Ирина Дегтярёва

Вызовите посла

Глава первая

2002 год, США, федеральная тюрьма Си-Так (Seattle-Tacoma) штата Вашингтон

Этот назойливый запах преследовал его день и ночь. Два сокамерника, негр и индеец, не источали благовоний. Особенно афроамериканец, так их тут в Штатах принято называть. У него кожа пахла как-то особенно.

Да плевать он хотел на то, что принято у янки! Он ради них рисковал собственной жизнью, благополучием, а что получил взамен? Сфабрикованное уголовное дело и вот эту камеру с белыми стенами и трехъярусной койкой. Эдакий сэндвич, где вместо хлеба — недобитый американцами индеец и так до конца и не ощутивший себя свободным от рабства негр, а он, Александр Петров, здесь в качестве уже не очень свежей начинки.

В сорок девять лет, когда половина жизни и даже большая ее часть пройдена, оказаться на нарах в чужих застенках — и это после десяти лет отсидки в Союзе!

В благословенные для него девяностые он смог покинуть преданную и проданную им за несколько тысяч рублей родину. Россия холодно отпустила его. Он запомнил провожавших его в аэропорту «Шереметьево-2» кагэбэшников. В их глазах было равнодушие, словно они видели перед собой мертвую гадюку, которая тем не менее пыталась их укусить. После его решения уехать на Запад они приглядывали за ним и, только убедившись, что он отбыл к своим хозяевам, вздохнули с облегчением.

«Ну и пусть служат, псы! — ворочался на койке Петров. — А те, кто поумнее, могут найти для себя занятие и получше, и поденежнее».

Когда только очутился в камере тюрьмы Си-Так в Сиэтле, он старался сделать все, чтобы выбраться. Заискивал перед охранниками, напросился на раздачу еды заключенным, рассчитывая на досрочное освобождение. А потом его отвели в кабинет к директору тюрьмы, и человек в штатском, не представившийся и вовсе не похожий на шерифа, сказал, что не стоит Александру усердствовать, его все равно не выпустят. Наоборот, срок будут только набавлять, подкидывая контрабанду, которую «найдут» охранники.

Теперь Петров пенял на себя, что не спросил тогда, почему это он впал в такую немилость? Не возмутился беззаконностью происходящего. Его молчание выглядело как согласие с такой постановкой вопроса. Александр в самом деле догадывался о причинах подобного отношения…

Он испытывал отчаяние. Стоило так рисковать, встречаться с цэрэушниками под носом комитетчиков, юлить, сдавать американцам ценную информацию, чтобы получить от них в благодарность «жилище» три на три метра с двумя экзотическими подселенцами. Как в анекдоте: «Собрались трое — индеец, негр и русский…»

Маленький столик, жесткие койки, стены из крупных белых каменных блоков, мрачные черно-белые робы. Крошечное окно и спертый воздух. Некуда себя деть, нечем занять, нет возможности читать — у Петрова отобрали очки. А он и смолоду-то плохо видел.

Многие из местных сидельцев читать и вовсе не умели. Несколько книг, что тут были, зачитаны до дыр. А когда Петров сидел в тюрьме в Союзе, тамошняя библиотека поражала количеством и разнообразием книг. «Еще бы! — усмехался он своим мыслям. — СССР — самая читающая страна! Читали даже зэки».

Однако больше всего изводило осознание замкнутого пространства. Это осознание находило волнами, он слышал его как шорох волн почти спокойного утреннего моря. Его душила безысходность.

2002 год, г. Москва

…По саванне бежал жираф. Вдалеке, почти у самого горизонта. Его голова подавалась вперед, когда он вскидывал тонкие ноги. Шея раскачивалась вперед-назад довольно нелепо, но бег этот казался парадоксально грациозным, если присмотреться.

Чуть ближе росла высокая пальма с изогнутым серым чешуйчатым стволом с листьями на вершине, словно собранными в хвост. Ее перистые ветки метались из стороны в сторону, будто от сильного ветра. Но ветра не было. Воздух сосредоточился вокруг, сухой и горячий. Эта мечущаяся на несуществующем ветру пальма, и бегущий на заднем плане жираф, и террикон, оставшийся позади путника, создавали ощущение тревоги и душной безысходности, а не простора и свободы, как, по идее, должны были.

Вдруг возникли высокие белые ажурные ворота с каким-то смутно знакомым гербом на створках. К запаху сухой африканской травы, шуршащей под ногами, примешался запах металла и бензина. Путник заглядывался и увидел позади себя пыливший по саванне черный форд. Он выглядел тут даже более чужеродно, чем эти странные белые ворота. Машина довольно быстро приближалась, и за лобовым стеклом стало видно знакомое лицо. Оно увеличивалось, словно между путником и фордом поставили увеличительное стекло…

— Линли! — Олег мгновенно вынырнул из сна, ошалело уставившись на стену напротив кровати. Там висели большие круглые часы с белым циферблатом и надписью под стрелками «Федеральная служба безопасности России».

Их подарил бывший шеф, когда Ермилова перевели из английского отдела ФСБ в ДВКР[1] и в честь успешно завершенной разработки по Кедрову — советскому разведчику в ЮАР, с которым оборвалась связь много лет назад. Благодаря изысканиям Ермилова с довольно опасными командировками в Англию и в Африку удалось отыскать след, к сожалению, погибшего Кедрова, но успевшего спрятать документы по проекту «Берег». В этих документах содержалась крайне важная информация по химическому и бактериологическому оружию, созданному в рамках этого проекта.

Вместо приснившегося жирафа Олега сверлил карими преданными глазами Мартин. Не Борман, а бельгийская овчарка. Хотя Ермилов считал пса не меньшим вредителем, чем личный секретарь Гитлера.

Олег схватил пса за уши, потрепал легонько.

— У-у, фашистская рожа! — обозвал он ни в чем не повинного пса, желавшего всего лишь справить нужду на снежок в Филевском парке. — Хватит подлизываться!

Люська упорхнула в свою адвокатскую контору, сыновья-двойняшки Петька и Васька — в школу, а на главу семейства, выходившего из дома на полчаса позже остальных, возложили миссию прогулки с псом. Жена считала, что если Олег завел скотинку, то и раннеутренние прогулки — его забота. А мальчишки… Ну они считали своим долгом сбежать из дома пораньше, чтобы не гулять в еще темном зимнем парке.

В квартире батареи грели немилосердно. Да еще перед уходом Люська закрыла окно, чтобы благоверного не продуло. Оттого и приснился Олегу снова дурацкий жаркий сон с жирафом, саванной и терриконами (их Ермилов видел в ЮАР) и с неизменным черным фордом. В этом автомобиле, не во сне, а в жизни, преследовал Олега некий Ричард Линли, служивший резидентом MI6 на Кипре.

Год назад Ермилов попал в зону внимания этого опытного разведчика именно на Кипре, когда еще работал в Генпрокуратуре старшим следователем по особо важным делам и расследовал дело российского дипломата Юрия Дедова, связанное с финансовыми махинациями. Дедов на поверку оказался английским шпионом и покончил жизнь самоубийством, воспользовавшись случаем, когда его перевозили из обычного следственного изолятора в Лефортово и автозак попал в автомобильную катастрофу.

Линли очень обиделся на полковника Ермилова, выхватившего у него из-под носа ценного агента, которого Ричард самолично вербовал и курировал. Узнав, что Олег уже работает в ФСБ и пересек границу Великобритании, да еще по своим подлинным установочным данным, Линли открыл за ним охоту. Сперва в Лондоне, а затем и в ЮАР. Ермилов прилетел туда для встречи с Таназар — женой Кедрова. Она через посредника в Лондоне подбросила письмо в посольство России в Великобритании, в котором написала о существовании документов по секретному проекту «Берег».

Ермилову, прорываясь на такси в посольство России в Претории, пришлось чуть ли не штурмовать те самые белые ажурные ворота, чтобы спасти полученные от Таназар ценные документы и собственную жизнь. Бумаги он передал вализой на Родину, и они послужили основанием для присвоения звания Героя России Александру Кедрову, хоть и посмертно.

Все эти перипетии остались в прошлом, но настойчиво возвращались в тревожных снах. Олег знал, что это со временем пройдет. Ведь реже стала сниться Чечня, куда он ездил следователем Генпрокуратуры в служебную командировку и где получил ранение, попав в засаду вместе с бойцами подмосковного СОБРа.

Пригладив перед зеркалом светло-русые волосы, редеющие быстрее, чем хотелось бы, Ермилов натянул куртку и повел Мартина в парк. Тут на пустынных дорожках, еще подсвеченных фонарями, затаились голубые рассветные сумерки и унылые собачники. Правда, попадались и бодренькие экземпляры в ярких спортивных костюмах. Они, пристегнув поводок собаки к поясу, бегали по дорожкам, излучая вокруг себя жар, облачка пара и спортивный энтузиазм.

Ермилов ежился, глядя на них, терся щекой о меховой воротник куртки, мечтая вернуться побыстрее домой и выпить кофе. Он никогда в жизни не ощущал себя оптимистом. Может, в силу того, что его недавняя профессия следователя требовала во всем сомневаться, кроме статей УК. Из-за своей природной мнительности, помноженной на упертость, он и стал одним из лучших следователей Генпрокуратуры. В нынешней работе в органах госбезопасности эти его качества пришлись как нельзя кстати.

Правда, он видел себя несколько в ином качестве, чем аналитик и законник. Мечтал об острых оперативных мероприятиях, но в военной контрразведке его чаяния не воплощались в жизнь, как и до этого в английском отделе. Олег все так же оперировал статьями уголовного кодекса и копался в старых делах отдела, в который его определили. Даже должность еще предстояло дожидаться — не было свободной вакансии старшего инспектора. Ермилов то и дело ворчал, что приобрел на этой работе аллергию на пыль.

Стоило толкаться локтями в прокуратуре, расследовать зубодробильные дела, маневрируя между криминалом, коррупцией, давлением сверху со стороны лиц, заинтересованных в отмазывании фигурантов, чтобы оказаться в ФСБ в роли заштатного статиста.

В прокуратуре трудно было оставаться чистым и не предать закон и дело, которому служишь. Приходилось порой идти на компромисс, чтобы добиться хоть какого-то результата. Эти компромиссы изматывали, приносили бессонные ночи, когда Люська кормила его пилюлями от головной боли и своими нотациями на тему: «Ты не должен так близко все принимать к сердцу. В конце концов, уходи в юридическую консультацию или в адвокатару». В ответ на такое возмутительное предложение Олег начинал бурно реагировать и переставал на какое-то время заниматься самоедством, чего и добивалась Людмила.

Когда он перешел в ФСБ, начались ночные бдения с новыми переживаниями. Теперь по поводу недоверия. После дела Кедрова пришло успокоение, но ненадолго. Перевод в военную контрразведку смял все его достижения в английском отделе. Они оказались довольно-таки эфемерными.

На новом месте на него снова смотрели с опаской, а то и прямо выражали недоумение. В самых мягких выражениях оно сводилось к вопросу: «Каким шальным ветром к нам занесло прокурорского?» Ермилов вначале пытался отшучиваться, что ветер был попутный, однако слышал в ответ на шутку еще более убийственное: «Что-то у нас в Конторе стали форточки открывать, кого только сквозняком не заносит».

Ермилов утешался, что всем еще покажет, как умеет работать, какой он специалист. Вел по ночам мысленные диалоги с недоверчивыми и заносчивыми коллегами по отделу, но успокоение не приходило. Каждый день на службу он шел как в бой.

Пожалуй, только поведение шефа позволяло робко надеяться, что недоверие со временем сойдет на нет. Полковник Петр Анатольевич Плотников не благоволил к Ермилову. Но поскольку вел себя одинаково ровно со всеми — это успокаивало.

