял, как одноклассники пишут контрольные по математике и бегают по спортзалу, и думал, что не зря мы сюда уехали, пускай даже в школе меня и не пожелали отпускать с уроков.

Я лег на воду и спросил, не пора ли нам освоить виндсерфинг. Папа был совсем не против – разумеется, он и сам давно об этом мечтал.

По вечерам мы ели рассыпчатый кускус и по-настоящему вкусные оливки. По утрам бегали с папой по пляжу, а на обед заказывали свежевыловленного угря.

Мы бродили по медине – так там называли старый город, – с ее бесконечными кафешками, магазинами и попрошайками. Чай там называли берберским виски, и на вкус он был как жидкий сахар. Все чем-то торговали, но не навязывались, а когда мама решала что-нибудь купить, это ей доставалось намного дешевле, чем было указано на ценнике. Папа научил меня торговаться, и будь у меня собственные дирхамы, я приобрел бы кучу сувениров, хоть мама и твердила, что покупать мы должны лишь то, без чего ну никак не обойтись. Как, например, крем, который она купила. И шаль. И резную деревянную статуэтку.

До этого каждое лето мы уезжали на дачу и жили там – неделя за неделей. Дачу я любил, и друзей, с которыми играл у пристани, тоже, но порой мне хотелось увидеть еще что-нибудь кроме однообразного норвежского побережья. Юаким побывал на трех континентах и гулял по городам, о которых я и не слыхивал. А этим летом уже мне предстояло вернуться домой и привезти кучу разных историй, имя загадочного города и три магнитика на холодильник. Папа купил их у дядьки, который всю жизнь словно в пещере прожил.

Мне бы следовало поделиться впечатлениями не только с Юакимом, а перед классом выступать, но это не мое. Может, надо было рассказать Юакиму вообще обо всем, но когда твои каникулы похожи на загадочную сказку, это приятнее, и я рассказывать не стал.

А каникулы и впрямь получились невероятные. Мы ездили на экскурсии и загорали, а мама вспоминала те времена, когда была подростком. Папа рассказывал, как он катался на поездах по разным странам и доехал до тех мест в Испании, откуда на пароме рукой подать до Марокко. Дома они об этом никогда не говорили, по крайней мере, при мне.

Купались мы каждый день, но в волны не бросались – по мнению мамы, такие огромные волны по плечу лишь профессиональным серферам. На пляже мы постоянно говорили о шерстяных варежках и теплых носках – дома, мол, сейчас в них все щеголяют.

На берегу вокруг валялись рыбины, похожие на каких-то невероятных змей. Чайки слетались пировать на разложенные по причалу сети, в которых застревали остатки рыбы. Все было грязным и пыльным, интересным и удивительным, странным и необычным. Сперва запахи манили и будоражили, а в следующую секунду казались тошнотворными. Тянуло перефотографировать все и вся и выложить в инстаграм, но я сдерживался – вдруг марокканцы рассердятся и потребуют с меня денег?

Некоторые считают, что на свете немало способов быть счастливым, но я уверен – это был один из лучших. Однако жизнь – она как ветер в горах, меняется за секунду. Зимой по телевизору как-то сказали, что буря может разразиться всего за несколько минут.

– Давай сделаем маме сюрприз и купим бутылку вина? – предложил папа по пути в отель, который мама называла «Тысяча и одна ночь». Я думал, что он называется «Мумбаи», хотя на самом деле его название было «Мумтаз Махал». Шел восьмой час вечера, стемнело примерно час назад. А ужинали тут часов в восемь-девять, не раньше, как бы ни сводило от голода желудок.

Папа растолковал, что алкоголь здесь достать непросто, потому что страна мусульманская, тут больше курят гашиш, а не вино пьют, хотя, строго говоря, и то и другое запрещено.

Бывало, дома мама с папой выпивали за ужином немного вина, правда, нечасто. Однако сейчас мы на отдыхе, и папа узнал, что где-то в переулках неподалеку имеется лавочка, торгующая хорошим марокканским вином с длинным французским названием, которое даже он повторить не сумеет.

– Мы с Дидриком пойдем по нашим мужским делам, – сказал папа маме.

– А куда? – спросила Бертина.

– Говорю же – по мужским делам. А не по девчачьим, – ответил папа.

– А девчачьи дела – это как? Ну скажи, ну пожалуйста! – не отставала Бертина.

Мы улизнули до того, как начался спор, который папа называл войной полов. По пути из медины кто-то прошипел нам: «Гаши-и-и-и-и-иш». Папа не ответил.

Мы немного прошлись по пляжу – папе запомнилось, что нам надо свернуть в переулок. Вскоре мы поняли – дорогу нам объяснили неправильно. Папа спросил прохожего, но тот, даже не дослушав, прошагал мимо. Искать здесь спиртное – все равно что интересоваться, где торгуют свежей свининой.

Мы углубились в переулки, удаляясь от пляжа, и фонарей вокруг было маловато. Если прежде народа вокруг было столько, что не протолкнуться, то сейчас все куда-то подевались. На бордюре дремала пара кошек, а в небе над нами кричала чайка. Затея с сюрпризом для мамы мне разонравилась, и я зашагал быстрее, хотя и сомневался, что мы идем правильно.

Как это случилось, не знаю, но когда я повернул голову, папы рядом не оказалось. Его как будто инопланетяне украли, а может, он в канализационный люк провалился. Я вернулся, ожидая увидеть его за углом. Однако и там было пусто. Сперва я крикнул: «Папа!» Потом – «Стейн!» Но ответили мне только чайки. А когда я вновь обернулся, там стоял этот мужчина. Я отступил на пару шагов. На голове у него был капюшон, одежда напоминала мешковатый халат. Папа как-то говорил, что это что-то вроде национального костюма и называется кафтан.

– I can’t find my dad[3], – сказал я и сглотнул.

Мужчина неподвижно стоял посреди улицы и смотрел на меня. Я повторил: «Dad» и махнул рукой назад. Мужчина медленно подошел ко мне.

Я мог бы убежать. Разумеется, мог.

Почему я не убежал, не знаю.

В этот миг всё в нашем путешествии резко переменилось. Как будто ветер в горах подул в другую сторону. А если призадуматься, переменилось не только путешествие. Наверное, поэтому я сейчас об этом и думаю.

Я будто бы должен непременно подумать о том, что именно с папой было не так. Это словно делает его более настоящим – сейчас, когда рядом его больше нет. А еще у меня чувство, будто случившееся тем вечером как-то связано со всем, что произошло потом. Вот только я понятия не имею, как все связать.

Вообще странно, но когда много думаешь, тоже устаешь. Я встал и прошелся по комнате, а потом опять сел и принялся читать в интернете про морских черепах. Взять, например, кожистую черепаху – их становится все меньше. Дело в том, что черепашата, вылупившись из яиц, ползут на свет человеческого жилья, а не в море – единственное место, где они способны выжить.

Я потушил свет, залез в кровать и подумал, что грустно, наверное, быть черепашонком и обнаружить, что ты заблудился.

Глава 17

Бессонница – что-то вроде заболевания мозга. Его клетки работают сверхурочно и в конце концов совершенно выматываются. Возможно, в будущем люди научатся вынимать мозг на ночь и класть его в стакан, чтобы хорошенько выспаться. Сперва я думал о папе, но затем отбросил все мысли, старался вообще ни о чем не думать. Даже про морских черепах не вспоминал. Но и это не помогло.

Я повернулся на спину, положил одну ногу поверх одеяла и уставился в потолок. Полежал на правом боку. На левом. На спине. И опять все заново.

Время от времени мне казалось, будто я задремал, но ненадолго. А ведь прежде до самого обеда мог проспать, если не разбудить вовремя. Я засыпал в машине и в поезде, на диване при включенном телевизоре. Помнится, однажды вечером заснул даже, разговаривая с мамой.

В основном я не спал из-за разговора с Юакимом. Неужто папа повез нас с Марокко, потому что занимался контрабандой гашиша?

Я вскочил и побежал в туалет – захотелось по-маленькому, но выдавилось всего несколько капель. Зеркало в ванной у деда было такое заляпанное, что я собственного отражения разглядеть не мог. Еще было три зубные щетки, и у каждой прическа как у самого дедушки. Я помыл руки и, не найдя полотенца, вытерся туалетной бумагой.

Обернувшись, я вздрогнул: на пороге стоял дед в одних трусах.

– Ну надо же, не мне одному приспичило, – он протиснулся мимо меня.

Не успел я выйти из туалета, как в унитазе уже весело забулькало. Так и не помыв руки, я поднимался в комнату, и тут дед меня окликнул:

– Ты вот что – прости, – он отряхнулся, – еды-то я тебе и не дал.

Я сказал, что это не страшно. Дед предложил пройти на кухню. Даже выбор есть – либо хлопья без молока, либо спагетти без кетчупа. Или спагетти с хлопьями.

Я выбрал спагетти, и дед налил в большую кастрюлю воды. Открыв себе пива, он спросил, люблю ли я вообще сок. Я подумал, что у дедушки мне будет очень трудно сделать хоть что-нибудь правильно. Ответил, что сок люблю, а вот кофе – нет. Но кофе посреди ночи дед и сам не желал пить. Он отхлебнул еще пива и тихо рыгнул. Я заметил, что микроволновка была подозрительно черной. Дед перехватил мой взгляд.

– Я тут недавно пиццу в ней забыл. Причем огнетушитель у меня тут без надобности лет сто простоял – я уж думал, и не работает, ан нет, сработал! Но пришлось мне тогда без пиццы обойтись.

Дед пустился в воспоминания о других своих кулинарных неудачах – он так это назвал. А мне захотелось рассказать, как я однажды посыпал пиццу не паприкой, а чили, но где уж мне тягаться с его пожарами и взрывами!

– Если хочешь, могу тебя завтра в школу отвезти. Только не очень рано. Или тут позанимаемся.

– Тут?!

– Ну да. Назовем это занятиями, но учиться будем тому, что полезнее всего, – жизни, дружок. В школе такому не научат.

Настоящие дедушки вроде как должны налево и направо сыпать всяческими мудростями, вот и мой наконец-то выдал что-то подобное. По-моему, при этом он пукнул, но почти беззвучно. В соседней комнате что-то стукнуло, я вздрогнул, и дед это заметил. Он сказал, что в старых домах полным-полно непонятных звуков, а я спросил, запер ли он дверь. Точно он не помнил, но пообещал проверить.

– Почему мы так редко ездили к тебе в гости?

Дед потер морщинистую щеку. Наверное, надо бы мне повременить с такими вопросами. Ведь ответ-то мне почти известен. В разговорах мама с папой редко упоминали дедушку, но когда такое случалось, папа называл его не иначе как чокнутым алкашом. А может, ненормальным пьянчугой. Или одновременно и тем и другим.

– Ты бабушку не помнишь? – спросил дед.

– Фотографии ее видел.

Может, у деда столько морщин, потому что он то и дело трет лицо ладонями? Я ждал, когда он еще что-нибудь скажет, объяснит, как все это связано с бабушкой – ведь умерла-то она много лет назад.

Глаза у деда были похожи на только что вымытые окна. Он снова хлебнул пива, тихо рыгнул и поставил бутылку на стол. На часах над столом натикало полтретьего. Дед пожевал губами – может, старался распробовать слова, что собирался сказать, но, похоже, вкус его не устроил. Я слегка замерз, однако за носками идти боялся – вдруг он решит сказать что-нибудь важное?

– Черт, что ж вода-то эта идиотская никак не закипит…

Глава 18

Дед говорил, как важно начать с чистого листа. Это понятно. Но я никогда не думал, что день тоже можно так начинать. Обычно мои дни уже расписаны, причем кем-нибудь другим. Но, возможно, сегодняшний будет отличаться. В школу я не пойду. Дед, пожалуй, прав – один день вполне можно пропустить, даже если никто не умер, а сам ты не болеешь.

Мы кучу времени убили, чтобы заполнить лотерейные билетики – на мой взгляд, это было странновато, но дед каждую цифру обдумывал – словно чем больше времени потратишь, тем точней угадаешь. Он и меня спросил, и я посоветовал написать «15». Число пятнадцать дедушку обрадовало. «Ну разумеется, Дидрик, это ж очевидно!» – воскликнул он и вписал его. Я сказал, что сперва хотел предложить тринадцать, но дед возразил – он уже вписал, исправлять поздно.

Завтрак оказался получше, чем ужин, что мы ели посреди ночи: дед сбегал к соседям, одолжил яиц и приготовил омлет с перцем и укропом. Сок закончился, и он поставил передо мной чашку чая. С горячими напитками я особо не дружу, даже не знаю почему, однако сейчас, чтобы дед не подумал, будто я совсем на голову больной, старательно глотал чай. И лучше бы, конечно, ему курить на улице, но ведь я тут не живу, не мне и правила устанавливать.

Вышли мы уже около двенадцати. Впрочем, дальше веранды не ушли – дед выдвинул кресло, уселся в него, предложил мне тоже присесть.

Кресло было одно, на кровать садиться не хотелось, и я принес с кухни табуретку. Тщательно прикурив, дед принялся рассказывать, как однажды ездил на рыбалку. Когда именно это было, я не запомнил, но помню, что рыбы дед не поймал. Палатка у него сгорела, пришлось ночевать прямо под открытым небом, и комары устроили у него на лице настоящий пир.

Дед считал такие случаи весьма поучительными. Больше на рыбалку он не ездил, и я понял – по крайней мере сегодня рыбу мы точно ловить не будем.

Сам я сроду на рыбалке не был, поэтому сказал, что лучше побывать в океанариуме – посмотреть на морских черепах, хоть и зря их держат в неволе. Дедушка ответил, что вокруг развелось чересчур много собачников. Лучше бы выпустить собак на волю, и пускай бы они жили в лесу, стаями, а не гадили прямо ему под ноги. Я рассказал про Марокко – там собаки свободно бегали по улицам, выискивая пищу, а на поводке я ни единой не видал. И никто не ловил их, не мучал и не ел. Дед сказал, что считает себя собаконенавистником, однако не пинает собак и не бьет – просто не сюсюкается с ними.

Мы обсудили много такого, о чем, как я думал, вообще не говорят: людей, которые вдруг ни с того ни с сего пятятся, то, как глупо, что в барах запретили скидки для постоянных клиентов, разницу между футами и метрами и срок, который должен отслужить садовый шланг для полива.

Когда я переключился на одноклассников, дед рассказал про одного из тех, с кем вместе учился и кто потом умер от рака. А я кое-что выложил о Матильде – она то и дело задает вопросы, это, с одной стороны, бесит, а с другой довольно прикольно. Оказалось, у деда есть приятель, который встречался с женщиной вдвое старше. Я не все понял из дедушкиных историй, но, кажется, мало с кем еще из взрослых мне удавалось так интересно поболтать.

Дед сказал, нам надо раздобыть еды, и спросил, есть ли у меня деньги. Мама сунула мне с собой пару сотенных, и я их отдал.

В магазине дед положил в корзинку замороженную пиццу, упаковку туалетной бумаги и пиво. Я попросил взять еще сока, и он добавил два пакета сока. Когда мы проходили мимо холодильника, мне захотелось мороженого, но я вспомнил, что пиво дорогое, и промолчал.

