Античный анекдот

Собрал и пересказал Станислав Венгловский

Miscere utile dulci.

Horatius

Смешивать полезное с приятным.

Гораций

Вместо вступления

Античные анекдоты…

Это что такое?

Подобное словосочетание, пожалуй, озадачило бы древнего человека.

Конечно, греческое слово ανεκδοτος, породившее адекватное русское слово, было знакомо каждому эллину, затем и римлянину. Оно встречается, к примеру, в сочинениях историка Диодора Сицилийского и в писаниях оратора Цицерона. Одно из его значений — «неизданный», «неопубликованный». Скажем — применительно к трактату, книге, произведению.

То же, что мы теперь понимаем под термином «анекдот», европейцы эпохи Просвещения называли латинским словом facetia — шутка, острота, веселая история. Во всяком случае, известный своей образованностью итальянец Поджио Браччиоли издал в XV веке целую книгу коротких занимательных историй, озаглавив ее «Liber facetiarum»[1]. Этот сборник, кстати, получил затем широкое распространение по всей Европе, увидел свет на многих языках — французском, немецком, английском и др. Конечно, не только он пользовался такой повсеместной известностью, но и многие другие, подобные ему издания. Сборники анекдотов, надо заметить, найдены и в библиотеке московских царей (XVII век).

И как-то уж так получилось, что к XIX веку слово «анекдот» вытеснило из употребления привычное дотоле для европейцев слово «фацеция». Оно вошло в славянские языки (особенно распространены были анекдоты в Польше). Содержание же само́й веселой истории с течением времени менялось. Если в древности, да и затем, у того же Браччиоли, веселые, поучительные рассказы «привязывались» к именам выдающихся людей, были освящены их авторитетом, носили познавательный и нравоучительный характер, то более поздний анекдот перестал заботиться о познавательной и воспитательной функции. Главное для него — занимательность, а контингент его действующих лиц значительно расширился… И пошло. Да что говорить! Кто из нынешних читателей не знает содержания сегодняшних анекдотов?

А вот античность… Античные анекдоты, представленные в этом сборнике, несколько отличаются от своих, современных нам, собратьев. Они почерпнуты из произведений древнегреческих и древнеримских авторов. В античности, надо сказать, существовала обширнейшая и разнообразнейшая литература, да только уцелели от нее незначительные крохи. Ученый нашего времени как-то заметил, что литература Эллады и Рима сродни огромному кораблю, потерпевшему жестокое крушение. И мы теперь, дескать, усердно роемся в кучах остатков этого корабля, выброшенных стихиею на берег. В этих-то обломках, если продолжить сравнение, и отыскано все то, что названо здесь античными анекдотами. Разного рода забавные случаи из жизни античных людей, иногда просто их удачные выражения, так называемые апофегмы, связаны, в основном, с известными в истории человечества личностями и, быть может, не всегда забавны, но почти всегда поучительны и познавательны.

Конечно, смешные приключения и ситуации в древности случались не только с Диогеном или там с Сократом, Периклом, Еврипидом. Смех погонщика мулов был, пожалуй, посоленей и подерзостней, нежели смех философов и поэтов, или даже военачальников, хоть и попроще… Но… Не зафиксированный в буквах, утрачен он навсегда. Тут уж ничего не воскресить.

Остается только назвать имена основных авторов, у которых позаимствованы все эти истории: в первую очередь упомянем знаменитого писателя-моралиста Плутарха, затем Диогена Лаэртского, Элиана, баснописца Эзопа…

Необходимо также отметить, что события, о которых говорится или упоминается в античных источниках, иногда не вполне соответствуют исторической истине; что строгий историк указал бы на неточности в писаниях древних авторов, обнаружил бы анахронизмы, однобокие характеристики персонажей, а то и просто ошибки, а еще — исключающие друг друга варианты преданий. Составитель предлагаемого сборника отдавал себе в том отчет, однако старался донести до читателя дух античности, воздерживался от «поправок», позволяя себе в своих пересказах разве что выбор тех или иных вариантов освещения упоминаемых событий и выбор характеристик представленных персонажей.

Если у читателя возникнет потребность освежить в памяти, когда же именно жил и творил тот или иной известный в древности человек, и чем же он, кстати, известен, — читатель имеет возможность заглянуть в таблицу, помещенную в конце сборника.

Вот и все.

Философы и мудрецы

Фалес

Фалес Милетский поучал народ на городской широкой площади.

— Между жизнью и смертью, — сказал он с расстановкой, — нет никакой разницы!

Из толпы поинтересовались:

— Что же ты сам не умираешь?

— Именно потому, — тряхнул бородою Фалес, — что нет никакой разницы!

Астрономия стала вторым призванием Фалеса.

Наблюдая за звездным небом, престарелый уже мудрец свалился неожиданно в яму и звонко закричал:

— На помощь!

Служанка-рабыня, выручив господина из беды, в сердцах сказала:

— Эх ты! Не видишь, что под ногами, а желаешь знать, что делается на небе!

Между слушателями и Фалесом состоялся весьма продолжительный разговор:

— Что на свете самое трудное?

— Познать самого себя.

— Что — самое легкое?

— Советовать другим.

— Что — приятнее всего?

— Удача.

— Что — божественно?

— То, что не имеет ни начала, ни конца.

— Что — самое небывалое на свете?

— Тиран, достигший преклонного возраста!

Фалеса спросили:

— Что наиболее часто присуще всем людям?

— Надежда, — последовал ответ. — Она не покидает даже того, кто не имеет уже ничего.

Однажды Фалеса попросили определить:

— Скажи, как далеко отстоит правда от лжи?

Он не раздумывал:

— Настолько далеко, насколько далеко глаз человека размещен от его уха!

(Мудрец доверял глазу, то есть увиденному, но не уху, то есть услышанному.)

Питтак

К митиленскому мудрецу Питтаку пришел некий молодой странник.

— Посоветуй, — взмолился он, — какую лучше выбрать невесту? Одна из приглянувшихся мне девушек родовитее и богаче меня, а другая — мне ровня.

Питтак ответил:

— Во-он, видишь, играют мальчишки? Поди, прислушайся к их разговорам.

Мальчишки с визгом гоняли мяч. Самый шустрый среди них закричал товарищу:

— Не за свое — не берись!

И будущий муж тут же сообразил: супругу надо выбирать под стать себе.

Солон

Афиняне, удрученные безуспешной и бесконечной борьбою со своими соседями за притягательный для всех остров Саламин, в конце концов, под страхом смертной казни, запретили само упоминание о новой губительной войне, хотя нисколько не смирились с военными неудачами.

Не смирился с поражением и афинянин Солон. Он сочинил яркую, призывающую к войне, элегию. А чтобы прочесть ее перед народом — Солон прикинулся сумасшедшим. Выслушав его декламацию на городской площади, воодушевленные соотечественники тут же, под его руководством, бросились на Саламин и одержали окончательную победу.

Солон после этого стал афинским законодателем.

Скифский царевич Анахарсис, прибыв в Афины, поспешил к дому Солона и велел рассказать ему о своем горячем желании с ним подружиться.

Солон, лишь недавно давший афинянам мудрые законы, высокомерно отрезал:

— Передайте ему, что друзей заводят только у себя дома!

Анахарсис, с улыбкою на узкоглазом лице, заметил посланному, что Солон-то как раз у себя дома. Почему бы, дескать, ему не встретиться с чужеземцем?

Пораженный логикой сказанного, Солон вскоре близко сошелся с Анахарсисом.

Лидийский царь Крез, сидя на высоком троне в великолепном монаршем наряде, поинтересовался мнением своего гостя — афинянина Солона:

— Видел ли ты вообще что-нибудь прекраснее этого наряда, о чужеземец?

Солон улыбнулся в бороду:

— Конечно. Не раз приходилось видеть мне и петухов, и фазанов, и даже павлинов. Их природное убранство прекраснее твоего в тысячи раз.

Когда рвущийся к тиранической власти Писистрат совершил в Афинах государственный переворот, против него открыто выступил один Солон. Он взял в руки свое оружие и встал перед воротами собственного дома.

— На что ты надеешься? — спрашивали Солона крайне испуганные соседи.

— На свою старость! — отвечал он.

Анахарсис

Анахарсиса кто-то попросил:

— Поведай, как можно удержаться от пьянства?

— Надо только иметь перед глазами пьяницу во всем его безобразии, — объяснил он. — И этого вполне достаточно.

Афиняне спросили Анахарсиса:

— Кого, полагаешь, на свете больше: живых людей или мертвых?

Он поинтересовался:

— А куда прикажете причислить тех, кто плывет сейчас на кораблях?

(Узнав, что корабельные днища имеют толщину всего в четыре пальца, Анахарсис утверждал, что по морю люди плавают всего на четыре пальца от смерти.)

Анахарсиса спросили:

— Вот ты говоришь, что очень уж опасаешься плавать на морских судах… А какие корабли, по-твоему, самые безопасные для плаванья?

Анахарсис широко улыбнулся:

— Конечно же — вытащенные на берег!

Какой-то афинянин чересчур грубо упрекал Анахарсиса в том, что он родился и вырос в варварской стране. Пораженный таким обращением, скиф заметил:

— Что ж, мое отечество — стыд для меня. Но ты сам — стыд для твоего отечества!

Эпименид

Однажды отец послал Эпименида в поле, чтобы парень отыскал там пропавшую овцу. На Крите, где все это происходило, в ту пору стояла необыкновенно жаркая погода. Эпименид свернул с дороги, прилег в тени деревьев и проспал там пятьдесят семь лет. Проснувшись, он забеспокоился, что овца-то все еще не найдена, заторопился, но все дальнейшие поиски оказались бесполезными. Придя в свой загородный дом, Эпименид удивился, что там хозяйничают незнакомые ему люди. Но, возвратившись в город, он и там был встречен незнакомцами, которые его спросили:

— А ты кто такой?

И только от младшего брата, уже дряхлого старика, Эпименид узнал, что же произошло.

Из-за всего случившегося критяне стали почитать Эпименида как бога.

Биант

Мудрец Биант плыл на корабле вместе с ворами и разбойниками. Вдруг налетела страшная буря. Воры и разбойники стали слезно взывать к богам:

— Спасите нас!

— Спасите!

Биант на них прикрикнул:

— А вы уж лучше молчите! Не то боги узнают, что вы здесь! Тогда и мне из-за вас несдобровать!

Какой-то нечестивец спросил Бианта:

— Что такое «порядочность»?

Биант промолчал.

А тот настаивал:

— Почему молчишь?

— Ты спрашиваешь о таком, — рассердился Биант, — что не имеет к тебе ни малейшего отношения!

Убитые горем жители в панике оставляли свой родной город Приену, где уже свирепствовали враги и где пылало сплошное море огня. Каждый старался унести с собою самое ценное. И только один их земляк, мудрец Биант, шел налегке. На удивленные вопросы спутников он отвечал:

— Да что я мог прихватить? Я все свое ношу с собою![2]

И беззаботно указывал рукою на свою голову.

Пифагор

В юности Пифагор занимался кулачным боем и мечтал стать победителем на Олимпийских играх. Однако стоило ему явиться туда — с длинными волосами, в яркой и длинной же одежде, — как его со смехом и издевками изгнали из числа юношей, претендующих на звание олимпийского победителя.

— Уходи!

— Вон! Чучело…

Он послушно удалился, но не уехал из Олимпии, а затесался в толпу взрослых кулачных бойцов. Вступив с ними в состязание, Пифагор вышел победителем.

Пифагор впервые ввел в обиход термин «философия» — любомудрие, стремление к мудрости, а себя он назвал «философом» — любомудром, стремящимся к мудрости. Истинным же мудрецом, полагал он, может быть только бог, но не человек.

Жители сицилийского города Акраганта попросили слывшего уже великим мудрецом Пифагора выработать для них республиканские законы.

Пифагор молча выслушал просьбы и отправился играть с ребятишками в песке.

Акрагантцы очень удивились и начали интересоваться причиной такого его поведения.

— Да уж лучше с ребятишками песок пересыпать, чем рассуждать с вами о республиканских законах! — махнул рукою Пифагор.

Пифагор и его последователи преклонялись перед различного рода бобами, усматривая в них особую природную организацию и считая их вместилищем таинственных сил.

Однажды Пифагор увидел, что рыжий бык поспешно и с наслаждением пожирает зеленые бобы. Пифагор подбежал к пастуху, охранявшему стадо:

— Скажи ему поскорее, чтобы он этого не делал!

Пастух расхохотался:

— Кому? Быку? Да я по-бычьи еще не научился говорить!

Тогда Пифагор сам приблизился к быку и что-то прошептал животному на ухо. Бык тотчас опустил голову и мигом отошел от бобов. С тех пор он никогда к ним не приближался.

Впоследствии эллины говорили, что этот бык умер в глубокой старости, обретаясь при храме богини Геры. Питался же он только хлебом, который подавали ему прохожие люди.

Однажды Пифагору пришлось спасаться бегством от разъяренных противников его учения. Все уже, казалось, оставалось позади, как вдруг мудрец наткнулся на обширнейший огород, весь в роскошных бобах, и… остановился.

— Нет! Нет! Уж лучше плен, чем истоптать все это! — закричал Пифагор. — Лучше лютая смерть, чем прослыть никчемным пустословом!

Тут его и настигли. Вместе с ним погибло много его последователей.

Гераклит

Гераклит Эфесский в молодости утверждал:

— Я ничего не знаю!

В старости от него слышали иное:

— Я все знаю!

Гераклит учил, что в природе все течет, все меняется, и что в одну и ту же реку нельзя войти дважды.

Какой-то знакомый мудрецу человек решил по-своему воспользоваться этими постулатами. Он попросил у Гераклита в долг весьма значительную сумму денег, а когда философ, по истечении всех сроков, напомнил о долге, то должник сделал круглые глаза:

— Да ты о чем, Гераклит? Какие такие деньги? Сам ведь учишь: в мире все постоянно обновляется. Возможно, какой-нибудь человек, который был в моем нынешнем облике, и занял какие-то деньги у того человека, который был в твоем нынешнем облике; но мы-то с тобою здесь при чем?

Анаксагор

Анаксагора, мудреца из Клазомены, афиняне осудили на смерть и бросили в тюрьму.

Тогда в защиту осужденного выступил его друг, всем известный государственный деятель Перикл.

— Можете ли вы в чем-нибудь упрекнуть меня? — спросил Перикл народное собрание.

Афиняне ответили единодушно:

— Нет!

Перикл, с гордо поднятой головою, продолжал:

— Так вот — я верный ученик этого человека! И вы должны не казнить его, а отпустить с почетом!

Афиняне повиновались.

Под конец жизни Анаксагор отказался от занятий всякими общественными делами и даже от ведения собственного хозяйства. Он целыми днями без устали наблюдал, что творится вокруг.

Его стали упрекать:

— Как видно, тебе уже нет дела до отечества!

— Отнюдь! — покачал Анаксагор седою головою. — Я теперь только то и делаю, что думаю об отечестве!

И старец указал посохом на небо.

Сократ

Сократ, как известно, всегда выходил победителем в жарких и многочисленных спорах. Противники старались наверстать упущенное в словесных состязаниях физическим воздействием на своего оппонента.

Однажды, здорово поколоченный, Сократ стерпел побои и на удивленные вопросы знакомых и друзей отвечал:

— Да если бы меня лягнул осел — разве я потащил бы его в суд? То-то же!

Прогуливаясь по афинскому рынку, где продавались всевозможные товары, Сократ любил повторять:

— О, боги! Сколько же здесь вещей, без которых можно жить великолепно!

Некий молодой афинянин спросил Сократа:

— Как ты мне посоветуешь: жениться, не жениться?

Сократ ответил:

— Делай что хочешь, а все равно раскаешься!

Встретив однажды в узком переулке красивого юношу, Сократ загородил ему дорогу посохом:

— Где можно купить рыбы и лепешек?

Юноша ответил.

— А где человеку научиться, как стать прекрасным и добрым? — продолжал расспрашивать Сократ.

Юноша не знал.

Тогда Сократ решительно взял его за руку:

— Ступай за мною — и все узнаешь!

С тех пор этот юноша стал постоянным слушателем Сократа. Он записывал его изречения, а впоследствии обнародовал книгу воспоминаний о своем великом учителе.

Звали юношу Ксенофонтом. Он был причислен к сонму лучших эллинских писателей.

Однажды поэт Еврипид вручил Сократу какое-то сочинение философа Гераклита, прозванного за свой тяжеловесный и усложненный стиль «Темным». Через определенное время, спрошенный о прочитанном, Сократ отвечал:

— То, что я понял, Еврипид, — просто великолепно! Чего не понял — тоже, наверно. Однако для такой книги нужно быть делосским ныряльщиком!

(Ныряльщики с острова Делоса в древности славились необычными своими достижениями.)

Ученик Сократа, знаменитый впоследствии Алкивиад, юноша из богатейшего афинского рода, предложил в подарок своему учителю обширный участок земли для постройки дома.

— Что ты! Что ты! — замахал руками Сократ. — Если бы мне понадобились сандалии, а ты предложил целую воловью шкуру… Для чего все это?

Сократ пригласил на званый обед чересчур уж зажиточных гостей.

— Мне будет стыдно смотреть людям в глаза, — смутилась его обычно самоуверенная супруга по имени Ксантиппа. — У нас такой скромный стол…

— Ничего! — попытался успокоить ее Сократ. — Если это люди порядочные — они останутся довольны. Если же ничтожные — нам до них нет никакого дела.

Ксантиппа, кстати, отличалась невероятной сварливостью. Но Сократа это нисколько не беспокоило.

— Она для меня, — повторял он часто, — что норовистый конь для упрямого наездника. Укротив такое животное, наездник легко справляется с прочими его собратьями. Справляясь с Ксантиппой, я тоже учусь общаться с другими людьми.

Критобул, ученик Сократа, будучи свидетелем «шумного» поведения Ксантиппы, спросил Сократа:

— Ну, как ты ее терпишь?

Сократ почему-то поинтересовался:

— Скажи, а как ты терпишь в своем хозяйстве шумных гусей?

— Да какое мне дело до гусей? — искренне удивился Критобул.

— Так вот, — улыбнулся Сократ, — я обращаю на нее не более внимания, чем ты — на шум своих гусей!

Сократ однажды уговаривал Алкивиада не бояться выступать с речами перед афинским народом.

— Разве ты не презираешь вон того сутулого башмачника? — спросил он, указывая рукою на конкретного ремесленника.

— Презираю! — сознался молодой человек.

— Ну, а того разносчика воды?

— Тоже!

— Ну, а того вон человека, который шьет палатки?

— Безусловно.

— Так вот, — сделал заключение Сократ, — весь афинский народ состоит из подобных граждан. Как презираешь каждого в отдельности, так презирай их всех вместе.

Алкивиад чересчур гордился своими богатствами. Особенно же — значительными земельными наделами.

Заметив это, Сократ повел ученика в то помещение на городской площади, так называемой агоре, где хранилось изображение всего земного круга.

— Ну-ка, — толкнул он юношу вперед к изображению, — отыщи-ка здесь свои земли!

— Их здесь нет! — тотчас сообразил Алкивиад.

Сократ покачал лысою головою:

— Значит, получается, ты гордишься тем, что не составляет и малейшей части всей земли?

Алкивиад не знал, что отвечать.

Сократ любил повторять:

— Моя мать Файнарета была повивальной бабкой. Она всю свою жизнь помогала афинским женщинам при появлении на свет новых ребятишек. Я же ставлю своим собеседникам множество вопросов, тем самым помогая им рождать собственные мысли! Следовательно, я тоже неустанно занимаюсь повивальным делом!

Сократ возвращался ночью с пира.

Афинские юноши в масках Эриний, богинь мщения, с зажженными факелами в руках, устроили засаду, чтобы поиздеваться над запоздавшими пьяными прохожими.

Сократ, долженствующий стать их непременною жертвою, начал задавать юношам разные каверзные вопросы, как привык делать это днем на афинских улицах. Заслышав вопросы, юноши были вынуждены тотчас же ретироваться.

Честолюбивый Алкивиад прислал Сократу богатые дары.

— Возьми! — загорелись у Ксантиппы округлившиеся глаза. — Целое состояние!

Сократ решительно отвел ее подрагивающие руки:

— Ну уж нет, женушка! На сей раз мы не уступим в честолюбии самому Алкивиаду!

Молодой ученик Сократа, Антисфен, выставлял напоказ дыры в своем довольно ветхом плаще.

Заметив это, Сократ начал его порицать:

— Перестань красоваться!

Однажды Сократ беседовал с юной гетерой, прекрасной, как мечта восторженного юноши.

— Вот ты, сын Софрониска, — сказала красавица медовым голосом, — ты никогда не сможешь отбить у меня моих друзей, а я у тебя твоих — запросто!

— Действительно, — подтвердил Сократ. — Ведь ты постоянно ведешь их под гору, а я заставляю их взбираться к вершинам добродетели!

Ксантиппа, по своему обыкновению, устроила однажды Сократу страшный скандал в доме, а когда он, не выдержав ее криков, выбежал на улицу, — то она в окно вылила мужу на голову ведро холодной воды.

Прохожие потешались, наблюдая перепалку, а Сократ спокойно сказал:

— Я это знал! После такого ужасного грома обязательно хлынет дождь!

Философ Эсхин, ученик Сократа, человек весьма тучный, страдал от вечной и беспросветной бедности.

Сократ ему советовал:

— Бери ты в долг у самого себя: поменьше ешь!

Когда Сократу грозила смертная казнь за то, что он якобы развращал своим учением афинское юношество, то знаменитый афинский оратор Лисий сочинил для него защитительную речь.

Сократ ее прочел и сказал:

— Речь — отличная. Да мне она не к лицу.

— Почему? — удивился Лисий.

— Она скорее судебная, но не философская, — ответил Сократ, возвращая свиток с Лисиевым сочинением.

Когда афинские судьи, предоставив наконец Сократу последнее слово, спросили его, какое наказание назначил бы он сам себе, Сократ ответил:

— Я бы назначил себе награду в виде ежедневных бесплатных обедов в пританее[3]!

Судьям оставалось только позеленеть от злости.

Осужденный на смертную казнь Сократ дожидался в тюрьме своего последнего часа.

— Ты умираешь безвинно! — причитала над мужем убитая горем Ксантиппа.

Сократа и в темнице не покидало спокойное расположение духа:

— А ты бы хотела, чтобы — заслуженно? — отвечал он с легким укором.

Аристипп

К философу Аристиппу, одному из бывших учеников Сократа, некий афинянин привел в обучение своего взрослого сына. Аристипп заломил огромную сумму — пятьсот драхм[4]!

— Да за такие деньги я куплю себе раба! — возмутился афинянин.

— Купишь! — согласился Аристипп. — И будет у тебя целых два раба.

Какой-то человек начал бранить Аристиппа.

Аристипп поспешил от него прочь.

Тот бросился вслед:

— Почему уходишь?

Аристипп, не останавливаясь:

— Твое право — ругаться, мое право — не слушать тебя!

Некий афинянин хвастался количеством прочитанных им книг.

Аристипп ему сказал:

— Послушай. Оттого, что человек много ест, он не становится здоровее того, который довольствуется в еде лишь необходимым. Так и с ученостью. Не тот человек более мудр, который больше всех читает, но тот, который читает с пользою для ума!

Плывя на корабле, Аристипп испугался одного вида огромных несущихся волн.

— Ты боишься утонуть? — удивились его спутники.

— Конечно, очень даже боюсь, — не скрывал могучего страха Аристипп. — Ведь вы рискуете своими несчастными жизнями, а я — счастливой!

(Аристипп учил, что результатом всякой деятельности человека должно быть удовольствие, счастье.)

Некий эллин гордился умением плавать. Это очень позабавило случившегося рядом Аристиппа:

— И не стыдно тебе хвастаться тем, что умеет делать любой дельфин?

Аристиппа осуждали за то, что он взял в дом бывшую гетеру.

— Да разве не все ли равно, эллины, занять такой дом, в котором жили дотоле многие люди, или такой, в котором еще никто не жил? — спросил Аристипп.

— Пожалуй, все равно, — не отрицали самые строгие обвинители.

— А не все ли равно, — продолжал он, — плыть на таком корабле, на котором уже плавали тысячи людей, или на таком, на котором еще никто не плавал?

— И это тоже все равно, — был ответ.

— Вот так же все равно, — подвел итоги довольный Аристипп, — живешь ли ты с женщиной, которую уже познали многие, или же с таковою, которая всегда вела очень скромную жизнь.

Аристипп, длительное время обретаясь при дворе сиракузского тирана Дионисия Старшего, естественно, частенько сиживал там за царским столом, чем вызывал критику своего образа жизни.

Не преминул воспользоваться этим и киник Диоген, по прозванию Собака.

— Эх, Аристипп, Аристипп! — сказал Диоген при встрече. — Если бы ты мог довольствоваться такою едою, какою довольствуюсь я, — тебе не пришлось бы лизать царские миски!

Аристипп в долгу не остался:

— Эх, Диоген, Диоген! Да если бы ты умел разговаривать с царями, тебе не пришлось бы довольствоваться той дрянью, которую ты ешь, копаясь в кучах мусора!

Дионисий Старший как-то потребовал, чтобы Аристипп сказал что-нибудь «философское».

— Смешно! — хмыкнул Аристипп. — Ты у меня учишься, как надо говорить, и ты же меня учишь, когда надо говорить!