С пронзительным взглядом голубых глаз, похожий прической на Ермилова, то есть с легкой залысиной в светлых с сединой волосах, и с очками на кончике носа, сквозь узкие стекла которых он читал документы и поверх которых насмешливо поглядывал на подчиненных, Плотников производил впечатление добродушного человека, может, таким и являлся для домашних. Но если ему что-то не нравилось в докладе подчиненных, то его голубые глаза становились холодными, взгляд делался тяжелым и возникало желание побыстрее унести ноги из его кабинета, довольно захламленного. Тут только сам Плотников и смог бы сориентироваться в стопках журналов и книг.

Однажды, сидя на совещании отдела, Олег стал вглядываться в корешки книг, лежащих на журнальном столике в углу кабинета и на полках. Его поразил удивительный разброс в темах, которые интересовали хозяина кабинета. Тут были и художественные книги — детективы, военные приключения, и справочники по оружию, огнестрельному и холодному, и военные энциклопедии, и мемуары маршалов — Плотников черпал информацию из всех источников, включая газеты и журналы, что кипами лежали на широком подоконнике. В кабинете почти все время беззвучно работал телевизор, Петр Анатольевич лишь иногда включал звук, краем глаза заметив что-то его заинтриговавшее.

Бывший шеф Ермилова Сорокин вчера столкнулся с поникшим Ермиловым в коридоре Лубянки, похлопал его по плечу и, улыбнувшись, сказал:

— Олег Константиныч, напрасно киснешь. Разговаривал я с Плотниковым. Он тобой доволен. Чего ты как в воду опущенный? Просто нужно время, притрешься на новом месте. Я тебе больше скажу: после успешной разработки дела Кедрова Петр Анатольевич сам поднял вопрос о том, чтобы тебя перевести к ним в Управление и конкретно в его отдел. У него нюх на специалистов. Он мало того что их замечает, глазастый черт, так еще и умеет подкатиться к руководству, чтобы ему позволили перевести человека к нему. Умеет обосновать целесообразность такого перевода. Ему не хватало сотрудника, привыкшего работать с большим объемом документов и юридически подкованного. Я тебя охарактеризовал с самой лучшей стороны, а ты приуныл. Не дело!

После его слов Ермилов почувствовал прилив сил и сегодня с утра даже торопил Мартина на прогулке, чтобы побыстрее отправиться на работу. Словно после слов Сорокина что-то должно было измениться.

Снег в парке покрывала снежная корка после недавней оттепели. Под фонарями она поблескивала холодно, искусственно, словно и не снег это вовсе, а муляж вроде тех, что делают художники-декораторы в кино. Он хрустел под ногами, колол лапы Мартина и тот, бегая от скамейки к урне, от урны к стволу дерева, смешно поджимал то одну, то другую лапу, словно обжигался.

— Мартин! Давай в темпе! — уже сердито позвал Олег, поглядывая на часы и пожалев, что выскочил на улицу, накинув куртку на легкий спортивный костюм.

Утренний морозец не просто бодрил, а заставил прикрикнуть на Мартина, не желавшего подставлять шею в ошейнике, чтобы хозяин пристегнул карабин. Трусцой Ермилов перебежал Большую Филевскую и заскочил в квартиру, ощутив блаженное тепло. Вытер лапы Мартину тряпкой, тот скулил, поскольку не любил эту процедуру. Пес вырвался и побежал вытирать морду в сосульках о покрывало на диване.

Олег забыл мобильный телефон в кармане куртки и не сразу услышал звонок. А когда вытащил сотовый, то увидел на дисплее малоинформативную надпись «Журналист» — ни имени, ни фамилии. Под этим «позывным» он сохранил номер телефона Олеси Меркуловой — журналистки с телевидения. А так ее зашифровал в записной книжке, чтобы не раздражать жену, если ей под руку попадет его телефон. И ведь руки Люськи частенько простирались к его телефону…

— Да, — осторожно отозвался он в трубку, пытаясь предугадать, к добру или к худу этот ранний звонок. — Я вас слушаю.

— Олег Константинович, это Олеся Меркулова, если еще помните такую.

— Ну как же! Помню, — Олег закашлялся смущенно, поймав себя на том, что разговаривает котовским вальяжным голосом. — Давно не слышались, — он сразу же осекся, почувствовав, что его интонация прозвучала двусмысленно.

— Я тут побывала в Америке, в творческой командировке, ну, если честно, отдыхала. Совмещала приятное с полезным. И вот по этому поводу мне хотелось бы с вами встретиться и переговорить.

Ермилов помолчал, прикидывая, в чем подвох. Он и на прежней работе отличался осторожностью, а теперь и вовсе страдал подозрительностью. Начинал прикидывать варианты: «Почему она позвонила именно мне? Не о погоде же хочет разговаривать с сотрудником ФСБ. Еще не хватало налететь на интервью. Она начнет расспрашивать, а потом вдруг выйдет статья. Или снимет скрытой камерой. Журналисты такие штуки ловко проделывают. Правда, Меркулова при ее журналистской наглости вроде бы не из журналюг. Все-таки по мере сил соблюдает приличия. По делу Кедрова сделала отличный материал — так, как ей преподнесли, никакой отсебятины».

— По поводу поездки в Штаты? — осмотрительно уточнил Олег. — Хотите поделиться впечатлениями от турпоездки?

— Вы не поняли, Олег Константинович, — мягко и терпеливо сказала Олеся. — Я ездила в служебную командировку. И там возникла тема… Но мне хотелось бы поговорить лично.

— Думаю, вам лучше обратиться в ЦОС[2].

— И все-таки давайте встретимся, — настаивала Олеся. — Я у вас много времени не отниму.

— Да мне не жалко для вас времени… — начал было он.

— Вот и прекрасно. Где встретимся?

Ермилов вздохнул и назвал кафе, находящееся не так далеко от дома, и торопливо добавил:

— Только не взыщите. У вас будет максимум полчаса. Встретимся накоротке. Я тороплюсь на работу.

Ермилов зашел в кафе с мороза, и его окутало теплом и аппетитным запахом кофе и булочек с корицей. С досадой он подумал, что сейчас не удержится от второго завтрака, а на теннис последнее время удавалось ходить все реже. А булочки не улучшают фигуру при сидячем образе жизни.

Он увидел Олесю за столиком у окна. Она, по-видимому, только пришла, еще не сняла лиловую куртку и напоминала нахохлившуюся птичку с встрепанным хохолком из завитых крашеных блондинистых волос. Загорелая среди зимы. Олеся, не заметив Ермилова, начала снимать куртку, уткнувшись в листок меню, лежащий перед ней на столе.

Олег вспомнил о том, что Меркулова обладательница хорошего аппетита, и невольно улыбнулся, но тут же изобразил мину человека чрезвычайно занятого. Он высвободил часы из-под рукава куртки и, как только поймал взгляд Олеси, тут же демонстративно посмотрел на циферблат.

Журналистка проигнорировала его намек и похлопала по диванчику рядом с собой. Ермилов присел напротив, на самый краешек, словно собирался стартовать в любой момент.

— Что вы как неродной? — довольно нахально поинтересовалась Олеся и ткнула ему свою куртку через стол. — У вас за спиной вешалка. Поухаживайте за дамой.

«Оторва! — подумал Ермилов, пристраивая благоухающую духами куртку на крючок. — Небось клинья ко мне подбивать собралась. За этим и позвала под благовидным предлогом. А Люська считает меня увальнем. Главное, и мне об этом помнить…»

Однако Меркулова развеяла его надежды на легкий флирт.

— В Америке я была в Лос-Анджелесе, — она неожиданно без предисловий перешла к делу. — И не только там. Объездила почти все западное побережье. Добралась до северо-западной части, а в штате Вашингтон, в Сиэтле, со мной вдруг захотел встретиться один журналист. Я еще в Москве с ним познакомилась и…

— Каким образом он узнал, что вы в Америке? — перебил ее Ермилов, нахмурившись. — Вы ему сообщили заранее о своей командировке в Штаты?

— Вы так странно спрашиваете, — покосилась на него Олеся, оторвавшись от меню. — Я в принципе ни перед кем не отчитываюсь. Никогда. — Она взмахом руки подозвала официантку и, к неудовольствию Ермилова, начала заказывать много и аппетитно: и омлет по-баскски, и салат Цезарь, и тосты с клубничным джемом, и бекон — это с утра-то! Олег не удивился бы, узнав, что дома это хрупкое создание по утрам ест щи с мясом — так обычно деревенские мужики едят, перед тем как поле пахать. Меркулова же пашет журналистскую ниву и делает это весьма активно.

— Я не предлагаю вам отчитываться, я хочу понять, по какой причине он с вами встречался.

— Вы же торопитесь, а это долгая история, — с очаровательной издевкой улыбнулась Олеся.

Ермилов снял куртку и поставил локти на стол с таким выражением лица, что журналистка посерьезнела тоже. Но это ему только показалось. Она сунула Олегу в руки меню и предложила:

— Закажите что-нибудь, а то я, как пищевой алкоголик, не люблю есть в одиночку, — она снова улыбнулась, и Олегу показалось, что за бравадой она скрывает несвойственную ей растерянность.

Интуиция подсказывала ему о необходимости быстренько свернуть разговор и под благовидным предлогом уйти, чтобы не вляпаться в сомнительную историю (а то, что дело сомнительное, он смекнул, когда услышал словосочетание «американский журналист»). Изучая архивные материалы, Олег успел понять, что почти все случайности, как правило, тщательно спланированы чьей-то спецслужбой.

«Сейчас послушаю ее воркование несколько минут, а отписываться буду целый месяц, — обреченно подумал он, заказывая кофе. — И выговор схлопочу, как за Кедрова и за самодеятельность в ЮАР».

— Майкл Моран, ну этот американский журналист из «Нью-Йорк Таймс». Он мне позвонил, когда я была как раз в Сиэтле. И вот то, о чем он мне сказал, я бы хотела прояснить у вас. Ну может, не конкретно у вас, но в вашей Конторе. Он сказал, что в одной из федеральных тюрем, в Сиэтле, сидит некий Александр Петров.

— И что? У них по тюрьмам многие сидят из эмигрантов, — Ермилов слушал, опустив голову, складывая, разглаживая и снова складывая салфетку и пытаясь понять, к чему весь разговор.

Он имел привычку рисовать странные геометрические фигуры, особенно когда разговаривал по телефону и его не видел собеседник, и теперь страдал оттого, что в данной ситуации подобные его замашки могли вызвать недоумение, а то и улыбку циничной Меркуловой.

— Он бывший предатель, — многозначительно сказала она, подалась вперед, выставив в стороны острые локти, обтянутые узкими рукавами серой водолазки. — Предатель. Понимаете?

— Не совсем. И все-таки как вы познакомились с этим Мораном?

— Вы совершенно спокойно можете ко мне обращаться на ты, — разрешила она снисходительно. — Мне так удобнее.

— Зато мне не очень… — уклонился от опасного сближения Ермилов. — Так что насчет Морана?

— Вы — зануда. Вам об этом не говорили? Допытываетесь, как будто я уже у вас в застенках, — без тени кокетства или даже иронии урезонила его журналистка и принялась за еду, словно только за этим сюда и пришла. Однако через минуту она все же снизошла до ответа: — Мы встречались на одном светском мероприятии в особняке МИДа на Спиридоновке. — Заметив недоумение во взгляде полковника, Меркулова закатила глаза и пояснила: — Красивое такое здание. Про него еще до революции сочинили эпиграмму: «Сей замок навевает много дум, И прошлого невольно станет жалко: Там, где царил когда-то русский ум, Теперь царит фабричная смекалка».

— Я знаю, что там дом приемов Министерства иностранных дел, — вздохнул Ермилов, обреченно понимая, что он задержится тут надолго — у Олеси ни слова в простоте, все с подходцем. — Что вы там делали?

— А так журналистов туда пригласили. Ну и меня в том числе. Там и познакомились.