На выходе дед бросил в ящик лотерейные билетики и подошел к игральному автомату, где надо получить три одинаковых фрукта на картинке. Судя по тому, как дед выбранился, он не выиграл. После этого мы встретили приятеля дедушки – примерно того же возраста. Тот заявил, что у него инфаркт, но на это дед лишь рассмеялся, а по пути к машине сказал, что его приятель – ипохондрик. Что это за болезнь, я спрашивать не стал.

Не дойдя до машины, дедушка предложил заглянуть в кафе, и я порадовался, что мы не купили мороженое – оно все равно растаяло бы. Дед заказал пиво, а мне принесли стакан воды: до двадцатого числа надо правильно расставлять приоритеты. Наверное, двадцатое как-то связано с деньгами – догадался я. А вообще неплохо бы знать, какое сегодня число.

– Ну так что, Дидрик, как тебе жизнь-то в целом? Мерзотная?

Такого вопроса я не ожидал.

– По-моему, могла бы быть и получше, – продолжал он, – но в том, что со Стейном произошло, твоей вины нету. Сам-то это понимаешь? Тут, видать, я больше всех виноват.

– Ты? Да тебя ведь там даже и не было!

– Знаешь, что такое ролевая модель?

Я покачал головой.

– Скажем так – мне до ролевой модели далеко. Я это знаю. Поэтому когда твой отец вляпался в какие-то неприятности, я не сильно удивился. В чем там было дело, точно не знаю, но скажем так: совесть у него не всегда была чистая. Дети и всякое там воспитание – это все у бабушки намного лучше выходило. Ты, наверное, и сам заметил, что я в этом не мастак?

Вопрос коварный, поэтому я промолчал. Принесли пиво – кружку поставила на столик недовольная тетенька – Веселая Лайла, как ее называл дед. Он отхлебнул пива.

– Может статься, это я виноват, что отец твой был так плохо воспитан. Не полностью виноват, конечно. Отчасти. Ух, хорошо пивка-то выпить. Ты бы тоже попробовал.

– Я, пожалуй, пока не буду, – отказался я.

Дедушка рассказал обо всяких папиных проделках – происходило это, когда моему отцу было примерно столько же, сколько мне сейчас. Кое-что весьма напоминало мою выходку с краской. Но папа был более ловким, и его не наказывали.

Дед почти с гордостью поведал, как однажды он пригнал четыре грузовика с песком и высыпал его во двор соседу, которого особенно не любил. Еще – как папа открутил у одного учителя с машины все колеса.

Ко всему прочему, папа отличался изобретательностью. Он наливал в надувные матрасы воду, чтобы они стали матрасами водяными, а для розжига гриля мог плеснуть бензину. Не то чтобы затеи эти особенно хорошо удавались, но папа научился ошибаться. Дед заговорил о «школе жизни», лучшей частной школе в мире, и, в отличие от прочих частных школ, совершенно бесплатной.

Впрочем, кое-что папе все же удавалось. Он сколотил кровать, похожую на космический корабль, а из старых велосипедных запчастей смастерил железного гнома. Правда, один приятель заявил, что кровать-ракета подозрительно напоминает классическую модель «фольксвагена», поэтому папа сжег ее в саду, зато гнома загнал за тысячу крон.

На моей памяти папа про детство особо не рассказывал, лишь однажды обмолвился, что главное – подростковый возраст пережить, а дальше все будет проще. Дед признался, что друзей у папы было мало и что уж тут родители собственным детям помочь не в силах. А когда среди хороших ребят ты чужой, легко примкнуть и к плохим.

Я сказал, что у меня есть очень близкий друг, Юаким, – он занимается экстремальной вышивкой и собирается сам шить себе куртку. Еще он знает, как называются цвета, о которых я и не слыхал. Про Юакима я довольно долго рассказывал, а потом дед заявил, что на папу в моем возрасте я не похож. Не уверен, но, кажется, это был комплимент.

Затем дед заказал еще пива и предложил Веселой Лайле выйти за него замуж.

Глава 19

Дед храпел, как двигатель у моторной лодки, что стояли возле пристани у нашей дачи. До семи ложиться как-то глуповато, но дед по поводу времени не заморачивался. Я попытался оживить телевизор, однако в конце концов понял, что в пульте нет батареек. На мое счастье, мобильный интернет у меня еще оставался, и я включил детективный сериал. Поскольку дед соревновался в громкости с моторкой, пришлось мне уйти в другую комнату, хотя я даже наушники подключил.

Начался сериал не так уж плохо, но вскоре главный герой, мальчишка, нашел револьвер, причем револьвер этот принадлежал даже не его отцу. И вот мальчишка показал его другу. Они поставили в ряд бутылки из-под колы и принялись стрелять, но получалось у них отвратительно. Попадали они во что угодно, кроме бутылок.

Им жутко не повезло – так бывает только в сериалах. Они случайно подстрелили местного пьянчугу, который болтался по лесу. Тот, похоже, надумал умереть, потому что страшно захрипел, и тогда приятели двинули со всех ног. Если вызвать скорую, кто-нибудь непременно догадается, что это их рук дело. И вот они решили избавиться от оружия, но вместо того, чтобы выбросить или утопить револьвер в речке, как поступил бы взрослый, закопали его неподалеку от детской площадки и посчитали количество шагов, чтобы точно знать, где спрятано оружие.

Сначала я радовался, что экран у телефона маленький, но на самом деле от этого было не легче.

Я и правда многое позабыл с той ночи, когда в дом к нам вломился незнакомец. Запомни я все до мелочей – наверняка взорвался бы. Прямо посреди серии, в самый захватывающий момент, я вдруг вспомнил, что именно я и вызвал тогда полицию. И даже как голос на том конце попросил меня все повторить. Что я рассказывал, вспоминалось плохо. Голос в трубке попросил меня говорить медленнее и пересказать случившееся в подробностях. И есть ли раненые. «Застрелены», – повторил он и сказал: «Скорая помощь и полиция уже едут». Еще он спросил, есть ли рядом кто-то с оружием, и я ответил «да». Потому что посмотрел на то, что сжимал в правой руке. Я силился объяснить, что это я вооружен, но не уверен, что человек в трубке меня понял.

Мама в гостиной кричала. Нет, она не меня звала – она выкрикивала папино имя. Я сидел на лестнице и смотрел в экран телефона. Вместо заставки там у меня фотография зеленой морской черепахи, которая на самом деле и не зеленая вовсе.

В интернете написано, что в Марокко обитает четыре различных вида морских черепах со странными названиями – например, оливковая черепаха и атлантическая ридлея. Самой красивой оказалась зеленая морская черепаха, вот только название у нее неправильное: в жизни она темная, почти черная, и у нее очень красивый рисунок на панцире и лапах. Она питается водорослями, обкусывает им верхушки, и благодаря этому они лучше растут.

Перед отъездом в Марокко я сказал папе, что хотел бы увидеть морскую черепаху в естественной среде обитания, и он пообещал выяснить, насколько такое возможно. Больше папа об этом не упоминал. А я и не спрашивал. Особенно когда он потерялся. Но тот вечер вспоминать еще труднее, чем ночь, когда папа умер. Я лучше подумаю про зеленую морскую черепаху, которая почти не зеленая.

Говорить, что у нее лапы, – тоже не совсем правильно. Она же не сухопутная. Это больше похоже на весла, и она рассекает ими воду. Такие черепахи могут дожить до восьмидесяти, прямо как люди, если у тех здоровье хорошее. Однако куда им всем до умершей в 1965 году мадагаскарской черепахи! Той было лет 188, не меньше. Но такая черепаха обитает не в море, она – типичная сухопутная крыса.

Специалисты-черепаховеды считают, что установить возраст самых старых черепах очень трудно, потому что те живут в воде и обнаружить их всех невозможно. Некоторые утверждают, будто морские черепахи могут дожить до двухсот лет, но доказательств не существует. Большинство из них похожи на зеленую черепаху – их возраст примерно равен человеческому, если только не угодят в сети или суп. Детеныши у морских черепах появляются, когда тем около тридцати, так что тут черепахи слегка отстают.

Одно известно наверняка: морские черепахи живут на земном шаре последние сто миллионов лет, так что, по идее, океан должен принадлежать им, а вместо этого их почти уничтожили.

– Ты чего тут уселся? – послышался за спиной голос дедушки.

Я не обернулся.

– Переживаешь?

– Нет… – хрипло пробормотал я. Только на это меня и хватило.

В сериале, похоже, много чего произошло. Одного из мальчишек допрашивали полицейские, но когда его успели арестовать, я упустил. Мальчишка отнекивался, утверждая, что никого не убивал. Я поставил кино на паузу.

– Дидрик, стой, – попросил дед, когда я направился было прочь из комнаты.

Я замер, но не обернулся. На ковре лежал клубок темно-красной пряжи. Я уже ничему не удивляюсь, но что дедушка еще и вяжет – такого не ожидал. И вот он сказал прямо противоположное тому, что я слышал от психотерапевта:

– Разговоры не всегда помогают. Некоторые несут такие странные вещи, что только хуже делается. Так что если не хочешь говорить, то и не надо. Но если вдруг захочется – я тебя выслушаю и попытаюсь сказать что-нибудь толковое. Но обещать ничего не стану. Особенно насчет толкового.

– Откуда у тебя клубок? – спросил я.

– Смотри-ка, и правда клубок! Значит, я не все выкинул. У меня тут кот жил.

– Правда?

– Ага, его звали Фритьоф. И он обожал клубки. А ты любишь кошек?

– Кажется, да.

Дед принялся рассказывать, какие кошки эгоистичные и своевольные – среди людей такие если попадутся, то они самые интересные. Немного погодя я все-таки повернулся к нему, и дед махнул рукой, приглашая идти следом. На кухне он попробовал включить плиту. Переключатели у нее барахлили, однако дед их все же победил, вооружившись отверткой. Из морозилки он вытащил пиццу.

– А куда твой Фритьоф подевался? – спросил я.

– Когда живые умирают – это отвратно, – сказал дедушка.

Возможно, на мудрость такое не тянуло, однако это была правда. Поэтому я кивнул – слегка, но чтобы дед понял: я с ним согласен. Фритьоф умер. Папа умер. Еще кто-то, чьего имени я не знаю, тоже умер. Люди и кошки каждую секунду умирают. Пока сижу тут на кухне, в мире наверняка столько народа поумирало, что на братскую могилу хватит. И некоторые из них даже состариться не успели.

– Отвратно до ужаса, – согласился я.

– Да уж, иначе не скажешь.

Спустя двадцать минут дед вытащил из духовки пиццу и сказал, что мы ее кремировали. Впрочем, когда голоден, на такие пустяки внимания не обращаешь.

Глава 20

Я надеялся, что все пройдет лучше. Попытался произнести это громко и отчетливо. Но кто-нибудь наверняка назвал бы это бормотанием. Зато я сказал: «Простите» – волшебное слово, над которым так заморачиваются учителя. Однако сегодня оно будто утратило силу. Наверное, потому что сказал я его учителю, а не ученику.

Ученики, когда просят друг у друга прощения, хотят положить конец какой-нибудь склоке и порадовать взрослых. Но обращаясь к самим взрослым, такое надо произносить искренне. Как бы мне хотелось быть искренним.

Мы стояли в кабинете директрисы, которая в очередной раз сообщила, что понимает, насколько мне трудно. Учитель предложил мне перейти в другой класс, но директриса, «тщательно все обдумав», решила дать мне еще один шанс. Последовала длинная лекция: надо понять, что подобные выходки повторяться не должны. Одежда, вымазанная синей краской, та же краска в глазах и во рту – это никому не понравится. И вообще опасно для здоровья. Одежду учителю пришлось выбросить, а на лбу красноречиво белел пластырь.

Странно, но когда он заговорил про выброшенную одежду, мне стало стыдно. Может, это были его любимые брюки и рубашка, которые ему особенно шли, а теперь их пришлось выкинуть. Но вот услышав про краску, попавшую в глаза, я ровным счетом ничего не почувствовал. Что-то у меня с совестью не то.

Когда на перемене меня наконец отпустили, вся школа сбежалась обсудить эту историю. За время моего отсутствия выходка с краской словно раздулась до каких-то невероятных размеров. Теперь я был не просто мальчишка с револьвером, но и опасный придурок, гроза учителей и школьная знаменитость – уверен, за все существование школы едва ли кого-то обсуждали больше.

К нам будто Джастин Бибер пожаловал. Конечно, я не умел петь, зато раскрашивал людей и стрелял в них. И похоже, кое-кто решил, что это лишь начало. Как сказал один мальчик на год младше: «Ты станешь настоящей легендой». Звучит многообещающе, однако больше подобного такого я делать не собираюсь. И если в голову опять не стукнет, скорее всего, ничего и не случится. Лучше бы так оно и было.

Юаким протолкался вперед и спросил, в порядке ли я. По-моему, Юаким отличается от остальных в этом мире тем, что задает вопросы, ответы на которые ему действительно интересны. Я ответил, что в порядке, просто слегка не по себе. Юаким потянул меня в сторону, подальше от остальных.

Остановились мы возле забора. Пара метров вверх – и ты на свободе.

– Ну как, узнал еще чего-нибудь про гашиш? – спросил он.

– Пока нет. Но дед сказал, что папа занимался какими-то сомнительными делами, потому что он сам был ему плохим отцом. А ты выяснил чего-нибудь?

– Не-а.

– Следователи из нас не очень, да?

Не ответив, Юаким задумчиво помотал головой, будто решал сложную задачку. Сериалов я пересмотрел достаточно и знаю: чтобы разговорить кого-то, нужно им угрожать, звонить, преследовать и раздобыть оружие. Мы с Юакимом были не из тех, кто умеет запугивать преступников. Никаких связей среди бандитов, даже гашиш никогда не видели. И по идее, я должен был знать о папе все на свете, но не знал почти ничего.

– По-моему, надо обыскать твой дом, – сказал Юаким.

– А вдруг мама с Бертиной туда уже переселились? К тому же дед после школы должен забрать меня.

– Начинать надо оттуда.

Он прав. Бывает, люди устраивают тайники в стенах и в полу, на потолке и за зеркалами, в вентиляции и в бачке за унитазом. Они прячут вещи там, где никто и не подумает искать. Я пообещал выбрать подходящее время. Но это значило, что мне придется разговаривать с мамой и, похоже, просить деда отвезти меня к ней.

С последним, насколько я понял, могли возникнуть трудности, потому что после школы никакого деда у ворот я не увидел. И его «ведра с гвоздями» – тоже. Я позвонил ему на мобильник, ответа не было. В конце концов я начал думать, что придется ночевать в школе.

Ясное дело, мне следовало бы сделать за это время уроки или проработать в уме разные версии случившегося, но как раз в тот момент мне почему-то больше захотелось кидать в школьную стену камни. Разбитое стекло могли записать в новые преступления, но я в основном промахивался. А когда камни почти закончились, с дороги послышалось громкое бибиканье. Высунувшись из окна, дед повторял:

– Прости, ох, прости, – и принялся долго и путано оправдываться: встретил приятеля, они несколько раз сыграли в покер, перекусили, а часы сломались и отставали.