Дионисий вспыхнул:

— Ах так! Тогда займи за столом вон то самое отдаленное место!

Аристипп нисколько не огорчился:

— Ты даже не подозреваешь, Дионисий, какую честь оказываешь этому отдаленному месту!

Однажды Аристипп попросил у Дионисия денег.

Тиран удивленно вскинул брови:

— Так ведь ты всегда говоришь, что мудрец не ведает никакой нужды!

Аристипп его остановил:

— Ты дай денег, а потом мы обсудим этот вопрос!

Когда Дионисий дал философу денег, тот ухмыльнулся:

— Ну вот, видишь — я в самом деле не знаю никакой нужды!

Аристипп безуспешно заступался перед Дионисием за своего друга. В конце концов он бросился к ногам властителя…

Когда впоследствии над Аристиппом по этому поводу потешались, он оправдывался:

— Моей вины в том нет! У Дионисия уши растут на ногах!

Однажды к Аристиппу наведался софист[5] Поликсен. Увидев в доме много веселящихся женщин и роскошно накрытый стол, софист начал бранить Аристиппа.

— Разве это к лицу философу? Разве на это должен он тратить свою жизнь?

Обождав немного, Аристипп ласково спросил:

— Поликсен, а не смог бы ты побыть с нами за столом? Ты ведь устал, я знаю.

Почесав грязный затылок, софист согласился.

Когда они обменялись первыми тостами, Аристипп заметил:

— И чего ты ругался, Поликсен? Очевидно, ты не роскошь не любишь, но просто не любишь тратить денег!

Аристипп говаривал:

— Кто овладел обычными знаниями, как вот астрономия, геометрия, математика, не занимаясь при том философией, тот уподобился женихам Пенелопы, которые соблазнили ее служанок-рабынь, но не вступили в брак с самой госпожою!

Сиракузский тиран Дионисий Старший имел намерение щедро одарить афинского философа Платона, однако мудрец ничего от него не брал. Узнал о том, Аристипп заметил:

— Да, от щедрости Дионисий не разорится. Нам, которые просят много, он дает мало, а Платону, который ничего не берет, — тиран дает много!

Платон

Настоящее имя будущего знаменитого философа Платона было Аристокл, Платоном[6] же прозвали его за то, что он удивлял людей своим широким лбом.

Однажды Сократу приснился сон, будто бы он держит у себя на коленях чудного лебеденка, который покрывается перьями и вдруг взмывает ввысь с пронзительным криком.

— Удивительный сон! — сказал, проснувшись, Сократ.

А наутро он встретил Платона и сразу обо всем догадался:

— Вот это и есть приснившийся мне лебедь!

В молодости Платон занимался поэзией. Готовясь выступить со своей трагедией на состязании поэтов, он случайно услышал беседу Сократа. Платон тут же бросил свои стихи в костер, произнеся при этом несколько измененную фразу из Гомера:

— Бог огня, поспеши: ты надобен нынче Платону![7]

Платон однажды проживал в Олимпии под общим кровом с незнакомыми ему людьми. Мудрец не открылся им, кто он на самом деле, зато поразил чужеземцев своей скромностью и человечностью.

Когда же эти люди оказались в Афинах, они попросили Платона показать им своего знаменитого тезку — философа Платона. Мудрецу оставалось только опустить голову:

— Это я…

Платон считал гнев недостатком для философа.

Как-то, разгневавшись на раба и боясь поступить с ним несправедливо, философ попросил своего ученика Ксенократа, чтобы тот наказал виновного.

Платон однажды просто-таки купался в философских рассуждениях. Собравшиеся слушали его — как олимпийского бога.

Но тут в помещение ворвался шумный киник Диоген, по прозванию Собака. Его вызывающее поведение, его удары палицею о стены, — все это возмутило даже вечно спокойного Платона.

— Слушай, Собака, как следует! — сказал удрученный Платон.

Диоген, который сам себя охотно называл Собакой, вдруг ощерился:

— А я тебе не собака, Платон! Я не возвращаюсь обратно в тот дом, откуда меня продали в рабство!

(Диоген имел в виду то обстоятельство, что Платон снова собирался отправиться на остров Сицилию, откуда уже однажды был продан в рабство.)

При первой встрече Платона с Дионисием Старшим между ними состоялся такой разговор:

— Скажи, Платон, кто, по-твоему, самый счастливый среди людей?

Платон:

— Сократ.

— В чем, по-твоему, задача правителя?

— В том, чтобы делать из подданных хороших людей.

— Скажи, Платон, а справедливый суд, по-твоему, ничего не стоит?

(Дионисий, надо сказать, очень гордился своей репутацией справедливого судьи.)

Платон отвечал:

— Почти ничего. Справедливые судьи подобны портным, зашивающим порванные платья.

— А быть тираном, по-твоему, не требует храбрости? — не отставал Дионисий.

— Ничуть! — воскликнул Платон. — Тиран самый трусливый на свете человек. Он дрожит даже при виде бритвы в руках своего цирюльника.

Естественно, после такого разговора Дионисий прогнал философа с глаз и приказал продать его в рабство.

Когда Платон освободился из рабства, куда попал было по немилости Дионисия Старшего, то Дионисий, узнав о том, прислал к нему гонцов с настоятельною просьбою, чтобы мудрец не говорил о нем дурного.

Платон ответил посланным:

— Передайте, что мне недосуг думать о самом Дионисии!

Когда Платон читал принародно свой диалог «О душе», все собравшиеся разошлись, до конца дослушал только Аристотель, его ученик, ставший впоследствии знаменитым.

Платон жаловался на дерзость своего ученика Аристотеля:

— Он брыкает меня, как жеребенок-сосунок — вскормившую его мать!

Платон, увидев одного уважаемого человека за игрой в кости, стал его укорять.

— Да это же мелочь! — отвечал тот смущенно.

— Но привычка — не мелочь! — не унимался Платон.

Старика Платона спросили:

— Будут ли о тебе писать, как о твоих предшественниках?

Он ответил:

— Было бы доброе имя, а записок найдется довольно много!

Спевсипп

Спевсипп, племянник Платона, его ученик и преемник в качестве наставника всей философской школы, так называемой Академии, к концу жизни настолько одряхлел, что на занятия его возили на тележке.

Однажды навстречу Спевсиппу попался Диоген Синопский, уже известный всем тогдашним афинянам под прозвищем Собака.

— Здравствуй! — обрадовался встрече Спевсипп.

— А ты так уж лучше и не здравствуй, чем терпеть такую жизнь! — махнул в ответ рукою Диоген.

Карнеад

Философ Карнеад отличался необыкновенной силы голосом.

Наставник одного гимнасия[8], где философ выступал перед юношами, попросил гостя умерить свой голос.

— Дай мне для того мерку! — потребовал удивленный лектор.

— Мерка — твои слушатели! — очень просто объяснил ему наставник.

Карнеад страдал от болезни глаз. А как-то ночью он окончательно ослеп. Еще не зная того, философ велел принести светильник. Раб исполнил приказание:

— Вот!

Карнеад, ничего не различая в темноте, но сообразив, что произошло, со вздохом сказал рабу:

— Что ж… Читай тогда ты сам…

Стильпон

Когда Мегары были захвачены македонскими воинами, то их предводитель Деметрий, сын Антигона Одноглазого, повелел охранять дом философа Стильпона.

— Я прикажу возвратить тебе все разграбленное добро! — сказал он философу. — Составь перечень утраченного.

Философ отрицательно покачал головою:

— Убытков не было никаких. Мои знания и мой ум, а также мое воспитание — все осталось при мне!

У Стильпона был верный ученик — Менедем. Кто-то спросил Менедема:

— Должен ли мыслящий человек жениться?

Менедем задал встречный вопрос:

— Я, по-твоему, человек мыслящий?

— Конечно, — раздалось в ответ.

— Так я женат! — известил Менедем.

Аристотель

Аристотель, чтобы не уснуть во время ученых занятий, держал в руке медный шарик, а под него подставлял металлическую лохань. Шарик, падая, будил философа резким звуком.

Болтун, на протяжении длительного времени удручавший Аристотеля своими бестолковыми разговорами, наконец поинтересовался:

— Я еще не утомил тебя?

— Что ты! — отмахнулся мудрец. — Я не слушал…

Аристотеля упрекнули:

— Ты подал милостыню человеку дурного нрава!

Аристотель объяснился:

— Я подаю вовсе не нраву, но человеку!

Киник Диоген предложил Аристотелю сушеных смокв.

Аристотель догадался: «Если я их не возьму, то у Диогена уже заготовлено меткое словцо!»

Аристотель взял смоквы и сказал Диогену:

— И смоквы ты потерял, и словцо твое приготовлено напрасно!

Аристотелю сказали:

— Твой сосед заочно тебя постоянно ругает!

Аристотель:

— Заочно пусть он даже колотит меня!

Один человек хвалился:

— Я родом из большого города!

Аристотель охладил его рвение:

— Это не так уж важно. Важно, достоин ли ты сам большого города!

— Аристотель! Почему нам так приятно водиться с красивыми людьми?

— Кто спрашивает об этом — тот слеп!

— Аристотель! Как сделать так, чтобы все ученики успевали?

— Они должны догонять тех, кто впереди, а не ждать тех, кто позади!

Врач прописал Аристотелю лекарство, не говоря при том ни слова.

Аристотель:

— Не обращайся со мною, прошу, как с пастухом или с землепашцем! Объясни, что лечишь! Тогда я стану тебя покорно слушаться.

Феофраст

Феофраст, ученик Платона и Аристотеля, заметив однажды, что некий гость в шумном застолье не проронил ни слова, сказал ему:

— Послушай! Коли ты неуч — то ведешь себя умно. Но если учен — то глупо.

Феофраст, имея намерение выступить перед афинским ареопагом, лишился от волнения дара речи. Он едва прохрипел:

— Боюсь величия этого совета!

Оказавшийся там его приятель упрекнул его:

— Послушай! Перед тобою ведь только афинские судьи, а не двенадцать олимпийских богов!

Бион

Философ Бион, сам родом с берегов Борисфена (Днепра), плыл по морю вместе с другими людьми и попал в плен к жестоким пиратам.

— О, боги! Мы погибли, если они нас узнают! — причитали спутники философа, люди весьма зажиточные.

— А я погиб, если они меня не узнают! — сказал нищий философ.

Увидев, как помрачнело лицо одного известного всем завистника, Бион всплеснул руками:

— Не пойму, то ли с тобою случилось что-то крайне плохое, то ли с твоим знакомым — что-то чересчур хорошее!

Ликон

Ликон сорок четыре года возглавлял философскую школу, основанную Аристотелем. Он обладал настолько приятным голосом, что Антипатр, современный ему философ, говорил:

— Как красоту и аромат яблока не отнять от самого яблока, так и каждое речение Ликона нужно снимать с его уст, словно плод с дерева!

Демокрит

Демокрит Абдерский, призванный властями в суд за небрежение своим хозяйством, не стал в чем-либо оправдываться, хотя ему грозило страшное наказание. Он взял в руки свиток и начал читать свои научные рассуждения.

Судьи сперва удивились, потом настолько поразились услышанному, что обязали городские власти предоставить философу возможность завершить свой труд.

Однажды к Демокриту пришел в гости Гиппократ. Рабыня принесла им кувшин молока. Демокрит, посмотрев на молоко, сказал:

— Ого! Это молоко от черной козы, которая родила в первый раз!

Гиппократ удивился:

— Как ты узнал?

— Это еще что! — улыбнулся Демокрит. — Вот ты пришел не один. Здравствуй, девушка! — обратился он к спутнице Гиппократа.

— И это правда! — согласился Гиппократ.

Когда же Гиппократ явился в гости на следующий день, то Демокрит поприветствовал его спутницу уже иначе:

— Здравствуй, женщина!

— О, боги! И это правда! — опустил глаза Гиппократ.

Во время путешествий Демокрит попал ко двору персидского царя Дария.

Тот оплакивал смерть любимой супруги.

Демокрит сказал:

— Царь! Предоставь мне все необходимое, и я воскрешу эту женщину!

Царь Дарий соответствующе распорядился.

Через какое-то время философ бодро попросил:

— Теперь остается самое небольшое. Это не составит трудностей для царя персов и всей Азии.

— Что же именно? — не мог дождаться царь вожделенного мгновения.

— Напиши на гробу усопшей имена трех лиц, которые никогда не знали никакого горя, и твоя жена тотчас воскреснет по закону мистерий.

Как ни старались подопечные персидского владыки — таких людей отыскать им не удалось.

Демокрит, печально улыбаясь, сделал заключение:

— Так что же ты убиваешься, человек, коль на земле нет ни одного живого существа, не знавшего утрат!

Демокрит однажды увидел, как ловко складывает и связывает дрова какой-то немолодой дровонос — удивительным геометрическим способом.

— Кто тебя этому обучил? — спросил Демокрит.

— Сам додумался! — сказал дровонос.

Демокрит взял его к себе в ученики. Этот дровонос впоследствии стал знаменитым философом. Звали его Протагором.

А скончался Демокрит так.

Был он уже очень стар и ждал смерти, а сестра его огорчалась, что вот, дескать, брат может умереть в праздники анфестерий[9], и это помешает ей принести положенные богу жертвы.

— Не падай духом, сестра! — сказал Демокрит. — Ты только приноси мне по утрам свежеиспеченный хлеб!

Так и сделали. Сестра приносила Демокриту по утрам горячий хлеб — он вдыхал ноздрями целительное тепло и поэтому смог прожить до тех пор, пока не закончились праздники.

Протагор

Философ и ритор Протагор потребовал однажды платы от своего ученика Еватла.

Тот попытался было отказаться:

— Но я ведь еще не выиграл дела в суде! Еще неизвестно, чему ты меня обучил!

Протагор убедил его в два счета:

— Если мы подадим дело в суд, и дело выиграю я — то ты заплатишь, потому что выиграл я. Если выиграешь ты, то и тогда ты заплатишь, потому что я тебя обучил этой науке, как вести судебные дела!

Зенон Китийский

В молодости Зенон думал заняться купечеством. Но снаряженные товарами корабли, отправленные им в дальние страны, буря разметала по морю. Зенон, однако, этим не опечалился.

— Что ж, — заявлял он впоследствии неоднократно, — боги избавили меня от необходимости заниматься купечеством, от должности скучной и многотрудной, зато обратили меня к философии, делу благородному и спасительному!

У философа Зенона спросили:

— Позволительно ли мудрецам влюбляться?

— Конечно! — живо откликнулся он. — Если бы мудрецы не влюблялись, то не существовало бы на свете людей, более несчастных, нежели красавицы. Ведь тогда их любили бы одни дураки!

Один эретрийский юноша долго посещал в Афинах философскую школу, основанную Зеноном Китийским, — школу стоиков. Наконец он возвратился на родину. Расспросам не было конца. Но самым главным оказался для парня отцовский вопрос:

— Чему же ты там научился за такие большие деньги?

Ответ последовал уклончивый:

— Скоро покажу.

Ждать действительно пришлось недолго. Вскоре, за какую-то провинность, отец крепко избил сына, а тот, наученный философом-стоиком, не издал ни малейшего стона.

Царь Антигон Гонат после пьяной ночи явился к Зенону. Дыша в лицо философу винными парами, царь стал говорить, как он любит философию и лично Зенона.

— Слушай, я исполню любую твою просьбу! Говори скорей!

Философ на это:

— Постарайся, царь, чтобы тебя поскорее вырвало!

Философ Зенон, уходя после занятий в афинской Пестрой стое[10], на виду у своих учеников споткнулся о камень, упал и сломал себе палец. Будучи весьма преклонного возраста, он постучал о землю здоровой рукою и произнес:

— Иду! Иду! Чего зовешь?

Эти слова, из какого-то известного тогда поэтического произведения, были его последними словами на земле.

Персей

Царь Антигон, чтобы испытать философа Персея Китийского, ученика Зенона, сообщил ему страшную весть:

— Твое имение разграблено врагами!

Персей помрачнел и не мог произнести ни слова. После длительного молчания царь, наконец, улыбнулся:

— Теперь ты сам видишь: богатство — вещь не безразличная!

Клеанф

Клеанф, ученик Зенона, утверждал, что по одному виду может определить нрав человека.

Несколько молодых бездельников привели к нему женоподобного развратника, который долго просидел у себя в деревне, и стали спрашивать:

— Какого нрава этот парень?

Клеанф долго смотрел на приведенного. Наконец, сказал:

— Это бабень!

Один афинянин советовался с Клеанфом:

— Кому бы поручить воспитание моего сына?

Клеанф ответил не задумываясь:

— Мне! Ведь если бы я считал, что есть на свете какой-то воспитатель лучше меня, я бы сам пошел к нему на воспитание!

Хрисипп

Хрисипп, ученик Клеанфа, сколько бы ни пил вина, всегда оставался при светлом уме.

— У него пьянеют только ноги! — твердила гостям его рабыня. — Встать он, конечно, не может!

Антисфен

Антисфен, ученик Сократа, основоположник кинической школы, постоянно слышал обещания одного приезжего юноши:

— Я награжу тебя достойно, как только в Афины прибудет мой корабль с сушеной рыбой!

Однажды, устав от подобных обещаний, Антисфен, взяв пустой мешок, потащил юношу с собою в хлебную лавку. Набив мешок хлебом, философ бросил через плечо весьма озадаченной торговке:

— За все тебе заплатит этот юноша, мой ученик, как только в Афины прибудет его корабль с сушеной рыбой!

— Чем это ты так гордишься, Антисфен?

— Богатством.

— О, значит — у тебя много денег?

— Клянусь богами — ни обола[11]!

— Тогда у тебя много земли?

— Пожалуй, атлету хватило бы, чтобы натереться ею перед состязанием!

— О, где же тогда твое богатство?

— Богатство человека — в его душе!

Кто-то принялся усиленно хвалить роскошь, и Антисфен вознегодовал:

— Пусть дети наших врагов живут в роскоши!

Когда Антисфен встречал роскошно одетую женщину, он тотчас отправлялся к ней домой и требовал от ее мужа:

— Ну-ка, выводи своего боевого коня и показывай свое оружие!

Если у мужа имелось и то, и другое, Антисфен вроде бы успокаивался:

— Что ж, пускай твоя жена наряжается, как ей хочется. У тебя есть для нее надежная защита!

Если же у мужа не было ничего такого, Антисфен кричал:

— Безумный! Заставь ее немедленно снять с себя все украшения и наряды!

Когда какой-то наглец дал Антисфену пощечину, Антисфен написал у себя на лбу, словно на каменной статуе, имя своего обидчика, — чтобы разоблачить его перед всеми людьми.

Антисфена спросили:

— Какую девушку лучше взять в жены?

Он ответил:

— Красивая станет общим достоянием, некрасивая — наказанием своему мужу!

Один из учеников пожаловался Антисфену:

— Учитель! Я потерял все свои записи. Там было собрано все, что я слышал от тебя!

Антисфен сказал:

— Надо было хранить услышанное в душе!

— Антисфен! Какая наука самая необходимая?

— Наука забывать ненужное!

— Антисфен! Почему не богачи осаждают дома философов, но философы — дома богачей!

— Потому, что философы отлично знают, чего хотят, а богачи — нет!

Антисфен как-то предложил афинскому народному собранию следующее постановление: «Отныне афинский народ будет считать ослов конями».

Афиняне в ответ засмеялись и даже стали возмущаться:

— Чушь!

— Нелепость! Зачем время отнимаешь?

Антисфен заметил:

— Однако вы сами простым голосованием на этой вот площади делаете из дураков мудрых полководцев.

Афинские блюстители порядка оштрафовали Антисфена за то, что он появился на улице в тонкой сидонской ткани.

— Да я вам самого Феофраста покажу в такой ткани!

Те не поверили:

— Ну да!

— Не ври!

Тогда он отвел их в цирюльню.

— Вот!

Феофраст, ученик великого Платона и не менее великого Аристотеля, сидел перед цирюльником; из-под наброшенной на мудреца тонкой сидонской ткани торчал один только нос.

— Антисфен! Как надлежит относиться к политике?

— Как к огню. Не подходить слишком близко, чтобы не обжечься, но и не удаляться слишком, чтобы не замерзнуть!

Антисфен говорил:

— Палачи человечнее тиранов.

— Почему? — не верили ему.

— Палачи убивают преступников, а тираны — невинных.

— Антисфен! Чему следует учить юношей?

— Если они намереваются общаться с богами — то философии, если с людьми — то риторике!

Кто-то в присутствии Антисфена восхищенно произнес:

— Исменей — великолепный флейтист!

— А человек он скверный, — заметил Антисфен. — Иначе не стал бы хорошим флейтистом.

Диоген

Прибыв в Афины, Диоген Синопский, впоследствии прозванный всеми Собакою, просил подаяния у городских бронзовых и каменных статуй. Он готовился таким образом не огорчаться в будущем, выслушивая отказы живых людей.

В Афинах Диоген решил стать учеником знаменитого киника Антисфена. Только Антисфен его прогнал.

Однако Диоген обнаружил необычайное упрямство. Он так надоел Антисфену, что тот замахнулся на него палицей.

— Бей! — закричал Диоген. — Но у тебя не хватит палок, чтобы меня прогнать, пока я не услышу твоих наставлений!

Антисфен наконец уступил. Диоген стал его учеником.

Однажды, увидев в доме философа Платона роскошные ковры, Диоген начал топтать их босыми грязными ногами.

— Этим я топчу твою гордыню! — ухмыльнулся он в ответ на вопросительный взгляд хозяина.

Платону оставалось только констатировать:

— Но… собственной гордыней!

Один неудавшийся борец вскоре «переквалифицировался» в лекаря.

Увидев его в новом облике, Диоген сразу заподозрил:

— Ага! Так вот каким образом задумал ты свести со света тех парней, которых тебе не удалось победить в состязаниях!

Диоген частенько просил у Платона то сушеных фиг, то немного вина. Однажды отзывчивый Платон прислал ему целую амфору дорогого напитка.

Диоген просто взорвался от подобной щедрости:

— Когда Платона спрашивают, сколько будет «дважды два», разве он отвечает «двадцать»?

На рынке, где продавали рабов, Диоген удивился:

— Чудно! Покупая простой горшок, эллины, вы обязательно пробуете, как он звенит, а покупая живого человека — довольствуетесь коротким беглым взглядом!

Один афинянин привел Диогена в свое роскошное жилище. Пораженный увиденным киник, откашливаясь и почесываясь, долго водил взглядом по сторонам и наконец плюнул хозяину в лицо.

— Понимаешь, здесь нет для плевка иного, более подходящего места, — буркнул он.

Диогену часто повторяли:

— Ты уже стар! Тебе надо отдохнуть!

Он же негодовал:

— Как вы можете так рассуждать! Когда человек бежит на длинную дистанцию и уже совсем близок к цели — разве ему советуют отдохнуть, а не напрячь все свои силы, чтобы поскорее достичь желанного предела?

Какой-то лысый человек чересчур лихо бранил Диогена.

Диоген в конце концов не выдержал:

— Над тобой смеяться я не стану. А вот волосы твои похвалю: они правильно поступили, сбежав с такой глупой головы.

Кто-то пожаловался Диогену:

— Ох, до чего тяжела жизнь!

Диоген заметил:

— Да, но не всякая, а только дурная!

Один порочный человек написал на дверях своего дома: «Да не войдет сюда никакое зло!»

Диоген, проходя мимо этого дома, закричал:

— А как же войдет сюда сам хозяин?

Афиняне уговаривали Диогена принять посвящение в святые таинства:

— Ты пойми, после смерти все посвященные в эти таинства будут нежиться на Островах блаженных!

Диоген в ответ хмыкнул:

— Смешно! Получается, что великие эллины, умершие без этого посвящения, скажем, Эпаминонд, Перикл, Фемистокл, — будут на том свете барахтаться в нечистотах, а всякие ничтожные людишки, принявшие посвящение, будут там вечно блаженствовать? Да ерунда все это!

Платон, философствуя по поводу идей, употреблял слова «стольность», «чашность» и др.

Диоген долго слушал это и молчал, наморщив лоб, а затем не выдержал, стукнул посохом о стену:

— Стол и чашу на столе, Платон, я отчетливо вижу, а вот «стельности» и «чашности» — не вижу!

Платон отмахнулся:

— Что ж, у тебя в порядке глаза, ты видишь стол и чашу. А вот ума, — чтобы понять «стольность» и «чашность», — у тебя явно недостаточно.

— Диоген! Что нужно делать, когда тебя бьют по голове?

— Надеть шлем!

Кто-то сказал:

— Диоген! Да ты же отъявленный неуч, а все время пытаешься философствовать!

Диоген:

— Даже подделываться под мудрого — и то уже философия!

Некий афинянин привел в науку к Диогену своего повзрослевшего сына и заявил:

— Это в высшей степени добродетельный мальчик!

Диоген заметил:

— Тогда зачем я ему нужен?

Диоген, придя в Олимпию, увидел нарядно одетых юношей с острова Родоса.

— Все это гордыня! — сказал он и отвернулся.

Но тут ему попались на глаза спартанские юноши — одетые в грубые и грязные плащи.

— И это гордыня! — вздохнул Диоген.

Однажды Диоген заметил, что какой-то мальчишка пьет воду прямо из горсти.

— Он превзошел меня! — закричал мудрец и, вытащив из рваной сумы убогую чашу, тут же ее разбил. — Зачем мне все эти излишества?