— Когда это было? — гнул какую-то одному ему понятную линию Ермилов. — Американец сам проявил инициативу?

— Слушайте, я вам совсем о другом хотела рассказать. Ну да, он сам подошел. Что тут такого? Там все друг с другом знакомились, не сидели, знаете ли, по углам.

— Это мероприятие состоялось уже после того, как вышел ваш материал о Кедрове?

Олеся заметно смутилась, начала что-то прикидывать в уме, явно догадавшись, к чему клонит упорный Ермилов.

— Вы хотите сказать, что он подошел не случайно? — она хмыкнула. — Похоже, я — мадмуазель очевидность.

Ермилов невольно отметил, что она назвала себя не мадам, обозначив свое свободное семейное положение. Он удивился неуместности посетившей его мысли и покраснел. Олеся восприняла это по-своему.

— Вы напрасно сердитесь, Олег Константиныч. Я с ним ни о чем таком не откровенничала, да и он не спрашивал ни про Кедрова, ни о том, откуда информация. Я уж не настолько легкомысленна, меня бы насторожили подобные расспросы. В нашей среде источники оберегают пуще зеницы ока, не слабее, чем в вашей Конторе, а то и более трепетно.

За окном кафе начал падать снег, стемнело, будто день и не начинался, а уже шел к завершению. Официанты включили круглые плафоны над столиками, и оранжевые шары выглядели большими елочными шарами в оконном отражении. Ермилов с беспокойством взглянул на наручные часы и вытащил из кармана мобильный. Набрал номер шефа.

— Петр Анатольевич, это Ермилов. Разрешите на час задержаться. Я доложу подробности, когда прибуду на работу.

— Дела семейные? — уточнил Плотников. — Или служебная необходимость?

— Второе, — Олег покосился на журналистку, не желая при ней вдаваться в детали.

Олеся тем временем взялась за круассаны. Казалось, ее интересовала только еда. Где в тщедушном теле столько всего умещается?

— Так о чем вы все-таки говорили с Мораном? — Ермилов отодвинул от нее тарелку с круассанами. Однако Олеся настойчиво придвинула ее обратно.

«Она, наверное, у американцев слопала все их гамбургеры, — подумал он, пытаясь вызвать в себе неприязнь к этой девице, но напротив проникался лишь большей симпатией. — Скорее всего, срабатывает инстинкт «накормить птенца», жалкого и беспомощного. Впрочем, этот «птенец» руку по локоть откусит. Стоило к ней обратиться с просьбой дать материалы по проекту «Берег», как она начала активно звонить и клянчить информацию. А теперь снова что-то хочет от меня. Наверняка у нее какой-то корыстный интерес. Понять бы еще, в чем подвох».

— Вы имеете в виду в Америке или здесь? В Москве то, что было при нашем знакомстве, сложно назвать беседой. Он нес всякую чушь. Переходил с английского на русский с ужасным акцентом. Говорил о нашем чудовищном климате, хвалил нашу кухню. Я тогда подумала, что он перебрал с выпивкой. Слишком много болтал. Я не знала, как от него отвязаться. Он сунул мне свою визитку и не отступался, пока я не дала ему свою.

Ермилов нахмурился. Он уже успел узнать эти приемы разведчиков. «Случайная» встреча на светском мероприятии для журналистов, знакомство, стремление Морана вручить свою визитную карточку и в ответ получить легально координаты Меркуловой, чтобы в дальнейшем мотивированно с ней связаться уже в Штатах, не вызвав у нее подозрений, — все это подготовительные действия, укладывающиеся в рамки обычной оперативной разработки объекта. И таким объектом стала Олеся, очевидно, из-за выхода ее статьи и видеорепортажа о советском разведчике Александре Кедрове, в котором содержались материалы, ставшие неожиданностью для западных спецслужб. В данном случае речь явно шла о ЦРУ.

— Может, вы ему понравились? — провокационно предположил Олег. — А что в Штатах? Моран позвонил и назначил свидание?

— Вот еще! — Олеся фыркнула капучино, которым запивала круассаны. На поверхности пенной шапки бармен нарисовал листок клевера, но после возмущенного выдоха Меркуловой клевер сдуло вместе с пенкой. — Он предложил навестить в тюрьме Александра Петрова.

— С какой стати он вам предложил с ним встретиться? Как он это объяснил? — понимая, что разговор подходит к самому главному, Ермилов сделал скучающий вид и спрашивал лениво, словно не слишком его интересовало, что ему ответят.

— Вот и я сперва удивилась. Он сказал, что может получиться интересный репортаж. Дескать, Петров — это бывший гражданин СССР, осужденный у нас по статьям «шпионаж» и «предательство».

— Госизмена, — машинально поправил Ермилов, смутно припоминая, что фамилия Петров действительно попадалась ему среди шпионов, разоблаченных его ведомством. Причем, если он правильно помнил, Петров был инициативником — неоднократно и настойчиво предлагал свои услуги американцам где-то в конце семидесятых или даже в начале восьмидесятых. Как его занесло в Штаты? Наверное, удрал уже в девяностые.

— И вы поехали? — поразился ее беспечности Олег. — С едва знакомым американским журналистом. — Если он вообще журналист, мысленно добавил он. — В тюрьму к какому-то сомнительному типу.

— Меня занимает тема предательства, — вздернула плечи Меркулова.

— Вы — авантюристка!

— Я — журналистка, — поправила она его и тут же усмехнулась: — Что по сути практически одно и то же.

— И чем же вас привлекает эта тема?

— Хочется понять психологию подобных индивидов.

— А стоит ли? — У Олега лицо закаменело, даже его ямочка на щеке исчезла. — Это нарушение психики — желание предать Родину. И такие типы заканчивают либо в психушке, либо от пьянства погибают, либо влезают в уголовщину.

— Вы довольно категоричны, — она поглядела на него исподлобья с легким недоумением. — Я не думаю, что все так плоско. У каждого предателя были свои мотивы, чтобы предать.

— В том-то и дело, что мотивы могут быть и разными, но совершить этот шаг могут люди только с определенной психикой, вернее, с ее нарушениями. Тут даже не в моральных ценностях дело. Как моя бабушка говорила про тех, кто с чудинкой: «Да он с отверщичком». Так вот предатели точно «с отверщичком», с червоточиной.

— Не ожидала от сотрудника госбезопасности услышать такие бабкины предрассудки. Извините за резкость.

— Пожалуйста, — нисколько не обиделся Ермилов. — Вот только в отличие от вас я знаю, если так можно выразиться, статистику — как кончают предатели. Поэтому не испытываю иллюзий на их счет. Непонятно другое, с чего это ваш Моран такой щедрый парнишка? Насколько я понимаю, журналисты народ прижимистый, не делятся темами, сами разрабатывают.

— Да в том-то и дело, — слегка смутилась Олеся. — Он сказал «А», но «Б» не прозвучало. Я была как раз в Сиэтле, когда он со мной связался. И тюрьма, где сидит Петров, в Сиэтле.

«Занимательное совпадение, — подумал Олег, снова взявшись за салфетку. — Да чего там совпадение! Знали, где журналистка, куда направляется».

— Он предложил сделать с предателем интервью.

— Хм, — произнес Ермилов, отпил кофе, обжегся и раздраженно отодвинул блюдце, на котором стояла чашка. — Что-то не верится в бескорыстность американцев, у которых врожденная коммерческая жилка.

Меркулова рассмеялась:

— Само собой не безвозмездно. Он хотел стать соавтором. Гонорар пополам. Он дает тему и постарается договориться о свидании с Петровым в тюрьме, а я делюсь с ним тем, что узнаю о Петрове в России. Предполагалось, что фильм выйдет и на русском, и на английском.

— Но что-то пошло не так, — догадливо предположил Олег, понимая, что американцы вовсе не собирались помогать журналистке. Они кинули приманку и теперь рассчитывают сами раздобыть информацию о Петрове через Меркулову, у которой, как они полагают, есть связь со спецслужбами. Ведь те материалы по Кедрову, что Олеся выдала в своем репортаже, из пальца не высосешь. Там факты, и угадать их происхождение несложно.

— Мы приперлись в эту тюрьму. Но нас и на порог не пустили. Их чванливый шериф твердил одно: «Не положено, мэм, надо было заранее оставлять заявку на свидание, и то навряд ли вас пропустили бы. К нему не пускают бывших соотечественников по его же просьбе».

— Не поверю, что вы не спросили, с чем связана такая его просьба.

— И тут вы правы. Ответили, якобы Петров боится соотечественников, опасается, что к нему подошлют убийцу с чем-то вроде ледоруба.

— Во-первых, он не Троцкий — мелкая сошка, а во-вторых, кто пропустит на свидание в тюрьму с ледорубом?

— Никак не пойму, это у вас такое своеобразное чувство юмора или вы всерьез? — она уставилась на Олега черными глазами, и этот пристальный взгляд вызвал у полковника мурашки. — Даже любопытно, вот вы сами, лично, пошли бы на то, чтобы поквитаться с Петровым, рискуя остаться в американской тюрьме на пожизненное или сесть на электрический стул? Вряд ли после убийства вам удалось бы уйти безнаказанным.

— У вас, как у всех творческих людей, богатая фантазия. Если бы это и было возможно, то называлось бы ликвидацией, а не убийством. А главное, наша служба этим не промышляет.

— Давно ли? — Олеся откинула с плеча волосы и уткнулась в счет, который ей принес официант.

Олег заметил, что, когда она говорит гадости, она не смотрит в глаза, не от стеснительности, а ее просто не интересует реакция собеседника. Главное, высказать, а переживают пусть другие.

Ермилов проигнорировал ее выпад в стиле желтой прессы и предложил оплатить счет. Она лишь отмахнулась.

— Мы ведь уже обсуждали это. Помните? Я девушка самостоятельная и расплачиваюсь за все сама.

— И не только за еду? — хмуро уточнил Ермилов, прикидывая, как будет оправдываться перед руководством за то, что доверил этой авантюристке, пусть и не лично, а через ЦОС, пусть и частично, информацию по Кедрову. Разумеется, без ведома шефа Олег не осмелился бы на этот шаг, но в результате крайним окажется именно он.

Никто не вспомнит, что работа с журналисткой несла определенный скрытый смысл и была адресована Западу. Но все же такой реакции он не ждал, в особенности что эта реакция будет проявлена по отношению к Меркуловой. Впрочем, это он, Ермилов, не ждал, а его начальство, вполне возможно, просчитало именно такой исход дела.

— Вы намекаете, что расплата близка? — краешки губ девушки чуть приподнялись в намеке на улыбку. — За что же вы мне пророчите возмездие и от кого?

— Я не гадалка, хотя не отказался бы ею стать, чтобы все-таки понять, зачем вы меня-то позвали?

— Мне казалось, вы поняли. Меня крайне заинтриговал этот самый Петров. Я наивно полагаю, что в вашем лице найду, так сказать, добровольного помощника. Материал может получиться чрезвычайно занимательным. И кроме того, девушки, даже такие субтильные, как я, должны что-то кушать. А для этого нужны деньги.

— И много вам посулили американцы?

Олеся пожала плечами, спрятала кошелек в громоздкую сумку, из которой серебристым уголком торчал ноутбук, и все же ответила нехотя:

— Это коммерческая тайна. Так что насчет помощи? Естественно, прежде чем выпускать фильм в эфир, я вам продемонстрирую.

— А если нам не понравится, вы готовы будете внести коррективы или даже вовсе оказаться от идеи выпуска фильма на телевидении?

— Ваши условия означают положительный ответ? — воодушевилась Олеся.

Она облокотилась о стол и подалась к Ермилову так, что он ощутил исходящий от нее аромат духов, смешанный с запахом шоколада. Его это слегка смутило.

— Давайте не будем торопиться, — осмотрительно предложил он. — Я отвечу позже, а пока посоветовал бы вам не суетиться.