По дороге дедушка клялся, что непременно загладит вину, даже если надо будет пожертвовать рукой и ногой. Картина показалась мне страшноватой, и я сказал, что мне надо заехать домой, пока мамы с Бертиной там нет. Не может ли он меня отвезти, заодно Юакима захватить, а потом подождать на улице. Деду вся эта затея показалась сложной, он попросил меня напомнить об этом как-нибудь потом.

– Нет, надо сегодня, – уперся я.

– Но ко мне сегодня подружка придет.

– Ты сказал – рукой и ногой, да?

Глава 21

Юаким сто раз бывал у нас дома, но все же в некоторые комнаты прежде не заходил. Если вдуматься, то в какие-то комнаты я и сам почти не заглядывал. Вряд ли, конечно, папа прятал гашиш у Бертины, однако когда я зашел, то поразился, сколько вокруг было розового. И все в лошадках. Воздух в комнате был спертый, на кровати лежала кукла.

Мама с Бертиной все не возвращались. На это я и рассчитывал. Если верить дедушке, мама надумала все продать. Дед считал, что продавать дом, в котором убили разом двоих, – невыгодно. Юаким же говорил, что наоборот – такой дом прославился, покупателей будет больше. В голове не укладывалось, что в моей комнате поселится кто-то другой.

Дед опустил сиденье в машине, откинулся на спину и захрапел. Мы пообещали пробыть в доме ровно столько, сколько ему понадобится, чтобы выспаться.

Мы с Юакимом договорились, что искать будем не как воры, а как опытные шпионы. Они прочесывают дома совсем незаметно, никто даже не почует, что тут кто-то был. Осмотрев какой-нибудь предмет, мы клали его на прежнее место. Еще Юаким предложил сфотографировать комнаты на мобильник, чтобы точно знать, где что лежало.

Начали мы с маминой гордости – шкафа, в котором можно жить. Простучали все стены, осмотрели каждую вещь, но никаких тайников не нашли. В ящиках тумбочки мы обнаружили доказательства, что больше детей мама с папой не хотели. Я предложил надуть один из презервативов как шарик, но Юаким напомнил мне про шпионские правила.

На чердаке царил ужасный беспорядок, и Юаким сказал, что если мы собираемся там что-то раскопать, понадобится маленький экскаватор. Я обнаружил пакет с моими старыми рисунками и рассматривал их так долго, что Юаким даже рассердился. Мы и в мою комнату заглянули. Ее-то я наизусть знал, но на всякий случай сунулся под кровать.

Комната для гостей у нас в доме была похожа на номер в Йовике, где мы как-то жили, – правда, номер в Марокко выглядел иначе. В ванной Юаким снова принялся простукивать стены в надежде, что внутри окажется тайник. В душевой кабинке звук оказался другим, и Юаким замер. Однако ни единой фальшивой плитки мы не обнаружили, а разбивать всю стену смелости не хватило.

Спустившись в гостиную, мы осмотрелись. Юакиму достаточно было показать пальцем на пол, и я кивнул. Ну вот, теперь он знает, где все это произошло. В диване никакого гашиша не оказалось. Мы осмотрели шкаф, и гостиная вроде как закончилась. В кухне у нас было много шкафчиков и ящичков, но ими постоянно пользовались. Точно так же дело обстояло с платяными шкафами в коридоре. И все же мы вытащили всю обувь и проверили, нет ли тайников под полом. После уселись на кухне и устроили что-то вроде совета. Еще раз обсудили все комнаты, пришли к выводу, что в доме бесчисленное множество мест, где можно что-нибудь спрятать, и без собаки, натренированной на поиск наркотиков, обойтись трудновато.

Юаким слышал про специальные аппараты наподобие рентгена, которыми просвечивают помещение. Однажды в школе мы смотрели кино, и в нем показали здоровенную потайную комнату, скрытую за книжными полками. Открывалась она, если потянуть за книгу. И, конечно, мы не забыли и про Бэт-пещеру, таинственное логово Бэтмена.

Папа был не Бэтмен. Он даже револьвер прятал не слишком хорошо, поэтому я уверен – вряд ли он прорыл тут подземный ход или встроил секретные кнопки, отодвигающие книжные полки. В целом ничего в нашем доме необычного не было.

– В доме вещи не прячут. Их закапывают в лесу, – сказал Юаким.

– Тогда нам в жизни ничего не найти.

– Если только он не оставил карту.

– Ему же не восемь лет было – карты рисовать.

– Может, он на даче это спрятал?

– Туда нас дед точно не повезет.

– Вы же все время только на дачу и ездили. Чего вы вдруг забыли в Марокко? Рванули туда, даже каникул не дождались.

– Папе захотелось.

– И что… Что там случилось?

– В смысле?

– Ты как-то сказал, что возвращаться не хочешь. Но рассказы у тебя такие прикольные. Мне показалось… А, ладно, забей.

Не знаю, что больше бесит: когда друг чересчур много про тебя понимает или когда он вот так задает вопрос, а потом сразу просит об этом вопросе забыть.

Когда я смотрю кино, непременно думаю, откуда те, кто его снял, знали, что начать следует именно с этого момента. А если выбрать другой день из жизни главных героев и начать с него? Когда смотришь хороший фильм, кажется, что случайностей не бывает. Ясное дело, я обо всем расскажу Юакиму, просто не знаю пока, с чего начать.

И вообще, получится ли у меня?

– Гараж, – вспомнил вдруг я, – мы в гараже не искали.

– Но туда легко залезть, – сказал Юаким, – тайник в таком месте делать рискованно. – Он задумался. – Хотя некоторые специально поступают не так, как от них ожидают.

– Так давай заглянем?

– Ну давай, хуже не будет.

В гараже было почти как на чердаке, только вещи тяжелее и острее. Мы начали с противоположных концов, и я сказал, что уж тут можно складывать все как попало, потому что во всяких гаражных штуках только папа и ориентировался. Странно было думать, что он никогда уже не сядет к верстаку и ничего не начнет мастерить.

Изредка папа звал меня сюда, но толку было немного: он пилил или паял, а я лишь помогал ему держать, так что надолго тут не задерживался.

Внезапно я подумал, что, возможно, вместе с Юакимом я в последний раз в жизни, потому что никогда не знаешь, что случится дальше. Мне вдруг захотелось его обнять и сказать, что больше мы не увидимся, но я сдержался – если встретимся завтра в школе, выйдет неловко. Вот я и промолчал.

Юаким спросил, чего я не ищу. А я ответил, что думаю о папе. Стараюсь поставить себя на его место и понять, куда бы я спрятал гашиш.

Когда мы, двигаясь с противоположных сторон, наконец добрались до середины, интерес у меня уже пропал. Ничего в гараже папа не прятал. И в остальных помещениях тоже – ну, разве что тайник и впрямь был в душе. Не удивлюсь, если папа за всю жизнь ни грамма гашиша не видел.

Порядком изгваздавшись, мы оттащили в сторону зимние шины. Теперь прямо посреди гаража высилась груда инструментов, шин и досок. Я и не знал, что шины такие тяжелые. Поделился этим наблюдением с Юакимом, а тот вспомнил, что люди часто перевозят наркотики в запчастях от машины и принадлежностях, с нею связанных, – сиденьях, аптечке первой помощи, приборной доске и в шинах. Он снял со стены пилу. Наверное, надо было его остановить, но вдруг он прав?

Юаким распилил шину, из нее с шумом вышел воздух. Ну вот, у нас на одну шину меньше. Юаким извинился, но я сказал, что если бы не проверили – так бы и гадали всю жизнь.

Я сел на табуретку, где обычно сидел папа, когда возился с двигателем или вырезал что-то из дерева, и принялся рассуждать о том, как все мерзко. Прямо как дедушка. Из-за мерзотности жизнь становится грустной, унылой, а мерзотность не убывает. Юаким считает, что «мерзотность» – слово подходящее, но без нее мы не смогли бы оценить то хорошее, что есть у нас в жизни. И если всё на свете было бы мерзотным, то мы бы сперва решили, что мерзотность – это нормально, а потом – что это вообще отлично.

Я порадовался: я-то знаю, что такое мерзотность, и это хорошо, просто ее чересчур много, а это не радует. Мы так часто повторяли слово «мерзотность», что под конец оно стало нас смешить. Может, конечно, мы просто глупые, но не думаю.

Развеселившись, мы принялись обсуждать, почему у некоторых жизнь – отстой, а у других больше похожа на длинные, тягучие сопли. По-моему, после папиной смерти я еще ни с кем так весело не болтал. И прямо посреди веселья, когда от смеха на глазах выступили слезы, я заметил в стенке какую-то щель. В глаза она не бросалась, и видно ее было, только если смотреть на стену под определенным углом. Как раз тут и были сложены зимние шины. Чем пристальнее я вглядывался, тем отчетливее видел в стене квадрат.

Я показал пальцем на трещину, Юаким проследил за мной и на полуслове осекся. Я принес отвертку и воткнул ее туда. Достаточно было лишь слегка поднажать, и кусок стены вывалился на пол. Внутри лежала оранжевая спортивная сумка. Мы с Юакимом вытащили ее из тайника. Сумка была тяжелой и доверху набитой чем-то. Мы положили ее на пол, рядом с пятном от масла, которое появилось уже сто лет назад.

Я посмотрел на Юакима, ухватился за язычки молнии и потянул их в разные стороны.

– Ой! – удивился Юаким.

– Ой! – повторил я.

– Охренеть, – добавил Юаким.

– Охренеть, – повторил я.

– И что будем делать?

– Наверное, надо мне рассказать тебе про Марокко.

Глава 22

– Меня вроде как льдом набили. Хотя там тепло было, прямо как в Норвегии летом, – рассказывал я.

Мы сидели на диване, перед нами стояла раскрытая сумка. Я описывал Юакиму тот день, когда я, оказавшись на другом континенте, забрел на темную улицу, а дорогу мне загородил старый марокканец – он словно вылез из кошмаров, которые снились мне, когда пару лет назад я болел гриппом.

– Папа как сквозь землю провалился. И ведь наверняка он тоже меня искал! Но улиц-то там не особо много. Я высокий и крупный, меня так просто не потеряешь, пускай даже и в темноте. Вдруг он на самом деле не за вином пошел, а просто хотел на время от меня отвязаться?

– То есть… по-твоему, он специально спрятался?

– Не знаю. Но он же не знал, что я наткнусь на этого… дядьку.

– А чего ты не убежал?

– Сам не понимаю. Может, потому что бегаю хуже всех в классе. А может, в голове у меня перещелкнуло и мозг решил, что у меня ноги к земле прилипли. Наверное, я просто тупой. Старик в капюшоне подошел и положил руку мне на грудь, даже ближе к горлу, – я показал на ключицу, – а кожа у него была очень грубая, прям как наждачка. Когда он заговорил, запахло пепельницей, и у него во рту, похоже, зубов не хватало. Но там темно было, так что, может, зубы и были, просто коричневые.

Он что-то бормотал, но я ни слова не понял. Повернулся, смотрю назад – улица пустая, папы нет. А мужик этот сдвинул руку мне на спину – не толкал, а типа двигал меня в противоположном направлении. Я пытался объяснить, по-норвежски и по-английски – только мешанина выходила, я ее сам бы не понял. Голос у меня сделался тоненький и, кажется, дрожал. Как будто прищепку на нос прицепили. Старик все говорил и говорил, меня словно пепельницу заставили нюхать. И глаза выглядывали из-под капюшона. Знаю, эта одежда называется кафтан, но похожа на плащ Бэтмена. Кажется, кафтан этот был коричневый, как и кожа, но, может, я ошибаюсь.

– И он ничего не понял из того, что ты сказал?

– Ну, «папа» – оно на всех языках одинаковое. Он его повторил за мной. Наверное, что-то все-таки понял, потому что толкать меня прекратил и махнул рукой – позвал за собой. Пальцы у него было ужасно костлявые. Я тогда еще вспомнил мамины слова – она говорила, что люди, как правило, желают нам добра. Но это также означает, что среди них есть и те, кто желает нам зла. Про это еще кино есть – по-моему, мы с тобой вместе его смотрели. И еще я вспомнил, как ты рассказывал о своем троюродном брате – с ним тогда совсем отстойно получилось, и ты еще велел никому больше об этом не говорить. Я, кстати, и не говорил.

– И ты пошел с тем мужиком?

– Он вроде как насел на меня и припер к стенке. Я бы не вырвался.

– Но он тебя не тянул?

– Это не объяснишь… Бегаю я, конечно, хреново, но старик тот все равно меня вряд ли догнал бы. К тому же, когда я пошел за ним, получилось, что удаляюсь от того места, откуда пришел. Все выходило как-то коряво. Я подумал, что надо бы крикнуть – папу позвать, пока он еще может услышать. Честное слово – я и сам не понимаю почему, но мозг мне советовал сделать одно, а делал я все наоборот.

Старик подошел к какому-то дому, открыл дверь – она была не заперта – и велел мне войти. Да, нельзя было. Вообще надо было валить оттуда, подальше от этого дома и старика, надо было отыскать папу – ведь вряд ли он далеко ушел и наверняка тоже меня искал. В этом доме со мной мог случиться полный отстой. Я столько про твоего троюродного брата думал, хоть и не видел его ни разу и не знаю, что именно с ним стряслось.

– Всего я и сам не знаю. Только разные слухи.

– И вот я вошел в дом. Старик зажег свет – там и была-то единственная лампочка на потолке, – забормотал что-то и снял капюшон. На виске у него был шрам, точнее, начинался на виске, тянулся через ухо и заканчивался где-то на шее, – я показал себе на шею. – И на этой стороне головы волосы у него почти не росли. Как в фильме ужасов. Я старался не смотреть, но старик стоял прямо передо мной. Потом он показал на табуретку, и я решил, что он приказывает мне сесть, чтобы ему было удобнее издеваться надо мной.

Страх – он вроде боли. Его не измеришь, но если тебе однажды было больно, то об этом потом как-то забываешь. Но я почти уверен – так я еще никогда не боялся. И мне все время хотелось в туалет, появилось такое чувство, как будто живот надулся и выпятился вперед. Старик что-то говорил, гладил кафтан ладонями, и от этого ткань зашуршала. Потом он протянул передо мной руки ладонями кверху, сделал из двух пальцев человечка и пошагал этим человечком по ладони. После показал себе на глаза. Я понял, это у них в Марокко такой язык жестов. Он защелкал языком – так недовольно, что я решил – злится, что я не раздеваюсь.

Юаким положил руку мне на плечо. Не похлопал, а просто руку положил.

– Там стояла такая высокая скамейка, и на крючке висел котелок. Можно было схватить нож и пырнуть старика, пока не поздно. Или ударить по голове котелком. И почему я совсем мозги растерял?

– Когда боишься – это еще не значит, что мозги растерял.

– Но потом… старик вдруг взял и вышел за дверь – ту же самую, в которую мы зашли. Я сидел и смотрел на нож. Лезвие у него было длинное, кривоватое, а ручка толстая и такая грубая, как будто старик сам этот нож сделал. Я встал и пошел к нему, и тут понял, что нога у меня какая-то мокрая. Смотрю – а по ней течет! Понимаю, отстой, но рассказывать надо обо всем, иначе смысла нету. Я схватил нож и наставил его острием на дверь. Сколько я так простоял, не знаю, но долго, потому что мокрая нога жутко замерзла. И запах ужасный – мочи и пыли. И еще чем-то пахло – плесенью, что ли. Помню, аж горло драло.