Увидев в Коринфе Дионисия Младшего, бывшего сиракузского тирана, изгнанного из родных краев и спасающегося от голода тем, что он обучал грамоте мальчишек, Диоген прослезился.

Тронутый таким явным участием, Дионисий сам начал его утешать:

— Да что ты, Диоген… Человеческая судьба так переменчива…

Диоген его оборвал:

— Да я не о том! Я о том, что ты уж никак не достоин такой спокойной жизни, какую нынче ведешь, находясь рядом с нами, свободными людьми. Тебе следовало бы жить там, на Сицилии, быть запертым в царском дворце и постоянно дрожать за свою ничтожную жизнь!

Философ Платон был чересчур доволен своим собственным научным определением, которое звучало так: «Человек есть животное на двух ногах, лишенное к тому же перьев!»

Все люди из его окружения восхищались краткостью и емкостью сказанного, кроме узнавшего о том Диогена. Ощипав купленного на рынке петуха, Диоген перебросил его через порог обширного Платонова дома:

— Вот вам Платонов человек!

Говорят, после того Платон расширил свое определение, добавив слова: «И с широкими ногтями!»

Диогена спросили:

— В какое время лучше завтракать?

Он (без раздумья):

— Если ты богач — то когда хочешь. Если же беден — то когда можешь.

Кто-то начал было упрекать Диогена в бедности.

Он отвечал:

— Несчастный! Да я никогда еще не видел, чтобы из-за своей бедности какой-либо человек сделался преступником, скажем — тираном. Нет, тиранами становятся ради богатства!

Диоген говаривал:

— Когда я встречаю корабельных кормчих, искуснейших врачей и мудрейших философов, — я полагаю, что среди живых существ на всей земле нет никого умнее человека. Но когда я вижу прорицателей, толкователей снов и тех, кто их слушает, — я склоняюсь к мысли, что на земле нет живых существ глупее человека!

Кто-то уронил на городской площади кусочек хлеба и стыдился его поднять.

Заметив это, Диоген сказал:

— Сейчас я ему наглядно покажу, какое полагается за это наказание!

Привязав к горлу кувшина длинную веревку, мудрец протащил сосуд через всю городскую площадь — на виду у растерявшегося виновника и хохочущей толпы.

Диоген как-то пожаловался:

— Если бы я вдруг объявил, что лечу зубы, — меня тут же обступили бы люди с больными зубами. Если бы пообещал исцелить болезни зрения — собрались бы толпы людей со слезящимися глазами. Если бы сказал, что знаю средство от болезней желудка, печени и тому подобного — не было бы отбоя и от таких страждущих! Но когда я стремлюсь исцелить от невежества — никто не подходит, даже если бы я пообещал охочим платить за это деньги!

В Мегарах, богатом эллинском государстве, овцы бродили по пастбищам в кожаных чепраках, которые защищали тонкое руно от повсеместных там колючек. Дети же мегарцев, в условиях жаркого климата, бегали нагишом.

Диоген, забредя к мегарцам, заметил:

— О боги! Да у вас лучше родиться бараном, нежели сыном!

— Веришь ли ты в богов? — спросил Диогена афинский торговец подозрительными снадобьями.

— Да как же мне в них не верить, — отвечал с жаром мудрец, — когда я тебя иначе и назвать не могу, как только богомерзким человеком?

Заметив шустрых мышей, которые подкрадывались к его нищенской суме, Диоген захлопал в ладоши:

— Браво! И у меня появились нахлебники!

После битвы при Херонее, где эллины, во главе с афинянами, были наголову разбиты македонцами, Диогена тоже захватили в плен и привели к македонскому царю Филиппу.

— Ты-то что здесь делаешь? — удивился царь. — Уж не лазутчик ли? Не следишь ли за моим войском?

— Я слежу за твоей ненасытностью! — отрезал Диоген, намекая на все возрастающую экспансионистскую политику македонского царя.

Диоген среди бела дня бродил с зажженным фонарем по афинской городской площади, агоре, и громко кричал:

— Ищу человека! Эй, ищу человека!

Когда его окружала шумная отзывчивая толпа, он осаживал всех словами:

— Я сказал — человека! А не дерьмо…

Какой-то афинянин упрекал Диогена в том, что в молодости тот был на своей родине, в Синопе, фальшивомонетчиком.

— То время ушло, — отвечал Диоген, — тогда я был таким, каков ты сейчас. Однако таким, каков я сейчас, тебе, несчастному, не стать никогда!

Увидев рослого силача, который настолько скверно играл на кифаре, что прохожие с ругательствами затыкали уши, Диоген начал хвалить незадачливого музыканта. Когда же люди удивились его оценке, Диоген объявил:

— Неужели вы не понимаете, что при такой телесной мощи парень мог бы безбедно жить разбоем?

— Диоген! Почему это прохожие подают милостыню калекам, но без внимания оставляют философов?

— Потому, что эти люди сами могут стать хромыми или слепыми, а вот мудрецами — никогда!

— Диоген! Да над тобою многие смеются!

— А над ними, быть может, потешаются ослы. Но как людям нет дела до ослов, так и мне нет никакого дела до подобных насмешников!

Диоген просил подаяния у известного всем Афинам скряги. Тот отговаривался:

— Вот убеди меня, что я должен тебе подать, тогда я немедленно подам!

— Да если бы это было в моих силах, — вздохнул Диоген, — я тотчас убедил бы тебя удавиться!

Люди на агоре похвалили человека, который бросил милостыню Диогену.

— А меня почему не похвалите? — возмутился Диоген.

— За что?

— А за то, — объявил он, — что я заслужил милостыни!

На городской площади упражнялся в стрельбе неумелый лучник. Стрелы летели в разных направлениях, пугая зевак и прохожих. Диоген же, проходя мимо, вдруг уселся под мишенью, сказав:

— Вот здесь-то он меня никогда не заденет стрелами!

Диоген как-то забрел в небольшой городишко Минд, перед которым высились огромные ворота.

Диоген закричал:

— Эй, граждане! Немедленно заприте свои ворота, чтобы ваш город не убежал!

На каком-то пиру Диогену налили огромный кубок дорогого вина. Он тотчас же опрокинул кубок наземь.

Мудреца стали бранить:

— Столько вина пропало!

Диоген огрызался:

— Да стоило мне его выпить — так и я пропал бы!

Диоген увидел прихорашивавшуюся старуху.

— Если для живых стараешься — то поздно! — окликнул он ее. — Если для мертвых — то не мешкай!

Диоген произносил мудрую философскую речь. К нему почти никто не подходил.

Диоген начал щебетать по-птичьи.

Его сразу же окружили люди.

— Ага! — ощетинился мудрец. — Вы готовы слушать всякую чепуху, но только не рассуждения о серьезном!

Диоген увидел человека, которому раб надевал на ноги сандалии.

— Ну, ты совсем был бы счастлив, если бы он еще и сморкался за тебя! — сказал Диоген.

Некий юноша в присутствии Диогена очень громко испустил ветры.

Диоген набросился на него с палицей:

— Ах, дрянь какая! Ты еще ничего достойного не совершил, а уже презираешь наше мнение!

Какой-то человек постоянно жаловался на ужасную дороговизну в Афинах.

Диоген потащил его в парфюмерную лавку.

— Сколько стоит вон тот флакон с кипрским маслом? — поинтересовался Диоген.

— Мину[12]! — отвечал сиделец.

— Дорогой город! — согласился Диоген и повел своего спутника в ближайшую харчевню.

— Сколько стоит миска супа?

— Три драхмы! — послышалось в ответ.

— Дорогой город! — повторил Диоген.

Затем они справились о цене одной мерки тонкой шерсти.

— Мина, — был ответ.

— Да, дорогой город!

И оба направились к продавцу бобов.

— Почем такая горка?

— Грош.

— Гм, смотри! Дешевый город!

В лавчонке, где продавались залежавшиеся смоквы, послышалось почти что то же:

— Два гроша!

— Воистину дешевый город Афины… Впрочем, видишь, — подвел итог Диоген, — он только кажется то дорогим, то дешевым… В зависимости от возможностей человека…

Диоген, возвращаясь из Спарты, родины воинственных и суровых людей, в Афины, где граждане занимались больше науками, торговлей, гимнастическими упражнениями, общественными делами, — был спрошен прохожими:

— Откуда и куда идешь?

Он ответил:

— Из мужской половины в женскую!

(Эллинские дома обычно делились на две половины: мужскую и женскую.)

Диоген даже весьма скромного Сократа упрекал в роскоши и излишествах.

— А что! — говорил он запальчиво. — Если бы не так — Сократ обходился бы без дома и без постели. А то и тапочки на его ногах я иногда замечаю. Зимою…

Диоген завтракал в харчевне и увидел проходившего мимо оратора Демосфена.

— Эй, давай сюда! — крикнул Диоген.

Демосфен сделал вид, что не слышит.

— Да! — продолжал Диоген. — Тебе стыдно сюда заходить! А твой господин ежедневно здесь обедает!

(Диоген имел в виду афинский народ, которому Демосфен верно служил.)

Некий философ, желая продемонстрировать перед Диогеном остроту своего ума, начал рассуждать:

— Тем, кем являюсь я, тебе не быть никогда!

— Справедливо, — подтвердил Диоген.

Философ надменно продолжал:

— Я — человек! Значит ты — не человек!

Диоген поправил его:

— Вернее будет твое рассуждение, если ты начнешь его от моей личности!

Афинский мальчуган без устали бросал камни в решетку тюремных дверей, но никак не мог в нее попасть.

— Не отчаивайся, — ободрил его Диоген. — Когда-нибудь туда попадешь!

Афиняне, в присутствии Диогена, завидовали судьбе известного им отлично Аристотеля, в то время воспитывавшего юного Александра, сына царя Филиппа Македонского.

— Вот жизнь так жизнь! — вздыхали они. — Обедает ежедневно за царским столом!

— Подают — чего душа пожелает!

Диоген остудил их воображение:

— Все вроде бы так… Да только Аристотель обедает лишь тогда, когда проголодается Александр! А вот я, Диоген, обедаю тогда, когда я этого захочу!

Встретив победителя на Истмийских[13] играх, который важно шествовал в венке из сосновых веток. Диоген поинтересовался:

— За что тебя наградили?

— Да я быстрее всех бежал! — воскликнул юноша.

Диоген спросил:

— Значит ли это, что ты можешь догнать, ну, скажем, зайца?

— Зайца? Нет! — был озадачен победитель.

Диоген расхохотался:

— И тебе дали награду за то, в чем ты уступаешь даже ничтожному зайцу?

Диоген надел себе на голову венок из сосновых веток — словно бы победитель на Истмийских играх — и пошел в таком виде по городским улицам.

— Кого ты победил? — спрашивали его встречные.

— Я победил самого себя! — гордо отвечал Диоген. — Это главнее всяких прочих побед!

Смертельно больной, уже очень старый, Диоген с трудом дотащился до какого-то мостика вблизи афинского гимнасия, упал там и попросил явившегося на его стон ночного сторожа:

— Послушай… Сбросишь мое тело в ручей, когда станет понятно, что я уже умер…

Эмпедокл

Эмпедокл из Акраганта пожаловался как-то Ксенофану Колофонскому:

— Найти сейчас мудреца — невероятно трудно!

Тот пожал сухими плечами:

— Справедливо. Самому нужно быть мудрецом, чтобы определить, насколько мудр другой человек!

Наблюдая роскошную жизнь акрагантцев, Эмпедокл сказал:

— Они едят так много и с такой жадностью, будто собираются завтра же умереть! Зато дома свои строят такими огромными, прочными и настолько удобными, словно собираются жить вечно!

Однажды Эмпедокл исцелил женщину, которую прочие врачи считали уже мертвой. По этому поводу он совершил жертвоприношение богам. Приглашенных на торжество гостей было свыше восьми десятков. Встав из-за праздничного стола, в длинном белом одеянии, в золотой короне и звенящих медью сандалиях, Эмпедокл отправился на вулкан Этну и бросился в огнедышащее жерло. Этим он хотел укрепить повсеместную молву, что он — бог. От него осталась только одна сандалия, выброшенная из жерла вулкана.

Парменид, Зенон и Антисфен

Парменид в свое время утверждал, что все сущее на земле — неподвижно.

Зенон Элейский в беседе с Антисфеном, защищая это утверждение, привел пять доказательств в его пользу.

Антисфен, не зная, что возразить, встал и начал ходить взад-вперед.

— Вот лучшее антидоказательство!

Анаксарх

Александр Македонский с течением времени стал считать себя сыном громовержца Зевса.

Однажды, в азийском походе, над македонским лагерем раздался страшный удар грома. Все испугались. А философ Анаксарх с улыбкой обратился к царю:

— Пожалуй, ты не смог бы так загрохотать, сын Зевса?

Александр нисколько не рассердился:

— Да не хочу я этого делать. Зачем пугать хороших людей?

Пиррон

Когда Пиррон, ученик Анаксарха, плыл на корабле, разразилась ужасная буря. Все, кто плыл вместе с ним, очень испугались, впали в уныние.

Пиррон при этом оставался удивительно спокойным и всем своим спутникам указывал на корабельного поросенка[14]:

— Вот с кого надо брать пример! Вот кто воистину спокоен!

Тимон

Философ Тимон, ученик Пиррона, заметив, что один человек всему удивляется, сказал ему:

— Что же ты не удивляешься, что нас здесь трое, а глаз у нас — четыре?

(Дело заключалось в том, что Тимон и находившийся при нем его ученик были одноглазыми, а их слушатель был вполне здоровым и нормальным человеком.)

Кратет

Кратет говорил:

— Философией человечеству следует заниматься до тех пор, пока военачальники в глазах людей не сравняются по значению с погонщиками мулов!

Философ Метрокл, будучи слушателем Феофраста, однажды во время занятий очень громко испустил ветры.

Все присутствовавшие при том от души посмеялись оплошности своего товарища.

Метрокл убежал оттуда, затворился в своем доме и хотел уморить себя голодом.

Об этом узнал Кратет. Он нарочито наелся бобов, от которых пучит живот, и без зова явился к Метроклу.

— Послушай, — сказал он ему. — Ты не сделал ничего дурного. Было бы плохо, если бы ты не предоставил ветрам естественного выхода!

В доказательство справедливости своих слов Кратет и сам начал беспрестанно и очень громко испускать ветры, чем окончательно успокоил Метрокла. В конце концов, тот сделался его учеником и последователем.

Эпиктет

Некий старый холостяк убеждал философа Эпиктета жениться.

— Пойми! — с горячностью говорил он. — Это же очень достойно и необходимо человеку вообще, а тем более — философу! Женись — и все!

Эпиктет наконец сдался:

— Если так, то отдай за меня одну из своих дочерей!

Демонакт

Некий недалекий умом римский оратор, находясь в Афинах, привел к Демонакту своего сына, очень красивого юношу, но женоподобного и весьма тупого.

— Вот мой наследник. Он приветствует тебя, мудрец!

— Красивый парень, — сказал Демонакт. — И тебя достоин, и на свою мать похож.

Знаемый в Афинах софист Сидоний хвалился перед народом своей повсеместной известностью.

— Я причастен к любому философскому направлению, эллины! Если позовет меня Аристотель — пойду к нему в Ликей. Если Платон — в Академию. Если Зенон — в Пеструю стою. Если позовет Пифагор — тотчас замолчу.

Из толпы раздался голос Демонакта:

— Так ступай поскорее! Пифагор тебя зовет!

(Пифагор, следует заметить, умер за много лет до этого разговора.)

Демонакт высмеивал тех, кто употреблял старинные малопонятные слова.

Одному собеседнику он заметил:

— Да я спрашиваю тебя на современном языке, а ты отвечаешь так, будто мы живем еще при царе Агамемноне!

— Демонакт! — обратился как-то к философу его приятель. — Пойдем в храм Асклепия и помолимся там за моего умершего сына!

Демонакт удивился:

— Как? Ты считаешь Асклепия совсем глухим? Разве он отсюда не услышит?

Демонакт однажды слушал разговор двух дилетантов.

Один из говоривших задавал весьма глупые вопросы, другой давал на них чересчур нелепые ответы.

— Друзья, — не выдержал наконец Демонакт. — А не кажется ли вам, что один из вас доит козла, а другой подставляет решето?

Старый толстый римлянин, в полном воинском вооружении, демонстрировал Демонакту боевые упражнения. Неприятелем служило деревянное чучело.

Наконец, устав, римлянин спросил:

— Ну, как я сражался?

— Превосходно! — сказал Демонакт. — Вот только бы твоим противником всегда было деревянное чучело…

— Демонакт, — спросил один озорник, — если сжечь дров на тысячу мин, то на сколько мин получится дыма?

— Взвесь золу, — не моргнув глазом, отвечал Демонакт. — Все остальное — дым!

Демонакт обратил внимание на то, что многие атлеты безобразно ведут себя на арене, нарушают постоянно правила, а главное — кусают друг друга.

Он сказал, обращаясь к зрителям:

— Получается, нет ничего удивительного в том, что вы называете их львами!

Цари и полководцы

Семирамида

Царица Семирамида, умирая, повелела написать на своей гробнице: «У кого из царей возникнет острая нужда в деньгах, тот пусть разорит эту гробницу и возьмет их здесь столько, сколько ему потребуется».

Через какое-то время после кончины царицы персидский царь Ксеркс именно так и поступил. Однако денег в гробнице он не обнаружил. Более того, удрученному владыке принесли найденную там каменную табличку со следующими словами: «Плохой ты человек и жадный, иначе не стал бы тревожить сон мертвых».

Ксеркс

Когда персидскому царю Ксерксу поднесли корзину засушенных виноградных ягод, доставленных из Афин, то он в негодовании оттолкнул их:

— Такие ягоды я положу себе в рот не прежде, чем завоюю землю, где они растут!

Крез

Однажды лидийский царь Крез обратился к своему гостю, афинскому мудрецу Салону, с очень откровенным вопросом:

— Кого ты считаешь на земле самым счастливым человеком?

Обладая несметными богатствами, Крез считал себя самым счастливым человеком в мире.

Но Солон ответил:

— Не хвали день до вечера! О живых людях трудно судить, кто из них самый счастливый.

Из этого следовало, что мудрец уж никак не считает Креза счастливцем.

Такой ответ не понравился лидийскому царю.

Крез был уверен в несокрушимой мощи своей державы. Когда рядом с Лидией, отделенное от нее всего лишь речкою под названием Галис, появилось очень агрессивное и очень сильное государство во главе с царем Киром Великим, Крез был не прочь напасть на него, однако прежде того решил заручиться поддержкой дельфийского оракула. Лидийский царь отправил в Дельфы нарочных, и они принесли оттуда такое предсказание: «Если Крез перейдет реку Галис, он уничтожит великое царство!»

— Отлично! — сказал Крез, едва выслушав посланцев. — Этого мне и недоставало.

Его войско перешло реку, и переход этот стал началом крушения лидийского государства. Оно было уничтожено персидскими завоевателями.

Когда впоследствии кто-то попытался упрекнуть дельфийских прорицателей в ошибочном предсказании, ответ последовал такой:

— Но Крез действительно уничтожил великое государство, перейдя реку Галис!

У царя Креза рос очень красивый и умный сын, но, к ужасному огорчению отца, немой от рождения. От этого недуга царевича не могли исцелить никакие врачи.

Когда Сарды, столица государства, были захвачены персами и над головою Креза вражеский воин занес уже свой меч — немой царевич вдруг пронзительно закричал:

— Пощади Креза!

Когда персидские воины посадили Креза на огромную кучу отбросов, чтобы заживо сжечь, Крез, ожидая смерти, горестно воскликнул:

— О, Солон! О, Солон!

Этими криками он привлек внимание царя Кира Великого. Тот спросил, что все это значит. Как только Крез поведал царю-победителю о своем давнем разговоре с Солоном, Кир призадумался и вдруг велел освободить царя-пленника.

Артаксеркс

Персидский царь Артаксеркс однажды вынужден был спасаться бегством и терпеть при том всяческую нужду. Когда ему удалось, наконец, поесть сухих смокв и хлеба, он был страшно поражен их вкусом и сказал:

— Как же так случилось, что я прежде не знал этих чудесных сладостей!

Дарий

К Дарию, персидскому царю, твердо решившему вести свое войско на непокорных эллинов, со слезною просьбою обратился знатный перс, отец четырех сыновей:

— О великий царь! Оставь при мне хоть одного из них! Не бери его в поход!

Царь отвечал:

— Да хоть все останутся здесь…

И тут же отдал приказ: немедленно умертвить всех четырех юношей.

Царь Дарий, узнав, что эллины обычно сжигают трупы своих покойников, как-то позвал к себе служивших у него эллинов и спросил их:

— За какие сокровища из моей казны согласились бы вы съесть своих умерших родителей?

У всех эллинов враз окаменели обычно веселые лица.

— Да ни за какие! — ответили они в один голос.

Тогда Дарий приказал позвать к нему тех индусов, которые, он знал, поедают умерших родителей.

— За какие деньги согласились бы вы сжечь трупы своих родителей? — спросил он вошедших.

Индусы возмущенно закричали:

— Не богохульствуй, царь! Этого не случится никогда!

Писистрат

Когда Писистрат, бывший до того обыкновенным афинским гражданином, въезжал в Афины, чтобы сделаться в городе тираном, то на его колеснице, рядом с ним, стояла очень красивая и очень высокая женщина в сияющем металлическом шлеме и с копьем в руках.

Бегущие перед колесницею глашатаи яростно кричали:

— Вот, граждане, сама Афина везет вам нового и справедливого правителя!

На губах величественной женщины играла широкая милостивая улыбка.

Как потом выяснилось, то была обыкновенная земная женщина из глухого селения, которую Писистрат уговорил «сыграть» роль богини.

Тиран Писистрат вздумал жениться во второй раз.

Уже взрослые его дети страшно всполошились, думая о предстоящем в будущем разделе имущества.

— Отец! Да разве мы тебе не нравимся?

Писистрат замахал руками:

— Что вы! Что вы! Вы мне очень-очень нравитесь! Потому-то я и хочу, чтобы у меня было еще много таких детей!

Фемистокл

Афинянин Фемистокл, знаменитый победитель персов в морском сражении в Саламинском заливе, обладал исключительной памятью. Но вот однажды к нему забрел незнакомец с предложением обучить его искусству запоминания.

Фемистокл не удержался от смеха:

— Уж лучше научил бы ты меня науке забывать! Потому что в голове моей держится не только то, о чем хочу помнить, но я не в силах забыть даже то, что всячески стараюсь запамятовать!

Управляя Афинами после Саламинского сражения, Фемистокл любил пошутить:

— Мой маленький сын — самый сильный человек во всей Элладе! Все эллины делают сейчас то, что им велят афиняне, афиняне — что велю им я, я — то, что пожелает моя жена, а моя жена — что потребует мой сын!

Фемистокл говаривал:

— Если бы мне указали две дороги, одну к преисподней, а другую к ораторской трибуне, — я без колебаний избрал бы первую!

В молодости Фемистокл был безумно влюблен в красивого юношу по имени Антифонт.

Но тот его избегал.

Когда Фемистокл стал, наконец, знаменитым, юноша, уже возмужавший, сам явился к нему.

Но Фемистокл дал красавчику от ворот поворот:

— Поздно, мой милый! Теперь уже не только ты поумнел, но и я уже не прежний дурак!

Фемистокл был спрошен:

— Кого ты предпочитаешь, Ахилла или Гомера?

Фемистокл ответил встречным вопросом:

— А как вы считаете, кого следует ставить выше, победителей ли на Олимпийских играх, или же глашатая, объявляющего имена победителей?

Двое молодых людей сватались за дочь Фемистокла. Один из них был очень богат, да чересчур глуп, другой — убог, зато умен и чрезвычайно честен.

Фемистокл предпочел второго кандидата.

Родственники удивлялись столь неожиданному решению, спрашивали о причине.

Фемистокл охотно объяснил:

— По мне так уж лучше человек без богатства, чем богатство без человека!

Аристид

Афинянин Аристид, про прозванию Справедливый, вел однажды судебное заседание.

Истец начал утверждать:

— Да ты сам, Аристид, немало претерпел от этого зловредного человека, на которого я принес жалобу!

Аристид его одернул:

— Оставь это. Говори только о своем деле. Я не ради себя лично назначен сюда судьею, но ради вас, афинян!

Афинское народное собрание намеревалось изгнать Аристида из государства путем остракизма[15], подозревая, что он стремится к тирании.

Когда на городской площади шло голосование, к Аристиду приблизился какой-то нищенски одетый афинянин и, по причине своей неграмотности, попросил его нацарапать на черепке (остраконе) слово «Аристид».

— Ты знаешь этого человека? — спросил Аристид.

— Да нет, — последовал простодушный ответ. — Только уж очень режут мне уши эти слова о нем: «Справедливый! Справедливый!»

Аристид молча выцарапал на черепке свое имя.

Перикл

Какой-то дерзкий нахал целый день оскорблял и бранил Перикла на городской площади, где тот занимался государственными делами. Не оставил он его в покое и вечером, когда Перикл, уже в сумерках, возвращался к себе домой. Однако Перикла все это нисколько не расстроило.

— Возьми-ка фонарь, — сказал Перикл своему рабу, — да проводи этого человека домой!

Афинянин Фукидид, сын Мелесия (не историк), принадлежавший к партии аристократов, долгое время был политическим противником Перикла. Однажды спартанский царь Архидам спросил его:

— Кто же из вас искуснее в борьбе?