— В каком смысле? — Она достала из сумки пестрый красно-рыжий шарф и начала заматывать им шею, догадываясь, что встреча подходит к концу. — И какого плана этот ваш совет? Совет-рекомендация или дружеский совет?

— Нечто среднее, — покачал ладонью Олег. — Я имел в виду, не предпринимайте никаких шагов, чтобы узнать что-то о Петрове до тех пор, пока я вам не позвоню.

«А то дров наломает еще больше, — подумал он. — Хотя куда уж больше?! И мне достанется пара поленьев по затылку. И поделом старому дураку. Я ведь про нее вспомнил в связи с делом Кедрова не потому, что так уж нашего героя хотел прославить, а потому, что девчонка симпатичная и хотелось подкинуть ей материалец, помочь. Подкинул! Помог!»

— О’кей! Тогда буду ждать вашего звонка.

Она нацепила куртку, махнула рукой и, закинув сумку на плечо, шагнула в тамбур, оттуда в кафе занесло облако холодного воздуха, дверь за ней с пфыканьем захлопнулась, словно улица втянула Олесю, как в открытый космос. Меркулова проплыла мимо по тротуару… Нет, насчет «проплыла» это Ермилов только вообразил — она шагала так крепко и устойчиво, как лихой солдат. Ничего женственного. И все же взгляд на ней задержался непозволительно долго для женатого человека и тем более сотрудника ФСБ.

«Ну это ненадолго, — утешил себя Ермилов, не торопясь покидать кафе. — Из ФСБ меня турнут, как пить дать. Недолго осталось. Я только выговоры и получаю. Тут прокол, там прокол», — Олег вообще имел обыкновение заниматься самобичеванием по делу и без.

С его сомнениями и мучениями умело справлялась Люська своим здоровым отношением к жизни, порой переходящим в цинизм.

У него возникло горячее желание вернуться домой, поставить пластинку Высоцкого и предаться меланхолии. Однако надо было двигать на Лубянку. Сдаваться Плотникову с багажом в виде сомнительной журналистки, то ли завербованной американцами, то ли втянутой в какую-то странную игру, называющуюся «Петров».

Интуиция часто выручала Олега в самых скользких случаях. Он ухитрился несколько раз именно так, интуитивно, уйти от преследования английского разведчика Линли. Похожие ситуации с ним случались и раньше, еще в Чечне, когда Ермилов уезжал из опасного места за несколько минут до начала заварушки.

Когда он вышел из кафе и почти добрался до метро, вдруг снова испытал всплеск интуиции. На затылке, под вязаной шапкой, возникло ощущение пристального взгляда, и это ощущение подсказало ему проверить, нет ли за ним слежки. Он не объяснил бы внятно, почему ему пришла в голову эта абсурдная мысль. Кто, кроме теперь родного для него ведомства, мог бы организовать за ним наружное наблюдение? В России, в Москве!

И тем не менее «хвост» был. Правда, Олег заметил только парня в темно-синей куртке с коричневой меховой оторочкой по краю капюшона, но не исключал, что есть и другие соглядатаи.

Ермилов потому и обратил на него внимание, что, когда они сидели с Олесей в кафе, Олег краем глаза заметил вспышку и, чуть повернув голову к окну, увидел человека в синей куртке с фотоаппаратом, который что-то снимал на улице, стоя напротив кафе. Тогда еще Олег удивился, кому придет в голову фотографировать хмурую сырую улицу и машины, заляпанные грязью? Но мысль была мимолетной, в тот момент его больше занимал разговор с Олесей.

Теперь этот тип в синей куртке, с фотоаппаратом, висящим на плече, тащился за Олегом к метро. Сомнений не оставалось — тот самый, который вился у кафе. Ермилов притормозил, попытался пропустить его вперед, но «фотограф» свернул к киоску с газетами и задержался там, пока Ермилов снова не двинулся к метро. «Фотограф» пошел следом.

«Карма у меня, что ли, такая? — гневно подумал Олег. — За мной следят все кому не лень. Топтуны на Кипре, в Лондоне, в Москве… И даже не смешно уже. Я еще не успел ничего сделать в ДВКР, чтобы кто-нибудь за мной следил».

По краю сознания скользнула мысль, что за ним ходят сотрудники собственной безопасности, но Олег так и не смог придумать повод для такого наблюдения. Проверки уже давно прошли, еще когда Ермилов только начинал служить в ФСБ.

Да и не могло быть такого топорного наблюдения! Скорее всего, он бы вовсе не заметил слежки, если бы она имела место. Олег хорошо понимал, что он не такой большой специалист по оперативной работе и знает приемы оперативников и наружного наблюдения скорее в теории.

«Позвонить Богданову, — крамольно подумал было Ермилов, остановившись у очередного киоска. — Он убоповец, бывший собровец, схватит этого в куртке, тряхнет пару раз, и тот расколется, какого лешего он тут за мной таскается и фотографирует».

Но тот факт, что незнакомец фотографировал, привел Ермилова к единственно правильному решению. Он вернулся в кафе, удивив своим появлением официантку, расположился за столиком в углу, достал мобильный, вздохнул и с волнением набрал номер Плотникова:

— Петр Анатольевич, это снова Ермилов. У меня возникли непредвиденные обстоятельства. Я обнаружил наблюдение за собой.

— Хм-хм, — с сомнением кашлянул Плотников. — А ты где вообще?

— Я неподалеку от своего дома. В кафе рядом с метро «Багратионовская».

— В кафе? — переспросил шеф. — А ты трезвый?

— Петр Анатольевич, я абсолютно…

— Ладно-ладно. А ты проверялся? Может, показалось? Кто там сел тебе на «хвост»?

— Какой-то парень с фотоаппаратом. Он фотографировал меня, пока я сидел в кафе с журналисткой.

— С какой еще журналисткой? — уже раздраженно переспросил Плотников. — Это что за частная инициатива? Почему я не в курсе?.. — Он, очевидно, и не ожидал ответов на все заданные вопросы, потому что тут же продолжил: — Короче, сидишь там и ждешь. Как наши из ССБ подъедут, тебе отзвонятся. Поводишь Фотографа за собой. Эсэсбэшники его примут, а ты уйдешь от него и прибудешь в Контору. Тут и поговорим.

— Есть, — грустно ответил Ермилов, почувствовав, что последние слова шефа прозвучали довольно сурово.

Плотников посчитал его нетрезвым. «Позора теперь не оберешься, — Ермилова бросило в жар от этой догадки. — Сейчас Фотограф свалит, потом иди доказывай существование слежки».

Сотрудники ССБ прибыли быстро. Уже через двадцать минут сотовый Ермилова зазвонил, высветился незнакомый номер.

— Олег Константинович, вы в кафе? — уточнил бодрый и обнадеживающей своей уверенностью голос. — Выходите и медленно, прогулочным шагом двигайтесь к метро. А мы поглядим что да как. Отзвонимся вам и проинструктируем о дальнейших действиях.

«Дожили, — бубнил себе под нос едва слышно Ермилов, оскальзываясь на снежной каше, неумолимо приближаясь к зеву метро. — В Москве за сотрудником ФСБ слежка. Что теперь? Идти в метро или нет?»

Он не решился оглядываться. Оставался последний рубеж перед замызганной дверью с полустертым красным словом «Вход» — табачный киоск. И хоть Олег не курил, он остановился и поглядел на отраженную улицу. Не сразу, но обнаружил на противоположной стороне улицы Фотографа, подпирающего стену дома. Вместо лица Ермилов видел только светлое пятно. Сотрудников ССБ Олег, как ни старался, не заметил. Они, как и оперативники наружного наблюдения, работать умели первоклассно.

Зазвонивший в кармане телефон заставил Олега вздрогнуть.

— Олег Константинович, мы его приняли. Скиньте его в метро. А мы уж дальше сами, — интонация незнакомого безопасника изменилась, стала более серьезной после того, как он убедился в реальном существовании Фотографа. — Вы справитесь? Или помочь отсечь его?

— Справлюсь, — Олег вспомнил, как вместе с Алексеем Руденко, офицером безопасности посольства, уходил от «хвоста» на Кипре через книжный магазин Тофаридиса на улице Зенона.

«Вот бы сейчас сюда Алексея, — Ермилов расстегнул куртку, зайдя в метро. Его обдало упругой волной горячего воздуха. — Руденко — ушлый тип. Ухарь-купец! — Олег хмыкнул. — Он сейчас в Греции загорает. Хотя там сейчас тоже промозгло».

Группа майора Степанова, следовавшая за Фотографом и Ермиловым, наблюдала, как полковник довольно быстро и умело ушел от преследователя. Тот вряд ли заподозрил намеренный отрыв.

Степанов, сдвинув на затылок вязаную шапку, с удовлетворением наблюдал, как Фотограф начал метаться по платформе, с тоской глядя вслед уехавшему на электричке Ермилову. За последним вагоном поезда взметнулся снежный вихрь, и его бросило в лица людей, стоящих на платформе.

— Внимание всем, — негромко сказал Степанов, нажав кнопку PTT[3], закрепленную на ладони. — При посадке в вагон особенно быть внимательными.

* * *

— Что дальше? — переспросил Плотников и посмотрел на часы, висящие в простенке между книжными шкафами.

За стеклянными дверцами шкафов виднелись корешки толстых справочников, а перед ними стояли какие-то фотографии в рамках. Ермилов не приглядывался — не до того. Олег только что во всех деталях, минута за минутой, рассказал, чем занимался сегодняшним утром, и отер высокий лоб носовым платком.

— Безопасники взяли «тело», ведут его, узнают кто он и что. Наблюдение будет продолжать уже наружка, если мы сочтем нужным. И если это не личная инициатива Фотографа следить за тобой, то он выведет нас на заказчика. Сдается мне… Ну да ладно, пока преждевременно делать прогнозы.

Лежащий у Плотникова на столе мобильный зажужжал и завибрировал. У Ермилова создалось ощущение, что в кабинете шефа сгущается воздух от этого тревожного жужжания.

— Да! Ну? Где это?..

По его отрывистым восклицаниям Олег ничего не мог понять и наблюдал за выражением лица шефа. Но и оно у него было таким, словно Плотников погрузился в телефон целиком, перенесся по сотовому сигналу на адрес, а здесь находится только оболочка, неподвижная и почти безэмоциональная.

— Я понял, — наконец произнес Петр Анатольевич, повертел телефон в руках, отложил мобильник в сторону и уставился голубыми глазами на Олега. — Кроме Меркуловой, что у тебя было такого, что за тобой следил частный детектив?

— Кто? — опешил Ермилов. — Фотограф — частный детектив? Что за…

— Вот и я о том же. Довели его до офиса частной детективной конторы «Досье». Вернемся к нашим баранам. Барашкам, — поправил он сам себя, очевидно, намекая на Меркулову. Плотников подвинул Олегу листок бумаги и ручку.

— Объяснительную писать? — вздохнул Ермилов понятливо.

— Позже. Я замечал, что, когда ты каракули свои рисуешь, соображаешь лучше, — бесцеремонно сказал шеф. — А соображать нам с тобой придется. Должность обязывает.

— Я до сих пор не имею этой самой должности, — напомнил Ермилов, досадуя на всезнайство Плотникова, тем более в области таких «интимных» привычек, как рисование каракулей, стимулирующих умственные процессы. — Между прочим, я к вам в Департамент не рвался. Нет должностей, так зачем было переводить. — Он тут же с легким волнением подумал, что на подобное ворчание шеф может ответить нелицеприятно, в том смысле, что теперь вопрос о назначении на должность вообще зависнет.

— Не шуми! Рисуй и думай. Я тоже набросаю версии, только устно. Если абстрагироваться от твоей встречи с журналисткой, первое, что приходит на ум, — твоя прошлая работа в прокуратуре. Второе — твоя жена.