– Он вернулся?

– Дверь распахнулась, я отскочил назад, но наткнулся на скамейку. Это старик вернулся. Я махнул ножом, старик остановился и опять показал мне руки. За его спиной стоял еще один мужик, помоложе, в куртке и джинсах. И он посмотрел на мои брюки. Сначала он спросил что-то – кажется, по-французски. А я ему прямо по-норвежски говорю: «Английский». И тогда он сказал: «You can put down the knife»[4].

– И ты послушался?

– «We will help you find your family»[5], – добавил он.

Помню, смотрю я на нож у себя в руке, а костяшки пальцев аж побелели. Мужик, который говорил по-английски, протянул мне руку и осторожно взял ножик за лезвие. Я тогда почувствовал себя совсем как дурак. Хотя вряд ли я кого-нибудь ножом смог бы пырнуть. Еще подумал, что теперь-то они со мной сделают все что угодно. Но мужик сказал: «Come with me»[6]. И еще: «We find them»[7]. Когда я проходил мимо старика, тот протянул мне руку. Мне надо было ее пожать, не знаю, поблагодарить его, что ли, но руки у меня как парализовало.

Мы вышли на улицу, и дядька спросил, где я живу. Я ответил: «Индия». На самом деле я хотел сказать, что названия отеля я не помню, но он называется так же, как город в Индии. Я с грехом пополам объяснил, что ищу папу, но куда мы с папой шли, не сказал – вдруг дядька думает, что спиртное – это грех. «We find him», – повторил он несколько раз. Еще спросил, откуда я и впервые ли в Марокко. И на оба вопроса мне даже ответить удалось. Немного не доходя до пляжа, я увидел в стене что-то вроде лавки, где на высоких полках стояли бутылки. Покупателей внутри не было. На пляже дядька показал в сторону старого города, и я кивнул. Мы пошли по песчаной тропинке вдоль пляжа – расстояние между нами было с метр, не меньше, и я думал, что надо бы что-нибудь еще сказать. О себе рассказать. Похвалить Марокко. Или сказать, что дома, в Норвегии, сейчас зима.

– Когда напугаешься, говорить необязательно.

– И тут… Прямо перед нами появился папа. Он просто шел по пляжу. Как будто потерял меня именно там. Он сказал, что с ног сбился меня искать. И при себе у него была сумка. Я, по-моему, решил, будто он купил сумку, чтобы никто не заметил, что у него при себе спиртное. Но потом папа стал благодарить дядьку – даже деньги ему попытался сунуть, правда, тот не взял. По дороге в отель папа даже не извинился. Наверное, он в темноте и не заметил, что у меня на брюках пятно. Но он предложил ни о чем не рассказывать маме.

Юаким кивнул на открытую оранжевую сумку, из которой торчали пачки денег.

– Это та же самая сумка?

– Нет, другая. Эта намного больше.

– А в ту сумку ты не заглядывал?

– Я только и запомнил, что в ней вроде как что-то лежит. Но я ее больше ни разу не видел – возможно, папа ее выкинул.

Мы посмотрели на деньги в сумке.

– Значит, по-твоему, отец специально скрылся? Потому что встречался с кем-то? – уточнил Юаким.

– Я просто думаю… А что, если все это как-то связано?

Глава 23

Дедушка рассказывал, какой температуры должно быть правильное пиво. Если оно чересчур холодное, не почувствуешь вкуса, а теплое пиво – это вообще мерзость. От шести до восьми градусов – вот, по мнению деда, самая подходящая температура. Такая бывает осенью, это я знаю, но сравнить температуру пива с морсом или колой у меня не получается. Темное пиво может быть и потеплее, но все равно никак не комнатной температуры. Деда я слушал внимательно: рано или поздно все это мне пригодится.

Я взял последний кусочек пиццы – уже порядочно остывшей, но для пива такая температура все равно была бы чересчур высокой. Вести с дедом беседу нелегко, эти разговоры напоминают игрушечную собачку на батарейках, которая была у меня в детстве. Она тоже прыгала из стороны в сторону безо всякой цели. Однако я старательно переводил разговор на папу. Деду вряд ли многое известно – они с папой все же были не в ладах. Лучше бы, конечно, маму спросить, вот только неохота.

Прикуривая, дед умолк, и я спросил, что у папы была за работа и чем он на самом деле занимался. Это я зря: дед тут же поинтересовался, почему я говорю «на самом деле», ведь это предполагает какую-то тайну, а дед, похоже, уверен, что никаких тайн у папы не было. Тогда я спросил, бывал ли дед когда-нибудь у папы на работе. Нет, не бывал. Ему известно, что папа занимался ремонтом кухонь и ванных комнат, а порой и целых квартир.

Однажды дед попросил его подобрать новую дверь на террасу, однако у них все никак не получалось встретиться. Дед считал, что таким способом папа отказался. Хоть я и не собирался, но все-таки спросил, почему папа с дедушкой не ладили.

– Упрямство, – ответил дед, – упрямство – глупейшее человеческое качество. И хуже всего, когда оно передается по наследству. В тебе его тоже наверняка предостаточно. Но мы с твоим отцом – сущие ослы, вот кто мы были! Я и курю-то из-за твоего отца. Он все время выносил мне мозг, чтоб я бросил, и тогда я решил никогда не бросать.

– Но сейчас-то можешь.

– Ну уж нет. Я очень упрямый и от своего не отступлюсь, пусть даже отца твоего больше нет в живых. Победить я ему не позволю. Помирать буду с сигаретой в зубах. И если ты в этот момент будешь рядом, разрешаю тебе затушить окурок, а то вдруг тело мое сгорит – кремироваться-то я не планирую.

– Значит, вы поссорились, потому что ты курил?

Дед молчал с минуту, не меньше. А потом поступил как обычно – сменил тему. На этот раз он заговорил о рекламе разных марок сигарет, в которой говорилось, что курить – это круто, и не упоминалось о раке легких и кашле курильщика. Тем не менее дед считает, что не заболеет, ссылается на генетику и всяческие случайности. Например, его тетка курила, дожила до девяноста четырех и ни разу не кашлянула. Сам дед, бывает, кашляет. На предсмертный хрип непохоже, скорее, легкие раздирает.

Я не перебивал, пока он не допил пиво. Если я хочу чего-то добиться, то надо, видимо, сменить тактику. Но не успел я придумать новую, как дед заявил, что пора нам съездить проветриться.

Завидев стоявшую на обочине полицейскую машину, дед съежился, а когда мы проехали мимо, ему явно полегчало. Мы притормозили возле дома, выкрашенного в желтый, и дед сказал, что ему нужно забежать кое к кому. Я думал, тут живет его приятель, с которым можно обсудить курение и пиво, однако дверь открыла женщина. В мире встречаются люди приятные, но попадаются и унылые. А вот тех, которые ни туда, ни сюда, понять бывает труднее. Поэтому рада ли была женщина по имени Гудрун видеть деда, я не знаю. На вопросы его она отвечала, даже в дом пригласила, однако сама ни о чем не спрашивала, и рукопожатие у нее было вялое, как дохлая рыбеха.

В квартире пахло чердаком и сигаретами, сама Гудрун ходила в платье, делавшем ее похожей на одеяло. Судя по морщинам, деду она ровесница, но я и прежде ошибался, поэтому наверняка скажу лишь, что она немолодая.

Гудрун поставила кофе, спросила, хочу ли я колы, и, не дождавшись ответа, протянула мне банку. Дед поинтересовался, есть ли у нее пиво, но имелись только кофе и кола.

Дед поболтал с Гудрун о каких-то общих знакомцах, мне неизвестных, после чего сказал, что был бесконечно счастлив ее увидеть, ведь у них вдвоем столько чудесных воспоминаний. В ответ Гудрун издала какой-то звук – может, и не хмыкнула, но радости в голосе не было.

Дед перешел к делу, ради которого, похоже, приехал. Сказал, что времена настали непростые и придется мне пожить у него. Это немалая ответственность, и он относится к своим обязанностям очень серьезно. Вот только заначка кончилась, кормить он теперь должен целых два рта, и ему хотелось бы побаловать меня не только замороженной пиццей и уцененными продуктами.

Когда дед попросил Гудрун одолжить ему совсем чуть-чуть – просто потому что ситуация сложилась непростая, – та словно в одну секунду постарела. Потом заговорила. Вообще-то, считала Гудрун, деньги не главное, и если у меня есть мать, ей следовало бы дать мне что-то на карманные расходы. Дедушка согласен: ну конечно, лучше бы маме снабдить меня пачкой тысячных, но вместо этого у нас коробки из-под пиццы и пустые бутылки, так что если Гудрун попросит, он и на колени перед ней встать готов. В этом суть любви к ближнему.

Тут дед ввернул еще какие-то слова, которых я не знаю. К тому же двадцатого он получит пенсию и все вернет. Если надо, даже с процентами. А не задолжал ли дед ей уже какую-то сумму? – припомнила вдруг Гудрун, и тут уж дедушка оскорбился не на шутку: если он и занимал у нее сколько-то, то уже точно все вернул – до последней кроны.

Едва я допил колу, как Гудрун вытащила кошелек, который сама называла портмоне, и протянула деду две пятисотенных банкноты. Дед рассыпался в благодарностях, даже руку ей поцеловал, и вскоре мы уже сидели в машине.

– Если она тебя спросит, то я все ей вернул, – предупредил дед.

– В смысле?

– Гудрун дико забывчивая. Бывает, одолжит мне денег, а сама забудет.

– Так ты, значит…

– Да знаю, знаю, тут я не герой. Но денег у нее немерено, ты не думай. С голоду не умрет, из дома ее тоже не выселят. Я ее доходы проверил – заглянул в налоговые бумажки. Так вот: она вполне может себе позволить мраморную виллу с джакузи.

– Если хочешь, чтобы я тебе помогал, то расскажи, почему вы с папой поссорились.

Дедушка поразмыслил и пришел к выводу, что предложение стоящее.

Домой мы возвращались проселочными дорогами – видимо, чтобы не столкнуться с полицейскими. Дед рассказывал о папе. Иногда мне казалось, будто он говорит о ком-то незнакомом.

Папа считал, что дедушка – скверный пример для нас с Бертиной, и деньги ему одалживать не желал. По мнению папы, дед был транжирой. Дедушка и не спорил: с деньгами он управляться не мастак, пусть папе и стоило бы хоть немножко поделиться. Ведь дед когда-то кучу монет угрохал на его воспитание. Заслышав такое, папа возмутился: дед его воспитанием не сказать чтоб заморачивался, а деньги если и тратил, то совсем на другое. Нет, дедушка не отрицал, что и на курево тратился, и на всякое веселье…

Они поссорились, дед вспылил и пригрозил заявить в налоговую о папиных доходах, которые тот утаивает. Вообще-то сообщить «органам власти» – это его обязанность. И тут я влез с предположением о «контрабандных деньгах». Впрочем, я и сам не знаю, что такое контрабандные деньги.

Дед озадаченно посмотрел на меня и спросил, к чему это. Я сказал: «Гашиш». Тогда я явно знаю о папе больше, сказал дед. В определенном смысле так и есть. Поэтому я выложил все – о гашише, который папа вывозил из Марокко, о том, что именно по этой причине мы поехали туда отдыхать, о том, как папа, разбогатев, стал наркобароном.

Дед хохотал так, что с трудом удерживал руль. В конце концов он съехал на обочину и уставился на меня.

– То есть твой отец торговал гашишем?

– Думаю, да.

– Рабочие у него получали деньги «грязными», на налогах он точно сэкономил. Но чтобы еще и гашиш?.. Ты прямо наверняка знаешь?

– Нет.

– Ты сам-то у него гашиш видал?

– Да я понятия не имею, как этот гашиш выглядит.

Глава 24

Он стоит на пороге. Капюшон опущен, лица не видно. Незнакомец не двигается, словно ждет чего-то. Вцепившись в одеяло, я сажусь и спрашиваю, чего ему надо. Не отвечает – лишь молча смотрит на меня из мрака капюшона. Я спрашиваю, зачем он пришел. Почему не оставит меня в покое? Он поднимает правую руку и сбрасывает капюшон.

В этот момент я всякий раз просыпался. За миг до того, как мог увидеть его лицо. Вот теперь я и правда полусижу в кровати, вцепившись в одеяло. Но дверь закрыта. Здесь только я и темнота. Наконец-то хоть чуть-чуть поспал, но сейчас только половина второго, значит, спал я недолго.

«Если тебе порой снятся кошмары, это нестрашно», – сказал психотерапевт. Но если одинаковые и часто мучают, это ненормально. Чтобы понять это, мне и терапевт не нужен.

Чистых простыней в шкафу почти не осталось. Из самой глубины достаю последнюю, пахнет от нее плесенью. Старую я стащил с кровати и повесил сушиться прямо в шкафу, чтобы дедушка не обнаружил мокрое пятно.

Опять улегшись, я с головой укрываюсь одеялом. Потолок, стены, темнота, узкая щель, чтобы видеть комнату. Закрыть глаза. Открыть глаза. И все по новой. Вот бы взять и вырубить меня, чтоб я заснул!

На полке лежала черная толстовка – я захватил ее из дома. Капюшон на ней можно свернуть и спрятать. Я встал. Толстовка, которая прежде была мне велика, теперь впору. Раз уж я все равно поднялся, можно дойти до туалета, вот только ни капли выдавить из себя не могу.

Дед беспробудно дрыхнет, хотя я нарочно громко топал на кухню и с шумом наливал и пил воду. Вот я вернулся в комнату, убрал на место толстовку и посмотрел на засунутую в самые недра шкафа большую спортивную сумку. Из-за стенки доносились раскаты лодочного мотора, значит, дед по-прежнему спал. Поэтому я безо всяких опасений вытащил сумку из шкафа.

Она была набита доверху, даже молния едва расстегивалась, а когда я ее все-таки открыл, вывалилась пачка банкнот. Я достал из рюкзака блокнот и отыскал в конце чистый листок. Содержимое сумки я разложил в четыре кучки. Записал на листке числа, соответствующие каждой. Будь у меня выбор, поменял бы физкультуру на дополнительную математику. Складываю я без калькулятора, хоть сейчас числа и многозначные.

Рев в соседней комнате стих, я сел, прижавшись спиной к двери, попытался упереться ногами в кровать, чтобы дверь было труднее открыть. Ноги не дотягивались, и если бы дедушка решил заглянуть, убрать сумку я не успел бы. Но шарканье постепенно стихло.

Я торопливо спрятал деньги в сумку, сумку в шкаф и как раз закрывал дверцу, когда шаги вновь стали громче.

– О, не зря мне что-то послышалось, – дед заглянул в комнату. – Мне опять приспичило посреди ночи. А тебе не спится?

– Не спится.

– Хочешь, на кухне посидим?

Я встал и пошел за дедом.

– Сигарета ночью – что может быть лучше? – радовался он.

Глава 25

Про налоги ни я, ни Юаким толком не знаем. Нам было известно лишь, что взрослые должны выплачивать часть заработанных денег государству – благодаря этому учителя получают зарплату, кто-то чистит на улицах снег, а скульпторы получают возможность создавать статуи всяких знаменитостей.