Фукидид ответил:

— Даже когда я уже повалю его на землю, так и тогда он говорит, что вовсе и не падал. И своими речами убеждает в своей правоте всех присутствующих. Потому он и считается победителем!

Перикл пользовался услугами искусного механика по имени Артемон. То был хилый, изнеженный человек, удивительно трусливый, редко выходивший из своего дома. Впрочем, когда он сидел дома, рабы держали над его головою медный щит (чтобы ничего не свалилось сверху). Если же он отваживался выйти на улицу, то слуги несли его на носилках очень близко от земли (чтобы не упал и не разбился). Посему он был прозван Перифоретом — «носимый вокруг».

Перикл любил напоминать своим соотечественникам:

— Ни один афинский гражданин при моем правлении не закутывался в знак печали в черный плащ изгнанника!

Афинский флот готовился отправиться на войну. Вот уже все моряки поднялись на свои суда, вот и Перикл взошел на флагманское судно, как вдруг началось солнечное затмение!

Ужас сковал моряков.

Увидев побледневшее лицо кормчего, Перикл снял с себя плащ, набросил его кормчему на голову и громко сказал замершим морякам:

— Этот плащ, закрывающий ему глаза, только своими размерами отличается от Луны, которая закрыла от нас Солнце!

Афиняне укоряли Перикла за то, что он по своему усмотрению тратит огромные деньги на постройку храмов, портиков, на различные статуи, картины и прочее.

Перикл сначала оправдывался, но все безуспешно.

Тогда он взмолился:

— Позвольте мне поставить на всем перечисленном вами мое имя — и я возмещу все затраты!

— О нет! — загудело в ответ народное собрание. — Все это должно остаться государственным!

Алкивиад

Алкивиад за огромную сумму купил себе собаку и отрубил ей хвост.

Друзья ему говорили:

— За этот поступок тебя осуждает весь город!

Алкивиад в ответ ухмылялся:

— Вот и отлично! Мне как раз и хотелось, чтобы афиняне болтали об этом и не говорили обо мне еще чего-нибудь похуже!

Алкивиад считал себя очень образованным человеком — ходил в учениках у самого Сократа. Будучи поклонником Гомера, он постоянно цитировал стихи великого поэта на улицах, на пирах, в народном собрании.

Однажды Алкивиад забрел в первую попавшуюся афинскую школу и потребовал книгу с произведениями Гомера, чтобы освежить в памяти какой-то стих. Учитель ответил ему, что требуемой книги в школе нет.

Алкивиад ударил учителя кулаком по голове и тут же покинул школу.

При встрече с другим школьным учителем Алкивиад услышал от него:

— У меня есть Гомер. Я даже внес в его текст свои поправки.

Алкивиад ему сказал:

— Коль ты способен поправлять Гомера, что же ты обучаешь грамоте мальчишек?

Афинянин Анит пригласил Алкивиада к себе в гости. Алкивиад отказался от приглашения. Зато, напившись допьяна, он вторгся к Аниту в дом и, увидев на столах много золотой и серебряной посуды, приказал своим рабам взять половину увиденного богатства и все это отнести к нему, Алкивиаду, домой. После этого Алкивиад удалился.

Когда гости стали возмущаться поступками Алкивиада, Анит отрицательно покачал головою:

— Напротив! Он поступил благородно. Ему ведь ничто не мешало забрать себе все серебро и золото!

Однажды Алкивиад пришел к Периклу.

Ему сказали:

— Перикл сейчас очень занят. Он готовит отчет для народного собрания.

Алкивиад покачал красивою головою:

— Лучше бы Перикл подумал, как вообще не давать отчета народному собранию!

Афинянин Тимон постоянно избегал встреч с людьми, за что и получил прозвище «Мизантроп», то есть человеконенавистник. Однако, увидев Алкивиада, которого сограждане несли на руках из народного собрания, Тимон не уклонился на этот раз от встречи с народом, взял Алкивиада за руку и сказал:

— Очень хорошо делаешь, сын мой, что преуспеваешь! Ибо в тебе зреет большое зло для всех этих людей!

(Творилось описываемое накануне сицилийского похода, принесшего афинянам немало страшных бед, чему во многом поспособствовал Алкивиад.)

Когда Алкивиад стал инициатором и вдохновителем морского сицилийского похода, то многие афиняне все-таки поняли авантюрность и опасность этой затеи. Афинянин Метон, астролог по роду занятий, никак не хотел отпустить на войну своего сына. Он сам нарочно сжег ночью свой дом и наутро явился в народное собрание с нижайшей просьбой:

— Как же я в таком несчастье останусь без сына? Освободите его от похода!

Метон добился желаемого.

Услышав, что афиняне приговорили его к смерти, Алкивиад сказал:

— Я им докажу, что я еще жив!

Фокион

Александр Македонский прислал афинянину Фокиону сто талантов[16].

— Почему именно мне? — удивился вообще-то очень скромный в быту Фокион. — Такие огромные деньги…

— Царь считает тебя достойным человеком! — отвечали царские посланцы.

— Ну что ж, — решил Фокион после некоторого раздумья. — Пусть тогда царь позволит мне и в дальнейшем оставаться таким же достойным человеком.

Царский подарок был отправлен обратно.

Удрученные очередными военными неудачами афиняне избрали стратегом вместо Фокиона дерзкого оратора Демада. Возгордившись пуще прежнего, Демад подошел к старому Фокиону:

— Одолжи мне твой грязный плащ, который ты носил в походах, будучи стратегом!

Фокион отвечал:

— Грязи тебе хватит и без моего старого плаща!

Афинянин Аристогитон постоянно подстрекал народное собрание к воинственным и скорым поступкам. Но когда в государстве объявили воинский набор, Аристогитон явился на агору с перевязанной ногою, опираясь на длинную суковатую палицу.

Стратег Фокион, которому больше всего приходилось терпеть от выходок неугомонного Аристогитона, закричал с высокой ораторской трибуны:

— Да не забудьте внести в воинские списки хромого негодяя Аристогитона!

На войне к стратегу Фокиону все время подбегали афиняне со своими настырными советами.

Наконец он не выдержал:

— О, боги! Как же много вокруг меня полководцев и как мало воинов!

Фокион множество раз избирался стратегом, но в конце жизни соотечественники приговорили его, уже совсем старого, к смертной казни, и он должен был выпить яд.

Когда старику подали кубок со смертельным зельем, с цикутой, то близкие спросили его, не желает ли он передать что-нибудь сыну, отсутствовавшему в то время в Афинах.

— Я очень прошу его, — тяжело вздохнул старик, — не питать к Афинам злобы за то, что я осушу этот кубок!

Перед казнью Фокион, передают, страшно удивлялся неустанным сетованиям на судьбу своего союзника, простого человека по имени Фудипп.

Время от времени Фокион его спрашивал:

— Разве это для тебя не счастье, Фудипп, — умереть вместе с Фокионом?

Ликург

Спартанский царь Ликург намеревался переменить образ жизни своих сограждан в лучшую сторону. Предварительно он вскормил у себя дома двух щенков одного помета. Одного щенка царь приучил к лакомой пище, разрешал ему подолгу находиться в теплом доме, в неге, а другого сразу стал готовить к псовой охоте.

Когда щенки достаточно возмужали, Ликург привел их с собою в народное собрание. На виду у спартанцев он разложил перед молодыми животными знакомые одному из них лакомства и выпустил зайца. Каждая из собак бросилась к тому, к чему была приучена: одна пустилась в погоню за зайцем, другая — устремилась к лакомствам. Когда пойманный заяц был брошен к ногам Ликурга, Ликург сказал, обращаясь к согражданам:

— Видите ли, собаки эти — одной породы, одного помета, но по-разному воспитаны. Не значит ли это, что воспитанием и от человека можно добиться каких угодно результатов? Нужны лишь соответствующие законы. Я готов их вам предложить.

Спартанцы согласились с Ликургом, и он вскоре начал вводить новые законы.

Ликурга как-то спросили:

— Почему в Спарте нет городских укреплений?

— Как? — удивился Ликург. — А вот?

И он указал рукою на спартанских воинов.

Чужеземцы интересовались:

— Почему, Ликург, ты никогда не берешь приступом вражеских крепостей?

— Да ведь будет обидно, — сказал он, — когда цветущего возраста мужчины погибнут от каких-нибудь горшков, сброшенных им на головы слабыми женщинами или малыми детьми!

Леонид

Некто говорил весьма умно, но все некстати.

Спартанский царь Леонид заметил:

— Друг мой! Ты говоришь дело, но не к делу!

Когда царь Леонид отправлялся под Фермопилы, чтобы задержать там как можно дольше персидское войско, эфоры, должностные лица, его предупреждали:

— Берешь слишком мало людей.

Он же, зная, что всем идущим с ним придется погибнуть, отвечал:

— Для такого дела, ради которого туда идем, беру слишком много людей!

Персидский царь прислал Леониду к Фермопилам короткое письмо: «Сдавай оружие!»

Леонид ответил так же коротко: «Приди и возьми!»

Перед Фермопильским сражением царь Леонид обратился к своим воинам с такими словами:

— Давайте плотно позавтракаем, потому что обедать нам придется уже в Аиде (на том свете).

Архидам

С острова Хиоса в Спарту прибыл какой-то старик с седыми крашеными волосами. Как только он изложил перед спартанцами то, с чем был послан своими соотечественниками, поднялся с места спартанский царь Архидам:

— Чего хорошего можно ждать от этого человека, когда у него на голове сплошной обман?

Некто Периандр слыл отличным врачом, но писал уж очень беспомощные стихи.

Архидам укорял его при встречах:

— И чего ради стараешься называться плохим поэтом, а не искуснейшим врачом?

Философа Гекатея порицали за то, что за званым обедом он не проронил ни слова.

Царь Архидам вступился за философа:

— Кто умеет говорить, тот умеет выбирать и время, когда надо говорить!

Лисандр

Гражданин небольших и мирных Мегар как-то на равных заспорил со спартанским полководцем Лисандром.

Тот его остановил:

— Для убедительности твоих слов надо бы иметь покрупнее государство!

Спартанцы долго и весьма вяло осаждали город Коринф.

Наконец к осаждавшим прибыл Лисандр. Случилось так, что как раз в то время из крепостного рва выскочил заяц.

Лисандр расхохотался, обращаясь к войску:

— И вам не стыдно так долго возиться с таким ленивым противником, у которого под крепостными стенами дремлют зайцы?

Агесилай

Однажды спартанский царь Агесилай был на пиру симпосиархом — распорядителем.

Виночерпий спросил его:

— Сколько вина наливать пирующим?

— Если у тебя его много, — отвечал царственный симпосиарх, — то наливай столько, сколько кто пожелает. Если мало — то всем поровну.

Кто-то в присутствии Агесилая похвалил ритора:

— Ах, как же он умеет представить великим даже незначительное дело!

Агесилай не согласился:

— Ну, уж я не считаю хорошим сапожником того, кто на мелкую ногу шьет огромный башмак!

Один хромой спартанец, готовясь в далекий поход, безуспешно искал себе лошадь.

Узнав о том, Агесилай принялся его журить:

— Разве ты не знаешь, что хромота на войне — вовсе не помеха? Там ведь нужны не те, кто умеет быстро убегать, но те, кто способен устоять!

Продвигаясь с войском по направлению к Азии и уже в ее пределах, царь Агесилай посылал спросить у государей тех земель, через которые предстояло пройти войску:

— Вы нас пропускаете? Или будем сражаться?

На такой прямой вопрос тогдашний македонский царь ответил уклончиво:

— Я подумаю.

Выслушав ответ из уст гонцов, Агесилай решил:

— Пусть он думает, а мы тем временем пойдем вперед.

Македонский царь поспешил известить о своем согласии пропустить спартанцев.

Павсаний

Какой-то слабосильный человек советовал спартанскому полководцу Павсанию:

— Дай противнику сражение одновременно и на суше, и на море!

Павсаний прикинулся страшно заинтересованным:

— Так, может быть, ты разденешься и всем покажешь, какие там у тебя мышцы, коль даешь такие отважные советы!

После победы над персами при Платеях, где Павсаний командовал объединенным эллинским войском, он приказал подать ему и его свите тот обед, который был приготовлен еще персидскими поварами. Удивленный обилием и великолепием яств, спартанец покачал головою:

— И после такой еды они позарились на наш скудный ячменный хлеб!

Клеомен

Спартанский царь Клеомен заключил с аргосцами перемирие на семь дней. Однако напал на них уже на третью ночь, когда они спали, надеясь на спасительный договор. Одних противников спартанцы перебили, других забрали в плен.

Когда Клеомена стали укорять в злом вероломстве, он отбивался:

— В договоре нашем говорится только о днях, но никак не о ночах!

К царю Клеомену прибыли послы с острова Самоса и стали убеждать его начать войну с самосским тираном Поликратом.

Речь у послов получилась чересчур длинной. Когда они наконец замолчали, Клеомен сказал:

— Начала речи я не запомнил, потому середину ее не понял, а конец ее — не одобряю!

Какой-то хилый софист долго разглагольствовал о мужестве. Слушая его, Клеомен открыто смеялся.

Софиста это взорвало:

— Чего смеешься, когда речь идет о мужестве?

Царь ответил:

— Я поступил бы точно так же, если бы о мужестве заговорила со мною ласточка. А вот если бы орел — о, тогда я слушал бы внимательно!

Кто-то очень хотел представить царю Клеомену одного искусного музыканта:

— Да ведь это лучший музыкант изо всех эллинов!

Царь улыбнулся:

— Ну и что? А вот это у меня кашевар, лучший изо всех эллинских кашеваров! Но я же никого не заставляю знакомиться с ним!

Клеомена спросили:

— Вот ваши соседи, аргосцы, все время на вас нападают и нападают. Почему вы их не уничтожите?

— Нельзя! — покачал головою Клеомен. — Нашей молодежи на ком-то нужно упражняться в своем воинском умении!

Филипп Македонский

Филипп Македонский говаривал:

— Осел с мешком золота возьмет любую крепость!

Когда надо, Филипп Македонский проявлял удивительную выдержку.

Как-то в числе афинских послов явился к нему некто Демохар, человек невероятно злоязычный и дерзкий. Выслушав послов, Филипп весьма учтиво спросил:

— Что бы мне надлежало сделать, чтобы угодить наконец афинскому государству?

Демохар, зная ненависть афинян к Филиппу, тут же крикнул:

— Возьми да удавись!

Пораженные такой выходкой, афинские послы уже приготовились к жестокой казни.

Но Филипп приказал их мирно отпустить, вместе с Демохаром. На прощание заметил:

— Передайте там, в Афинах, что большей гордыней обладают те, кто говорит нечто подобное, нежели те, кто отпускает говорящих подобное безо всякого для них наказания!

Филипп Македонский, выслушав, как славно играет на кифаре его сын Александр, не одобрил занятий царевича.

— Не стыдно ли тебе, — сказал он в сердцах, — так отлично играть? С царя довольно и того, что у него находится время послушать игру других музыкантов!

После победы под Херонеей Филипп Македонский так возгордился своими успехами, что вынужден был спасаться придуманным им же средством: назначил особого раба, чтобы тот каждое утро трижды кричал перед ним такие слова:

— Помни, что ты человек! Помни, что ты человек! Помни, что ты человек!

Как-то неожиданно встретились македонский царь Филипп и бывший сиракузский тиран Дионисий Младший. Филипп находился в блеске славы и могущества, а Дионисий, изгнанный из отечества, спасался, как известно, от голодной смерти тем, что обучал коринфских мальчишек грамоте.

Филипп поинтересовался:

— Как же это ты не удержал в своих руках такие богатства?

Дионисий только вздохнул:

— Мой отец, Дионисий Старший, оставил мне все-все, но не свое счастье!

Филипп Македонский послал гонцов к скифскому царю Атею, чтобы объявить ему войну.

Царь Атей как раз чистил скребницею лихого коня. Закончив свое занятие в присутствии македонцев, он спросил:

— А что, ваш царь тоже умеет это делать?

Гонцы озадаченно пожали плечами:

— Нет!

Скифский царь искренне удивился:

— Да как же он может идти на меня войною?

Царь Филипп любил повторять:

— Эх, и завидую я афинянам! Они каждый год находят у себя целых десять полководцев, чтобы избрать их на должности стратегов. А я вот, несчастный, за много лет отыскал в Македонии только одного дельного полководца — Пармениона.

Победив эллинов под Херонеей, Филипп Македонский никак не хотел ставить в их городах свои оккупационные отряды.

— Уж лучше мне, — считал он, — долгое время слыть хорошим, нежели очень короткое — притеснителем.

Ведя судебное заседание, Филипп Македонский закрыл свой единственный глаз (второй потерял в сражении) и весьма основательно вздремнул. То ли накануне крепко выпил, то ли уж очень устал. Очнувшись, царь тут же изрек такой неожиданный и несправедливый приговор, что осужденный начал громко вопить:

— Я иду к другому судье! Эй, судья! Эй, судья! Давай скорее сюда!

Филипп широко открыл уцелевший глаз:

— Кого зовешь? К кому идешь?

— Да к тебе же, государь! — сказал обиженный. — Ты должен проснуться и внимательно меня выслушать!

Филипп стряхнул с себя дремоту, выслушал обвиняемого заново, очень легко понял, что допустил ошибку, но царского приговора отменить уже не мог. Зато огромный и несправедливый штраф приказал уплатить из царской казны.

После победы под Херонеей Филипп Македонский прислал спартанскому царю Архидаму короткое письмо, написанное в весьма надменном тоне.

Спартанцы, надо отметить, в указанном сражении участия не принимали. Спартанский царь ответил Филиппу тоже очень кратко: «Если ты, царь, измеришь свою собственную тень, то узнаешь, что после победы она нисколько не удлинилась!»

Как-то к Филиппу Македонскому привели двух пленников. Они с такой яростью начали наговаривать друг на друга, что царь еле их остановил. Зато, остановив, тут же вынес свой приговор:

— Первому из вас приказываю немедленно убраться из моего государства! Что касается второго — то он должен тотчас последовать за первым!

Александр Македонский

Александр Македонский, будучи подростком, укорял своего отца Филиппа:

— Если ты и впредь будешь так же хорошо воевать, то мне не останется для завоевания ни одной страны!

Однажды Филипп Македонский купил за огромную сумму, в тринадцать талантов, удивительного фессалийского коня, названного Букефалом. Конь оказался настолько диким и неукротимым, что оседлать его не мог никто из царского окружения. Когда же это довольно легко удалось сделать юному царевичу Александру, растроганный до слез Филипп воскликнул:

— Ищи, мой сын, себе иного царства! Наша Македония для тебя слишком мала!

Будучи прекрасным атлетом уже в ранней юности, Александр, однако, никогда не соглашался выступать в соревнованиях перед многочисленными зрителями.

— На арене я смогу выступать лишь тогда, — говорил он, — когда моими зрителями будут одни цари!

В юности, как известно, Александр учился играть на кифаре.

Однажды учитель указал ему, по какой струне следует ударить.

— А что будет, — поинтересовался царевич, — если я ударю по другой струне?

Учитель отвечал:

— Для того, кто собирается править миром, — ровным счетом ничего не случится. Но слишком много для того, кто собирается стать музыкантом…

Когда Александр Македонский узнал об учении Демокрита о существовании бесчисленных миров, он страшно огорчился:

— А я… Не обладаю пока что ни одним из них!

Когда юный еще Александр Македонский наведался в Коринф, многие государственные деятели и виднейшие эллинские философы стремились попасться ему на глаза. Но только не нищий киник Диоген, который, по давней привычке, как раз там и спасался от жаркого афинского лета.

Александр отправился к Диогену сам.

Философ, растянувшись на теплой земле, лишь взглянул на него прищуренным глазом.

Поздоровавшись, царь поинтересовался, не может ли он чем-нибудь помочь Диогену.

— Отойди немного в сторону, — попросил Диоген. — Не заслоняй мне солнца!

Возвращаясь, Александр задумчиво бросил своим друзьям:

— Да, если бы я не был Александром… Я желал бы тогда стать Диогеном!

В другой раз, при встрече, Александр Македонский поинтересовался у Диогена:

— Почему тебя зовут Собакой?

Тот с готовностью ответил:

— Да потому, что если кто бросает мне подачку — перед тем я виляю хвостом. Кто ничего не бросает — того облаиваю. А кто злой человек — того просто кусаю.

Александр Македонский спросил у Кратета, ученика Диогена:

— Хочешь, я восстановлю твой родной город?

Имелись в виду знаменитые Фивы, разрушенные за непокорность по приказу Александра.

— А зачем? — ответил Кратет. — Найдется новый Александр-разрушитель.

Александр Македонский очень любил общаться с выдающимися философами.

Однажды, пригласив к себе на пир Анаксарха Абдерского, царь спросил:

— Как тебе показалось мое угощение?

Тот признался:

— Отличное. Только бы добавить голову одного сатрапа…

Царь и окружающие засмеялись. Все поняли, что имелся в виду Никокреонт, жестокий сатрап острова Кипра, с которым Анаксарх постоянно враждовал.

Под царским взглядом сам Никокреонт низко опустил голову.

После смерти Александра Анаксарх какими-то судьбами оказался на Кипре и тотчас был схвачен там Никокреонтовыми пособниками. По приказу тирана его бросили в ступу и начали толочь пестами.

Философ только кричал:

— Толки, Никокреонт! Толки Анаксархову шкуру! Анаксарха тебе не истолочь!

Актер Ликон Скафрийский, чтобы поправить свои финансовые дела, решил воспользоваться тем, что в театр пришел Александр Македонский. Великолепно играя свою роль на сцене, актер добавил от себя такие слова:

— О, если бы я смог получить от Александра десять талантов!

Услышав это, Александр рассмеялся и велел наградить актера тем, о чем он просит.

Отправляясь в давно задуманный поход против персидского царства, Александр Македонский раздал все свое имущество своим друзьям и знакомым.

Присутствовавший там его военачальник Пердикка спросил:

— Что же ты оставляешь себе?

— Надежды! — ответил царь.

Терпя от Александра поражение за поражением, персидский царь Дарий прислал ему письмо с очень лестными для победителя предложениями.

Александр сообщил о них своим военачальникам, и главный среди военачальников, Парменион, сказал:

— Будь я Александром, я принял бы эти условия!

— Я сделал бы то же самое, — улыбнулся Александр, — будь я Парменионом!

Накануне решительного сражения под Гавгамелами македонские военачальники советовали Александру напасть на противника ночью — такое огромное персидское войско, пожалуй, можно победить разве что хитростью.

Александр отрицательно покачал кудрявою головою:

— Я не ворую побед!

Во время похода Александра Македонского по азийским просторам находящиеся при его войске ученые и философы затеяли жаркий спор о том, где же теплее, в Азии ли, или же в оставленной ими Греции.

Каллисфен, племянник Аристотеля, утверждал:

— Теплее здесь!

Философ Анаксарх возразил:

— Ты-то уж лучше согласись с тем, что здесь холоднее! В Греции ведь ты всю зиму ходил в тоненьком поношенном плаще, а здесь вот летом лежишь под тремя роскошными коврами!

Все присутствующие засмеялись.

(Анаксарх намекал на то обстоятельство, что македонцы в походе обзавелись награбленным персидским добром.)

Когда македонское войско находилось во Фригии, Александру сказали, что в тамошнем городе Гордии, в святилище Зевса, помещена удивительная повозка, ярмо к которой прикреплено таким хитроумным узлом, которого никому не удается развязать. А завязал тот узел древний фригийский царь Гордий, и кто его развяжет — тот покорит всю Азию!

Александр, естественно, не замедлил явиться в святилище. Он сразу понял, что узел ему не поддастся, однако догадывался, как много значит этот момент для общественного мнения азийских народов. Не раздумывая, юный царь вытащил из ножен меч и мигом разрубил Гордиев узел.

Овладев столицей персов, Сузами, Александр увидел перед царским дворцом поверженную статую давнего персидского царя Ксеркса. Македонский царь обратился к ней как к живому существу:

— Оставить ли тебя здесь лежащим за то, что ты пошел войною на эллинов, или же приказать поднять тебя за величие духа и доблесть, проявленную в других делах?

В тяжелейшем походе, в азийской пустыне, какой-то македонский воин погонял осла, нагруженного царским золотом. Когда животное выбилось из сил, воин переложил драгоценный груз на свои плечи.

Заметив это, Александр сказал воину:

— Держись! А доберешься до лагеря — это золото можешь отнести в свою палатку!

Когда Александр Македонский пришел с войском в Египет и посетил там храм верховного божества Аммона, то верховный тамошний жрец обратился к нему с такими словами:

— О, пайдион! (О, дитя!)

Александру же и его сподвижникам почудилось, что он сказал:

«О, пай Диос!» — «О, сын Зевса!»

Македонский царь и его приближенные пришли в восторг. Ведь это прозвучало подтверждением божественного происхождения юного царя.

Читая в Азии письма наместника Македонии Антипатра, в которых тот обвинял во всех грехах Олимпиаду, мать Александра, молодой царь сказал:

— Антипатр не знает, что одна слеза матери заставляет забыть тысячи таких обвинений!

Однажды индийский мудрец Калан при встрече с Александром бросил на землю высохшую и затвердевшую звериную шкуру. Калан наступил на ее край — вся она поднялась вверх. Мудрец стал обходить шкуру со всех сторон, так же наступая на нее, — повторялось то же самое.