— В каком смысле? — Ермилов напрягся. — При чем тут Люська?

Плотников опустил голову, улыбаясь:

— Твоя Людмила — адвокат в частной адвокатской конторе.

Ермилов за недолгое время службы в ФСБ неоднократно сталкивался с тем, как быстро некоторые оперативники соображают, а он порой не успевал за ходом их мыслей в разговоре и сейчас буксовал, не сразу понял, к чему клонит шеф.

А когда дошло, начал лихорадочно прикидывать, чем занималась Люська в последние месяцы. Поскольку оплачивать адвоката ее уровня могли люди только очень состоятельные, то защищать ей приходилось всякий сброд — от уголовников-рецидивистов до погоревших на взятке чиновников. Она не так давно вернулась в адвокатуру, после многолетнего перерыва, и очень быстро отвоевала прежние позиции. На курсе, где они учились вместе с Ермиловым, Людмила Короткова была лучшей. Это служило камнем преткновения в домашних ссорах.

— Какие-нибудь угрозы? — намекнул Плотников. — Или она не рассказывала? Чего ты улыбаешься?

— Чтобы Люська удержала в себе хоть что-то мало-мальски интересное? Это выше ее сил. Нет, не говорила ничего такого, что заставило бы меня волноваться.

— Так, — произнес Петр Анатольевич задумчиво. — Так, — повторил он. — Ну тогда вернемся к тому, что лежит на поверхности, и попытаемся проанализировать.

— Вы про Меркулову? Пока я ехал на работу, подумал и об этом. Можно предположить, что слежка началась за мной до встречи с журналисткой, а я просто не заметил топтуна до сегодняшнего дня. При чем тут Меркулова?

— Я бы поставил вопрос иначе. Глупо отрицать, что есть связь между твоей встречей и началом слежки. Вопрос состоит в другом: намеренно она навела на тебя или сама не догадывается о наблюдении за ней и привела «хвост» по неведению?

Ермилов промолчал, убежденный, что Олеся не причастна к слежке. Но убеждать в этом шефа не стал, остерегаясь быть обвиненным в излишней симпатии к журналистке.

Плотников сложил кончики пальцев и смотрел на Олега, явно не ожидая ответа, а думая о своем. Когда после долгой паузы он заговорил, стало понятно, что его беспокоит:

— Петров. Александр Васильевич. Старший лейтенант. Служил научным сотрудником НИИ Министерства обороны. Отсидел за госизмену десять лет. Свалил на Запад. Это если вкратце. Чего вздыхаешь?

— Что-то мне подсказывает, что придется изучать дело предателя не вкратце…

— И что тебя не устраивает? — улыбнулся Плотников.

— Мне хотелось хоть в какой-то степени иметь отношение к оперативной работе. А я все с бумагами…

— Мы тебя выпросили к нам в отдел в большей степени за твои аналитические способности. К тому же ты немного опоздал с оперативной работой. Пусть молодые опыта набираются. Впрочем, — Петр Анатольевич окинул оценивающим взглядом Ермилова, — поживем, увидим. Ты с кем кабинет делишь? С Григорьевым? Вот с ним и займетесь этим делом.

— Каким? Что есть уже какое-то дело?

— Будем разрабатывать два направления — Петров и Меркулова.

— Со вторым пунктом более-менее понятно, — без энтузиазма согласился Ермилов. — А с Петровым-то зачем?

— Ты шутишь? — Плотников даже приподнялся в кресле и плюхнулся обратно с легким разочарованием на лице. — Петровым мы теперь будем заниматься в первую очередь.

— Ну да, — слегка обиженно улыбнулся Ермилов, — американцы от нас хотели, чтобы мы вспомнили о предателе, обратили внимание на его персону через Меркулову. И мы обратили.

— Ты чего-то недопонял. Предатель жив. Он сидит в американской тюрьме. Как американцы допустили, что их человека арестовали? Как ты думаешь?

— Это ваша прерогатива думать. А я — подчиненный, — хмуро ответил Олег, догадавшись, куда клонит шеф. — Но как мне кажется, допустить или даже инициировать его посадку американцы могли только в случае потери доверия к Петрову.

— Так-так, — оживился Плотников, довольный, что этот молчун Ермилов, с лицом обаятельным, но вечно обиженным, соображает так, как в представлении полковника Плотникова и должны соображать его оперативники. — Продолжай.

— Он чем-то насолил американцам. Хотя… — Олег потер подбородок в задумчивости. — Может, дело и не в Петрове вовсе? Он только повод, чтобы вызвать нас на какие-то действия.

— Чтобы понять это, мы и займемся вплотную Меркуловой и заодно Мораном. Какие предположения по поводу того, чем Петров насолил американцам?

Ермилов чувствовал себя как в школе перед строгим завучем, который выяснял, кто из учеников курил в туалете. У Плотникова наверняка были версии, но он не торопился их озвучивать.

— Если бы я оказался на месте его хозяев, к решению об его аресте меня могло подтолкнуть появление новой, неожиданной информация о личности Петрова или его действиях, о которых он мне не докладывал и которые скрывал. Другой вопрос, как могли вскрыться эти новые обстоятельства? Что послужило пусковым механизмом? Появление в Америке какого-то человека, сообщившего сведения о Петрове, противоречащие представлениям цэрэушников о предателе-старлее?

— Возможно, — покивал Плотников. — Надо будет проверить, кто из бывших носителей секретов выезжал в Америку или Европу за последнее время. До ареста Петрова в Америке. Кто из них мог в конце семидесятых — начале восьмидесятых пересекаться с Петровым по службе.

— То, что он подлец, — продолжил рассуждать Ермилов, увлекшись своей идеей, — для американцев не секрет. Они имеют дело только с такими субъектами, которых можно купить. Речь не о том, что им открылся вдруг его моральный облик.

— Нет конечно, — рассмеялся Петр Анатольевич. — Это ты загнул насчет морального облика. Открыться им могло то, что он работал и против них.

— Каким образом?

— Каким образом открылось или каким образом работал? — Плотников снял трубку зазвонившего телефона внутренней связи. Молча выслушал и попросил: — Давайте позже. Через полчаса. — Он поглядел на Олега: — У тебя ведь есть приятель в УБОПе, если я не ошибаюсь?

Ермилов кивнул, опустив глаза, сдерживая порыв спросить, откуда у шефа такая информация. «Обложили, — подумал он словами из песни любимого Высоцкого. Но в этой констатации факта не было ни настороженности, ни сожаления, а скорее, восхищение. — И до Славки добрались».

Он силился вспомнить, знал ли о Богданове прежний начальник из английского отдела Сорокин, но так и не вспомнил.

— Ты бы смог его отправить в частное агентство под благовидным предлогом? Прощупать Фотографа.

— Мы его не вспугнем? Ведь наблюдение за ним ведется. Может, лучше дождаться, когда он встретится с заказчиком. Кто-то же меня заказал.

— Нам надо чтобы не ФСБ заинтересовалось этим агентством, его сотрудниками и их делами. УБОП для таких целей хорошая легенда. Ты ведь Богданову доверяешь? И он не из болтунов? Обоснуй ему… — Плотников потер кончик носа. — Ну допустим, для какого-нибудь дела твоей Людмилы. Противники ее клиента угрожают ей, наняли детективов из агентства…

— А разве мы так делаем? — подразумевая под «мы» ФСБ, наивно спросил Олег. Поскольку Петр Анатольевич промолчал, Ермилов продолжил: — Использовать Богданова втемную? Цель? Установить личность Фотографа? Но в лицо его Богданов не знает. Понять, кто заказчик, что конкретно заказали? А если Фотограф занимался слежкой не через агентство, а в частном порядке? Тогда в документах их конторы не будет никаких следов — дат, фамилий, адресов.

— Не совсем втемную, — Петр Анатольевич покосился на телефон, который звонил несколько минут назад. — Наши попытались сунуться в агентство. Там просто бастион. Без записи вообще никого не пускают. Стационарных телефонов нет. На всех окнах металлические жалюзи. Ребята, прямо скажем, непростые. А вот если бы твой Богданов с собровцами устроил маски-шоу, и вместе с ними зашла бы в масках пара наших спецов из оперативно-технического подразделения.

— А ничего что для такого камуфляжного шоу нужна санкция?

Плотников скривил такую «понимающую» гримасу, что Ермилов притих. Они оба знали, что УБОПы действовали порой довольно резко и не слишком опасаясь быть обвиненными в незаконных действиях.

— Допустим поступило заявление от анонимного источника, что в агентстве хранится незарегистрированное оружие. И это надо сделать сегодня же. У нас мало времени. Кстати, фотография детектива, который за тобой следил, у нас уже есть. Нам необходимо установить прослушку и заодно проверить документы сотрудников. — Плотников заметил, что Ермилов, достав телефон, замешкался. — Звони, звони.

— Я хочу понять, стоит ли приплетать сюда Люську? Когда к группе собровцев присоединятся двое наших, вы полагаете, Богданов не догадается?

— Тебе видней, ты же его лучше знаешь, — пожал плечами шеф, поглядел на приоткрытое окно, поежился и, не вставая, натянул пиджак, висевший на спинке его кресла. — Найди для него подходящие слова.

— Разрешите мне позвонить из своего кабинета?

— Валяй, — махнул рукой шеф. — Только доложишь, когда договоришься. Нам же надо скоординировать действия.

— Не спугнем?

— А скрытно не получается. И времени нет. С твоими фотографиями детектив может пойти к заказчику в любой момент.

— Вы хотите их изъять? — удивился Ермилов. — Тогда с чем Фотограф пойдет к заказчику? Тут уж их подозрения будут обоснованы.

— Изъять надо и другие материалы из агентства, а среди них твои фотографии.

— А если Богданов опоздает и Фотограф выйдет из агентства?

— Будем решать проблемы по мере их поступления. Но мне не надо, чтобы мои сотрудники так глупо светили свои физиономии. К кому попадет твой портрет?

Олега беспокоил неоконченный разговор о Петрове, однако он понимал, что сейчас надо оперативно решать вопрос с сыскным агентством и его сотрудником. У двери он обернулся:

— Петр Анатольевич, а если он уже передал фотки по электронной почте?

— Если его заказчики те, о ком я думаю, то они будут встречаться. Детектив передаст материалы только лично и только на нейтральной территории.

— Американцы? — Олег догадался, куда клонит шеф. — Они разве могли пойти на то, чтобы следить в России за кем-то?

— Не лично, как видишь, а наняли детектива. Почему бы и нет? Гипотетически такое возможно. Но это пока только версия, продиктованная поведением твоей Меркуловой, ее контактом с Мораном и тем фактом, что он наматывает круги вокруг персоны Петрова, да и вокруг журналистки, которая освещала недавно дело Кедрова, используя, очевидно, осведомленного человека, компетентный источник, — Плотников живо подвигал бровями, как делают мультяшные герои, намекая на что-то.

Когда Ермилов ушел звонить Богданову, Плотников подумал в очередной раз об удивительной способности его нового подчиненного притягивать к себе события и, более того, оказываться в их эпицентре. Из ситуаций, складывающихся заведомо не в пользу Ермилова, тот выходил не то чтобы победителем, но с результатом определенно положительным. При этом, как уже успел заметить Плотников, Олег ворчал, стонал, как все плохо складывается, и все-таки выбирал оптимальный алгоритм действий. Что это? Интуиция, выработанное за годы на следствии, и пришедшее с опытом чутье?..

Ермилов лукавил, когда с Плотниковым заговорил о законности применения группы захвата. Работая в прокуратуре, он нередко прибегал к помощи Славки Богданова — человека незаменимого для спасения жизни и профессионального реноме, когда требовалась провести силовое и не всегда легальное мероприятие.