Юаким считает, что налог вычитается из зарплаты, но мне почему-то запомнилось, что папа переводил деньги на счет государству. Мы оба слышали, как взрослые жалуются – мол, налоги чересчур высокие. Хотя о том, что школа у нас бесплатная и мы несколько месяцев можем задаром лежать в больнице, – об этом они забывают.

Это все означает, что доход у тебя намного меньше, чем на первый взгляд кажется, потому что сколько-то забирает государство. Оно пытается взять свое, даже когда я покупаю газировку или шоколад. Это называется налогом на добавленную стоимость. Звучит безобидно, но это лишь кажется.

Мы с Юакимом сидели возле школы, на самых задворках, повернувшись спиной к свободе, и говорили о том, что заработать деньги и скрыть это от государства – довольно выгодно. Но почему папа хранил их в сумке и не положил в банк? Ведь в банке проценты платят, пускай и небольшие. Поразмыслив немного, Юаким обрадовался: ну конечно, у государства имеются компьютеры, и они за всеми следят. Видеокамера, которая висит над входом, наверняка напрямую подключена к какой-нибудь государственной системе слежения. А в гараже никаких камер и систем нет. Лучше не придумаешь, если собираешься спрятать незаконные деньги.

Я достал блокнот и протянул его Юакиму. У того челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб. Он спросил, правда ли это, и я пожал плечами: уж Юаким-то знает, что считать я умею. «С ума спятить», – повторил он пять раз подряд. А Юаким не из тех, кто готов так легко взять и свихнуться.

Что, если тот злоумышленник был грабителем? Если так, то события самой жуткой в моей жизни ночи можно хоть как-то объяснить. Не знаю, что должно заставить человека натянуть на голову капюшон, обмотаться шарфом и выпытывать у других, где они прячут деньги. Наверное, начинается все с карманных краж, потом ты влезаешь в киоск, и вот уже ты сидишь в угнанной машине, а все твои приятели – преступники. Когда люди женятся, они тоже думают, что это неплохо, но приходит день – и вот они уже ругаются и бьют чашки. Просто все так сложилось. Несколько слов – и жизнь твоя уже перевернута вверх тормашками.

Возможно, те, кто мухлюет с налогами, убеждают себя, что они один-единственный разок, и все. Но не успевают оглянуться, как в гараже у них уже появился тайник, где лежит сумка, битком набитая деньгами.

– Думаешь, твоя мама знает про деньги? – спросил Юаким.

Вопрос вроде простой, но это не так. В магазинах мама всегда платила карточкой. Когда мне нужны были деньги на кино или чтобы купить кому-нибудь подарок на день рожденья, наличных у нее никогда не находилось. Но мама с папой часто разговаривали вполголоса, а у тех, кто шепчется, скорее всего, есть секреты.

– Вероятность процентов пятьдесят, – ответил я.

Плохой ответ. Лучше сразу сказать, что понятия не имею. А скажи я «шестьдесят на сорок» – это означало бы, что я, по крайней мере, могу что-то предположить, пускай сам не знаю, чего там шестьдесят, а чего – сорок. Снова посмотрев в блокнот, Юаким покачал головой, будто ему не верилось, что денег в сумке и впрямь столько.

– В какой-то степени это и твои деньги, – сказал он. – Но, с другой стороны, государству они тоже принадлежат. И твоей маме, и Бертине. Наверное, и дедушке чуть-чуть надо дать. Но если они заработаны контрабандой гашиша, то, скорее всего, государство все заберет.

– Моя бы воля – вообще бы их сжег.

Юаким, похоже, поразился – причем уже второй раз за день. Я попытался объяснить, но не уверен, что сам до конца понимал. Просто из-за этих денег погибли люди. Когда ты богат, но мертв, богатство тебе вряд ли пригодится. Тем не менее Юаким посоветовал не сжигать их – лучше отдать в Фонд защиты детей, например. Хотя он и этого мне не советовал бы.

Зазвенел звонок, я сунул блокнот под куртку. Когда вошел в класс, учитель проводил меня взглядом. В начале урока он что-то сказал – судя по интонации, важное. Но я прослушал.

Я сидел словно в гигантском пузыре от жвачки. Юаким показал мне большой палец, и я решил, что это как-то связано со словами учителя. В классе вообще все как-то взбодрились. Учитель снова заговорил, и все посмотрели на меня.

– Если ты откажешься, мы тебя прекрасно поймем, – сказал он.

Глава 26

Я всю дорогу переживал. Когда я сказал деду, что мне нужно увидеться с мамой и Бертиной, тот обрадовался – типа, идея хорошая. Подъехав к дому Берит и Карла, он припарковался возле их старенького «рено». Теперь, заяви я вдруг, что передумал, дед решил бы, что я цену себе набиваю, своевольничаю. Это как фейерверки прямо в доме запускать. Жизнь была бы куда проще, если бы, решив однажды, передумать было уже нельзя. По-моему, выбор все только усложняет.

Однако на самом деле, глубоко в душе, сомнений у меня нет: я должен поговорить с мамой. Она единственная обо всем знает. Если, конечно, знает. Может, пока меня не было, настроение у нее улучшилось. Не удивлюсь, если она захочет, чтобы я вернулся. Когда мама что-то вобьет себе в голову, то успевает больше, чем супергерои, поэтому не исключено, что она уже и новое жилье нашла.

«Ведро с гвоздями» чихнуло и остановилось. Дед попросил меня подождать немного и принялся болтать о том, что я и так уже знал. Надо, мол, помнить – мама еще толком не пришла в себя, все очень нелегко, и под конец сказал что-то про мерзотность и о том, что не грех бы мне попросить у мамы немного деньжат. Я мог бы кучу всего наобещать, но тогда я наврал бы.

Открыла Берит и, увидев меня, сделалась какой-то странной, хоть и знала, что я приду. Ее улыбка была похожа на рисунки на песке, которые мы делали на пляже в Эс-Сувейре, – приходил прилив, и они исчезали. Разговаривала она вполне себе мило, но сказала, что мама в саду и хочет поговорить со мной наедине.

На кухне деду налили чашку кофе. Он спросил, нет ли у Берит пива, и она удивилась – разве он не за рулем? Ага, так и есть, но после пива, а еще лучше – парочки, он водит даже лучше. Бертина, увидев меня, сломя голову бросилась вниз по лестнице, кинулась мне на шею и воскликнула, что я – самый лучший в мире брат, что без меня одной в комнате ей спать страшно. Я спросил, не охраняет ли ее медвежонок Рычун, но нет – он очень быстро засыпает, а она долго не спит. К тому же я, как ей кажется, вырос почти на метр, а сама она уменьшилась – наверное, потому что долго сидит в ванне.

Бертина прошла вместе с дедушкой на кухню – показать специальный холодильник для льда. Берит отвела меня в сторону и сказала примерно то же, что и дед, и все про маму. Слово «нелегко» она, по-моему, произнесла раз восемь.

Наконец я вышел в сад. Сквозь тяжелые тучи пробивалось солнце. Мама стояла, повернувшись спиной, и я погромче хлопнул дверью, чтобы ничего не говорить первым. Она повернулась, и я вспомнил о силе тяжести. Нам о ней рассказывали в школе в те времена, когда я еще слушал учителя. Мамину кожу будто тянуло вниз.

Она подошла ко мне, но в двух шагах остановилась. А потом опять прозвучало это слово. «Нелегко». Все «нелегко». И легче не будет. Ей нужно позаботиться о себе. И о Бертине. Начать жить заново. Это решение нелегко ей далось. Очень нелегко.

– Ты же понимаешь, да, Дидрик?

Чего я не понимаю – так это почему ноги у меня превратились в холодец. Хотя нет, я вообще-то не понимаю и о чем мама говорит. Все «нелегко», с этим ясно. Судя по маме, так и есть. Ни ей, ни деду, ни Берит вовсе не обязательно столько говорить об этом. Если никто ничего не придумает, чтобы стало легче, легче никому и не станет. Возможно, в ту ночь мое детство разлетелось на кусочки. И если вернется оно не сразу, то понятно почему.

Мама молчала. Лишь грустно смотрела на меня.

– Ты понимаешь, о чем я? – она нахмурилась.

Если я сейчас кивну, смогу развернуться и пойти в дом. Но тогда я так и не пойму, о чем она, и не спрошу ее, чем папа занимался. Чтобы выиграть время, я принялся разглядывать выращенные Берит цветы. Но когда опять перевел взгляд на маму, она уже нетерпеливо насупилась.

Значит, я на цветы засмотрелся. Ведь мама-то меня хорошо изучила и знает, что соображаю я медленно. Впрочем, это не совсем так – просто прежде чем сказать, я тщательно все обдумываю. Как компьютеры во времена папиной молодости.

Я покачал головой.

– Я больше не могу быть твоей мамой, – сказала она.

Холодец в ногах стал еще мягче.

– Ты… В смысле?

– Я больше не могу быть твоей мамой. У меня нет сил. Прости.

– Но…

– Это вовсе не значит, что я тебя не люблю.

Глава 27

Юаким ничего не понимал. И дед говорил, что ему многое неясно. Но вообще все довольно просто. Когда хотят завести детей, то не идут в магазин. Кто родился – на того и придется согласиться, если уж решили стать родителями. Некоторым везет. Другим тоже везет, но меньше. А бывает, что уж не повезло, так не повезло.

Мы с Юакимом сидели у него в комнате, и я объяснил ему все это. Но он не согласился. В таких случаях мне хочется напомнить ему о его отце, который уехал от них за тридевять земель и жил, по словам самого Юакима, все равно что на Марсе. Мы обычно про него не говорили – так Юакиму не надо было вспоминать об отце и о том, что тот даже подарки на день рожденья ему не присылал. Марс – он так далеко, что посылки просто не доходили.

Тем не менее Юаким был уверен – когда ты работаешь мамой, то уволиться уже нельзя. Я предположил, что это ненадолго, однако точно не знал. Юаким же полагал, что наверняка есть законы, запрещающие подобные выходки, и если бы книжка «Законы Норвегии» была потоньше, я бы непременно отыскал что-нибудь. Он спросил, буду ли я теперь постоянно жить у дедушки, и я ответил, что да, скорее всего.

– Получается, что я теперь… сирота? – задумался я.

Юаким возразил – чтобы считаться сиротой, у тебя должны умереть оба родителя. Впрочем, может, и нет.

– Значит, про деньги ты ее так и не спросил? – уточнил Юаким.

– Ну, это как-то не в тему было.

Когда следователи не знают, каким путем двигаться дальше, то говорят, что расследование зашло в тупик. Это выражение мы услышали в одном сериале – инспектор там все разглядывал фотографии и жаловался на этот самый тупик. Но потом его вдруг осенило, и дело распуталось само собой. А наше расследование больше походило на телепередачу, в которой медленно, минута за минутой, показывают путешествие на поезде или пароме.

Юаким вытащил пяльцы и принялся за вышивание – он решил изобразить музыкантов группы Kiss, которые тоже сидят и вышивают. Для этого нужна целая куча разных цветных ниток. Когда один из нас занят вышиванием, молчать проще, и мы минут пять молчали.

На самом деле я собирался предложить сыграть в Call of Duty, но это все равно что пойти в бар, напиться и забыться. Хотя, когда взрослые напиваются, они, похоже, тоже не особо много забывают, зато творят всякие глупости, о которых потом жалеют.

Две головы для расследования – намного лучше, чем одна, вот только работает это правило, когда обе головы хоть что-то знают. Вдруг, если обо всем расскажу Юакиму, он откажется со мной дружить? Кажется, кто-то сравнивал дружбу с футбольным мячом: чтобы прорвать дыру, надо уж очень сильно по нему колотить. Но люди вообще часто несут всякую чушь.

– Хочешь что-то сказать? – спросил Юаким.

Он отложил вышивание. Только сейчас я осознал, что, оказывается, сижу и тру ладонями коленки, да так, что коленкам горячо стало.

Потеплевшими руками я провел по лбу. Придумывая, с чего бы начать, понял, что можно практически с любого места, потому что смысла все равно нет. Учитель физкультуры то и дело повторял: «Сосредоточься» – но это все бред. Самое главное – не замыкаться в себе.

– Да, наверное, – признался я. – Или… Знаешь, если я открыл шоколадку, даже такую здоровенную, размером с полдоски, у меня не получается съесть всего несколько долек. Мне даже половины мало. Пока целиком не съем – не успокоюсь.

– Ты про шоколад хотел поговорить? – Юаким нахмурился.

– Я бы тебе рассказал, что произошло той ночью. Но тогда рассказать придется все.

– А в чем проблема, если ты все и расскажешь?

– Возможно, ты расхочешь со мной дружить.

Юаким придвинулся ближе. В руке он держал иголку.

– На, уколи меня, – попросил он.

– Это еще зачем?

– Чтоб ты уяснил кое-что: какую бы ты глупость ни сделал, дружить я с тобой не расхочу.

– Тогда, может, я лучше колоть тебя не буду, а просто расскажу?

Юаким кивнул.

Я все-таки придумал, с чего начать. Причем начал я с того, о чем не помнил. В ту ночь я, спускаясь по лестнице, наверное, наступил на скрипучую ступеньку, но меня никто не услышал, потому что в гостиной все кричали.

Я вижу прямо перед собой прямое, как стрела, дуло револьвера. Даже собственные пальцы помню – со светлыми, почти белыми костяшками.

Спустившись с лестницы, я остановился, впрочем, лишь на секунду, не больше. Этого хватило, чтобы решиться. Ночью почти не видно, что происходит за окном, и я мог бы выскользнуть на улицу, заглянуть в окно гостиной, оценить ситуацию и даже обратиться за помощью к соседям. Но потом я вспомнил слова папы. Он сказал, когда мы стреляли в лесу по веткам: «Иногда показать оружие – метод более действенный, чем выстрел». Револьвер я зарядил, но, скорее всего, достаточно будет просто помахать им.

Юаким спросил, сильно ли я боялся – скажем, по шкале от одного до десяти. Я сообразил, что времени идти к соседям у меня нет, а значит, страх был не на десятку, а слабее. Однако совершенно точно больше восьми. Папа в гостиной кричал. Бертина громко плакала. И тогда незнакомый голос заорал, что начинает обратный отсчет – с трех до одного. Прямо как мы, когда играем возле школы с одноклассниками. С трех на два перескакиваешь моментально, а вот до единицы время нарочно тянешь, иногда даже делишь оставшийся отрезок на половину и четверти.

Я вдруг оказался на пороге гостиной. Незнакомец стоял возле телевизора. Тело у меня будто заледенело. Потому что на голове у этого человека был капюшон, совсем как у того старика в Эс-Сувейре. Я прекрасно понимал, что передо мной не тот старик, но сковавший меня ужас теперь был намного выше десятки. Капюшон дядька опустил на глаза, а лицо обмотал платком вроде ковбойского. Я бы не удивился, если бы и пистолет у него в руке тоже оказался кольтом. Возможно, его сбивал с толку всеобщий страх, а может, из-под капюшона он ничего не видел, но меня заметил не сразу.

– Стреляй! – закричал папа.

Он кричал это мне, я знаю. Но в ту секунду я перенесся в Эс-Сувейру. По крайней мере, тело мое повело себя так же, как тогда в Марокко. Ноги приросли к полу, а штанина пропиталась теплой жидкостью. Пальцы больше не слушались руку.