— Вот что представляет твое царство! — сказал он, наконец, Александру.

Македонский владыка все понял.

— Так что же мне делать? — спросил он мудреца.

Калан в ответ встал на середину брошенной шкуры — и она крепко прижалась к земле.

Царь призадумался.

Македонское войско по-прежнему с трудом преодолевало безводную пустыню. Страшно хотелось пить. Какие-то встречные люди отыскали в своем караване немного воды. Ее хватило только наполнить один воинский шлем. Шлем с водою поднесли царю.

Александр взял поднесенное в руки и оглянулся на своих воинов.

— Нет! — тут же раздался царский голос. — Если я буду пить — их покинут последние силы!

И царь выплеснул воду на раскаленный песок.

Много лет спустя после смерти Александра Македонского философ Онесикрит, неизменный участник его походов, читал свои воспоминания царю Лисимаху. Когда автор добрался до места, где говорится о встрече Александра с амазонками, загадочными мифическими девушками, Лисимах, тоже участник тех походов, удивленно вскинул вверх брови:

— А где же я был в тот день?

Коринфянин Демарат, будучи уже в преклонных годах, нарочито отправился вслед за Александром Македонским в глубины Азии. Увидев македонского владыку на троне персидских царей в Сузах, старик расплакался:

— О, боги! Какой радости лишились те эллины, которые умерли, не увидев всего этого!

Когда Александр Македонский взял в плен индийского царя Пора, он тотчас спросил столь необычного пленника:

— Как с тобою обращаться?

— По-царски! — последовал ответ.

— Хорошо, — согласился Александр. — А не нужно ли тебе еще чего-нибудь?

— Я уже сказал — «по-царски», — ответил Пор. — Этим сказано все.

Философ Анаксарх частенько не упускал случая подтрунить над желанием Александра Македонского выдать себя за божество.

Однажды Александр сильно захворал, и врач Филипп приготовил для него лечебное снадобье. Когда слуги несли лекарство, Анаксарх засмеялся:

— Все надежды нашего божества — на дне вот этой чашки!

В Илионе (Трое) Александру Македонскому, среди прочих трофеев, показали лиру легендарного троянца Париса, о котором говорится в Гомеровой «Илиаде».

— Нет, я предпочитаю видеть ту лиру, — сказал Александр, — на которой играл Ахилл!

(Александр всегда хранил «Илиаду» у себя под подушкой и в молодости бредил подвигами героя Ахилла, победившего в поединке троянца Гектора.)

Аристотель всегда пытался и часто находил возможность влиять на своего бывшего воспитанника Александра Македонского. В одном письме ему он советовал: «Раздражение и гнев должны направляться не против низших, но против высших. Равных же тебе на земле нет!»

Перилл, близкий друг Александра Македонского, попросил как-то у своего повелителя немного денег на приданое дочери.

Александр распорядился:

— Выдать пятьдесят талантов!

Перилл даже руками замахал:

— Хватит и десяти, царь!

Александр не согласился:

— Тебе-то, быть может, и хватит, чтобы взять, но мне, царю, этого мало, чтобы дать!

Перед битвой под Гавгамелами Александру Македонскому донесли, что его воины сговариваются не сносить захваченную в бою добычу к царскому шатру, но присвоить ее себе.

Царь неожиданно развеселился:

— Чудесное известие! Значит, мои воины как никогда уверены в победе!

Невдалеке от Аорнских скал в Индии Александру Македонскому доложили:

— Царь! Место впереди непроходимое!

И еще добавили:

— А защищает его трусливый военачальник!

— Тогда оно проходимое! — не осталось у Александра никаких сомнений.

Александр Македонский решился было штурмовать город Лампсак. Как только к укреплениям с шумом придвинулось царское войско, навстречу вышел ритор Анаксимен.

Царь, опасаясь, что мудрец способен уговорить его пощадить непокорный город, предупредил наперед:

— Помни! Я никогда не соглашусь на то, о чем ты меня попросишь!

Анаксимен низко склонил поседевшую голову:

— Верю, государь! Ты никогда не переменишь своего твердого слова. Так и быть. Прошу тебя, государь, разрушь до основания этот город Лампсак!

И лишь тогда македонский царь спохватился: таки попал в ловушку!

Но делать уже было нечего.

Город Лампсак остался цел.

Александр Македонский, воюя в Индии, был ранен вражескою стрелою при штурме одной крепости. Кровотечение и боль заставили его спешиться.

— Что ж, — улыбнулся царь посеревшими губами. — Все вокруг считают меня сыном всемогущего Зевса, но вот эта рана вопит, что и я — человек!

Александр Македонский допрашивал захваченного в плен морского пирата.

— Почему ты разбойничаешь? — спросил царь.

Пират отвечал:

— Я делаю это для собственной пользы, великий царь, как и ты все делаешь — для своей. Только в моем распоряжении одна триера, а у тебя их — целый флот. Потому ты считаешься государем, а я — разбойником.

Мать персидского царя Дария как-то по ошибке приняла Гефестиона, друга Александра Македонского, за самого царя. При личной встрече с Александром она попыталась извиниться, но Александр остановил ее:

— Не надо извиняться! Это тоже Александр, но только второй!

К Александру Македонскому однажды привели пленного индийца, о котором все говорили, что он попадает стрелою в весьма маленькое кольцо на чересчур уж большом расстоянии.

Царь пожелал посмотреть на такое удивительное умение, но пленник стрелять отказался.

Разгневанный царь повелел:

— Казнить!

Когда пленника вели на казнь, воины Александра сумели его разговорить.

— Да я давно не стрелял из лука, — признался тот. — Потому полагаю, что уж лучше мне умереть на виселице, нежели опозориться перед царем!

Александр Македонский закрывал одно ухо рукою, слушая различные доносы.

Как-то его спросили:

— Почему так поступаешь, государь?

— Берегу второе ухо для того, чтобы выслушивать обвиняемых! — ответил он.

Александру Македонскому был дан оракул: «Выйдя из города, ты должен будешь принести в жертву богам первого встречного!»

Первым встречным оказался бедный крестьянин, верхом на тощем осле. Когда бедолагу схватили, он успел закричать, завидев в руках у воинов острые ножи:

— За что?

Воины попытались как-то втолковать ему, по какой причине он примет смерть.

Тогда крестьянин вырвался из цепких воинских рук и бросился в ноги царю:

— Ну и неправильно! Ну и неправильно! Морду моего осла ты встретил прежде, чем меня!

Александр согласился с таким выводом.

В жертву богам принесли осла.

Пирр

Кто-то из граждан города Амбракии очень сильно ругал и позорил эпирского царя Пирра. Общественное мнение склонялось к тому, что виновного следует отправить в изгнание.

Сам же царь постановил:

— Пусть уж лучше он остается здесь и бранит меня перед немногими людьми, чем, странствуя, позорит меня перед всем миром.

Вскоре в чем-то подобном были заподозрены уже многие амбракийские юноши. Когда их схватили и они были спрошены царем, правда ли все это, один из них отвечал:

— Да, царь! Мы бы еще и не такого наговорили, будь у нас достаточно вина!

Пирр приказал их всех отпустить.

Сыновья не раз спрашивали Пирра, кому же он оставит после смерти свое царство.

Пирр объяснил:

— Тому, у кого будет самый острый меч!

Когда Пирр вознамерился идти походом на Италию, то Киней, родом фессалиец, ученик оратора Демосфена, обратился к Пирру с вопросом:

— Что даст нам победа над римлянами?

— Овладеем всей Италией! — отвечал Пирр. — Она очень богата и очень обширна.

— А что будем делать, овладев Италией? — напирал настырный Киней.

— Пойдем походом на Сицилию! — не было сомнений на этот счет у Пирра.

— И тогда закончим войну? — надеялся Киней.

— Что ты! — загорелись глаза у Пирра. — Пойдем на Карфаген, в Африку!

— А когда покорим далекий Карфаген? — не унимался дотошный Киней.

— О, тогда у нас будет постоянный досуг, будут ежедневные пиры, бесконечные приятные беседы! — мечтательно вздохнул Пирр.

Киней пожал плечами:

— А что мешает нам сейчас ежедневно пировать и беседовать с друзьями?

Для мирных переговоров с царем Пирром римляне отправили посольство, в составе которого был Гай Фабриций — бедный, но честный, доблестный и воинственный человек, чье слово для римлян всегда имело решающее значение.

В разговоре наедине Пирр сначала попробовал убедить Фабриция принять в подарок золото — тот отказался.

На следующий день Пирр решил поразить послов видом своих боевых слонов. Самого крупного слона он приказал поставить позади римлян, за занавесом. Занавес неожиданно раскрылся; слон вытянул хобот и по-боевому протрубил как раз над головою Фабриция. Тот же спокойно улыбнулся Пирру:

— Это чудовище, признаюсь, смутило меня сегодня не более, нежели вчера — золото!

После длительных бесед царь Пирр предложил Фабрицию вообще перейти к нему на службу, естественно, после заключения мирного договора.

Фабриций отвечал:

— Нет, царь! К тебе на службу я не перейду. К тому же тебе от этого был бы только вред. Узнав мой нрав, твои люди захотят видеть царем меня!

Некоторое время спустя Фабриций стал во главе всего римского войска. К нему явился посланец от личного царского врача с предложением отравить своего господина — царя Пирра. Рим, дескать, избавится от опаснейшего врага.

Фабриций отверг гнусное предложение. Наоборот — он известил царя Пирра о зреющем предательстве. Фабриций не желал нечестной победы.

Антигон

Перед Антигоном, тогда еще просто удачливым полководцем Александра Македонского, играл кифарист.

Антигон, считая себя искусным музыкантом, постоянно его одергивал:

— Подтяни струну! Разверни плечо…

Кифарист наконец не выдержал:

— Господин! Да не будет тебе никогда в твоей жизни так плохо, чтобы ты превзошел меня в этом искусстве!

Ставший после смерти Александра Македонского царем, Антигон с особым тщанием и жестокостью собирал со своих подданных бесчисленные налоги.

Ему заметили:

— Александр, однако, был не таким!

— Сравнили! — хмыкнул Антигон. — Александр пожинал урожай со всей Азии, а я только колоски подбираю после той жатвы!

Антигон как-то увидел воинов, которые играли в мяч, не снимая с себя тяжелых доспехов.

— Вот молодцы! — восхитился царь. — Позовите-ка ко мне их начальников!

Ему тут же доложили:

— А начальники их пьют вино!

Антигон вспыхнул:

— Ах так! Назначить этих воинов начальниками, а начальников их превратить в простых воинов!

Киник Фрасилл попросил у Антигона драхму.

Царь отмахнулся:

— А! Не к лицу царю так мало подавать!

— Так дай мне целый талант! — взыграли в кинике большие надежды.

— Тоже не пойдет! — отрезал царь. — Не к лицу нищему кинику брать такие большие деньги!

Дионисий Старший

Дионисий Старший, тиран сиракузский, узнав, что сын его совершил весьма нехороший поступок, принялся укорять юношу:

— Разве я, твой отец, мог бы сделать когда-нибудь нечто подобное?

Юноша возразил:

— Но твой отец не был тираном!

Дионисий, согласившись, добавил:

— Это, конечно, так. Но если ты и впредь будешь поступать подобным образом, то у тебя никогда не будет тирана-сына!

Могущество и богатство Дионисия Старшего поражало воображение его современников, как подданных, так и чужеземцев. Особенно не давало оно покоя одному зажиточному сиракузскому горожанину, по имени Дамокл.

— Вот это жизнь так жизнь! — повторял Дамокл кстати и некстати. — Вот это счастье! Дионисий никого не боится и ни в чем не нуждается!

Узнав об этих словах своего подданного, Дионисий призвал его к себе и очень просто спросил:

— А не хотелось бы тебе хоть один день побыть в моей шкуре?

Дамокл ушам своим не поверил:

— Да… Охотно!

Дионисий не шутил. Дамокла тут же провели в роскошное дворцовое помещение, усадили на золотое кресло, покрытое чудными коврами. Перед ним стояли удивительной работы столы и столики, на которых теснились невероятные яства и напитки. Вышколенные слуги ловили малейший жест Дамокла, стараясь угадать его желания, поднести ему вожделенный кубок или придвинуть блюдо.

Дамокл действительно почувствовал себя на седьмом небе.

— Вот она, настоящая жизнь!

Но тут же что-то заставило его поднять глаза к потолку. И враз все померкло: над его головой, удерживаемый тонким конским волосом, покачивался острый тяжелый меч, готовый, кажется, в любое мгновение обрушиться вниз.

— Вот она, жизнь тирана! — раздался откуда-то из темного угла голос Дионисия. — Теперь ты все понял?

Дионисий от страха не мог ничего промолвить.

К Дионисий Старшему явился как-то незнакомый человек и при всех заявил:

— Я сообщу тебе наедине такое средство, при помощи которого ты раскроешь любой заговор!

Тиран, более всего на свете опасаясь заговоров, охотно согласился выслушать. Когда же они остались вдвоем, пришелец сказал, подмигивая сощуренным глазом:

— Дай мне талант, а люди подумают, что я действительно открыл тебе такое удивительное средство!

Дионисия привела в восторг хитрость пришельца, и он тут же приказал казначею выдать требуемые деньги.

Дионисия Старшего укоряли за то, что он чересчур богато и незаслуженно одаряет одного человека, которого ненавидит весь сицилийский народ.

— Да я хочу, — отвечал Дионисий, — чтобы в моем государстве хоть кого-нибудь ненавидели сильнее, нежели меня!

Дионисий Старший великодушно согласился отпустить временно на волю одного осужденного узника, если вместо него сядет в темницу его закадычный приятель. Когда же узник, завершив на воле все свои неотложные дела, возвратился в условленный срок, чтобы высвободить поручившегося приятеля, — тиран до того расчувствовался, что в слезах произнес:

— Оба уходите теперь на волю! И было бы хорошо, если бы в число своих друзей вы приняли и меня!

Дионисий Старший посулил какому-то музыканту большую награду. Время шло, однако денег владыка Сиракуз ему не давал.

Музыкант, в конце концов, пришел объясниться.

— Ты о чем? — удивился тиран. — Ты прожужжал мне уши своей великолепной музыкой, а я повеселил тебя своими щедрыми обещаниями. Вот мы и квиты!

Дионисий Старший, посетив Эпидавр, приказал оторвать золотую бороду у статуи бога врачевания Асклепия.

— Вы только посмотрите, эллины, на статую его отца Аполлона! Ведь у того на подбородке нет ни одного волоска!

Дионисий Старший обожал писать стихи. Слушателем и ценителем их был избран поэт Филоксен. Прочитав заготовленное, тиран спросил:

— Ну, как?

— Плохо! — безнадежно махнул рукою Филоксен.

Поэт тут же был отправлен в каменоломню, на рабский труд — тесать камни.

Через какое-то время у тирана снова накопилось изрядное количество стихов — и без Филоксена обойтись он не мог. Измученный непосильным трудом, поэт, едва дослушав декламацию Дионисия, обреченно сказал:

— Отправляй меня скорее назад в каменоломню!

Антонин

Римский император Антонин, удостоверившись, до каких пределов опустела государственная казна, крепко призадумался, как же ее пополнить. С таким вопросом он послал слугу к знаменитому иудейскому мудрецу Раби Иегуде Ханаси.

Мудрец спокойно выслушал посланца и кивком головы пригласил его в свой огород. Там старик начал вырывать из земли зрелые растения, более всего свеклу и морковь, и сажать на освободившееся место молодые побеги.

Время шло. Терпение посланца, наконец, лопнуло:

— Раби! Император ждет… Передашь совет устно или напишешь письмо?

— Не надо никакого письма, — отвечал Иегуда. — Возвращайся во дворец!

Крайне озадаченный посланец вскоре предстал перед грозным императором.

А тот:

— Есть письмо?

— Нет, государь.

— Но мудрейший иудей что-то посоветовал?

— Ничего. В этом, мол, нет необходимости.

— Как?

— Думаю, он просто зазнался. Целый час вырывал зрелые овощные растения и сажал на их место молодые.

Суровое лицо императора расплылось в улыбке.

— Тогда неси ему подарки и поблагодари от моего имени за мудрый совет!

Катон Старший

Обличая соотечественников в роскоши и в мотовстве, Катон Старший негодовал:

— Трудно говорить с желудком, у которого нет ушей!

Он же о римском войске:

— Терпеть не могу воинов, которые в походе дают волю рукам, а в сражении — ногам, у которых ночной храп громче, нежели боевой крик!

Когда речь заходила о памятниках выдающимся римлянам, Катон Старший многозначительно замечал:

— По мне, так уж лучше будет, когда потомки станут спрашивать: «Отчего это у нас нет памятника Катону?», нежели: «За что это Катону поставили памятник?»

Римские сенаторы долго и ожесточенно обсуждали вопрос, как же им помочь возвратиться назад в отечество изгнанникам-эллинам. Учитывая, что изгнали их из родных краев очень давно, что изгнанники уже успели состариться, Катон Старший поднялся во весь свой огромный рост и сказал:

— Отцы-сенаторы! Разве нам нечего делать, кроме как ломать головы над тем, кому хоронить дряхлых эллинских стариков: нашим ли могильщикам здесь, в Италии, либо же эллинским могильщикам там, в Элладе?

Сципион Младший

Римляне долго и упорно воевали с Карфагеном.

Богатый римский юноша из всаднического сословия устроил как-то в военном лагере пышный пир. К столу подали роскошный медовый пирог в виде огромного укрепленного города. Там вздымались высокие башни и без конца тянулись крепостные стены.

— Это Карфаген! — торжественно объяснил хозяин. — Ну-ка, навалимся и уничтожим его!

Так и свершилось.

Все были страшно довольны.

Но тут поднялся присутствовавший там Сципион Младший, которому было поручено командование всей римской армией — пока она не захватит и не сотрет с лица земли настоящий Карфаген.

— Я лишаю тебя всаднического звания! — объявил Сципион хозяину.

Тот взмолился:

— Да за что?

— А за то, — отвечал Сципион, — что ты взял Карфаген раньше, чем сделаю это я!

(Надо отметить, что этот Сципион действительно взял настоящий Карфаген и получил впоследствии прозвание Африканский.)

Аппий Клавдий, очень известный римлянин, соперничая со Сципионом Младшим за звание цензора, похвалялся, что знает по имени каждого римского гражданина, чего не скажешь о Сципионе.

Сципион парировал:

— Ты прав, Клавдий! Но я-то старался не о том, чтобы всех знать, но о том, чтобы меня все знали!

Марий

Врачи хотели исцелить римского полководца Мария, страдавшего болезнью ног. Пока они возились с его левою ногою, орудуя при том ножами, он вытерпел страшную боль, не проронив ни слова. Но когда они хотели взяться за правую ногу, он отрицательно покачал головою:

— Нет! Исцеление не стоит такой боли!

Однажды Марий, по своему усмотрению, предоставил права римских граждан италийским союзникам, воевавшим вместе с Римом. Когда полководца впоследствии обвиняли в нарушении законов, он отвечал:

— Грохот войны заглушал тогда голос законов!

Во время той же войны вождь италийских союзников по имени Силон вызвал Мария на поединок:

— Если ты полководец, то выйди и сразись со мною!

Марий ответил:

— Если ты полководец, то заставь меня выйти и сразиться с тобою!

Сулла

Когда этот римский полководец готовился взять штурмом Афины, то к нему явились эллинские мудрецы и стали рассказывать, какие славные эллины жили и живут в этом городе, какие там существуют школы и тому подобное.

Сулла, едва выслушав их, сверкнул голубыми глазами:

— Убирайтесь прочь! Я ведь не учиться сюда приехал, но римляне приказали мне взять этот город!

Сулла, взяв штурмом Афины, безо всякого стыда начал грабить эллинские храмы, чтобы уплатить награбленным золотом и драгоценностями жалованье своим легионерам.

Когда грабежи докатились, наконец, до священных Дельф, то в тамошнем храме Аполлона воины, «реквизировавшие» драгоценности, вдруг услышали странные звуки, будто бы заиграли хранящиеся там музыкальные инструменты, посвященные богу.

Начальник воинов Кафис прекратил изъятие драгоценностей и отправил по этому поводу донесение Сулле. «Не значит ли все это, что мы разгневали Аполлона?» — такими словами завершалось послание.

Сулла, прочитав в Риме присланное Кафисом, только весело рассмеялся.

— Напиши, — сказал он писцу, — что когда Аполлон играет — это означает, что он очень доволен!

Однажды войско Суллы стояло перед неприступной крепостью. Понимая бессмысленность штурма, полководец приказал воинам рыть глубокие окопы.

На третий день непосильных земляных работ воины взмолились:

— Веди нас лучше на врага! Нет больше сил!

Сулла сначала гордо ответил:

— Я слышу крики не тех, кто хочет воевать, но тех, кто не хочет работать!

Однако крики только усилились, и Сулла сдался:

— Кто хочет воевать — за мною!

Неприступная крепость была тут же взята.

Понтийский царь Митридат, терпя поражения от Суллы, решился вступить с ним в переговоры, но при личной встрече долго молчал, пока молчание не было прервано Суллой:

— Просители говорят первыми! Молчать могут победители!

Цезарь

В юности Цезарь однажды попал в плен к пиратам. Злодеи потребовали от него весьма значительный выкуп. Он же расхохотался, поняв, что они не ведают, с кем имеют дело, и назначил за себя выкуп в два раза больший.

Находясь в плену, Цезарь, в свою очередь, требовал от пиратов тишины и молчания, когда ложился спать, и даже пригрозил повесить их за то, что они вяло восхищаются сочиненными им на судне стихами.

Надо сказать, все вышло именно так, как он и обещал.

Отпущенный после уплаты выкупа, Цезарь собрал необходимые воинские силы, захватил пиратов в плен и распял их.

Однажды молодой Цезарь, вместе с друзьями следуя в Галлию, проезжал какой-то небольшой альпийский городишко. Друзья, осматривая незнакомые места, засомневались:

— Неужели и здесь идет борьба за первенство?

Цезарь тоже внимательно присматривался к чужой жизни.

— Да, — сказал он наконец, — уж лучше здесь быть первым, чем вторым — в Риме!

Друзья часто видели Цезаря задумчивым. Однажды он даже пустил слезу без видимой причины.

Тогда друзья спросили:

— Почему ты так печален?

Он отвечал:

— Разве вам непонятно, ведь в моем возрасте Александр Македонский уже владел многими народами, а я… не совершил еще ничего примечательного!

Во время государственной смуты римский сенат не мог собраться на свои заседания. Пришло лишь несколько человек, в том числе и самый старый сенатор Консидий.

— Почему же остальные не идут? — спросил его Цезарь.

— Боятся злоумышленников, — отвечал старик Консидий.

— Так почему же ты не боишься? — удивился Цезарь.

— А я освобожден от страха моей старостью! — отвечал Консидий.

Однажды, в чужом городе, Цезарю и его свите подали спаржу, заправленную не обыкновенным оливковым маслом, а миррой.

Цезарь спокойно съел это весьма пикантное блюдо и даже пожурил своих спутников:

— Если вам это не нравится, то можете не есть. Но если кто-нибудь из вас станет порицать подобное невежество, тот сам окажется невеждой!

Когда Цезарь прибыл в Египет, то, сходя с корабля, он неожиданно споткнулся и упал. Зная, что на это обстоятельство обратят самое пристальное внимание египтяне, что они сочтут его знаменательной приметой, — Цезарь тотчас поцеловал землю и громко произнес:

— О, Африка! Как я к тебе летел!

Жена Цезаря, по имени Помпея, стала предметом увлечения молодого светского щеголя по имени Клодий. Чтобы встретиться с нею наедине, Клодий переоделся юной арфисткой и в таком наряде пробрался в дом Цезаря, когда там находились одни женщины, справлявшие свой праздник Доброй Богини. Затея Клодия не увенчалась успехом. Он был разоблачен и даже привлечен к суду за нарушение религиозных обычаев.

Цезарь вроде бы не имел никаких претензий ни к Клодию, ни к своей супруге, но после всего этого немедленно с нею развелся, заявив:

— Жена Цезаря должна быть вне подозрений!

Когда в Риме умер консул Фабий Максим, то до конца срока его власти оставался всего один день. Но Цезарь, в то время уже диктатор, назначил консулом на этот срок своего приятеля Каниния Ребилия. Римская знать бросилась поздравлять нового консула.

А Цицерон по этому поводу сострил:

— Поспешу и я, а то еще не застану его в этой должности!

Серторий

Римский полководец Серторий, чтобы доказать своим испанским союзникам нецелесообразность их предыдущих разрозненных боевых действий, придумал нечто необычное: он созвал всенародную сходку и приказал вывести на площадь двух лошадей. Одна из них была старая, обессилевшая, облысевшая, а другая — статная и мощная, с густым и красивым хвостом. Дряхлую лошадь вывел человек могучего сложения, а сильную — хилый человечек, очень маленького роста. Прозвучал сигнал трубы, и оба эти человека тут же принялись вырывать волосы из лошадиных хвостов. У великана ничего из странной затеи не получалось. Действовал он как-то бестолково и бессистемно, а хилый его коллега, наоборот, — был напорист и удачлив. Великан, под смех толпы, вскоре и вовсе оставил свои потуги, а вот хилый быстро справился с задуманным.

Тогда-то слово взял полководец Серторий:

— Видите, други-союзники, насколько важно поступать во всем напористо и умело!