Вадим Григорьев, сосед по кабинету, с интересом слушал, как Олег договаривается с Богдановым по телефону. Он даже подпер ладонью пухлую щеку и флегматично взирал на полковника карими, крупными, с паволокой глазами. Прядь черных густых волос беспрестанно сползала ему на лоб, он пятерней приглаживал ее. Майор Григорьев был моложе Олега, но на той же должности старшего инспектора, на которую перевелся в отдел ДВКР Ермилов, но которую еще не получил.

Вадим — единственный из отдела не приставал к Ермилову с подколками о прокурорском прошлом. Флегматичный и занятный — и внешне, и по характеру, он воспринял «подселенца» доброжелательно. Помог переставить Олегу стол к окну, сам оставался сидеть в закутке у двери, поближе к могучему вишневого цвета сейфу.

Перед тем как открыть этот железный шкаф, Вадим всегда хлопал его по крышке и пророчил: «Продавит он когда-нибудь пол. Смотри, как паркет под ним просел. Сколько уговаривал начальство поставить сюда что-нибудь посовременнее, так меня игнорируют. А зря. Провалимся мы в тартарары, как пить дать. Сядем комендатуре на шею, если прямиком в подвал не улетим».

Григорьев не был полным, но плотным и круглолицым, напоминал херувима из дореволюционной детской книжки, которая хранилась у Ермилова дома. Такой же румяный и с пухлыми губами. Единственное отличие заключалось в том, что херувиму в книге один из сыновей Ермилова, Петька, пририсовал усы, за что получил от бережливого Олега трепку. Впервые увидев Вадима, Олег не мог сдержать улыбку, но Григорьев, видно, привык, что его не воспринимают всерьез. Он страдал заниженной самооценкой. Ермилов это понял через неделю их общения и посмеялся про себя: «Хорошая компания подобралась — один не верит в себя, а другой занимается самоедством».

Именно с ним Ермилову и предстояло тесно работать, не зная, как сложится в конечном итоге дело с Меркуловой и что делать с предателем разлива 1983 года. То «винцо» уж если не прокисло, то отдавало горечью и содержало какую-то тайну.

Григорьев по взволнованному виду соседа по кабинету заключил, что происходит нечто неординарное и спросил:

— Что, назначение пришло? — Его распирало любопытство. Но о большем он спросить не решился. Расспрашивать тут непринято.

— Слыхал про Петрова? Александра Петрова, старлея?

— Который предатель? — круглое лицо Вадима, наверное, выражало оживление, хотя любой бы, кто увидел его в этот момент, решил бы, что Григорьев спит с открытыми глазами. — Ну если мне память не изменяет, речь идет о начале восьмидесятых?

— Она тебе не изменяет. Главное, чтобы теперь тебе не изменило самообладание, потому что нам предстоит заняться этим Петровым вплотную.

— Так-так-так, — сказал Вадим индифферентно и открыл сейф с привычной мантрой: «Продавит он когда-нибудь пол». И вдруг выдал: — А ведь он жив еще, Петров этот. Сел молодым, — он потер лоб, вспоминая. — Вышел в начале девяностых. Отсидел полный срок — десятку. И кажется, первые три года его содержали в тюрьме.

— Как? — Ермилов собрался бежать к Плотникову, доложить о готовности Богданова, но остановился в дверях, услышав от Вадима наконец нечто внятное. — Из десяти три года тюрьмы? Это сурово. Чем, интересно, был такой приговор обусловлен?

Григорьев пожал плечами. Они успели выпить чаю, а через час позвонил Богданов:

— Я со своими бойцами на позиции. Кукуем в микроавтобусе на адресе. Ждем твоих парней.

— Ну ты метеор! За час собрал всех. Они же из Подмосковья. Как они так быстро подъехали, да по пробкам?..

Богданов сперва планировал собрать бойцов, которые сейчас не на дежурстве. Неофициально…

— Я переиграл наш первоначальный план. Перед выездом кое-что проверил. Ты сказал мне название конторы — «Досье». И мне оно показалось смутно знакомым. Так вот я вспомнил. Хозяин Костя Ростовский. Как ты понимаешь, Ростовский — не фамилия. Мы разрабатывали его еще лет пять назад. Да ты должен помнить!

— Костю я помню. Так каким он боком?

— Его контора. У него сейчас почти легальный бизнес, — Богданов кашлянул, а рядом с ним загоготали сидящие в микроавтобусе собровцы, то ли реагируя на слово «почти легальный», то ли смеялись над своими шутками. — Тихо вы, черти! — беззлобно осадил их Славка с явной улыбкой в голосе. — Это я к чему веду-то. Мы можем устроить проверочку, вполне имея на то основания. Я задействовал ребят, которые на сутках, чтобы все официально. Комар носа не подточит.

— И Костя не пойдет с жалобами к прокурору? — усомнился Ермилов, по опыту зная, что авторитеты, когда начинают наезжать на их «почти легальный» бизнес, оказываются самыми рьяными поборниками законности. Посылают везде своих адвокатов, составляют грамотные жалобы и настойчивы в борьбе за свои права.

— Вряд ли. Во-первых, мы наверняка там чего-нибудь найдем, а во-вторых, Костя меня помнит еще по тем годам, лихим и бандитским. Со мной связываться не станет. Тем более я сейчас замначальника УБОПа. Так что в плане того, как обставится, можешь не волноваться. Правда, я думал вы сами там крутые, — хохотнул Богданов. — Но гляжу, ты без старика Богданыча никуда.

— Славка, ты особо не резвись! Сейчас подъедут люди, скажут, что от меня. Делайте так, как они попросят. Лады? А с меня причитается.

— Пузырем не отделаешься, — пообещал Богданов. — А может, им сунуть в офис пару стволов для надежности?

— Ошалел?! — возмутился Олег.

— Ну ладно, ладно. Знаю я твою щепетильность! Прям уж инициативу проявить нельзя.

Вячеслав спрятал телефон в карман камуфляжного бушлата и покосился на краснолицего Смирнова. Тот хохотал больше всех. Через полчаса в борт микроавтобуса постучались и, когда отъехала в сторону дверца, Богданов увидел двоих молодых мужчин, неуловимо похожих друг на друга и в то же время с плохо запоминающимися лицами. Они переоделись в микроавтобусе в камуфляжные комбезы и куртки, натянули шлем-маски и бронежилеты и стали вовсе неотличимы от собровцев.

— У них дверь железная, — напомнил один из фээсбэшников.

— А то мы не знаем! — пожал плечами Богданов. Он уже выпрыгнул из микроавтобуса, поправляя на груди бронежилет. — «Сферы» наденьте, — попросил он фээсбэшников и мотнул головой в сторону заднего сиденья, где лежали два шлема. — Если я прав, то внутри нас может ждать теплый прием. Вы держитесь за нами, потому что безоружные. Саня ты давай с «ублюдком»[4] на первый план. Если не заладится, Димон, будь наготове с болгаркой. У них охрана наверняка солидная.

Прохожие оглядывались и шарахались от группы вооруженных спецназовцев в камуфляже. Справа от двери Богданов нажал кнопку переговорного устройства, понимая, что охрана видит их на экране монитора.

— К кому? — спокойно спросил охранник, словно и не видел спецназовцев. А он их и в самом деле не видел — фээсбэшники отключили им камеры на несколько минут, но Богданову не сочли нужным сказать.

— Я от Кости, — пробасил Слава. — Открывай ворота!

Он и сам не ожидал, что откроют без уточнений и верительных грамот. Да и охрана особого сопротивления не оказывала, видно, осознали серьезность намерений собровцев.

Богданов без энтузиазма препирался с замдиректора агентства, изображая туповатого, но настойчивого убоповца, впрочем, он таким и был, за исключением тупости. Замдиректора совал ему брошюру статей уголовного кодекса, а Вячеслав в ответ твердил:

— Поступил сигнал, мы обязаны проверить. Уважаемый, не тычьте мне в нос свои книжонки.

— А, ну да, вы и читать не умеете.

— Конечно, — доброжелательно согласился Богданов. — Но 319-ю[5] я вам уже припаять могу. Чего вы так волнуетесь? Проверим документики у присутствующих, осмотрим помещение на предмет нахождения здесь незарегистрированных стволов и уйдем тихо-мирно.

— Вы свои документы лучше покажите, — потребовал замдиректора и долго изучал удостоверение Вячеслава. Богданов единственный, кто не надел маску.

Плотников правильно рассчитал. Если руководство агентства решит проверить оперативника и собровцев, то убедятся, что это реальные сотрудники МВД. Кто бы ни нанимал Фотографа, пускай и мысли не допускает о причастности к обыску ФСБ. Нельзя чтобы догадались о слуховом контроле их офиса.

Смирнов, чуть сдвинув шлем-маску со рта, невозмутимо записывал паспортные данные сотрудников, оказавшихся в этот момент в офисе. Бойцы разошлись по кабинетам. Работники агентства пытались следить за ними, опасаясь, что собровцы могут подбросить им что-нибудь нелегальное, и бойцам приходилось идти на ухищрения, чтобы задержать их то в коридоре, то в соседнем кабинете расспросами о том, где находится рабочее место каждого конкретного сотрудника, чтобы дать возможность фээсбэшникам хоть ненадолго уединятся в служебных помещениях.

Когда Смирнов взял в руки паспорт Фотографа, один из двух фээсбэшников, узнав объект разработки, переместился за спину Смирнова, заглянул через плечо в документы и прочел: «Старков Сергей Георгиевич».

Смирнов заметил его заинтересованность и задал вопрос Старкову, как договаривались с фээсбэшником еще в микроавтобусе:

— Сергей Георгиевич, а где ваше рабочее место?

Старков указал на стол, скрытый за кадкой с деревом, напоминающим березу. Обыск продолжался, и Богданов постарался увести сотрудников в другие помещения, оставив фээсбэшника наедине со столом Старкова, с фотоаппаратом, лежащим на столешнице, и компьютером.

Ему хватило десяти минут, и фотографии Ермилова и Меркуловой бесследно исчезли из фотоаппарата, а в компьютер Старков их и вовсе еще не успел переписать. Но зато память компьютера пополнила небольшая программка, копирующая все данные с жесткого диска и отправляющая их на заданный программой электронный адрес.

В офисе детективного агентства нашли незарегистрированный пистолет ТТ. Богданов возликовал:

— Ствол изымаем! Чей он, как я понимаю, сознаваться вы не намерены? — Пистолет нашли между кадкой с березой и батареей центрального отопления. Кто-то успел сбросить туда ТТ, когда в агентство ворвались спецназовцы. Ближайшим был стол Старкова. Богданов мысленно потирал руки. — На стволе пальчики. Откатаем всех, установим хозяина.

Собравшиеся молчали, из чего Вячеслав заключил, что либо хозяин успел стереть «пальчики», либо рассчитывал дать деру, когда собровцы уйдут. Задерживать всех Богданов не планировал. Да и для задержания кого-то конкретного не было достаточных оснований.

— Передам дело следователю, и вас вызовут, — заключил он удовлетворенно, понимая, что находка нелегального ствола снимает все вопросы к нему как к организатору сегодняшнего мероприятия. Сигнал от осведомителя подтвердился и никто не станет уже разбираться, что никакого сигнала в УБОП и не поступало.

В микроавтобусе пришлось потолкаться, пока расселись по местам, — собровцы и так-то не маленькие, а в бронежилетах и с оружием просто гиганты. Оставили пятачок свободным сзади между кресел, чтобы фээсбэшники могли переодеться обратно в гражданку.

— Нормально сработали? — спросил Богданов, снимая «сферу» и приглаживая влажные волосы.

— Вполне, — кивнул один из фээсбэшников. — Не боишься вот так светиться? Придут к тебе от этого Кости и холку намнут.

— Я сам кому хочешь намну. «Мы не ждали посмертной славы. Мы хотели со славой жить», — процитировал он стихи Друниной, удивив своей эрудицией оперативника ФСБ. — У меня нет в планах пасть смертью храбрых.