Глаза под капюшоном сощурились. Теперь преступник смотрел на меня. Пистолет у него в руках сместился, и сейчас темное дуло уставилось прямо мне в сердце. Не удивлюсь, если скрытый ковбойским платком рот растянулся в улыбке. Жутковатый старик из Марокко хотел лишь помочь мне, но из-за него пальцы у меня теперь окаменели. Я видел, что незнакомец вот-вот спустит курок, и все равно ничего не мог с собой поделать. Наверное, та секунда была самой длинной за всю историю человечества, однако мне, чтобы собраться с силами, даже ее не хватило.

И тут папа взлетел. Прямо как футбольный вратарь. Как Бэтмен. Как огромная птица. Он взмыл в воздух и полетел ко мне. Он успел прикрыть половину меня, когда гостиную едва не разорвало от грохота. Из пистолета, который сжимал в руке человек в капюшоне, вырвалось пламя. Я оглох на оба уха. А папа камнем рухнул на пол. Когда он упал, из него с шумом вышел воздух. Мама с Бертиной закричали еще громче. Взгляд у Капюшона стал злее. Его пистолет дымился. Я не сводил глаз с Капюшона и даже на лежащего папу не смотрел. И тело мое забыло о Марокко.

Я дернул пальцем. Револьвер в руке ожил. Мама с Бертиной умолкли. Незнакомец повалился на спину, примерно там, где заканчивается ковер, и капюшон сполз у него с головы. Волосы были мокрыми от пота. Ковбойский платок по-прежнему скрывал нос и рот. Крови на черной толстовке видно не было. Но застонал он не так, как папа, и вдобавок схватился за грудь. Его пистолет отлетел под кресло. Теперь мой револьвер тоже дымился, и пахло в гостиной иначе.

Юаким приобнял меня за плечи, а я положил голову ему на плечо. Дальше рассказ мой превратился в почти бессвязный поток слов.

Я бросился на кухню – в корзинке лежал мой мобильник. На ночь мне было велено оставлять его там – мама не хотела, чтобы я ночами копался в телефоне. Я позвонил, и мужчина со спокойным голосом выслушал меня и попросил кое-что повторить. Потом он сказал, что полицейские и скорая помощь уже выехали, а я уселся на лестницу и стал ждать. В приоткрытую дверь я видел, что мама стоит на коленях возле папы, а Бертина цепляется за нее. Я сидел на второй снизу ступеньке и все раздумывал, куда бы деть револьвер.

В кино убитые преступники, случается, оживают – глупо будет, если револьвер будет лежать в таком месте, где его легко найти. Поэтому я спрятал оружие за спину.

Спустя почти вечность в дом вошли двое полицейских. Звонить они не стали. Каждый держал по револьверу, правда, дула была опущены. Они задали мне несколько вопросов, но таких сложных, что я лишь молча показал на дверь гостиной. Полицейские быстро заговорили по рации, и вскоре по дому уже бегало столько народа в разной униформе, что нам с мамой и Бертиной места не осталось. Когда я поднялся, полицейские увидели мое оружие. Я сказал, что это папино.

Папа и Капюшон все еще лежали в гостиной. Под папой натекла большая красная лужа, а под Капюшоном ее не было. Как раз когда меня вели к выходу, кто-то снял с его лица платок, и мне было показалось, будто Капюшон спит. На улице обмоченная нога тут же покрылась мурашками. Какой-то мужчина в красной униформе накинул мне на плечи плед и сказал, что все позади. В тот момент я ему поверил. Сейчас я понимаю, как он ошибался.

– Я вообще не представляю, каково тебе было, – сказал Юаким.

– Отстойно.

– Понимаю.

– Я должен был действовать, но стормозил.

– Да никто вообще не ожидал, что ты выстрелишь.

– Мне казалось, так было надо.

– Ну и зря тебе больше так не кажется.

– Я не герой. Ты-то это понимаешь?

Юаким помолчал. Сидеть вот так, молча, было даже приятно, поэтому его молчанье меня не напрягало. Я успел подумать, что лишние мысли сейчас мне вообще ни к чему.

– По-моему, иногда я могу понять то, что понять невозможно, – проговорил наконец Юаким. – Но не исключено, что я тоже ошибаюсь. И кто вообще решает, каков должен быть герой?

Ответа от меня Юаким не ждал. Он погладил меня по спине, и у меня сдавило переносицу.

– Вообще-то странно об этом говорить, – сказал я.

– Бывает много чего странного, но хорошего.

– Ага. А бывает и плохое.

Мне нужно срочно подумать о черепахах. Юаким в этом не виноват. Когда рядом твой лучший друг, время не имеет значения. Наверное, когда я вырасту, буду изучать морских черепах. Это единственный способ наполнить жизнь смыслом. Я должен выяснить, как их спасти, когда море превращается в помойку, а черепаший суп стал любимым блюдом рыбаков.

Я буду погружаться в воду вместе с морскими черепахами, только сам буду сидеть в батискафе. Я буду охранять на берегу черепашьи яйца и провожать едва вылупившихся черепашат до самой воды. И если кто-нибудь попытается их обидеть, я скажу: «Я убил человека из армейского кольта одинарного действия, выстрелил ему прямо в грудь и видел, как он испустил последний вздох. Он умер на полу, между телевизором и диваном». Может, я стану совсем безбашенным? Набью татуировок по самое горло и вставлю в нос серьгу крупнее, чем у быков…

Юаким убрал руку с моего плеча.

– Ты как, к походу готов?

– Да откуда ж я знаю…

– Можем дома остаться.

– Но мы же не останемся, да?

Юаким улыбнулся.

Школьный поход – идея плохая, особенно если учесть, что сперва я пристрелил человека, а потом выкрасил учителя. По крайней мере, на мой взгляд плохая. Но мы с одноклассниками все-таки идем в поход по лесу, а ночевать будем в избушке, принадлежащей туристическому клубу. Учитель пообещал, что будем плавать на каноэ, рассказывать на ночь страшные истории и кидать дротики.

Юаким ненавидел неудобства, без которых походная жизнь невозможна, а я уставал от долгой ходьбы. И несмотря на это, мы делали вид, будто ждем не дождемся.

– Жаль, что там не надувные матрасы, – сказал я.

Юаким согласился. Матрасы в таких избушках обычно жесткие, как сухой мох. Они повидали на своем веку массу бородатых походников, привыкших мыться в горных ручьях.

Хоть я и не умел читать мысли, почему-то не сомневался, что в тот момент мы думали примерно одно. Потому что у нас есть деньги. Целая куча. И надувные матрасы – отличная идея. Возможно, нам еще что-нибудь потребуется.

– Как думаешь, сколько мне в карман влезет тысячных? – спросил я.

Глава 28

Вспоминая папу, я представляю его не на кухне и не в гостиной перед телевизором. Я вижу его за низеньким столиком в марокканском ресторане. Он с улыбкой смотрит на музыканта, играющего на квадратной гитаре. Возможно, она называется вовсе не гитарой, потому что у нее три струны, похожие на шпагат. А гриф напоминает палку.

Мне тогда принесли блюдо из курицы с уймой резаных оливок. Традиционное марокканское блюдо: папа считал, что питаться в таких странах гамбургерами – неуважение к местной кухне. Однако Бертине все-таки заказали бургер, потому что всем известно, какая она привереда.

Мое блюдо называлось тажин. Уверяли, что на вкус оно не хуже кускуса, хотя тут бы я поспорил. Музыкант отстукивал ритм и, перебирая три струны, пел, пускай даже подобных песен на Spotify и не найдешь.

Голод заставил меня наброситься на еду, и родители заявили, что десерт ждет лишь тех, кто съест все до последней крошки. Впрочем, вскоре я отложил вилку в сторону, хоть и не особо наелся. Мне в любом случае лучше завязывать с обжорством. Если бы меня кормили одними улитками и какой-нибудь мерзкой рыбой, я б никогда не растолстел. А папа мог целую тележку разной еды умять и все равно влезал в те же брюки, которые носил подростком. Мои же собственные брюки я очень старался ничем не обляпать, потому что сменных не было.

Кроме Бертины, за ужином тогда никто не разговаривал. Правда, уследить за ходом ее мысли было порой трудновато, да никто особо и не пытался. В конце концов она рассердилась и спросила, почему все на нее злятся. После ужина Бертину отругали – она погладила кошку. Мама говорила о блохах и бешенстве, хотя кошка на вид была чистая, довольно милая и ее наверняка уже перегладило немало детей.

Повсюду торговали всякой всячиной – от деревянных масок с рогами и вытянутыми в трубочку губами до массивных цепочек, которые едва ли подошли бы к маминым платьям. Мама купила аргановое масло, которое вроде как называют марокканским золотом. Незаменимо для кожи и волос, укрепляет здоровье и чего только еще не делает.

В кафе сидели люди со светлой кожей, похожие на нас, но с дредами, одетые в красочную свободную одежду. И, похоже, мылись они чуть реже, чем мы. Улицы в медине напоминали узенькие тропинки между домами, и, чтобы не отстать, я держался поближе к маме с Бертиной.

И тогда папа предложил мне немножко прогуляться по пляжу. Я сказал, что хочу спать. Мама с Бертиной все равно собирались возвращаться в отель, к тому же Бертина дулась и отказывалась разговаривать с нами.

– Ну пожалуйста, – папа посмотрел на меня. – Давай! Хоть проветримся!

– Дидрик, ну чего ты уперся, – сказала мама.

Футболисты уже разошлись. Ворота тут были совсем крошечными, на такие и вратарь не требуется. Мне казалось, будто игроки все время переругиваются, но вот они громко захохотали. Рядом текла мелкая речушка, впадавшая в море. Мы разулись и побрели по песку, возле самой кромки воды. Папа предложил в следующий раз пожить прямо в Сахаре – есть тажин у глиняного очага, спать в палатке и смотреть, как над песчаными дюнами восходит солнце.

– По ночам в пустыне температура воздуха почти как зимой – удивительно, да? Надо будет захватить шапки и термобелье, – сказал он.

– Мы что, опять сюда приедем?

– Вполне возможно.

– Даже не знаю, хочется ли мне.

– Можем и еще куда-нибудь съездить. Как говорится, the sky is the limit[8], верно? Но я тут кое-что с тобой обсудить собирался.

Я решил было, что папа хочет поговорить о случившемся в тот вечер, собирается извиниться. Но вместо этого он принялся рассказывать историю, которой я прежде ни разу от него не слышал.

– Иду я как-то мимо магазина одежды, смотрю – стекло разбито, а внутри огонь, кто-то вломился внутрь и поджег манекены. И тут я увидел, что преступник еще внутри – роется в одежде. Я подумал: «Ну нет, так нельзя, надо что-то делать». Влез в магазин и бросился на грабителя. Следовало, наверное, сперва огонь потушить, но горело несильно, поэтому я решил для начала схватить негодяя и вызвать полицию. Преступник оказался сильным, мы с ним сцепились и выкатились на улицу. Я несколько раз вмазал ему головой в лоб. В конце концов он потерял сознание. Я выпустил его из рук, потушил огонь и вызвал полицию. Они приехали почти сразу, а тут и преступник очнулся, избитый и слегка не в себе.

– Так ты оказался героем?

– А вот и нет. Тот, на кого я напал, принялся объяснять, что произошло. Как выяснилось, он и не собирался ничего красть. Он просто проходил мимо так же, как и я, и попытался потушить пожар.

– Ой…

– Я поступил так, как считал правильным. И все равно ошибся. Иногда так бывает. Сколько бы ты ни пытался – все идет наперекосяк. Мне не хочется быть тебе плохим отцом, но порой иначе не складывается. Но будь уверен – что бы я ни делал, я делаю ради вас с мамой и Бертиной.

Я ничего не сказал – не потому, что было нечего, просто мне хотелось побыстрее вернуться в отель. Но потом я понял, что папа, наверное, пытался рассказать что-то о себе, мне стоило лишь несколько вопросов задать – и он бы все выложил. Тянуло оттолкнуть его и велеть замолчать, но мне стало папу немного жаль. Говорить подобные вещи ему вообще было не свойственно. Не знаю точно, что произошло тем вечером, но, кажется, ему тоже было немного не по себе.

– Правильно ты поступил или нет, понимаешь лишь потом, – сказал он.

– Ну… Наверное.

Придумай я тем вечером какой-нибудь другой ответ, – и, возможно, сейчас не пришлось бы горевать. Всегда так: даже если бомба рванет, отреагирую я слишком поздно. А когда нужно действовать, вообще цепенею. Нужно было рассказать папе о старике в капюшоне и о том, как я испугался, – когда доверяешь кому-то, непременно рассказываешь ему такое. Вместо этого меня тянуло убежать обратно в отель, забраться под одеяло и притвориться, будто сплю.

Ничего этого я не сделал. И ни слова не сказал. Я пинал ногой песок, смотрел на море и думал, далеко ли отсюда ближайшая морская черепаха. Готов был поспорить, что она совсем близко.

Когда мы вернулись в медину, возле запертого магазина из темноты переулка появился вдруг какой-то мужчина. Взрослый, но не старый, и одетый почти так же, как я сам. Даже под козырьком бейсболки я различил блеск в его глазах.

– Гаши-и-и-и-иш, – прошептал он. – Гаши-и-и-иш.

Глава 29

Она посмотрела удивленно и перевела взгляд на банкноту, которую я положил ей в стаканчик. Я кивнул, подтверждая, что это ей, что она может потратить деньги как пожелает. Запинаясь, нищенка несколько раз повторила: «Спасибо». А я улыбнулся – вроде как радуясь ее благодарности.

Карманы у меня были не то чтобы битком набиты, но приятно оттопыривались. Я знал – настоящие богачи не разгуливают по улицам с карманами денег, и тем не менее чувствовал себя одним из тех, о ком разве что в интернете прочтешь. Тех, кто, заходя в магазин, не ломает голову, примеряясь к ценам. У кого в жизни на одну заморочку меньше.

У Юакима тоже были банкноты, но ему я дал столько, сколько, как мне казалось, ему нужно, – опасался переборщить. Хотя наши округлившиеся карманы были видны невооруженным глазом, едва ли кто-то догадывался, что у нас при себе состояние. Когда Юаким заявил, что боится воров, я сказал только, что дома у нас еще деньги есть. К тому же очень скоро мы потратили почти все, что было, на предметы, совершенно необходимые, возможно, необходимые и полностью бесполезные в школьном походе.

– Я о таких всегда мечтал, – Юаким держал что-то вроде двух склеенных вместе биноклей, – это очки ночного видения. – Он нацепил их на нос.

И вот мы уже потратили двенадцать тысяч крон на две пары очков, которые позволяют разглядеть, чем люди занимаются после наступления темноты. Юаким считал, что это изменит нашу жизнь, и я не возражал. Главное, чтобы никто из взрослых не заметил огроменные пакеты с покупками – мы даже раздумывали, не закопать ли все в лесу.

Проблема решилась сама собой: мы купили рюкзаки, ведь в поход без рюкзака не пойдешь, это даже учитель говорит. В два объемистых рюкзака мы спрятали надувные матрасы, одежду, очки ночного видения, напульсники и пиратский флаг.

– Мне даже как-то радостно, когда я думаю, что уже скоро в поход пойдем, – сказал Юаким.