Помпей

Римский полководец Гней Помпей, прозванный Великим, как-то серьезно заболел. К нему направились его военачальники. А дело было в походе. Навстречу им из палатки полководца выскочила очень смазливая молоденькая девушка и куда-то исчезла по своим делам.

— Как себя чувствуешь? Чем ты болеешь? — спросили полководца военачальники, войдя в палатку.

— Страшная лихорадка! — пожаловался Помпей. — Вот только-только что меня оставила!

— Ага! — в один голос сказали военачальники. — Так это она только что попалась нам навстречу!

Август

Римский император Август назначил поэту Вергилию постоянное жалованье в виде… хлеба. Какое-то время спустя, оставшись с ним наедине, император спросил поэта:

— Ты вот обладаешь волшебным даром слова и предвидения. Ты все знаешь… А не можешь ли ты мне поведать, кем был мой покойный отец?

Вергилий отвечал без задержки:

— Наверняка хлебником!

Император удивился:

— Почему же?

— Потому, государь, — отвечал поэт, — что ты постоянно выплачиваешь мне жалованье хлебом!

После этого разговора Вергилий получал свое жалованье государственной монетой.

Император Август как-то заметил, что один молодой грек чересчур похож на него, — ну, как две капли воды. При первом удобном случае император поинтересовался:

— Твоя мать не бывала в Риме?

Молодой грек простодушно ответил:

— Нет, государь. Но мой отец бывал здесь очень часто!

Один старый римский воин был несправедливо в чем-то обвинен и никак не мог найти себе защиты. Но однажды ему повезло. Он попался на глаза императору Августу. Тот его вспомнил. Естественно, воин тотчас поведал о своих бедах. Император тут же велел одному из придворных:

— Пособи ему в его деле!

Но старого воина такие слова императора нисколько не удовлетворили:

— О нет! Император! Когда мы сражались при Акциуме против Антония, и когда надо было защитить тебя от видимой смерти, — разве я поручил тебя своему приятелю, а не собственной грудью закрыл тебя?

Император Август приказал немедленно удалить из войска одного молодого грека, замеченного в каких-то там неблаговидных поступках.

— Да что же я скажу дома, государь? — бросился юноша к ногам императора.

— Скажи, что я тебе не понравился! — отвечал Август.

Умирая, император Август завещал достаточно много денег каждому римскому гражданину. Его наследник Тиберий, однако, ничуть не торопился с выплатой завещанного.

Тогда какой-то находчивый человек решил напомнить об этом новому монарху.

Хоронили вельможу. Находчивый этот человек пробрался к помосту с гробом и стал что-то нашептывать на ухо лежавшему там покойнику.

Нарушителя приличий тут же схватили.

— Что ты там делал? — посыпались вопросы. — Что шептал? Что все это значит?

— А я просил покойного, — отвечал схваченный, — рассказать на том свете императору Августу, что я до сих пор не получил завещанных им денег!

Конечно, о таком необычном происшествии тотчас доложили императору Тиберию. Тот распорядился немедленно выплатить странному человеку все причитавшиеся ему по завещанию деньги, но при этом добавил:

— Как только он их возьмет и пересчитает — тотчас отрубить ему голову! Пускай доложит на том свете Августу, что получил все сполна!

Всякая всячина о царях и полководцах

Когда пергамский царь Аттал пригласил к себе философа Ликида, тот отказался явиться в царский дворец:

— Нет! На статуи лучше смотреть издали!

Когда лидийский царь Алиатт уже продолжительное время осаждал город Приену, надеясь, что союзником ему станет свирепый голод, то мудрец Биант раскормил двух мулов и выгнал их за городские стены — будто бы они сбежали по недосмотру людей.

Царь Алиатт, увидев лоснящиеся бока животных, огорченно вздохнул:

— Пожалуй, надо идти на мирные переговоры!

Узнав о том, Биант посоветовал соотечественникам насыщать везде на улицах и на площадях города огромные кучи песка и прикрыть их сверху тонким слоем зерна.

Когда в город явились для переговоров царские послы, они поразились запасами продовольствия в стенах осажденных, — и мир был заключен незамедлительно.

Когда египетский царь Птолемей III Евергет отправлялся в поход в далекую Сирию, его жена Береника принесла в дар богам свои роскошные волосы. Царица надеялась таким образом обеспечить мужу счастливое возвращение.

И это вроде бы помогло. Царь возвратился цел и невредим.

Счастливые супруги тотчас же отправились в храм, где находились волосы, но… Ужас! Волос там и след простыл. А ведь завладевший ими, и это знали все, мог лишить царицу самой жизни!

Гневу Птолемея не было пределов.

Однако все уладил мудрый астроном Конон, работавший в столице царства, в городе Александрии, когда-то основанной Александром Македонским. Конону как раз в то время удалось открыть новое созвездие[17].

— Это и есть перенесенные на небо волосы царицы Береники! — заявил астроном.

«Уголовное» дело было враз закрыто.

Птолемей III Евергет очень уж хотел овладеть знаниями по геометрии. С такою просьбою обратился он к ученому Эратосфену. Тот, естественно, пошел навстречу. Но уже первые занятия показали, что обучение это — процесс очень сложный и невероятно трудный.

— А нельзя ли как-нибудь покороче растолковать мне эту науку? — заискивающе спросил царь.

Ученый ответил:

— Отнюдь! В геометрии нет царских дорог!

Спартанский царь Евдамид, явившись в Афины, был отведен друзьями, любопытства ради, в Платонову Академию. Увидев там дряхлого философа Ксенократа, который о чем-то страстно говорил беззубым ртом своим многочисленным слушателям, спартанец спросил:

— Что это он здесь делает?

— Он весь в поисках добродетели! — отвечали царские спутники.

— И что он с нею будет делать, когда найдет? — пожал плечами царь Евдамид.

Знаменитый Перикл был инициатором закона, по которому сын афинянина от неафинянки не мог стать полноправным гражданином.

Случилось так, что все последствия этого нововведения Перикл ощутил в первую очередь на самом себе. Большого труда стоило ему умолить народное собрание признать гражданином его младшего сына, рожденного ему красавицей Аспазией, приехавшей из малоазийского города Милета.

Нечто похожее произошло и с другим реформатором — Клисфеном. Он ввел в Афинах остракизм, то есть дал народу возможность изгонять голосованием при помощи черепков любого человека, заподозренного в намерении сделаться тираном, — и сам стал первым афинским изгнанником.

Залевк, законодатель из города Локры, провел закон, наказывавший за прелюбодеяние лишением обоих глаз.

Каков же был ужас законодателя, когда под это наказание подпал его родной сын! Вконец потрясенный отец, во исполнение правосудия, отдал свой собственный глаз, лишь бы не видеть полностью незрячим любимого сына.

Персидские цари, путешествуя по огромным просторам своего государства, возили с собою липовую дощечку и ножик — чтобы не скучать в пути. Обстругивая дощечку, они чувствовали себя весьма занятыми людьми.

Некий тиран Триз, опасаясь государственных переворотов, запретил своим подданным разговаривать друг с другом.

Люди приспособились обмениваться мыслями при помощи различных знаков, кивков головы, ужимок и прочего.

Узнав о том, тиран запретил общаться и знаками.

Тогда жители начали собираться на городской площади и выражать свое негодование плачем и слезами.

Тиран уже приготовился лишить их глаз, но тут они взбунтовались, перебили его телохранителей и убили его самого.

Александр, тиран города Феры, отличался необыкновенной жестокостью.

Однако и с этим человеком как-то произошло нечто необычное.

Однажды трагический поэт Феодор очень проникновенно исполнял в тамошнем театре роль Меропы. Эту женщину, в недавнем прошлом царицу, убийца ее мужа и сыновей принуждал вступить с ним в новый брак. Присутствуя на представлении, тиран расплакался при всем народе и в слезах выбежал из театра.

Впоследствии он оправдывался:

— Это потому со мной произошло, что Феодор уж очень перестарался…

Один софист твердил:

— Главное в человеке — речь!

Спартанский царь Агис, сын Архидама, удивился:

— Выходит, когда ты молчишь, ты вообще ничего не стоишь?

Жестокому царю Котису одно заморское посольство преподнесло в подарок удивительные вазы с невероятно роскошными украшениями.

Царь был в восторге:

— Такого я никогда еще не видел!

Но, щедро одарив послов, Котис тут же вдребезги разбил все подаренные вазы. На вопрос, зачем он так поступил, Котис отвечал:

— А затем, чтобы потом не казнить жестокой смертью тех людей, которые могли бы разбить их нечаянно!

Жители острова Итака, родины всем известного хитроумного царя Одиссея, как-то пожаловались сиракузскому тирану Агафоклу:

— Твои люди, прибитые бурею к нашему острову, увели весь наш скот!

Агафокл в ответ напомнил:

— А ваш царь Одиссей когда-то у нас не только овец забрал, но и пастуху глаз выжег!

(Тиран имел в виду, конечно, историю с одноглазым циклопом Полифемом. Дело в том, что в древности остров Полифема отождествляли с Сицилией.)

Врач осмотрел спартанского царя Клеомброта и почесал себе затылок:

— Не нахожу у тебя ничего плохого!

Царь снисходительно улыбнулся:

— Это потому, что я у тебя никогда не лечился!

Какой-то спартанец постоянно и неумело шутил.

Спартанский царь Плейстонакт, сын легендарного Леонида, заметил ему:

— Ты ведь знаешь, кем становятся люди, которые все время занимаются борьбою?

— Конечно! Борцами.

— А не кажется ли тебе, — продолжал свои рассуждения царь Плейстонакт, — что если кто-нибудь постоянно шутит, то он обязательно станет шутом?

Сесострис, египетский царь, после удачного похода велел запрячь в огромную колесницу четырех пленных царей. Когда несчастные тащили ее во время триумфального военного шествия, то один из них начал чересчур часто оглядываться на быстро вращающееся колесо.

Царь Сесострис заметил это и спросил:

— Что ты там увидел?

— Да вот, победитель, — указал спрошенный кивком головы, — смотрю я на это колесо и удивляюсь, до чего же стремительно несется вверх его нижняя часть, а потом так же стремительно опускается она вниз!

Сесострис, поразмышляв, велел освободить этих четырех пленников.

У сына римского императора Марка Аврелия скончался его любимый учитель.

Мальчик горько плакал. Придворные начали мальчика утешать, твердя о ничтожности учительского звания.

Марк Аврелий сдержал их пыл:

— Дайте вы ему побыть человеком, прежде чем он станет императором!

Римский император Тиберий с большой неохотой смещал военачальников, наместников и пр.

Однажды его спросили, почему он так поступает.

— Охотно отвечу, — сказал Тиберий. — Все люди — что мухи. Да будет вам известно, что когда мухи насосутся чужой крови, то последующие их укусы уже не так чувствительны, как вначале.

Веспасиан, император римский, среди многочисленных государственных налогов, которыми он намеревался пополнить свою казну, ввел плату за посещение общественных уборных. Среди голосов, укорявших его за это нововведение, громче прочих раздавался голос его сына Тита. Тогда Веспасиан велел принести денег из кассы общественной уборной, перемешал их с другими монетами и спросил сына:

— Можешь ли ты отличить, где здесь деньги из уборной? То-то же! Деньги, сын мой, не пахнут!

Египетский бог, по имени Тот, изобрел письмо и явился с составленным им алфавитом к египетскому царю Тамусу с такими словами:

— Вот, царь, это сделает египтян более мудрыми и более памятливыми!

Царь, ознакомившись с алфавитом, изрек:

— Все как раз наоборот! В душах научившихся читать и писать отныне и навсегда поселится забывчивость, ибо все станут полагаться не на свою память, а на эти вот значки. И грамотные люди только для видимости будут казаться мудрыми, ибо мудрость их будет гнездиться не в их душах, а опять же только в этих вот значках.

Мемнон, знаменитый полководец персидского царя, однажды услышал, что его воин ругает Александра Македонского.

Мемнон ударил воина и сказал:

— Я плачу тебе деньги за то, чтобы ты воевал с македонцами, а не за то, чтобы ты бранил их!

Сиракузский тиран Гелон отличался человеколюбием и мягкостью нрава. Однако и на него нашлись заговорщики. Узнав о том, он созвал народное собрание и сам явился туда в полном вооружении. Произнеся взволнованную речь, в которой перечислил все свои благодеяния народу, тиран снял с себя доспехи, остался в одном коротеньком хитоне и сказал:

— Вот я весь в вашей власти!

Граждане постановили изгнать заговорщиков, а тирану воздвигнуть памятник. В бронзе он так и предстал перед народом — в одном коротеньком хитоне.

Ораторы, поэты, художники

Ораторы

Исократ

Оратор Исократ говорил:

— Афины — что гетера. Каждый нормальный мужчина не прочь обладать продажной красавицей, но никто, из уважающих себя, не согласится на ней жениться. Так и Афины. В них трудно жить постоянно. Особенно приезжему.

Оратор Исократ как-то попал на веселую пирушку. Его тут же попросили произнести тост.

Он отказался:

— В чем я силен — то сейчас не ко времени. А что сейчас ко времени — в том я не силен.

Один молодой человек, ужасный болтун, вздумал учиться риторике у оратора Исократа. Тот заломил с него за обучение двойную сумму.

— Но почему? — изумился юноша.

— Да потому, — объяснил Исократ, — что тебя сначала надо научить молчать, а потом уже обучать говорить!

Демосфен

Оратор Демосфен как-то забрел в городскую харчевню и уселся там завтракать. Тут в харчевню с шумом ворвался киник Диоген. Избегая нежелательной встречи, Демосфен юркнул во внутреннюю комнату, но Диоген его заметил и враз закричал:

— Куда? Так ты еще больше забрался в харчевню!

Выступая в судебном заседании, Демосфен увидел, что судьи весьма невнимательно слушают его речь.

— Наставьте свои уши! — сказал многозначительно Демосфен. — Сейчас я скажу вам нечто совершенно новое!

Судьи оживились.

— Один юноша, — продолжал Демосфен, — нанял осла, чтобы доставить груз из Афин в Мегары. В дороге его вконец измотала страшная жара. Тогда юноша освободил животное от груза и попытался устроиться в тени под его брюхом. Но этому воспротивился погонщик осла, который сам невероятно страдал от жары: «Ты нанял осла, но не его тень!» Начался горячий спор, и они отправились в суд. А там…

Тут Демосфен перевел дух.

— Что же было дальше? — дружно загудели судьи. — Говори поскорее!

— Эх вы! — взорвался Демосфен. — Интересуетесь пустяками, а серьезных дел не желаете слушать!

Вор оправдывался в суде:

— Так я же не знал, Демосфен, что это принадлежит тебе!

Демосфен:

— Но ты отлично знал, что это принадлежит не тебе!

Демад, очень одаренный, но весьма неразборчивый в средствах афинский оратор, как-то набросился на Демосфена:

— И кто меня поучает? Только посмотрите! Де-мос-фен! Свинья учит Афину!

— Но эту Афину, — отпарировал Демосфен, — позавчера поймали в чужой постели!

Пифей, в ту пору еще очень молодой, но уже чрезвычайно напористый афинский оратор, как-то упрекнул Демосфена:

— Да все твои речи пахнут оливковым маслом!

(Он имел в виду то обстоятельство, что Демосфен, сидя ночами при пламени оливковой лампы, чересчур тщательно готовил свои речи, предназначенные для произнесения перед народом.)

Демосфен тут же отвечал:

— Да, я знаю: ты очень уж боишься огня светильников!

(Демосфен намекал на то, что Пифей любил ночью погулять вместе со своими многочисленными дружками. Светящиеся окна, естественно, тревожили гуляк.)

Демосфен ни во что не ставил своих коллег-ораторов, но когда к трибуне направлялся Фокион, Демосфен менялся в лице и шептал своим друзьям:

— Вот он, меч острый, направленный в грудь моим речам!

Афиняне как-то отправили к Филиппу Македонскому весьма внушительное посольство. Некоторое время спустя послы возвратились в восхищении.

— Филипп — настоящий красавец! — не уставал повторять один из них.

— Филипп — красноречив! — захлебывался второй.

— Филипп пьет так много вина, но никогда не пьянеет! — кричал третий.

Демосфен, который всегда ненавидел Филиппа, возразил послам:

— И вовсе не так все это надо понимать! Перечисленное вами никак не приличествует настоящему государю! Первое, о чем вы говорите, прилично женщине, второе — риторам, третье, пожалуй, — губке!

Цицерон

Когда молодой еще Цицерон путешествовал по Элладе, греческий философ и ритор Аполлоний Молон попросил его произнести свою речь на греческом языке. Цицерон это сделал, все присутствовавшие эллины выразили бурный восторг. Но сам Молон печально покачал головою.

— Что-нибудь не так мною сказано? — встревожился Цицерон.

— О нет! — вздохнул Молон. — Чудесная речь. Но меня беспокоит то, что единственное наше утешение — образование и красноречие — и то, благодаря твоим способностям, стало уже достоянием римлян!

Римский оратор Гортензий получил в виде взятки золотую статую сфинкса, этакого странного существа наподобие животного, но с женскою обольстительною головою, способного якобы разгадывать всяческие загадки. Об этом «подарке» вскоре узнал весь Рим.

Как-то в суде, отвечая на возражения Цицерона, Гортензий заметил:

— Я, Марк, не умею разгадывать загадок!

Цицерон изобразил на лице страшное удивление:

— Как? Да ведь у тебя дома есть сфинкс!

Выступая перед народом, многие римские ораторы прибегали к громкому крику, — так они надеялись добиться несомненного успеха. Высмеивая их, Цицерон говорил:

— Они кричат из-за своей никчемности и тем самым уподобляются хромоногим людям, которые стремятся сесть на коней, чтобы казаться неуловимыми!

В молодости Цицерон на протяжении целого года исполнял должность квестора на острове Сицилия. Он чрезвычайно много сделал для того, чтобы регулярно снабжать Рим хлебом. Возвращаясь в Италию, Цицерон воображал себе, будто бы римляне только тем и заняты, что говорят о его заслугах. Однако первый же встреченный им знакомый удивленно поинтересовался:

— О, Цицерон! А где это ты пропадал целый год?

Цицерон был страшно разочарован этой встречей.

Цицерон очень высоко ставил древнегреческого оратора и государственного деятеля Демосфена.

Однажды его спросили:

— Какую из речей Демосфена ты считаешь самой лучшей?

Цицерон ответил:

— Самую длинную!

Однажды, выступая перед народом, Цицерон до небес вознес своего знаменитого современника — Марка Красса. Однако через несколько дней он стал его чересчур беспардонно поносить.

При первой же встрече с оратором Красс выразил свое удивление:

— Скажи, Цицерон, разве не ты меня хвалил недавно вот с этой трибуны?

— Да, — отвечал Цицерон. — Хвалил. Но просто ради практики. Я упражнялся в развитии неблагодарной для оратора темы.

Диктатор Сулла, будучи вершителем всех дел в государстве, вывешивал на римских площадях проскрипционные списки. Внесенные туда римские граждане объявлялись вне закона. Их убивали, а их имущество переходило в руки Суллы и доносчиков. Сын же умершего Суллы, разорившись, вывесил на тех же римских площадях объявления о распродаже с аукциона своего имущества.

Прочитав одно из таких объявлений, Цицерон сказал:

— Признаться, оно мне нравится куда больше, нежели объявления его покойного отца!

Публий Коста хотел прослыть в Риме великим правоведом, знатоком всяческих законов, хотя не проявлял к тому ни малейших способностей и не обладал никакими знаниями.

Однажды в суде, пребывая там в качестве свидетеля по какому-то делу, Коста чистосердечно ответил:

— Я ничего не знаю!

Цицерон, ведущий допрос свидетелей, тут же прокричал на всю курию:

— Да я не о римском праве тебя спрашиваю, чудак! Это ты должен знать, о чем здесь спрашивается!

Богач Метелл, человек малообразованный, поставил памятник на могиле своего учителя Диодота — в виде изваяния ворона. Узнав о том, Цицерон сказал:

— И правильно! Диодот научил его порхать, но не говорить!

Когда Цицерон примкнул к Гнею Помпею, а зять его Долабелла оказался в лагере Юлия Цезаря, Помпей не без ехидства спросил оратора:

— Так где же твой зять, Цицерон?

Цицерон не растерялся:

— Там же, где и твой тесть!

(Тестем он назвал самого Юлия Цезаря, поскольку Помпей некогда был женат на дочери Цезаря, будучи старше своего тестя шестью годами.)

Цицеронов зять Долабелла отличался небольшим ростом, что не мешало ему, однако, страстно увлекаться оружием. Однажды он вооружился необыкновенно длинным мечом и в таком виде стал прогуливаться по форуму — центральной римской площади.

Цицерон, увидев его, всплеснул руками:

— О, боги! Кто это привязал моего зятя к такому огромному мечу?

Когда Цицерон находился в лагере Помпея, незадолго до трагического для республиканцев Фарсальского сражения, где верх одержал Юлий Цезарь, какой-то перебежчик от Цезаря к Помпею пожаловался ему:

— Знаешь, Марк, я даже коня с собою не взял!

Цицерон мало надеялся на Помпея. Он тут же ответил:

— Да, мой друг! О коне ты позаботился значительно лучше, нежели о самом себе!

Даже в тягостные минуты жизни Цицерону не изменяло остроумие.

Так, после бегства Помпея из фарсальского лагеря и полного поражения республиканских войск, когда кто-то из уцелевших республиканцев заявил, что у них осталось еще семь легионных орлов (знаки в виде орла служили как бы легионными знаменами), Цицерон отреагировал так:

— Этого, конечно, было бы достаточно, если бы нам предстояло сражаться с галками!

(Цицерон чересчур высоко ставил полководческое умение Цезаря.)

В старости, сидя у себя в тускульском имении, недалеко от Рима, Цицерон любил повторять своему неизменному секретарю, вольноотпущеннику Тирону:

— Друзья — что ласточки. Летом появляются в изобилии, а на зиму исчезают!

Пизон

Римский оратор Марк Пизон строго-настрого наказывал своим рабам, чтобы они не болтали ничего лишнего, а лишь отвечали на вопросы, которые перед ними ставятся.

Однажды он велел рабу пригласить на званый пир высокопоставленного чиновника по имени Клодий.

И вот настало назначенное время. Явились все приглашенные, кроме главного гостя — кроме Клодия. Встревоженный Пизон несколько раз посылал раба на улицу, чтобы тот не упустил момент прибытия Клодия, а гостя все не было и не было.

Отчаявшись, Пизон спросил раба:

— Да хорошенько ли ты его вчера приглашал?

— Я его умолял от твоего имени! — отвечал раб. — Ты же меня отлично знаешь, господин!

— Так почему же он не идет?

— А, так он мне сразу ответил, — вздохнул раб, — что прийти не сможет!

— О, боги! — подпрыгнул взбешенный оратор. — Почему же ты не сказал об этом вчера?

— Господин! — напомнил ему раб. — Ты сам велел нам всем отвечать только на твои вопросы.

Ликург

Оратор Ликург, современник и друг Демосфена, ввел в Афинах закон, запрещавший женщинам отправляться в Элевсин, на тамошние религиозные процессии, в повозках, запряженных парою лошадей. Случилось так, что первой нарушительницей закона стала именно Ликургова жена.

Поэты

Гомер

Гомер, величайший из поэтов мира, сочинивший великолепные поэмы «Илиада» и «Одиссея», в которых до мельчайших подробностей изображена жизнь древних людей, — был, как верили эллины, слепым от рождения.

Жители семи древнегреческих городов из века в век доказывали, что Гомер родился именно в их городе.

Отцом Гомера одни считали бога Аполлона, другие — смертных людей Телемаха, Меона, Мелета, Дмасагора. Матерью его называли то Крефеиду, то Метиду, то Фемисту, то Гирнефо, то Каллиопу, то Поликасту, то Климену, то Евметиду (и этим список не заканчивался).

Спартанец Клеомен находил, что Гомер, более всего воспевавший ратные подвиги благородных эллинов, — поэт для воинственных спартанцев. Гесиод же, добавлял он, написавший поэму о земледельческом труде, — поэт для илотов, спартанских полурабов, также занятых земледелием.

Эзоп

Баснописец Эзоп, следуя когда-то из Афин, встретил усталого путника.

— Сколько часов пути отсюда до Афин? — спросил тот хриплым голосом.

Эзоп ему не ответил.

Путник сердито засопел и поплелся дальше.

Тогда Эзоп его окликнул:

— Эй! Два часа!

Тот:

— Почему же ты сразу не отвечал?

Эзоп:

— Да откуда мне было знать, как быстро ты ходишь?

Огородник поинтересовался у Эзопа:

— Вот я высеваю в землю растения, я их окапываю, ухаживаю за ними, как могу, я их постоянно лелею, — а сорняки все равно вылезают из земли быстрее, чем посеянное мною! Почему?

— Потому, — объяснил Эзоп, — что земля для сорняков — мать родная, она их вскармливает, она их взлелеивает. А для посеянного тобою — земля приходится мачехой!

Хозяин послал Эзопа на рынок с каким-то поручением. А навстречу ему — сам градоправитель.

— Ты куда, Эзоп? — буркнул градоправитель.

— Не знаю! — признался баснописец.

— Издеваешься! Взять его! — приказал градоправитель своим воинам. — Отвести в тюрьму!

— Вот видишь! — возмутился в свою очередь Эзоп. — Разве мог я знать, что попаду в тюрьму?