Богданов не собирался откровенничать с незнакомым коллегой Ермилова о том, что ради этого самого Ермилова он горы свернет и никакой Костя, тем более Ростовский, ему не помеха.

* * *

— Олег Константиныч, я тебе кое-какие материалы по Петрову уже подобрал, — Сухопарый седой архивист Леонид Степаныч протянул Ермилову большую папку, напоминающую форматом ту, в которой второй сын Ермилова, Васька, таскал на кружок по рисованию свои акварели. — Завтра смогу снабдить тебя более полными данными. Запросил дело Петрова. А сегодня погляди пока это. В таком объеме мы даем информацию о разоблаченных предателях для ознакомления молодым сотрудникам. Ты в ДВКР, можно сказать, и есть молодой сотрудник.

Ермилов хмуро кивнул. Он пришел к Николайчуку прямиком от Плотникова. Разговор с шефом Олега напряг. Петр Анатольевич показал фотографии, уже распечатанные с карты памяти фотоаппарата. Он внимательно наблюдал за реакцией Ермилова, перебиравшего пачку фотографий. Тут были кадры с Меркуловой и до ее встречи с Олегом.

— Чего приуныл? — спросил Плотников. — Теперь нам, во всяком случае, понятно, что следили не за тобой, а за журналисткой. И фотки твои мы изъяли. За Старковым приглядывают, телефоны его слушают, — увидев недоумение во взгляде Олега, он пояснил: — Фотографа зовут Сергей Георгиевич Старков.

— Я-то ладно, — махнул рукой. — А вот за ней почему следят?

— Разберемся. Одно хорошо: раз за ней «хвост», значит, маловероятно, что ее завербовали в Штатах.

— Вы в самом деле так думали?

— Я обязан просчитывать все варианты и тебе советую, — сухо заметил Плотников. — Невзирая ни на какие симпатии.

— Какие симпатии? Вы о чем? — насупился Ермилов. — Просто я убежден, что Меркулова не могла… Она, может, и авантюрного склада, но все-таки все ее репортажи и материалы в печатных изданиях патриотичные. Она не пошла бы на сговор с американцами.

— Наивный ты человек, Ермилов! Все могло бы выглядеть довольно безобидно в ее контактах с американцами. Сели они с Мораном в ресторанчике, к примеру, в том же самом Сиэтле. Стали болтать о том, о сем. Оба журналисты. Он не откуда-нибудь, а из «Нью-Йорк Таймс». Голова у девчонки закружилась. — Плотников взял одну из фотографий из пачки, надел очки и пригляделся: — А девчонка симпатичная, молодая… Зашел у них, скажем, разговор о спецслужбах. Моран мог предложить ей выдать все, что он знает об американских спецслужбах. Естественно, она взамен пообещала ответную любезность.

— Что она может рассказать?

— Ну, — развел руками Плотников, — например, с кем она общалась в ФСБ. Фамилии, имена, звания, должности. Где встречалась. Описать внешность. И это уже ценная информация. А если Моран к тому же не тот, за кого себя выдает, а разведчик, то он сможет незаметно для девицы выведать весь пласт информации, которой она владеет.

— Во-первых, — засопел обиженно Олег, — она ничем таким не владеет. А во-вторых, вы не забывайте, что она журналист, а журналисты охраняют свои источники и информацию порой более рьяно, чем контрразведчики. Это ее хлеб. Не станет она каждому встречному-поперечному выдавать хоть малую толику даже в обмен. Она ухитрилась бы слить в ответ нечто малозначительное.

— Ты ее не переоцениваешь? — со скепсисом поинтересовался шеф.

— Думаю, что недооцениваю.

— Поживем — увидим. Файлы договоров с компьютеров агентства «Досье» уже перекинули Григорьеву. Он парень дотошный, пусть ищет заказ на Меркулову. Возможно, у них в документации клиенты и объекты наблюдения фигурируют под псевдонимами, и не исключено, что Старков взял этот заказ по личной инициативе, в частном порядке. Однако проверить надо. В вашем с Григорьевым тандеме ты будешь старшим.

— Несмотря на то что я еще не назначен на должность и он более опытный в том, что касается вашей специфики?

— Ты — старший, — повторил Плотников строго. — В отделе есть кое-какие материалы по Петрову. Остальное получишь из архива. Изучай…

И Ермилов изучал. Устроился за столом рядом с широким подоконником. За оконными стеклом уже сгустились зимние сумерки и падал снег. Снежинки высверкивались в свете, распространявшемся из высокого окна.

В папке, выданной Олегу Николайчуком, оказались основные вехи пути предательства Александра Петрова. Тут были фотографии улиц и объектов, которые цэрэушники использовали в работе со своим агентом для постановки сигнальных знаков о встрече и о выемке контейнеров.

Заснеженные улицы начала восьмидесятых навеяли ностальгию. Ермилов, уставившись на фотографию улицы в промышленной зоне, погрузился в размышления: «Что он чувствовал, когда ехал на встречу с цэрэушниками? Вокруг ходили обычные советские люди со своими заботами, не богатой, но честной жизнью, а он крался, воровато оглядывался, распихав по карманам секреты Родины, а обратно в тех же карманах тащил пачки денег, которые делали его хоть ненадолго, но счастливым, — Олег попытался представить себя на его месте и испытал брезгливую оторопь. — И в чем заключалось его счастье? Выпивка, женщины… Он был любитель и того, и другого».

Ермилов перелистнул страницу и увидел фото комнаты в квартире Петрова. Комната, сфотографированная во время обыска после задержания предателя, представляла собой унылое зрелище.

Олег понял из прочитанного, что Петров развелся, квартиру оставил жене и дочери, а сам купил кооперативную однушку. Тахта с унылым темно-бордовым покрывалом и деревянной спинкой, две книжные полки на стене с несколькими книжками и чужеродно и даже смешно — икона.

«Верил в Бога или дань моде? — Олег выпрямил спину, чувствуя, как она затекла, поглядел в окно. — Как бедно жил. Получал от американцев по нескольку тысяч и все прожигал. Жил одним днем или настолько самоуверенный?»

Ермилов обнаружил в папке и фотографии с инструкциями для шпиона, напечатанными белым шрифтом на черной бумаге. Хозяева со всеми подробностями сообщали, как пройти к месту постановки сигнала. При этом делали странные ошибки. Вместо вывеска «Парикмахерская» написали выставка «Парикмахерская». И предлагали осуществлять постановку сигнала, когда «как можно меньше народу в местности».

«Как в деревне — местность», — скривился Ермилов, вспомнив американские фильмы-боевики, где бандиты говорили на исковерканном русском.

Олег склонился над письмом Петрова и мимолетно с досадой подумал, что надо уже обзавестись очками. Это было написанное собственноручно Петровым (до омерзения аккуратным почерком) послание американцам с настойчивым предложением своих услуг. В письме содержалась фраза на английском: «To the right hands»[6].

Ермилов учился в детстве в английской спецшколе и языком владел хорошо. Он почувствовал раздражение и недоумение, зачем было только лишь эту фразу писать на английском? Почему не все письмо? С одной стороны, Петров хотел продемонстрировать знание английского (хиленько, надо сказать, у него вышло), а с другой — желал угодить. Пока читал, Олега не покидало ощущение, что писавший словно бы все время подобострастно заглядывает ему в глаза.

В папке лежали пожелтевшие гранки газеты «Красная звезда». Как понял Олег, их передавали военной контрразведке для утверждения текста. По-видимому, один экземпляр гранок оставили в тогдашнем 3-м Главном управлении КГБ СССР.

Когда Олег внимательно прочитал статью, размещенную на трех полосах, с фотографиями трех американцев из посольства, объявленных персонами нон грата и выдворенных из страны, он с недоумением вернулся к письму старлея-инициативника.

Было совершенно очевидно, что Петров предложил себя и сведения, которыми обладал на тот момент. Но из статьи в газете следовало, что американцы сами присмотрели его для вербовки, как всегда подбирая сброд для этих целей, — пьяниц, бабников, но сброд осведомленный, получивший доступ к секретам благодаря связям своих родителей или родителей жены. Это их обычный контингент. Таких можно шантажировать, да они и так охотно идут на предательство, потому что либо в долгах как в шелках, либо просто жадные до денег.

«Ну газетчики ладно, они написали как им велели, — аккуратно складывая старые гранки, размышлял Олег. — Но зачем контрразведчики преподнесли информацию о деле разоблаченного шпиона именно в таком свете? Американцы ведь знали правду. Конечно, наши советские военные специалисты не могли стать инициативниками! Ну как же, советская мораль! Потому журналист так и написал. Это, в общем, понятно, это то, что на поверхности. Однако за всей этой словесной газетной шелухой военные контрразведчики камуфлировали какие-то мероприятия, проводимые с помощью Петрова против его бывших хозяев».

В уголовном деле Петрова подобной информации об «игре» с цэрэушниками и дезинформации, скорее всего, не будет. А будет там упоминание, что Петров активно сотрудничал со следствием, и этого достаточно для того, чтобы ему смягчили срок. Полученные им десять лет довольно снисходительный приговор по тем временам. Могли ведь и высшую меру дать. Американцев-контактеров старлей сдал за милую душу. Поскольку в газете не написано, что американцев взяли с поличным при выходе на связь со своим агентом, а об этом не преминули бы сообщить, стало быть, их выдворили из страны в соответствии с показаниями Петрова и представили американцам достаточно улик, изобличавших сотрудников посольства как разведчиков, энергично действовавших на территории СССР.

— Олег Константинович, — Николайчук тронул Ермилова за плечо, — седьмой час уже. Давайте закругляться. Завтра будет день, будет пища.

Ермилов бросил взгляд на фотографию Петрова в военной форме из личного дела. Здесь же, в папке, лежало несколько карточек, сделанных во время задержания старлея, в первые часы после и, наконец, в зале суда во время вынесения приговора.

Худощавый, высокий, в форме, а на суде одетый в строгий черный костюм и черную водолазку, в очках с металлической оправой. Тонкие черты лица, лисьи глаза. Увидев его на улице, Ермилов сразу подумал бы: скользкий тип. Нет в лице ни наивности, ни искренности, ни живости. Понятно, радоваться при задержании ему было нечему. Но у него выражение лица соответствовало фразе: «Никого нет дома». Абсолютное опустошение и отрешенность, словно и не с ним все происходит. Арест, разоблачение, нависшее дамокловым мечом, ошарашили, и наверняка у него возникло желание исчезнуть, раствориться в пространстве.

Николайчук склонился над Ермиловым, укоризненно вздохнув:

— Домой бы надо попасть. — Он с тоской поглядел на черноту за окном.

— Да-да, — Олег закрыл папку и протянул ее архивисту. — Только один вопрос: Петров выезжал за границу?

Леонид Степанович подвигал бровями, словно это стимулировало его умственную деятельность.

— Если я правильно помню, он был в Конго и в Болгарии. Второй язык у него болгарский.

— Которое Конго? Их ведь два, если я правильно помню географию.

Николайчук вздохнул еще горше, взглянув на часы. Он явно не хотел напрягать извилины по поводу давно закрытого Петрова и уже мысленно садился за кухонный стол у себя дома, раскладывал салфетку на коленях, предвкушая ужин. Олег живо представил себе эту картину и не смог скрыть улыбку.

— Кажется, речь идет о нынешней Республике Конго. Ну да, точно, в семидесятые, когда в Африке был Петров, Конго было одно — то, которое со столицей в Браззавиле. А второе, со столицей в Киншасе, ныне называющееся Демократическая Республика Конго, в тот период называлось Заир.

— В семидесятые? — переспросил Олег. — А сколько же ему было лет? Я так понял, что ВИИЯ, вернее, в то время это уже было ВИМО[7], он окончил в семьдесят восьмом.