– Я бы тоже порадовался, но, наверное, разучился.

– Ну, уж это лучше, чем унывать.

– Зато как унывать – я не забыл.

После магазина мы пошли перекусить, и ресторан выбрали дорогущий, с белыми скатертями, свечами и такими ценами, что официант даже заранее уточнил, понимаем ли мы, во сколько обойдется заказ. Дойдя до десерта, мы чуть сбавили обороты – порой достаточно шоколадного мусса, чизкейка и четырех видов мороженого.

– Будущее предсказать нелегко, но я думаю, этот день мы надолго запомним – на редкость он хороший, – сказал я.

– Это точно – если мы будем его вспоминать как плохой, значит, с будущим чего-то не так, – согласился Юаким.

– Ясное дело. Хотя я особо в будущее не верю.

Глава 30

Юаким уже устал, и, по его словам, в кроссовок ему попало что-то острое. Мы уселись на камни у тропинки и сняли тяжеленные рюкзаки. Учитель не планировал останавливаться, однако другого выхода у него не было.

– Может, выложим что-нибудь из вещей? – прошептал Юаким.

– Получится, что мы мусорим.

– Ты-то свой рюкзак дотащишь?

– Наверное.

– Когда вернемся, вышью какую-нибудь сценку из этого похода. Главное – вернуться. – Юаким поднялся и взвалил за спину рюкзак.

Вытряхнув из кроссовка камушек, я взвалил свой.

– Можно мы вперед пойдем? – попросил я учителя.

На том наш отдых и закончился. Впрочем, вскоре мы снова плелись в хвосте, а учитель сказал, что мы выбиваемся из графика. По дороге он рассказывал, как выжить в лесу, что тут съедобно, а от чего лучше держаться подальше. Дедушка посоветовал мне захватить рулон туалетной бумаги – может, как раз из-за этих лишних граммов с меня пот льет? Как будто кто-то то и дело подкладывает в рюкзак камни.

Остаток пути мы шли замыкающими. Мы – это я, Юаким и учитель, следивший, чтобы никто не заблудился. Впереди шагал приятель учителя, Эдвальд. Сам он нигде не преподает, зато постоянно бродит по лесу, а еще у него хипстерская бородка и дорогая куртка.

Когда я уже готов был упасть под тяжестью рюкзака, мы вдруг добрались до избушки. Она была красная, большая и стояла на берегу озера. Свалив рюкзаки на траву, мы бросились осматривать дом. Кто-то уже спрашивал учителя, можно ли поплавать или спустить на воду каноэ.

Я уселся рядом с Юакимом, и мы открыли пакет чипсов, а учитель с Эдвальдом пошли распределять комнаты. Юаким считал, что тут будет прикольно, я был с ним согласен, и, похоже, мы оба были совершенно искренни.

Комнаты могли вместить шесть человек, и кровати в них были довольно мягкие, то есть надувные матрасы мы зря тащили. Домик поскрипывал, словно от каждого нашего шага ему было больно. Краска на подоконниках потрескалась, а внутри лесом пахло так же сильно, как и снаружи.

Учитель с Эдвальдом созвали всех нас и провели инструктаж на тему купания, еды и спортивного ориентирования. Кроме того, мы будем кидать дротики и метать ведро. А вечером проведем угадайку на тему леса, станем петь песни, объедаться шоколадками и рассказывать страшные истории. Каноэ подождут до завтра. Вообще-то звучит многообещающе – неудивительно, что даже я обрадовался.

– Ночью пойдем тестировать очки ночного видения, – шепнул мне на ухо Юаким.

– Хм… Ну ладно… – не знаю почему, но от этой идеи я в восторг не пришел.

– Если не хочешь, давай не пойдем?

– Почему же, хочу.

– В смысле, если хочешь просто лечь спать, я тебя прекрасно понимаю. С тобой столько всего произошло.

– Но очки-то мы купили, чтобы пользоваться.

– Как-нибудь в другой раз проверим.

Он желал мне добра – это я понимал. Я вообще неплохо понимал Юакима. И все равно меня захлестнуло отчаянье. А когда я думал, что приступ закончился, накатила новая волна.

Во время спортивного ориентирования я все время сбивался с пути, и из-за меня команда проиграла. Правда, никто не злился, потому что сразу после этого мы пошли купаться. Я остался на берегу – читал комиксы, которые только чудом не выкинул из рюкзака по дороге сюда. Плавал я хорошо, но в купальных шортах – коротких и тесных – делалось не по себе. Я был как морская черепаха. И хотя мне такое сравнение должно было, по идее, быть приятным, почему-то, вообразив, как они ковыляют по песку, я захотел быть похожим на какое-нибудь другое животное. Желательно, то, которое быстро бегает, карабкается по деревьям и кувыркается.

Остальные с визгом плескались в воде, а я упорно вглядывался в страницу комиксов и ни единой картинки не понимал. Даже Юаким бросился в воду. Я закрыл комиксы и, вставив наушники, уселся за поленницей. Но тут оказалось полным-полно муравьев, которые не прочь были попробовать меня на вкус.

Внутри сосиски были холодные, а когда мы принялись жарить их на костре, я пролил кетчуп. Какая-то из девочек посмотрела на лужицу, и сперва я решил, что они просто подумали, что я свинья. Чуть погодя понял, на что похожа эта лужица, и решил, что подумали они все же не про свинью.

Юаким сидел с двумя девочками. Он и меня позвал, но к этому моменту я уже нашел в земле ямку без муравьев.

Я и сам не понимал, что происходит: совсем недавно я, положа руку на сердце, сказал бы, что жду этого похода с радостью. Сейчас меня почему-то ужасно тянуло домой, пускай даже «домом» была комната в дедушкиной квартире, которую и уютной не назовешь. На лес опустилась темнота, и мне, разумеется, было уже никуда отсюда не деться. Даже учитель подошел и с сочувствием в голосе спросил, все ли у меня в порядке.

– Да, просто как-то непривычно, что я опять в поход пошел.

– Понимаю. Но ты скажи, если я могу тебе чем-то помочь, ладно?

Что бы это, интересно, означало? И чем он поможет-то?

Я кивнул. Лучше бы мы на ночь никаких страшных историй не рассказывали.

Глава 31

Я проснулся. Надо же – я спал, хотя заснул далеко не сразу. Что же меня разбудило? Я свесился со второго яруса и увидел, что внизу никого. Значит, Юаким пошел тестировать очки ночного видения без меня?

Я резко сел в кровати, и голова у меня слегка закружилась. Ясное дело, можно опять завалиться спать. Забиться с головой в спальный мешок и ждать до утра. И только я уговорил себя так и поступить, снаружи донесся чей-то голос. Словно кто-то звал кого-то. Слов я не понял, но в голосе явно звучали разом и тревога, и раздражение.

Выбравшись из спального мешка, я спустился вниз и спрыгнул босыми ногами на пол. Перед глазами замелькали воспоминания, но обратно на кровать я не полез. Вместо этого вытащил из рюкзака очки для ночного видения и нацепил их. Комната окрасилась в зеленоватый, зато предметы приобрели отчетливые черты, словно их осветило солнце. Я натянул брюки, сунул ноги в кроссовки. Мои одноклассники крепко спали. Осторожно ступая по скрипучим доскам, я прокрался наружу. Когда спускался по лестнице, память подсунула мне, пускай на мгновение, еще одну картинку, словно кадр из фильма. Только был он сейчас не в тему.

Входную дверь кто-то открыл. Я подошел к порогу и замер. Светло-зеленый лес возле дома казался сказочным. Напоминал изображение из компьютерной игры, какое бывает, когда включаешь ночной режим. И руки у меня тоже были зеленоватые, будто у двойника из параллельной реальности.

Я вышел на улицу и шепотом позвал Юакима, надеясь, что тот где-то поблизости. Тут я увидел какое-то шевеление среди деревьев и остановился. Хоть Юаким за последнее время сильно вырос, фигура там, в лесу, была намного крупнее. К тому же Юаким был в таких же очках, как и я, и быстро меня заметил бы. А вот для всех остальных я превратился в тень.

Вжавшись в стену, я сделал несколько осторожных шагов вправо. Из леса действительно вышел человек. Лица у него не было, и направлялся он ко мне. На голове был капюшон – это из-за него я не различал лица. Из-под капюшона выглядывал лишь кончик носа.

Нет, это невозможно.

Чего он тут делает? Страх вгрызался в мой мозг. Может, очки показывают какое-то дурацкое кино, ничего общего с реальностью не имеющее? И тем не менее вот он, Человек в капюшоне, – и приближается. Сердце стучало где-то в горле, пробивая дорогу к голове.

На этот раз медлить нельзя.

Высмотрев на земле камень, я наклонился и схватил его. И зажмурился. Когда я открыл глаза, Человек в капюшоне никуда не делся. Но он подошел ближе. Я с такой силой стиснул зубы, что челюсть прострелило болью. Нет, больше я этого не допущу. И время тянуть не стану. Подняв камень, я бросился к фигуре и ударил незнакомца камнем по голове. Это не кино, Человек в капюшоне настоящий, он вцепился в меня, я ударил снова. На этот раз он повалился на землю и завопил от боли. Я присел на корточки, занес над головой руку с камнем и опять впечатал камень ему в голову. Послышался треск, и Человек в капюшоне испустил тихий стон. А я ударил еще.

– Хватит! – послышалось сзади.

Я бил, насколько у меня сил хватало.

– Дидрик, хватит!

Кто-то обхватил меня, но я тут же попытался вырваться и ударить заново, раскроить ему голову.

– Не надо, – голос принадлежал Юакиму, – это же учитель.

Я замер и сорвал с себя очки. Даже в темноте я отчетливо разглядел струйку крови, текущей по виску учителя.

Глава 32

– Ну да, ну да… – бормотал дед, потирая подбородок.

Потом он поднес руку ко лбу и погладил себя по жидким волосам.

– Ну да, ну да… – все повторял он.

Я прекрасно понимал, о чем он, хотя «ну да, ну да» говорят только старики. Мы сидели на кухне у него в квартире, дед пил пиво, а я – воду. Он то и дело отхлебывал из своего стакана, я же в свой лишь смотрел.

Разумеется, мне следовало бы все объяснить, но о непонятных вещах я плохо умею рассказывать. Дедушка рыгнул и покрутил бутылку в руках. Я попытался думать о водяных черепахах, но их всех уже давно истребили. По крайней мере, так кажется.

Слез у меня больше нету. Хватило на то, чтобы два раза сказать: «Простите», после чего это слово будто застряло в горле. Если сделал что-то ужасное, «простите» вообще ничего не значит. Это все равно что плевать в костер, стараясь его затушить.

– Многие говорят, что, дай им возможность прожить жизнь заново, – они не стали бы ничего менять, – сказал дед. – А я вот, наверное, много чего изменил бы.

– Я тоже. Практически все.

– Но иногда мы сильно ошибаемся.

– Почему?

– Потому что надо помнить, что в жизни каждого из нас есть неизвестный фактор, «икс». Вот представь: мы выходим на улицу и поворачиваем направо, к магазину. Скорее всего, ничего необычного не случится, но выбор мы сделали. Свернули направо. Результат этого выбора – то, как мы проживем следующие дни, недели и годы. И что, если мы вместо этого повернули бы налево? Что, если взять и сесть в первый попавшийся автобус и посмотреть, куда он нас привезет? Может, там мы познакомимся с кем-нибудь. А может, автобус попадет в аварию. А вот стукнет нам в голову – мы ни с того ни с сего купим лотерейный билетик и выиграем несколько миллионов! Или что-нибудь случится, но не сразу. Пройдет несколько месяцев, и произойдет нечто, причем именно из-за того, что сегодня мы свернули направо. Причина, по которой мы находимся здесь и сейчас, определяется выбором, который мы делаем на каждом шагу. И порой от такого незначительного выбора зависят жизнь и смерть.

– Но ты-то сказал, что, будь у тебя выбор, – ты много чего изменил бы.

– Ясное дело! Вот только не знаю, правильно ли это. Если бы я вернулся и сделал иной выбор, то не исключено, что я много лет назад уже умер бы, а значит, такой выбор особо умным не назовешь.

– Если бы у меня был выбор, я бы отмотал время назад и не стал бы бить… учителя.

– Да, сейчас ты так думаешь.

– Я всегда буду так думать.

– Возможно.

Дед поднес к губам бутылку и допил последние капли. Когда он вернул ее на стол, на дне оставалось лишь немного пены.

– Но вообще, учителям лучше быть готовыми к тумакам, – сказал дед.

– Но я же мог… его убить.

– Знаешь, люди более стойкие, чем на первый взгляд кажется. Как-то раз один каратист заехал мне по горлу, и я уж думал, точно кони двину. Но уже к вечеру и думать забыл. Подумаешь, маленькая дырочка в черепе – главное, чтобы мозги на месте остались.

Если дед таким образом меня утешал, то выходило у него не очень. Его просто не было там той ночью, и он не видел, как смотрят на меня Юаким и все остальные. В их глазах был страх. Они могли и не говорить, что я чокнутый. И что они до смерти меня боятся. Я и так понимал – нашей дружбе конец. Лишь Юаким спросил, как я, но так тихо, что я едва расслышал вопрос.

Избушка находилась в самой чаще леса, и Эдвальд бесконечно долго искал полянку, где мог бы приземлиться вертолет скорой помощи. Я держался в стороне, но не отходил далеко, чтобы полицейским не пришлось за мной бегать.

Учитель наверняка умрет – я почти не сомневался. Я даже представлял себе похороны: весь класс, кроме меня, печально провожает беднягу в последний путь. И зачем ему вздумалось надевать капюшон, когда приспичило выбежать по малой нужде? Разве нормальные люди так делают? Ведь на улице было тепло!

Учитель дышал, и нас заверили, что с ним все будет в порядке, но я не сомневался: он в любой момент может испустить дух! Я был в этом так же уверен, как и в том, что никто никогда больше не скажет обо мне ни единого доброго слова. Ну, может, кроме дедушки, но он, наверное, не считается.

– Теперь тебя, скорее всего, переведут на домашнее обучение, – сказал дедушка.

– То есть это ты будешь меня учить?

– Ну, я надеялся, может, нам пришлют такую симпатичную учительницу в короткой юбке и на каблуках.

– Что, правда?..

Дед захохотал так, что стены чуть не рухнули.

– Придется тебе смириться со мной. А уроки по физкультуре и семейным отношениям будем тебе на дисках показывать.

Ничего смешного в этом нет, хоть дед и смеялся как подорванный. У большинства родителей моя выходка на несколько месяцев отбила бы охоту смеяться, а деду одного дня хватило, чтобы в себя прийти.

Мне бы порадоваться, потому что от излишней серьезности только хуже бывает. К тому же дед на меня не ругался, пускай я это и заслужил. Возможно, его брань мне даже на пользу пошла бы. Улыбаться-то я все равно разучился. Голова моя стала тяжелее всего остального тела.

Дед отправился в туалет, а я уставился в стенку, совершенно потерянный. Дверь дед не прикрыл, поэтому я прекрасно слышал и бульканье, и его «о-ох». Мочевой пузырь у деда огромный, прямо как бассейн.

Из коридора послышался звонок.

– Откроешь? – крикнул дед из туалета.