Фриних

Трагический поэт Фриних написал пьесу «Взятие Милета» — о персидском нашествии. Поставленная на сцене, она заставила афинян проливать горькие слезы. За это автор был приговорен к огромному штрафу и обречен на изгнание. Он так расстроился неожиданным результатом своих трудов, что после всего этого вошел в пословицу: «Фриних испугался как петух».

Эсхил

Драматурга Эсхила афиняне собирались побить камнями за какую-то его неудачную драму. Но тут вмешался младший драматургов брат, по имени Аминий. Отбросив край плаща, он закричал, показывая обрубок руки:

— Вот что осталось у меня после Саламинской битвы!

Эсхила пощадили.

А вот что рассказывали афиняне о смерти своего великого поэта.

Очень старый Эсхил будто бы сидел у ворот собственного дома в сицилийском городе Геле, куда переселился на склоне лет. Под ярким полуденным солнцем сверкала его отполированная временем лысина. Вдруг откуда-то появился огромный орел, птица верховного божества Зевса. Орел схватил в когти громадную черепаху, поднялся к облакам и враз разжал когти. Выпавшая черепаха со свистом угодила прямо в сверкающую лысину.

Софокл

Знаменитый афинский драматург Софокл трудился над трагедиями до глубокой старости (умер девяностолетним). Творчество отвлекало его от занятий собственным хозяйством. Удрученный сын старого трагика отвел его в суд, где намеревался представить отца безумным, надеясь, что сам станет полновластным хозяином дома. Но Софокл показал судьям рукопись своего последнего сочинения и попросил решить, способен ли на подобное безумец.

Прочитав поданное, судьи пожурили Софоклова сына.

А умер Софокл вот по какой причине: он подавился виноградной косточкой.

Еврипид

Каким-то образом заранее узнав содержание новой пьесы Еврипида, афиняне потребовали от автора выбросить из написанного целый кусок, который, якобы, не мог им понравиться.

Перед началом представления Еврипид сам появился на сцене. Он сказал притихшим в ожидании зрителям:

— Я пишу пьесы для того, чтобы учить вас, а не для того, чтобы у вас учиться!

Еврипид всегда с величайшей ответственностью относился к своему творчеству. Как-то он признался:

— За целый день я могу написать не более трех стихотворных строчек. Да и то с огромным напряжением.

Узнав о том, один незначительный афинский поэт просто поразился:

— Вот так великий! Да я за день могу написать целую сотню великолепных строчек!

При личной встрече с ним Еврипид заметил:

— Между нами действительно существует огромная разница. Но главная заключается в том, что твоих пьес хватит только на три дня, а мои пьесы пишутся для вечности!

А вот что говорили афиняне о смерти великого Еврипида.

На семьдесят пятом году жизни его будто бы разорвали ошалелые псы, когда он в позднее время возвращался домой с любовного свидания с ключницей македонского царя (на старости лет Еврипид жил при македонском дворе).

Агафон

Некто Агафон очень часто пользовался в своих стихах противопоставлениями. Его приятель попытался их вычеркнуть.

— Что ты делаешь? — закричал Агафон. — Ты выбрасываешь из Агафона… Агафона!

Симонид

Поэт Симонид просил Фемистокла помочь ему в каком-то запутанном судебном деле.

Фемистокл попытался объяснить поэту причину своего отказа:

— Пойми, Симонид! Если бы ты, скажем, в своих стихах поступил против законов поэзии, стали бы эллины считать тебя великолепным поэтом? Так вот, стану ли я, Фемистокл, противодействовать законам государства?

Сицилийский тиран Гиерон поручил Симониду дать ответ на вопрос, что такое «бог».

Поэт попросил:

— Предоставь мне на размышление один день.

Но по истечении этого срока он заявил:

— Подожди еще два дня!

А через два дня удивил новой просьбой:

— Подожди еще три дня!

И так продолжалось до тех пор, пока тиран не возмутился:

— Да когда же будет ответ?

Поэт объяснил:

— Видишь ли, чем больше я над этим думаю, тем больше понимаю, насколько это сложный вопрос!

Менандр

Каждый год в Афинах, в праздник так называемых Великих Дионисий, ставились новые пьесы. Кто-то из друзей афинского комического поэта Менандра напомнил ему:

— Дионисии-то на носу, а ты еще не написал новой комедии!

Менандр беззаботно махнул рукою:

— Почему нет? Готова. Осталось только стихи к ней сочинить!

Второстепенный афинский поэт Филемон часто побеждал в поэтических состязаниях гениального Менандра. Удавалось ему это по причине его хитрых замыслов, личных связей, влиятельных друзей и прочего.

Повстречавшись как-то с Филемоном, Менандр поинтересовался:

— Не в обиду тебе будь сказано, Филемон, ты не краснеешь, когда меня побеждаешь?

Варрон

Марк Теренций Варрон устроил у себя однажды пир. Ему хотелось, чтобы число гостей точно соответствовало числу муз — девяти. Так, впрочем, и получилось. Да вдруг появился еще один гость — шут.

— Уходи! — попробовал прогнать его дворецкий Варрона. — Ты уже десятый!

— Ничего подобного! — стал сопротивляться шут. — Пересчитай нас заново, только начни с меня.

Художники

Первые эллинские живописцы

Первые эллинские живописцы были настолько неискусны в своем занятии, что выручало их лишь умение читать и писать. Изобразив что-либо красками, они тут же спешили пометить изображенное словами: «Это бык», «Это лошадь», «Это человек». Иначе зрители оставались бы в недоумении.

Зевксис

Зевксис и Паррасий, два знаменитых эллинских художника, постоянно соперничали между собою в своем искусстве.

Однажды Зевксис так удачно написал красками виноградную кисть, что обманутые ее видом птицы бросились клевать соблазнительные для них ягоды.

Тогда Паррасий выставил свою доску, на которой изобразил полотняный холст.

Зевксис, приблизясь к выставленному с намерением откинуть с него полотно, наконец понял, что введен в заблуждение, и вздохнул:

— Ты победил, Паррасий! Я обманул лишь птиц, но ты — самого художника!

Зевксис, написав «Елену», начал брать деньги за осмотр этой чудесной картины.

И вскоре разбогател.

Эллины прозвали его картину «гетерой» (то есть продажной женщиной).

Зевксис, все так же неустанно соревнуясь с Паррасием, написал как-то красками фигурку мальчика, несущего виноградную кисть. И снова обманутые мастерством художника птицы бросились клевать ягоды.

Но Паррасий в этот раз похвалил Зевксиса с оговоркой:

— Виноград ты написал как бог, а вот мальчик у тебя получился не ахти как: его не боятся птицы!

Поликлет

Знаменитый скульптор Поликлет как-то решил сделать два скульптурных изображения одного и того же человека. Одну статую он лепил, прислушиваясь к советам каждого посетителя и тут же внося рекомендуемые изменения. Вторую — по усвоенным им традиционным законам искусства.

Когда работы были готовы — скульптор выставил их на всенародное обозрение. Одну из них зрители единодушно хвалили, возле другой — смеялись и негодовали.

Поликлет сказал:

— Та скульптура, которую вы осмеиваете, — то ваша работа. Другая — моя.

Никомах

Живописец Никомах был настолько потрясен новой картиной знаменитого Зевксиса, под названием «Елена», что своим поведением привел в изумление окружающих.

Кто-то его спросил:

— Да что ты так переживаешь?

Никомах отвечал:

— Ты бы не спрашивал меня, если бы у тебя были мои глаза!

* * *

Портреты, исполненные одним афинским живописцем, отличались необыкновенным изяществом. Зато дети художника, наполнявшие криками его просторный дом, поражали гостей своей некрасивостью.

Кто-то из посетителей выразил по этому поводу удивление, но художник в ответ только посмеялся:

— Это потому, что портреты я пишу при дневном освещении, а детей создаю ночью!

Другой афинский художник никак не мог добиться на своих досках сходства с натурой.

Над ним вечно потешались. Один же остряк так просто и заявил:

— Да этого ему не добиться никогда! У него самого десяток детей, а ни один ребенок не похож на своего отца!

Апеллес

Какой-то вертлявый художник однажды расхвастался:

— Вы себе представить не можете, до чего же быстро написал я вот эту картину!

Знаменитый живописец Апеллес, присутствующий при том, остановил его:

— Ты мог бы нам этого и не говорить! Это же видно по картине!

Апеллес, закончив новые свои картины, обычно выставлял их на балконе собственного дома, а сам прятался за портьерой и выслушивал суждения о его живописи из уст прохожих людей. Они же часто высказывали очень дельные замечания, которые художник тут же учитывал. Так, однажды, какой-то бойкий башмачник уловил, что Апеллес не совсем верно изобразил сандалии.

— Что правда, то правда, — согласился про себя Апеллес и внес соответствующие поправки.

Но когда башмачник на следующий день, увидев результаты своих замечаний, начал прохаживаться относительно вроде бы неправильно изображенной ноги, то Апеллес, против своего обыкновения, не сдержался и крикнул из-за портьеры:

— Ты рассуждай не выше башмака!

Александр Македонский рассматривал в городе Эфесе свой портрет, исполненный Апеллесом.

Царь молчал. Живопись ему не понравилась. Он даже отошел в сторону, так что портрет попал в поле зрения его коня Букефала. И вдруг конь заржал, решив, очевидно, что видит на доске не красочное изображение хозяина, но его живого.

Апеллес, внимательно за всем наблюдавший, радостно воскликнул:

— Царь! Клянусь Зевсом — твой конь понимает живопись лучше, нежели ты сам!

Протоген

Художник Протоген, друг Апеллеса, жил на острове Родосе. Он отличался особым усердием при работе над своими картинами. Эллины говорили, что он в течение десяти лет писал бегущую собаку, добиваясь впечатления, чтобы пена, падающая из ее рта, казалась настоящей. Но желаемого добился лишь тогда, когда в сердцах швырнул на полотно губку, пропитанную белой краской.

Над другой своей картиной он трудился целых семь лет. Молва о стараниях художника разошлась так далеко, что воевавший с родосцами македонский царь Деметрий приказал своим войскам обойти стороною город, в котором работал Протоген, — чтобы не помешать.

Когда же картина была наконец готова — ее увидел Апеллес. Он очень долго не мог произнести ни слова, а когда заговорил, то сказал следующее:

— Да, Протоген! Велик этот труд, велико и мастерство! Вот только недостаточно здесь очарования. Присутствуй оно — и с тобой не сравнился бы никто из взявших в руки кисть!

Разное

Спартанцы

Персидский воин пригрозил:

— Мы выпустим столько стрел из луков, что они закроют солнце!

Спартанец спокойно отвечал:

— Будем сражаться в тени.

Один из понтийских[18] царей купил себе спартанского повара, чтобы тот готовил ему знаменитую спартанскую «черную похлебку». Когда же царь попробовал пикантное блюдо, то страшно рассердился:

— Это невозможно взять в рот!

— Царь! — улыбнулся в ответ на его затруднения повар. — Прежде, чем есть эту похлебку, надо искупаться в нашей реке — в Эвроте!

Одна чужеземка как-то заметила жене спартанского царя Леонида:

— Вы, спартанки, единственные женщины в мире, которые делают со своими мужьями все, что захотят!

— Да, — отвечала та. — Но ведь мы одни и рожаем мужей.

Молодой спартанец как-то не встал со своего места, когда в помещение вошел полководец Деркелид. Свое поведение юноша объяснил так:

— У тебя, Деркелид, нет сына, который впоследствии мог бы встать передо мною!

Спартанца спросили:

— Если у вас кто-нибудь будет замечен в прелюбодеянии — какое наказание его ожидает?

— О! Он оплатит штраф в виде огромного быка, который сможет протянуть шею с вершин Тайгета, чтобы напиться воды в Эвроте! — ответил спартанец.

— Да разве бывают на свете такие огромные быки? — поразились спрашивающие.

— А разве бывают в Спарте прелюбодеи? — развел руками спартанец.

Афиняне смеялись, видя, до чего коротки у спартанцев мечи.

— Их легко проглотит любой фокусник! — уверяли они.

Спартанский царь Агис не соглашался:

— Это, однако, не мешает нам доставать ими любого врага!

Какой-то человек надоедал спартанцу Демарату своим весьма глупым вопросом:

— Кто же из спартанцев лучше всех?

Демарат, наконец, не выдержал:

— Да тот, кто менее всего похож на тебя!

Один афинский оратор высокомерно заметил:

— Вы, спартанцы, неучи!

— Совершенно справедливо, — согласился спартанский полководец Павсаний. — Мы ведь не научились у вас ничему плохому!

Молодому спартанцу предложили в подарок петухов, которые дерутся, пока не падут мертвыми.

— Нет, — не принял он подарка. — Мне бы таких, которые убивают своих противников!

Спартанец, победив в соревнованиях всех своих противников, решительно отказался от наград.

— Какая же тогда тебе польза от твоей победы? — удивились зрители.

— О! — отвечал он. — В будущих сражениях мне разрешат идти на врага впереди всего нашего войска!

Спартанец, приехав в Афины, попал на судебное заседание, где какого-то афинянина осудили за безделье. Тот шел, низко опустив голову.

Спартанец бросился к нему:

— Я хочу познакомиться с человеком, осужденным за любовь к свободе!

Один спартанец не попал в отряд из трехсот отборных воинов. Однако возвратился он домой в великолепном настроении:

— Я очень рад, что у нас нашлось триста граждан, которые гораздо достойнее меня!

Спартанца, прибывшего к персидскому царю в составе посольства, спросили, явился ли он от себя лично, или же от имени государства.

— Если добьемся здесь успеха, — был ответ, — то от государства. Если нет — от себя лично.

Когда Александр Македонский окончательно возгордился своими подвигами и повелел всем эллинам считать его богом, спартанцы приняли такое постановление: «Если Александру угодно быть богом — пусть им будет!»

У спартанцев бытовал такой обычай: каждые десять дней их юноши должны были в нагом виде показываться перед должностными лицами — эфорами. Если у юноши вырабатывалась прекрасная осанка, рельефно выделялись мышцы — это вызывало всеобщее восхищение и одобрение. Если же молодое тело заплывало жирком — юного спартанца тут же нещадно секли.

Как-то к спартанцам явился посол из дальней страны. Говорил он долго и нудно. Закончив речь, спросил:

— Каков же будет ваш ответ?

Спартанцы не задумывались ни мгновения:

— Да так и передай: ты едва смог завершить свою речь, а у нас еле хватило терпения ее выслушать!

Старика спартанца спросили:

— Для чего это ты отрастил такую длинную бороду?

Он признался:

— Для того, чтобы постоянно видеть ее и не наделать никаких глупостей!

Как-то один спартанец, полагая, что мясо соловья под стать его чудному голосу, ощипал бедную птицу, но вынужден был разочароваться:

— Эхма! Да тут только один голос, и ничего больше!

Спартанец сказал жителю южноиталийского греческого города Метапонта:

— Вы, метапонтийцы, такие трусливые парни…

Тот оскорбился:

— Однако мы завоевали много земель!

Спартанец удивился:

— О! Да вы вдобавок еще и лгуны!

Какой-то чужеземец, приехав в Спарту, очень долго простоял на одной ноге.

— Не думаю, спартанцы, — гордо обвел он собравшихся усталыми глазами, — чтобы кто-нибудь из вас простоял так долго на одной ноге!

Спартанцы, расходясь, бросили ему:

— Это верно. Но любой наш гусь тебя перестоит!

На невольничьем рынке богатый эллин увидел пленного спартанского мальчишку.

— Если я тебя куплю, — спросил богач, — будешь ли ты себя вести как честный человек?

— Да! — отвечал мальчик. — Буду вести себя честно, даже если не купишь!

Спартанца спросили:

— Эта дорога в Спарту безопасна?

Он:

— Да кому как! Львы здесь гуляют, где они вздумают, а на зайцев мы охотимся возле наших палаток!

На Олимпийских играх как-то появился очень старый человек. Желая понаблюдать за соревнованиями атлетов, он никак не мог отыскать для себя свободного места, везде его встречали насмешками и оскорблениями. Молодые афиняне вроде бы и подзывали старика, но не вставали с места, когда он приближался. Однако стоило старику оказаться вблизи сидящих спартанцев, как все спартанские мальчики, юноши и зрелые мужчины, вскочили на ноги.

Старик даже прослезился.

— Только в Спарте и выгодно стареть! — прошамкал он.

Однажды к тирану Лигдамиду на остров Наксос прибыли спартанские послы. Он велел передать им, что принять их не сможет, поскольку болен.

Спартанцы очень удивились:

— Так ведь мы же не бороться с ним собираемся?

Один спартанец поклялся, что бросится вниз головою с высочайшей Левкадской скалы. Однако, забравшись наверх, спартанец передумал.

Когда его стали упрекать за пустые обещания, он оправдывался:

— Да, видит Зевс, клятвы мои оказались не такой высоты, как эта скала!

Кто-то предложил спартанской молодке вступить с ним в интимную связь.

Она отрицательно покачала головою:

— Раньше я слушала указания моего отца, а теперь во всем подчиняюсь своему мужу. Вот и обращайся к нему за разрешением!

Прочие эллины и римляне

Какой-то схоласт въехал верхом на коне на палубу судна. На вопрос, почему же он не спешивается, схоласт скороговоркой отвечал:

— Я очень спешу!

Некий кифарист, по имени Стратоник, повесил в своей школе маски девяти муз и поставил статую бога Аполлона. Но учеников у него насчитывалось только два. Когда же его спрашивали о количестве учеников, он отвечал:

— С божьей помощью — двенадцать!

На первом пограничном столбе между Афинами и Пелопоннесом со стороны Афин было выведено крупными буквами: «Не здесь Пелопоннес, здесь Ионийский край», со стороны Пелопоннеса: «Вот где Пелопоннес, Иония не здесь!»

Когда спартанцы, под водительством полководца Лисандра, победили афинян, они потребовали снести так называемые «Длинные стены» — оборонительные сооружения, что опоясывали Афины вместе с портовым городом Пиреем. Афиняне были вынуждены согласиться.

Демагог Клеомен спросил Ферамена, внесшего в народное собрание соответствующее предложение:

— Как же ты осмелился пойти наперекор Фемистоклу, который возвел эти стены против воли спартанцев?

Ферамен ответил:

— Как Фемистокл возвел их для блага народа, так и разрушим их во благо народа!

У атлета Демократа болели ноги. Придя на Олимпийские игры, он чертою обвел место, где стоял, и сказал всем желающим спортсменам:

— Ну-ка, попробуйте меня отсюда вытащить…

Сделать этого не удалось никому.

Демократ получил венок победителя.

Приехав на берега Черного моря, некий эллин был поражен видом полуголого скифа, который спокойно стоял на жестоком морозе.

Эллин почти прошептал:

— И тебе не холодно?

— А твоему лбу? — спросил его скиф.

— Нет, — удивился эллин.

— Так вот и мне не холодно, — пояснил ему скиф. — Потому что мое тело — сплошной лоб!

Нищий прикорнул как-то под ветхим каменным забором. Ему привиделся бог Аполлон. Бог обратился к нему со словами:

— Скорей просыпайся и беги поживей отсюда! Забор сейчас упадет!

Нищий тотчас проснулся и едва успел отбежать, как забор превратился в груду камней.

Нищий воздел к небесам руки:

— О, милостивый бог! Как же ты меня любишь!

Следующей ночью, едва этот нищий забылся во сне, как Аполлон предстал перед ним снова. Но как гневен был вид олимпийского бога! Голос его дрожал:

— Почему тебе вздумалось, несчастный, что я тебя люблю? Просто тебе суждено погибнуть на виселице, но никак не под грудою камней!

Ферамен находился в своем доме. Едва он из него вышел, как дом рухнул.

Сбежались соседи. Все охали, радуясь такому счастливому для Ферамена исходу.

А Ферамен:

— Для чего ты меня спас, Зевс всемогущий? Для какой иной судьбы?

Вскоре, по приказу афинских правителей, называемых Тридцатью тиранами, Ферамену пришлось выпить яд.

Врач Менекрат после многих удачных исцелений своих больных настолько зазнался, что стал называть себя Зевсом. Он ходил в длинной белой одежде и в роскошной золотой короне. Гордыня его возросла до того, что свое письмо к македонскому царю Филиппу этот врач начал так: «Менекрат-Зевс желает Филиппу здравствовать!»

Филипп Македонский, тонко уловив ситуацию, нашел время ответить своему корреспонденту: «Филипп желает Менекрату быть здоровым! Советовал бы тебе поскорее отправиться в Антикиру».

(Антикира в древней Элладе славилась своей травою, которая исцеляла душевнобольных.)

Очевидно, общение этих двух людей продолжалось очень долго.

Царь Филипп однажды устроил пышное торжество и пригласил на него Менекрата, «понимая», с кем имеет дело. Врача поместили на отдельном пышном ложе, перед которым поставили вместо привычных яств один треножник с благовониями, — как перед настоящим богом! Прочие столы ломились от царских угощений. Там насыщались бесчисленные гости.

Менекрат долго радовался чести и долго крепился, но когда вконец проголодался — терпение его лопнуло и стало понятно, кто он на самом деле.

— Меня здесь оскорбили! — закричал Менекрат и убежал из дворца, глотая слюну.

Эллинов забавляло то, что ливийцы (африканцы) с большим почетом хоронят всех своих соотечественников, которых растоптали слоны. При этом непременно распевались гимны с такими словами: «Воистину доблестен тот, кто вступил в борьбу со столь мощным зверем!»

У персов, восточных соседей эллинского народа, тоже допускалась определенная демократия. Скажем, каждый свободный человек там мог давать царю свои советы, стоя на золотой дощечке. Дощечка та предназначалась в подарок дающему советы, если, конечно, он оставался в живых. Потому что его нещадно при этом били: как, мол, осмелился давать советы мудрому царю?

Один эллин с острова Хиоса, разозлившись на своего раба, решил наказать его весьма оригинальным способом. Обычно провинившегося посылали на мельницу, или в каменоломню, где изнуряли непосильным трудом. Хиосец же закричал:

— Не на мельницу тебя отправлю, но в Олимпию!

(Жариться на палящем солнце, наблюдая за состязаниями участников Олимпийских игр, — вот настоящее мучение!)

Учитель из города Сибариса очень строго наказал своего воспитанника, поднявшего на дороге сушеную фигу, однако сам ее тут же съел.

Архимеда с детства привлекала наука геометрия. Думая о ней, он забывал обо всем: о пище, сне, уходе за собственным телом. Если же его все-таки отправляли в баню — он и там рисовал пальцами геометрические фигуры на своем теле, щедро умащенном оливковым маслом.

Уже в юности Архимед просил своих многочисленных друзей:

— Когда умру — поставьте на моей могиле шар, вписанный в цилиндр, и напишите там, во сколько раз описанное тело больше вписанного!

Архимед как-то отослал царю Гиерону письмо: «Будь рядом с нашей Землею какая-нибудь иная, я бы перешел на нее и сдвинул бы нашу Землю с места!»

Удивленный Гиерон при встрече сказал ученому:

— Тебе же никто не поверит!

Но Архимед гнул свое. И царю пришлось посодействовать ему в отыскании доказательств.

В Сиракузах, родном городе Архимеда, по заказу египтян как раз была выстроена огромная триера. Судно получилось настолько тяжелым, что его не могли сдвинуть с места все жители Сиракуз, собравшись вместе. Архимед же придумал нечто такое, при помощи чего с громадиной справился всего-навсего один царь Гиерон, сидя на крепком стуле в тени оливкового дерева.

Восхищенный царь после этого издал указ: «Отныне Архимеду должны верить все жители Сиракуз, что бы он там ни сказал или ни написал!»

Царь Гиерон как-то заказал себе новую корону из чистого золота. Заказ был выполнен в срок, корона сидела просто как влитая на царской голове, однако в царском уме неожиданно возникло подозрение: «А нет ли здесь обмана? Да чистое ли это золото? Не подмешано ли серебра?»

И тут царь вспомнил об Архимеде.

— Слушай, — сказал он вызванному во дворец ученому. — Ты бы не смог в этом разобраться, не разрушая короны?

Архимеду не привыкать было решать головоломки. Он тут же задумался.

Решение, как известно, пришло в бане. «Надо погрузить корону в воду! Вытесненная металлом вода поможет определить вес короны!»

— Эврика![19] — закричал Архимед и голый бросился по улицам домой. — Я нашел решение! Эврика!

Когда римляне осадили Сиракузы, они долго не могли их взять, поскольку непрестанные усилия римских воинов разбивались о хитроумные замыслы Архимеда, который выдумывал все новые и новые оборонные машины и приспособления. В конце концов римляне настолько отчаялись в своих предприятиях, что стоило им заметить над крепостной стеною высунутый конец каната или бревно, полено, как они тут же кричали: «Вот оно! Вот оно!» — и бросались наутек.

Когда же римляне все-таки взяли город, то Архимед, погруженный в свои занятия, даже не очень понял, что его уже куда-то ведут римские воины. А вели его к римскому полководцу Марцеллу, который строго-настрого приказал доставить к нему такого важного пленника. Не желая отрываться от своих размышлений даже в дороге, Архимед крикнул слугам:

— А ну-ка дайте мне с собою какое-нибудь орудие!

Он имел в виду, конечно, геометрический инструмент, но римские воины, и без того перепуганные разговорами о загадочном и страшном Архимеде, едва заслышав слова об орудии, тут же срубили ученому голову, опасаясь, что иначе они сами никогда уже больше не увидят полководца Марцелла.