Полиция – сразу решил я. Или служба опеки. Или жена учителя – заявилась с ножом меня убивать. Я открыл дверь и отшатнулся.

– Мама? – ахнул я.

Глава 33

– Мне обо всем сообщили. – Мама провела рукой по волосам. Папа всегда считал, что стрижется она чересчур коротко.

Мы сидели за столом на кухне, и я разглядывал пятна от свечек на столешнице. Дед предложил маме пива, но она попросила воды. И поинтересовалась, нет ли у деда сейчас каких-нибудь срочных дел. Тот ответил, что нет, однако тут над столом повисло такое тягостное молчание, что дела все-таки нашлись, хоть и не особо срочные, и дед вышел из кухни.

– Ты как себя чувствуешь? – спросила мама.

Вообще мамам свойственно задавать этот вопрос, но от своей не ожидал.

– Чувствую… Как-то чувствую. Бывало и лучше. Мне очень жаль, что так вышло. Что все так вышло.

– Кажется, будто оно никогда не кончится, да?

Я промолчал. А мама вдруг накрыла своей рукой мою. Произошло это так неожиданно, что я едва не отдернулся.

– Тебе нелегко пришлось. Нам всем нелегко, и все мы по-разному справляемся с трудностями. Но мне надо тебе кое-что рассказать. Понимаешь, я… Я кое-что узнала о папе, – медленно проговорила она.

– О папе?

– Да. Судя по всему, он не все нам рассказывал. Я подозревала, что он недоплачивает налоги. В его отрасли это дело обычное. Но налогами не ограничивалось.

Мама сильнее стиснула мне руку.

– По вечерам он часто уходил куда-то. Потом говорил, что просидел всю ночь на работе, и я верила. Но… На самом деле он не на работу уходил.

– Он был контрабандистом?

– Контрабандистом? Нет. А с чего ты так решил?

– Я не решил. Знаю только, что… Ну, у него были деньги. И еще мы в Марокко ездили, а там гашишем торгуют. Однажды в Эс-Сувейре папа куда-то подевался, а потом объявился с такой большой сумкой. В ней что было?

– С какой еще сумкой?

– С такой черной.

Мама задумалась.

– А-а, это, наверное, когда он ковер купил. Хотел меня удивить.

– Ковер? Он что, вместо того чтоб меня искать, ковер покупал?

– Не знаю, Дидрик. Я твоего отца тоже не всегда понимала. Впрочем, ковер все равно уродливый оказался. Давай я лучше тебе про папу расскажу.

– Да, кажется, я многого не знаю, – вздохнул я.

– Когда папа был моложе, он был, что называется, подростком-преступником. Дедушка наверняка назвал бы его просто слегка диковатым. Но вообще-то он грабил людей и вламывался в магазины. Полиция до него не добралась, а большинство таких подростков останавливаются, только когда на пороге у них возникают полицейские. Однако папа все же одумался. Отчасти благодаря мне. После нашего знакомства он начал меняться. Я ему в открытую высказала, что терпеть подобное не стану. Он скопил немного денег – думаю, они перепали ему после грабежей – и основал свою фирму. Порвал со старыми дружками и принялся за работу – работал много и подолгу. Это правда. Твой отец… Таким уж он был.

Мама уставилась в столешницу.

– Но потом дела на фирме пошли хуже. Об этом я не знала, потому что он ничего не рассказывал. Но ему понадобились деньги.

– И что он сделал?

– Уж лучше бы он гашишем торговал – было бы умнее, чем то, что он придумал. Идея была на удивление глупая и опасная. Папа… он… ну да, он грабил других преступников. Тех, кто в случае ограбления не побежит в полицию. Поэтому тот человек пришел к нам в дом. Кто-то догадался, что грабежи – папиных рук дело. И пришел требовать свои деньги назад.

– Откуда ты все это знаешь?

Глаза у мамы заблестели, но она быстро взяла себя в руки.

– Потому что они явились и ко мне. Требовали денег. И плевать им, что папа мертв.

– Почему… Почему папа в ту ночь просто не взял и не отдал ему деньги?

– Чего не знаю, того не знаю. И это мы уже никогда не выясним. Но, по-моему, об этих деньгах ты знаешь больше меня.

Я сглотнул. Такое чувство, будто глотал я опилки.

– Да… Я кое-что нашел в гараже.

Мама выпустила мою руку и сделала то, чего я никак не ожидал, – погладила меня по голове.

– Мне нужны эти деньги, Дидрик.

– Что ты с ними сделаешь?

– Верну.

– Я кое-что уже потратил.

– Придется им с этим смириться.

– Почему ты хочешь их вернуть?

– Может, я и не права, но мне хочется, чтобы в нашей жизни этого больше не было. К тому же папу убили не эти бандиты.

– Знаю. Это я его убил.

– Нет, Дидрик, не ты. Папа сам себя убил. Это его затея, из-за него тот человек пришел к нам в дом. Ты лишь пытался нас спасти.

– Но я же…

– Знаю-знаю. Постарайся думать об этом пореже.

– Но у меня не получается!

– Хороший мой… Так нельзя…

Мама вдруг оказалась рядом. Я и не заметил, как она поднялась. Она крепко обняла меня. Мои глаза превратились в две громадные мокрые лужи.

– Когда мы вернемся домой, ты вернешься вместе с нами.

Кажется, я кивнул. Я совсем разучился управлять собственным телом. Кухня утонула в тумане. От мамы пахло мамой, этот запах был ее, и ничей больше.

– Значит… Мы домой вернемся?

– Мы там все поменяем. И мебель поставим новую. Если нам захочется, то и стены передвинем. Но мы непременно вернемся домой – это точно.

– Знаешь, в школу мне больше нельзя ходить, – хрипло проговорил я.

– Разберемся.

Туман слегка рассеялся. Мама перестала гладить меня по голове. Я вдохнул – глубоко-глубоко, чтобы внутри не осталось больше места.

– Мы… Разберемся? – повторил я.

– Не знаю.

Глава 34

Мы с дедом пили пиво. Да-да, это правда. Наверное, хуже напитка еще не придумали. Но когда он предложил мне пива, я ответил, что в кино, когда в жизни у главных героев все хуже некуда, они непременно тянутся к спиртному, так почему бы и нет?

Пиво я решил добить. Даже после четвертого глотка мерзкого пойла со стула я не свалился и песни во все горло не распевал. Соображал как обычно, ни хуже, ни лучше. Дед говорит, что с пивом стоит подружиться, пока до тебя не добрался спорт. К тому же – утешил он меня – тут пару раз потренируешься и привыкнешь.

Надеюсь, ни полиция, ни служба опеки не заявятся к деду прямо сейчас. Потому что если вдруг они позвонят в дверь в эту самую минуту, придется мне с дедом навсегда распрощаться. Мы решили, что я поживу еще чуть-чуть – может, пару недель – у него, а потом мы с мамой и Бертиной вернемся домой. Сумку мама забрала и сказала, что позвонит, а еще поцеловала в щеку, и щека горит до сих пор.

Теперь, когда мы пили с дедом, он полюбил меня еще больше и даже сказал, что скучать будет el mucho[9]. Я ему верю. Жить одному довольно тоскливо, хоть дед и заявляет, что жить с какой-нибудь надоедливой теткой в сто раз хуже. А я – «настоящий крепкий орешек, свой парень». Слова-то я понимаю, вот только неясно, правда ли он так считает.

– Разве свои парни забивают учителей камнями? – не поверил я.

– Не будь мы слегка чокнутыми, мы были бы роботами.

– Ты, значит, считаешь меня чокнутым?

– Ну, может, не совсем, но есть немного. Сам-то я уж давно спятил.

– Это точно.

– У многих мозги стареют еще в молодости. А когда рядом с тобой чересчур нормальные, лучше быть настороже – с такими можно до смерти заскучать.

В дверь позвонили, и я вздрогнул, хоть и знал, кто это.

– Помни – заскучать до смерти, – повторил дед, когда я пошел открывать.

Увидев меня, Юаким сказал «привет», но когда в ответ я рыгнул, явно встревожился. Впрочем, узнав, что это от пива, успокоился.

– И как, вкусно?

– Нет.

– Будешь еще пить?

– Ну, потренироваться-то надо. Налить тебе?

– Говорят, если уж начинаешь пить, делать это нужно с теми, у кого есть опыт. А у твоего деда он, похоже, есть. Или как?

Мы сидели за столом и тянули из бутылок пиво. Теперь я почему-то смеялся, причем даже над тем, что было совсем не смешно, и нес какую-то несусветную чушь. Дедушка поинтересовался самочувствием учителя, и тут я смеяться точно не хотел, но Юаким сказал, что учитель сейчас носит на голове что-то наподобие чулка.

Дед рассказал, как однажды в Амстердаме отправил хуком справа в нокаут одного зануду, так что тот вырубился – думаю, это означало, что он повалился на пол. Мы уж думали, что нас ждет длинная история с кровавыми подробностями, но на этом рассказ кончился. Оказывается, дед просто взял и смылся тогда, и не исключено, что зануда прямо на месте кони двинул. Однако большинство от пары тумаков не умирает, поэтому, скорее всего, зануда как ни в чем не бывало встал и спросил, куда подевался отлупивший его придурок. После этих слов мы долго смеялись.

А следом я тут же и расплакался – сам не знаю почему. Такая уж у меня теперь жизнь – как американские горки, которые вот-вот развалятся. Юаким бросился меня утешать, а дед рассказал про одного беднягу, который собирал свои слезы в стакан и держал его возле кровати. Каждое утро он заглядывал в стакан, но за ночь слезы успевали высохнуть. Так как слез вроде как не было, человеку становилось капельку лучше, по крайней мере, хватало сил вылезти из-под одеяла. Я спросил, почему ему не хотелось вылезать, и дед ответил, что вся его семья погибла в автокатастрофе и от этого он впал в депрессию. Сам-то он выжил. Вот только во время аварии машину вел он сам. Авария произошла не по его вине – в машину въехал трейлер, водитель которого был сильно навеселе, однако бедняга винил во всем лишь себя.

Возможно, дед, рассказывая это, хотел мне напомнить, что некоторым бывает и хуже. Вот только, услышав о гибели целой семьи, редко кто радуется.

Юаким сказал, что одно знает наверняка: несчастья всегда будут происходить, и большинство из них останутся совершенно бессмысленными. Иначе они не были бы несчастьями.

– Вот и с учителем несчастье случилось, – вспомнил я.

– Но ты же не его хотел убить. Значит, это не несчастье? – спросил Юаким.

– Если будешь так много думать, у тебя мозг через уши потечет, – отрезал дед, – лучше подумать о вещах поважнее. Выпьем-ка!

Мы подняли бутылки и чокнулись. Вообще-то, когда Юаким позвонил и попросился в гости, я сильно удивился. Его мама наверняка умоляла его забыть обо мне. Нет, он не убежал сюда тайком, а ныл и ныл, пока мама не поняла, что дело и впрямь важное. Она сама его сюда привезла и сейчас, скорее всего, ждала где-нибудь в кафе с книжкой и булочкой.

Каких друзей я заслужил, сказать трудно, но в одном я уверен – с Юакимом мне незаслуженно повезло. Когда дед ушел «справить малую нужду», я сказал Юакиму, что без него пиво было бы еще более мерзким, хотя оно и так не особо вкусное.

– А вдруг мы превратимся в забулдыг, которые все время сидят в баре, пока жизнь проходит мимо? – спросил Юаким.

– Зато сидеть мы там будем вместе.

– Что-то мне такая картинка не очень.

– А я вообще нас взрослыми не представляю. Мне будто бы и не верится, что мы когда-нибудь вырастем.

– Если уж я вырасту, пообещай мне, что тоже станешь взрослым.

– Ладно, по крайней мере, попытаюсь.

– Ты самый черепаший человек в мире.

– Может, мне надо просто живую черепаху увидеть?

– Помню, ты рассказывал, что однажды долго просидел в шкафу.

– Да, после той физкультуры – помнишь, когда я сбежал?

– Я тогда тоже пришел домой и залез в шкаф.

– И как, помогло?

– В шкафу очень хорошо думается.

– Ты мне сказал, что людям следовало бы почаще сидеть в шкафу, – вспомнил я.

– Я тогда на самом деле так не думал. А вот сейчас мне и правда так кажется. Я вроде как стал лучше понимать, что произошло, хотя и не все.

– Когда люди сходят с ума, тут и понимать нечего.

– Так ты не знаешь, почему это случилось? – спросил Юаким.

– Я б тебе объяснил, но это так сложно, что в мозгу не укладывается.

На лбу у Юакима залегла морщина, которой я прежде не замечал.

– Ну и ладно. Вот мы об этом и поговорили, – сказал он.

– В смысле?

– Больше можно об этом не говорить. Когда слишком долго обсуждаешь одно и то же, это надоедает.

– То есть ты меня не боишься?

– Вообще странно, что люди так редко творят всякие глупости. Если бы я пережил то же, что и ты, то меня наверняка постоянно клинило бы.

– Правда?

– Или я каждый день в шкафу сидел бы.

– Но больше меня клинить не будет. Наверное.

– Ну и ладно. Но ты знаешь, это пиво на вкус как моча, и если ты мне не нальешь чего получше, меня точно переклинит.

– Надеюсь, у деда есть газировка.

Мы полезли в шкаф.

– Если у него нету чипсов, я за себя не отвечаю… – проговорил Юаким страшным голосом.

– А если я не найду шоколадку, у меня мозги расплавятся.

Когда дед вернулся, содержимое шкафчика стояло на столе.

– Вы чего это творите?

– Вот у этой муки срок годности в две тысячи третьем году вышел, – я показал ему пакет.

– А что, неплохая идея! Давай-ка испечем чего-нибудь.

Он расчистил место на столе, и мы превратились в самых неряшливых поваров в мире. Испекли самые жесткие в мире булочки, а затем играли ими в хоккей прямо в гостиной и в бейсбол возле дома. Дедушка съел две штуки и сказал, что такого знатного комка в животе у него еще не бывало. Вечер был не похож ни на один другой. Не удивлюсь, если отныне все мои вечера будут друг на дружку не похожи. Потому что у меня есть двое друзей и мама, которая меня немножко любит, и, по-моему, этого мне сейчас вполне достаточно.

Кто знает – может, меня больше никогда не переклинит.

Будем надеяться.

Об авторе

Арне Свинген работал журналистом, был редактором музыкального журнала, однако уже два десятка лет его смело можно называть писателем. В 1999 году он выпустил две книги – одну для взрослых, другую для детей. Для тех и других с успехом пишет до сих пор.

Вы держите в руках вторую книгу Свингена на русском. Всего же они переведены на двадцать языков, и едва ли случайно. Это современная, но в то же время «та самая», любимая многими скандинавская литература для детей и подростков.

Примечания

1

«В морду кулаком» (англ.). (Здесь и далее прим. пер.)

2

«Назад в ад» и «Убей убийцу» (англ.).

3

Я не могу найти папу (англ.).

4

«Можешь убрать нож» (англ.).

5

«Мы поможем тебе найти родных» (англ.).

6

«Иди со мной» (англ.).

7

«Мы находить его» (англ.).

8

Нет нам преград (англ.).

9

Сильно (исп.).

Content

Арне Свинген
В прыжке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Об авторе

Примечания