Знатный римлянин затеял бракоразводный процесс с молодой красавицей женою. Судьи страшно удивлялись его желанию и старались отговорить от задуманного.

— Да разве она бросила хоть малейшую тень на ваши супружеские отношения? — изощрялись они в спасительных вопросах.

— Нет, — отвечал спокойно вельможа.

— Разве она не из знатнейшего римского рода?

— Разве она не красавица?

— Разве она не любит тебя?

Римлянин вроде бы соглашался:

— Да будто бы все так…

— Тогда в чем же дело?

— Взгляните-ка на вот эту мою сандалию! — сказал он наконец. — Всем она хороша, а я хочу ее выбросить. И никто, кроме меня, не скажет, где сандалия жмет мне ногу. Так и с женою.

Нуманцы, жители Нуманции, города в Испании, как-то потерпели поражение от римлян, которых возглавлял присланный туда полководец Сципион Младший.

Старики их укоряли:

— Будто вы сражались не с теми же римскими баранами, которых мы всегда побеждали?

Молодые нуманцы тяжело вздыхали:

— Бараны те же, да пастух у них новый!

Зевс и Аполлон побились об заклад, кто дальше пошлет стрелу из лука.

Вот Аполлон напрягся, стрела его, звеня, пролетела очень большое расстояние. Но всемогущий Зевс преодолел его одним шагом.

Надпись на пьедестале эллинской статуи:

Кулачному бойцу

АПИСУ

от его благодарных коллег:

он никого из нас никогда не побил!

— Стратофон! Что это с тобою, парень?

— Да вот целых четыре часа дрался на кулаках!

— Надо же! Хитроумного Одиссея его пес Аргос узнал после двадцатилетнего отсутствия. А тебя после этих четырех часов родная мать не узнает!

Эллинский атлет Милон из города Кротона, что стоял на италийском берегу, отличался необыкновенной телесной силою и был неизменным победителем на Олимпийских, Пифийских[20], Истмийских и Немейских[21] играх.

А начиналось все это вот каким образом. Юный Милон, еще только мечтавший стать сильным человеком, взвалил себе на плечи маленького теленка. Животное оказалось послушным, не брыкалось, любило смотреть на мир с высоты человеческого роста. Милон таскал его на себе повсюду, вроде бы вовсе не замечая, что теленок с каждым днем набирает вес и увеличивается в размерах.

А закончилось все тем, что возмужавший Милон, через четыре года, прибыв в Олимпию, пронес своего питомца через весь огромный стадион, под ликующие крики зрителей. Надо ли говорить, что теленок к тому времени превратился уже в гигантского быка. Атлет посвятил его олимпийским богам, для чего убил животное ударом своего мощного кулака. И съел все жертвенное мясо в течение одного дня.

Став постоянным победителем на различных играх, пользуясь необыкновенным почетом во всем эллинском мире, Милон всегда оставался патриотом родного города Кротона. Именно благодаря его стараниям в 510 году до н.э. кротонцы победили напавших на них жителей города Сибариса.

А Милон и дальше заботился о том, как стать еще более сильным. Частенько отправлялся он в ближний лес и, заметив расщелину в крепких древесных стволах, расщеплял эти стволы своими прямо-таки железными руками. Однажды, когда он пытался проделать нечто подобное, руки его застряли в стволе огромного дерева, и без посторонней помощи он не мог высвободиться. Тут на него набросились хищные дикие звери.

Так погиб этот необыкновенный человек.

Два римлянина поспорили о том, кто из них выразится самым кратчайшим образом.

Один сказал:

— Ео rus! (Иду в деревню!)

Второй, помедлив, ответил:

— I! (Иди!)

В римском театре шла пьеса «Ромул». На сцене появились актеры, загримированные под Ромула и Рема, первых римских царей. И вот Ромул обращается к Рему:

— О, Remus! (О, Рем!)

Едва он успел произнести эти слова, как зрители с шумом поднимаются с мест, вскидывают к небу руки и начинают молиться.

(Все дело в том, что зрители поняли произнесенные слова как «Oremus!» — «Давайте помолимся!»)

Голодный волк как-то услышал из деревенской хижины плач ребенка и крик его матери:

— Если не перестанешь плакать — отдам тебя волку!

Восхищенный хищник прощелкал там зубами целый день.

Но к вечеру из хижины донеслось:

— Не плачь! Мы убьем волка!

Зверь поплелся в лес как побитый.

На кончик воловьего рога уселась муха.

— Если тебе тяжело, — сказала она волу, — так я тотчас же улечу!

Олененок говорит старому оленю:

— Отец! Ты намного крупнее телом собак. Ты превосходишь их в скорости бега. Твоя голова вооружена мощными рогами. Однако, заслышав собачий лай, ты непременно ударяешься в бег. Почему?

Старый олень опускает рогатую голову:

— О, сын… Таков закон природы…

Однажды огромный лев отдыхал в лесу. Невдалеке играли шумные мыши. Мышонок нечаянно задел львиный нос. Лев схватил мышонка. Тот запищал:

— Отпусти меня! Я тебя отблагодарю!

Лев расхохотался:

— Как?.. Однако я великодушен. Беги!

Вскоре лев сам попал в расставленные охотниками сети. Услышав его отчаянное рычание, мышонок перегрыз сеть.

Лев был спасен.

Два закадычных друга, путешествуя по лесу, неожиданно наткнулись на медведя. Один из них, испугавшись, мигом оказался на высоком дереве. Второй, сообразив, что в одиночку с медведем не справиться, припал к земле и прикинулся мертвым, зная, что медведи не едят мертвечины.

Так и получилось.

Медведь его тщательно обнюхал и ушел прочь.

Спустившийся с дерева приятель между тем попытался превратить случившееся в забавную шутку:

— Что прошептал тебе медведь?

В ответ прозвучало:

— Отличную поговорку: «Верный друг — редкая птица!»

Олень рассматривал в воде собственное отражение. Он успел похвалить свои великолепные рога и начал бранить свои тонкие длинные ноги, как вдруг неподалеку раздался собачий лай. Олень бросился в лесную чащу и вмиг запутался рогами в густых ветвях. Собаки тотчас впились ему в бока.

«Эх! — подумал олень в последние мгновения жизни. — Я так ругал свои ноги, а они меня спасли бы, и так хвалил рога, — а они-то меня и подвели!»

Однажды пахарь оставил на ниве плуг с ярмом, а сам погнал волов на водопой. К ярму приблизился вышедший из леса волк, стал его лизать, чуя на дереве дразнящий запах воловьей шкуры. Наконец запутался в ремнях и вдруг потащил ярмо с плугом по полю, да так быстро, что возвратившийся пахарь, завидев все это, восхищенно закричал:

— Ах, ты, негодяй! Вот бы приучить такую силу к полезному труду!

Старик, неся вязанку хвороста, так измучился, что упал и в изнеможении запричитал:

— Ох, смерть моя! Где ты?

А смерть уже тут как тут:

— Ну?

Старик взглянул на ее холодящие воображение кости, вздохнул и обреченно промолвил:

— Помоги-ка мне забросить на плечи эту вязанку!

Какой-то врач лечил полуслепую старуху. Нанеся ей мазь на глаза, он пользовался тем, что старуха временно ничего не видела, забирал у нее в доме какую-нибудь ценную вещь и уходил.

Когда лечение завершилось, врач потребовал платы. Старуха платить отказалась. Тогда врач потащил ее в суд.

В суде старуха заявила:

— Что с того, что он меня лечил? Если до лечения я видела в доме все свои вещи, то теперь не вижу почти ни одной!

Какой-то юноша на полупустынной дороге из Афин в Мегары нагнал весьма дряхлую старуху. Видя ее беспомощность, он усадил ее себе на плечи и понес. Через определенное время теплое тело старухи, которая постоянно подпрыгивала на его плечах, возбудило в молодом человека страстное желание. Он снял старуху с плеч и овладел ею. А та только спрашивала:

— Ну, что это ты со мною делаешь?

Наконец, юноша ответил:

— Да вот немного приустал. Так решил тебя построгать, чтобы стала легче!

Затем они снова двинулись в путь.

Через какое-то время старуха, все так же сидя у юноши на плечах, заботливо спросила:

— Ты еще не устал? Если тебе тяжело, так можешь меня еще построгать!

Сципион Назика, знаменитый римский государственный деятель, однажды наведался к поэту Эннию.

— Хозяина нет дома! И не скоро он вернется! — сказал ему Энниева служанка.

Сципион понял, что поэт на самом деле дома, что служанка обманывает его по приказу своего господина, — но, ничего не сказав, повернулся и ушел.

На другой день уже поэт явился к Сципиону и спросил привратника:

— Хозяин дома?

Вместо привратника ответил из-за перегородки сам Сципион:

— Его нет дома!

Энний был поражен:

— Думаешь, я твоего голоса не узнал?

Сципион, появившись из-за перегородки, упрекнул гостя:

— Эх ты! Я твоей служанке поверил, а ты не веришь мне самому!

Коринфский тиран Периандр хотел посоветоваться с Фрасибулом, тираном милетским, как лучше управлять государством. С этой целью отправил в Милет своего верного слугу.

Фрасибул, выслушав посланца, повел его на ячменное поле и палицей стал сбивать не в меру высоко взметнувшиеся колосья.

— Передай своему правителю, — наконец сказал Фрасибул озадаченному посланцу, — пусть и он поступает подобным образом со всеми выдающимися своими гражданами. И все будет в порядке.

Фрасибул, тиран милетский, опасаясь мести недругов, никак не желал, чтобы людям была известна его могила. Чувствуя приближение смертного часа, он придумал такую хитрость.

Поздней ночью во дворец были собраны преданные тирану люди. Фрасибул вызвал сначала двоих юношей и сказал им:

— Отправляйтесь сейчас же по круговой дороге. Первого человека, который вам встретится, убейте и тут же похороните!

Спустя какое-то время, тиран пригласил уже четверых юношей.

— Следуйте за теми двумя и как настигнете их — убейте их и похороните! — тихо прозвучал его приказ.

Еще через какое-то время в покоях тирана стоял уже большой отряд вооруженных юношей. Им было приказано:

— Отправляйтесь по круговой дороге, догоните тех четверых, которых вы только что видели выходящими отсюда, убейте их и схороните! Все.

Как только этот отряд удалился, Фрасибул окинул прощальным взглядом свои покои и пошел навстречу высланным им двоим первым юношам.

Оратор Цицерон говаривал:

— Враги иногда скажут правду, друзья — никогда!

Цицерон же как-то сказал о богатстве:

— Не такое уж удовольствие заключается в том, чтобы копить богатство, как тягостна его утрата!

Древние утверждали:

— Никому не давай советов относительно трех вещей: кого брать в жены, плыть ли на судне по морю, поступать ли на военную службу!

Древние шутники считали:

— Кто пьет, тот спит; кто спит — тот не грешит; а кто не грешит — тот становится святым!

Древние предупреждали:

— Кто говорит, что хочет, тот услышит, чего не хочет!

Поэт Гораций как-то обронил:

— Чего только не вселяет в наши души всемогущий хмель! Открывает любые замки, исполняет любое желание, толкает на боевые подвиги самого боязливого, прогоняет беспокойство, обучает всяческим искусствам!

Гораций же с горечью заметил:

— То, что надлежит делать врачам, делают врачи; что положено творить ремесленникам — они и творят; а вот плохие поэмы пишут с одинаковым успехом как способные на то, так и неспособные!

Список имен

А

Август (63 до н.э. — 14 н.э.) — римский император (после 27 до н.э.).

Агафокл (361—289 до н.э.) — тиран сиракузский (после 317 до н.э.).

Агесилай II (444—361 до н.э.) — спартанский царь (после 399 до н.э.).

Александр Македонский (356—323 до н.э.) — сын македонского царя Филиппа II, вступил на престол после смерти отца (336 до н.э.). Основатель Македонской империи.

Алиатт (606—560 до н.э.) — лидийский царь.

Алкивиад (450—404 до н.э.) — афинский государственный и военный деятель.

Анаксагор из Клазомены (500—428 до н.э.) — древнегреческий философ, последний представитель так наз. ионической философской школы.

Анаксарх из Абдеры (современник Александра Македонского) — древнегреческий философ скептического направления.

Анаксимен из Лампсака (380—320 до н.э.) — древнегреческий мудрец, ритор и историк.

Анахарсис (VI в. до н.э.) — скифский царевич, которого греки впоследствии причисляли к семи мудрецам.

Антигон I Одноглазый (382—301 до н.э.) — полководец Александра Македонского, после его смерти — сатрап (правитель) Фригии.

Антигон II Гонат (319—239 до н.э.) — внук предыдущего, правитель Македонии и Северной Греции.

Антипатр (400—319 до н.э.) — македонский полководец при царях Филиппе и Александре, наместник Македонии.

Антисфен (444—366 до н.э.) — древнегреческий философ, афинянин, основатель кинической школы.

Антонин Пий (86—161) — римский император (после 138).

Апеллес (2-я половина IV в. до н.э.) — знаменитый древнегреческий живописец.

Аристид (540—467 до н.э.) — афинский государственный и военный деятель.

Аристипп (2-я половина V — начало IV в. до н.э.) — древнегреческий философ, основатель так наз. киренской школы (город в Северной Африке).

Аристотель (384—322 до н.э.) — великий древнегреческий философ и ученый, воспитатель Александра Македонского.

Артаксеркс I — персидский царь (в период 465—424 до н.э.).

Архидам — имя нескольких спартанских царей. Архидам II царствовал в 476—427 до н.э., Архидам III — в 360—348 до н.э.

Архимед (287—212 до н.э.) — древнегреческий ученый, изобретатель.

Ахилл — герой Гомеровой поэмы «Илиада».

Б

Береника (?—221 до н.э.) — жена египетского царя Птолемея III Евергета.

Биант из Приены (VI в. до н.э.) — один из семи древнегреческих мудрецов.

Бион (III в. до н.э.) — древнегреческий философ, ученик Феофраста.

В

Варрон (116—27 до н.э.) — римский писатель и ученый, государственный деятель.

Вергилий (70—19 до н.э.) — великий римский поэт, автор поэмы «Энеида».

Веспасиан (9—79) — римский император (после 69).

Г

Гектор — герой Гомеровой поэмы «Илиада».

Гелон (?—478 до н.э.) — тиран сиракузский (после 491 до н.э.).

Гераклит Эфесский (VI/V вв. до н.э.) — древнегреческий философ ионической школы, по прозванию «Темный».

Гесиод (VIII-VII вв. до н.э.) — древнегреческий поэт, жил в Беотии, автор дидактической поэмы «Труды и дни».

Гомер (IX в. до н.э.) — великий древнегреческий поэт, автор поэм «Илиада» и «Одиссея».

Гортензий (114—50 до н.э.) — римский оратор, современник Цицерона.

Д

Дарий — имя нескольких персидский царей. Дарий I (правил в 522—485 до н.э.) — укрепил персидское государство, пытался покорить материковых греков; Дарий II (правил в 424 до н.э.); Дарий III Кодоман — последний царь Персии (правил в 336—330 до н.э.), побежден Александром Македонским.

Демад (IV в. до н.э.) — афинский оратор, противник Демосфена.

Демокрит из Абдеры (460—370 до н.э.) — древнегреческий философ, крупнейший представитель античного материализма, основоположник атомистической теории.

Демонакт (II в.) — древнегреческий философ-киник.

Демосфен (384—322 до н.э.) — великий древнегреческий оратор.

Диоген Лаэртский (II в.) — автор жизнеописаний древних философов.

Диоген Синопский (413—323 до н.э.) — философ-киник.

Диодор Сицилийский (род. ок. 80 до н.э.) — римский историк.

Дионисий Старший — тиран сиракузский (в 405—367 до н.э.)

Дионисий Младший — тиран сиракузский (в 367—357 до н.э.), сын предыдущего. Умер в Коринфе в 337 до н.э.

Е

Еврипид (480—406 до н.э.) — великий древнегреческий драматург.

3

Залевк (VII в. до н.э) — древнегреческий законодатель (в Южной Италии).

Зенон Китийский (336—264 до н.э.) — древнегреческий философ, основатель школы стоиков.

Зенон Элейский (V в. до н.э.) — древнегреческий философ, основатель школы диалектики.

Зевксис (конец V — начало IV вв. до н.э.) — древнегреческий живописец.

И

Исократ (436—338 до н.э.) — афинский оратор, основатель ораторской школы.

К

Карнеад (214—129 до н.э.) — древнегреческий философ Платоновой школы, основатель так наз. III Академии.

Катон Старший (234—149 до н.э.) — древнеримский государственный деятель, оратор, писатель.

Киней из Фессалии (III в. до н.э.) — дипломат на службе у эпирского царя Пирра, оратор и писатель.

Кир II Великий (Старший) — персидский царь (в 559—529 до н.э.). Основатель персидской державы.

Клеанф (331—232 до н.э.) — древнегреческий философ-стоик, ученик Зенона Китийского.

Клеомен — имя трех спартанских царей (правили они в 520—489 до н.э.; 370—309 до н.э. и в 235—224 до н.э.).

Конон (III в. до н.э.) — придворный астроном Птолемея III Евергета.

Кратет (IV-III вв. до н.э.) — родом из Фив, ученик Диогена, философ-киник, поэт.

Крез (VI в. до н.э.) — последний царь Лидии, государства в Малой Азии, известен своим богатством.

Ксенофан Колофонский (VI-V вв. до н.э.) — древнегреческий философ, родом из Малой Азии, основатель элейской философской школы.

Ксеркс — персидский царь (правил в 485—465 до н.э.).

Л

Леонид — знаменитый спартанский царь (правил в 485—480 до н.э.), погиб, защищая от персов Фермопильский проход.

Ликург — 1. древний спартанский законодатель (между IX и VII вв. до н.э.), 2. афинский оратор (390—324 до н.э.), соратник Демосфена.

Лисандр (?—395 до н.э.) — знаменитый спартанский полководец, покоритель Афин.

Лисимах (355—281 до н.э.) — полководец Александра Македонского, участник борьбы за его наследство.

М

Марий (156—86 до н.э.) — римский полководец и государственный деятель, противник Суллы.

Марк Аврелий (121—180) — римский император (после 161), философ-стоик.

Мемнон (?—333 до н.э.) — древнегреческий полководец на службе у персидского царя Дария III.

Менандр (342—291 до н.э.) — важнейший представитель новоаттической комедии, написал свыше ста комедий.

Менедем (IV-III вв. до н.э.) — древнегреческий философ, ученик Стильпона.

Н

Никомах — древнегреческий живописец, известен от середины IV в. до н.э.

О

Онесикрит (IV в. до н.э.) — древнегреческий философ-киник, ученик Диогена Синопского.

П

Павсаний — 1. спартанский полководец (умер в 467 до н.э.), победитель персов при Платеях (479 до н.э.); 2. внук предыдущего, спартанский царь (в 408—395 до н.э., умер в 385 до н.э.).

Парис — троянский царевич, герой гомеровского эпоса.

Парменид из Элеи (VI/V вв. до н.э.) — выдающийся древнегреческий философ, один из основателей элейской философской школы.

Парменион — выдающийся македонский полководец времен Филиппа и Александра Македонских.

Паррасий (конец V в. до н.э.) — афинский живописец, родом из Эфеса.

Перикл (495—429 до н.э.) — древнегреческий государственный деятель, оратор и полководец.

Персей (307—243 до н.э.) — древнегреческий философ-стоик, ученик Зенона Китийского.

Пирр (319—272 до н.э.) — эпирский царь (после 306 до н.э.), выдающийся военный тактик.

Пиррон (376—286 до н.э.) — древнегреческий философ, основатель так наз. скептической философской школы.

Писистрат — афинский тиран (правил в 560—527 до н.э.).

Питтак (648—569 до н.э.) — правитель Митилены на о. Лесбосе (после 612), один из семи мудрецов.

Пифагор (VI в. до н.э.) — древнегреческий философ, родом с о. Самоса, основатель пифагорейской школы в Кротоне, на юге Италии.

Платон (427—347 до н.э.) — выдающийся древнегреческий философ-идеалист, основатель Академической философской школы.

Плутарх из Херонеи (46—119) — древнегреческий писатель.

Поликлет (V в. до н.э.) — выдающийся скульптор древней Греции.

Поликрат (VI в. до н.э.) — тиран самосский.

Помпей Великий (106—48 до н.э.) — римский полководец и государственный деятель, противник Цезаря.

Пор — индийский царь, побежденный Александром Македонским (в 326 до н.э.).

Протагор из Абдеры (481—411 до н.э.) — выдающийся древнегреческий софист, друг Перикла, изгнан из Афин по обвинению в безбожии, утонул на пути в Сицилию.

Птоломей III Евергет — египетский царь (в 246—221 до н.э.).

Р

Ромул и Рем — мифические основатели города Рима (753 до н.э.).

С

Семирамида — полулегендарная царица Ассирии, жена царя Нина, правившая после его смерти; украсила город Вавилон постройками и садами.

Серторий (?—72 до н.э.) — римский полководец.

Симонид Кеосский (VI/V вв. до н.э.) — древнегреческий поэт.

Сесострис — греческий собирательный образ египетских фараонов Среднего царства Сенусертов и Аменемхетов.

Сократ (470—399 до н.э.) — древнегреческий философ, основатель философской школы.

Солон (640—559 до н.э.) — древнегреческий афинский законодатель, поэт, один из семи мудрецов.

Софокл (496—406 до н.э.) — великий древнегреческий поэт-трагик.

Спевсипп (395—334 до н.э.) — древнегреческий философ, племянник и последователь Платона.

Стильпон (370—290 до н.э.) — древнегреческий философ мегарской школы.

Сулла (138—78 до н.э.) — римский полководец и государственный деятель, диктатор.

Сципион Младший (185—129 до н.э.) — римский государственный деятель и полководец, покоритель Карфагена.

Т

Тиберий — римский император (в 14—37).

Ф

Фабриций — римский консул (в 281 и 278 до н.э.).

Фалес Милетский (VII/VI вв. до н.э.) — один из семи мудрецов, философ, политик, ученый, купец, путешественник.

Фемистокл — афинский государственный деятель (в V в. до н.э.).

Феофраст (372—287 до н.э.) — древнегреческий философ, ученик Аристотеля.

Ферамен (V в. до н.э.) — афинский государственный деятель, член олигархического правительства, так называемого Совета четырехсот.

Филипп Македонский (382—336 до н.э.) — правитель македонского государства (царь с 359), отец Александра Македонского.

Филоксен (435—380 до н.э.) — древнегреческий поэт; жил при дворе Дионисия Старшего.

Фокион (402—317 до н.э.) — афинский государственный деятель, полководец, оратор; противник Демосфена.

Фриних (VI-V вв. до н.э.) — афинский поэт-трагик.

Ц

Цезарь (100—44 до н.э ) — римский государственный деятель, полководец, оратор, писатель.

Цицерон (106—43 до н.э.) — выдающийся римский оратор, писатель, государственный деятель.

Э

Эзоп (VI в. до н.э.) — древнегреческий баснописец.

Элиан (II в.) — древнегреческий писатель, автор «Пестрых рассказов» (различного рода анекдотов).

Эмпедокл (495—435 до н.э.) — древнегреческий философ из Сицилии, принадлежал к элейской школе.

Эпиктет (50—130) — древнегреческий философ-стоик, уроженец Фригии, в юности был рабом.

Эпименцд (VI в. до н.э.) — древнегреческий жрец, прорицатель, поэт, философ.

Эсхил (525—456 до н.э.) — великий древнегреческий поэт-трагик.

Примечания

1

«Книга фацеций» (лат.).

2

Известен латинский вариант этого выражения: Omnia mea mekum porto.

3

Пританей — здание, где заседали должностные лица, так наз. пританы.

4

Драхма — денежная единица в Древней Греции.

5

Софист — платный учитель философии и риторики.

6

Платон — от греч. πλατυσ — широкий.

7

Бог огня — Гефест.

8

Гимнасий — общественное место для телесных упражнений, а также философских и политических собеседований.

9

Анфестерии — весенний праздник в честь бога Диониса.

10

Пестрая стоя — портик в Афинах, стены которого были украшены живописью; там учил Зенон Китийский.

11

Обол — мелкая монета.

12

Мина — денежная единица в древней Греции.

13

Истмийские игры — состязания, важнейшие после Олимпийских, проводившиеся у храма Посейдона Истмийского на Коринфском перешейке раз в два года в середине лета.

14

Античные моряки обычно держали на судне поросенка, вроде талисмана.

15

Остракизм — голосование при помощи черепков.

16

Талант — крупная греческая денежно-расчетная единица (не монетная).

17

Вплоть до 1922 г. не существовало строго установленных единых границ созвездий, и многие астрономы по собственному произволу объявляли те или иные группы звезд — новыми созвездиями. (Прим. ред.)

18

Понт — побережье Черного моря.

19

Я нашел! (греч.)

20

Пифийские игры — устраивались с 586 г. до н.э. в честь Аполлона близ Дельф.

21

Немейские игры — устраивались раз в два года в северной Арголиде, где Геракл убил Немейского льва.

Content

Античный анекдот
Собрал и пересказал Станислав Венгловский

Вместо вступления

Философы и мудрецы

Цари и полководцы

Ораторы, поэты, художники

Ораторы

Поэты

Художники

Разное

Список имен

Примечания