— А в семьдесят девятом он уже работал в Софии, — задумчиво подтвердил нестыковку по срокам Николайчук. — Детали его командировок я завтра уточню. Олег Константинович, давай по домам, — взмолился архивист. — Есть очень хочется.

Ермилов почувствовал, что тоже проголодался. И еще сильнее ощутил голод, когда наконец вышел из здания ФСБ и пошел к метро, подняв воротник, пытаясь закрыться от сильного ветра, который дул от площади в узкую улицу как в динамическую трубу. Елки через дорогу нахохлились в снежных шапках, подсвеченные светом из окон нового здания ФСБ, хотя оно уже давно не было новым.

В метро Олег едва услышал пробившийся через гул электрички телефонный звонок. Вдогонку звонил Николайчук.

— Олег, я задержался ненадолго и нашел, что он ездил в Африку всего на месяц или около того в семьдесят шестом. Значит, был еще в то время слушателем.

— Разве их отправляли в такие командировки? Чем он выделялся? За что такая милость? Или наоборот — немилость?

— Скорее, все же милость. У него отец шишка, и у отца большие знакомства. Отец способствовал его поступлению в ВИИЯ и наверняка эту командировку устроил. Такая небольшая прогулка в Африку могла сыграть положительно на будущую карьеру. Так и вышло, раз сразу после окончания института его взяли научным сотрудником в НИИ Минобороны и отправили в загранкомандировку. Правда, Болгария это тебе не Великобритания. И все-таки…

Ермилов вспомнил дурацкую советскую присказку: «Курица — не птица, Болгария — не заграница».

— А есть его отчеты по командировке? Они ведь, наверное, не у нас хранятся?

— В том НИИ, где он служил. Хотя, может, какие-то документы по нему частично перекочевали к нам. Или есть их копии. Я понял твой намек. Буду копать дальше. Еще бы понять, что конкретно тебе надо?

— Все, что только есть по нему, — уклончиво ответил Ермилов.

Как он понимал свою задачу, поставленную ему Плотниковым, надо пересмотреть все материалы, какие есть в архиве о Петрове, пересмотреть под новым углом зрения, с учетом ареста бывшего американского агента в Штатах. Арест, чем бы он ни был обусловлен, многое меняет.

Около подъезда дома Ермилов обнаружил двух субъектов, отдаленно напоминающих сыновей Петьку и Ваську. Они были так облеплены снегом, что выглядели полярниками, попавшими в сильную пургу. Два четырнадцатилетних оболтуса (по виду им можно было дать лет одиннадцать) потеряли ключи от квартиры и куковали у подъезда, подстерегая кого-нибудь из родителей. Олег прибыл первым, чему, судя по их кислым рожам, они были не слишком-то рады. Тем более отец был насупленный и голодный. Это не сулило поблажек.

В лифте Ермилов на них наорал. На ужин удовольствовался яичницей, поджаренной собственноручно, и закрылся в спальне, поставив пластинку Высоцкого. Ему требовалось переварить не только подгоревшую яичницу, но и полученную за день информацию, обрушившуюся на него разом и слегка обескуражившую.

Его подмывало позвонить Меркуловой, но он не мог придумать причину и звонить не стал, памятуя о предостережении Плотникова не связываться с журналисткой без его особых распоряжений. Да и о чем ее спрашивать? «Кто за вами следит?» Она вряд ли воспримет всерьез, разве что посмеется.

Вдруг позвонил Григорьев.

— Плотников велел тебе докладывать, — немного натянуто пояснил он. — Вот я и… Короче, отыскал я дело Старкова, касающееся журналистки. Она не под своей фамилией проходит в отчетах Старкова.

— Как ты тогда догадался, что речь именно о ней? — Олег встал с дивана и поднял тонарм над пластинкой.

— Есть словесное портретное описание, адреса мест, где она бывает, в том числе Останкино. В общем, несложно было догадаться при определенной сноровке. Старкова нанял следить за ней ее муж.

— Кто? — переспросил Олег, бережно протирая поверхность пластинки синей бархатной тряпочкой. — Насколько мне известно, она свободна.

— Ну может, гражданский муж. Тут написано «муж». Так вот этот псевдомуж жаждет узнать, с кем ему изменяет его женушка. И ты, похоже, попал, — Вадим хрипловато засмеялся. — Может, ты в самом деле наставляешь рога с Меркуловой ее супругу?

— Нет у нее супруга, — проворчал Ермилов, пряча пластинку в картонный конверт. Слушать музыку расхотелось. — Есть контакты заказчика?

— А вот, представь себе, нету! — развеселился Вадим. — Ни телефона, ни адреса, ни даже имени и фамилии. Ни-че-го. Одно из двух: либо Старков не стал фиксировать контакты, либо их не существует, и с заказчиком он будет встречаться, когда тот сам с ним свяжется и назначит место встречи.

— Какой смысл вносить в базу данных агентства информацию о заказе и в то же время утаивать координаты заказчика? Ерунда! Нет тут что-то другое… — Олег обернулся и увидел, что в дверном проеме стоит Люська в деловом костюме, босиком и угрожающе поигрывает лакированным красным портфельчиком.

Она явно слышала разговор. Оценив выражение ее лица, Ермилов пытался вспомнить, что он такое сказал, отчего ее бледное, как у всех рыжих, лицо с высокими скулами и зеленовато-голубые глаза приобрели настолько решительный вид.

— Ермилов, ты не обнаглел вообще? Дома, в нашей спальне, обсуждаешь какую-то дамочку. Дескать, она свободна, у нее нет супруга… Уж не ты ли баллотируешься на роль чьего-то там супруга. А?

— Это по работе, — Олег не собирался оправдываться и пошел в атаку: — Ты вот мне скажи лучше, какие у тебя сейчас дела в производстве?

— Чего это я должна отчитываться? — Люська метко швырнула портфельчик на кресло в углу. — Статья восьмая[8] Федерального закона — адвокатская тайна, — напомнила она ядовито. — Или ты все перезабыл в своем ФСБ? А ведь был неплохим юристом, подавал надежды… — Люда спряталась за дверцей шкафа и начала переодеваться.

— Короткова, не борзей! Если спрашиваю, значит, надо. У тебя есть какие-нибудь клиенты-уголовники?

— Грубо говоря, у меня все клиенты уголовники, — Люся высунулась из-за дверцы, ослепив мужа белоснежным плечом, пересеченным тонкой розовой бретелькой комбинации. — Предъяви санкцию от прокурора, и я тебе все тайны выдам.

— Сейчас я тебе такую санкцию предъявлю! — грозно надвинулся Ермилов. — Ну-ка признавайся, адвокатесса! — он ткнул двумя указательными пальцами ей в бока так, что смешливая Люська, боявшаяся щекотки, с визгом плюхнулась в шкаф.

— Дурак! — охарактеризовала она Ермилова. — Все платья с вешалок попадали. Вешай сам теперь, а я ужин готовить пойду.

— Ты не ответила!

— И не собираюсь! Что ты привязался? Говорят же тебе, адвокатская тайна. Чего ты вдруг?

Она выбралась из шкафа и надела домашнее платье, превратившись из адвокатессы в домашнюю Люську. Глядя на нее, Ермилов вдруг подумал о журналистке. Он и не сравнивал — Короткова умнее, добрее, а главное, привычнее. И все-таки вспомнил Меркулову.

Люська безошибочно чувствовала перемены в его настроении.

— Темнишь ты что-то, Олег. Нет у меня сейчас ничего такого настораживающего, если ты об этом. Все спокойно. У тебя неприятности?

— Не надо на мне тренировать свою дедукцию. Никаких неприятностей, — Ермилов стал вешать на перекладину в шкафу Люськины платья, упавшие на пол. — Все в штатном режиме. Если не считать, что Петька-паразит ключи от квартиры посеял. «А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хо-ро-шо».

— Почему я? — раздалось возмущенный возглас из соседней комнаты. — Это Васька!

— Сейчас кто-то по ушам получит, своим наглым, длинным ушам! — громко пообещал Олег.

Петька его особенно раздражал последнее время. У сына ломался голос, он то и дело давал петуха, но главное, у него ломался характер. Он врал напропалую, учился через пень-колоду и выводил отца из себя с методичной регулярностью.

Платья и блузки предательски соскальзывали с вешалок, Ермилов раздражался все больше и больше. Он бросил охапку платьев на кровать.

Разговор с подколками перерос в скандал. Незаметно. Перетек, как ртуть, неуловимо от одного к другому. У Люськи так всегда. Среди ясного неба появлялась вдруг Людмила на грохочущей колеснице, и рыжие волосы развевались у нее за спиной.

Она повесила платья в шкаф сама, а поскольку это сопровождалось нотациями в адрес неряшливого, бестолкового Ермилова, которого она и дети дома почти не видят, к тому же перестраховщика, считающего, что жене не стоит заниматься ничем серьезным, кроме как варить манную кашу и гладить ему рубашки.

Олег взял несколько энциклопедий с полки у кровати и неторопливым демонстративным шагом удалился в ванную комнату — обитель пара и уединения в период, когда Люська носилась по квартире на грохочущей колеснице.

Он бросил несколько полотенец на табурет, включил воду, чтобы заглушить воззвания Люськи ко всем богам, из-за стиральной машины достал старую стиральную доску с металлической ребристой поверхностью и, положив ее поперек раковины, устроил импровизированный письменный стол.

Отыскал Республику Конго в атласе. Оценил ее расположение. Границы с соседними государствами. В те годы, как помнил Олег из истории, неспокойно было почти везде в Африке. Юаровцы, американцы, англичане — все пытались ловить рыбу в мутной воде и особенно в мутной воде Кванзы, протекающей по Анголе. По реке, по быстрому течению несло узкие длинные лодки с чернокожими рыбаками, плавающие острова из веток, вдоль заросших берегов нависали над водой пальмы и папайи. А на берегах среди колючих кустов или мапловцы[9], или унитовцы[10]. Стрельба, взрывы… Одну сторону поддерживали ЮАР и спецслужбы Штатов, другую — Куба и СССР.

В Конго происходили перевороты один за другим, но при этой возне, борьбе за власть, сохранялась генеральная социалистическая направленность, свое государство конголезцы строили по модели Советского Союза.

Дипломатические отношения с Республикой Конго начались с 16 марта 1964 года, как вычитал в своих справочниках Ермилов. Он вообще был помешан на покупке энциклопедий. В том числе у него были справочники МИДа, справочник милиционера города Москвы, энциклопедии по искусству (в бытность свою на прокурорской работе Ермилов расследовал большое дело о хищении предметов искусства). Олег завалил книгами комнату, полку на кухне и чердак на даче. При этом убеждал Люську, что дома держит только все самое необходимое, ведь зимой на дачу Ермиловы не ездили: летний финский домик не отапливался.

По Африке много справочного материала в библиотечке Олега появилось после его поездки в ЮАР, поэтому он без труда нашел все, что искал. Теперь предстояло понять, каким образом Петров попал в ту командировку и чем там занимался? Опыт подсказывал Олегу, что такой информации в архиве он не найдет. На худой конец, еще что-то будет по Болгарии, потому что сразу по бесславному возвращению оттуда старлея взял в оборот сотрудник военной контрразведки, осуществлявший оперативное обслуживание НИИ, где работал Петров. Начал проверку.

«Нет-нет, — мысленно убеждал шефа Олег, предвидя завтрашний разговор, — необходимо начинать копать с его первой командировки. Может, он конечно просидел в посольстве этот месяц или чуть больше, а что, если нет…»

Дальше додумать Ермилов не успел. Из-за двери раздался елейный голос Люськи:

— Олежек, а ты блинчиков не хочешь? С медом.

«Змея!» — с теплотой подумал он о Коротковой, торопливо складывая книги в стопку.

Когда он вышел, Люська сунула ему ведро с мусором.

— А блинчики? — напомнил Олег жалобно.

— Выбросишь и получишь свои блинчики! — определила приоритеты Людмила.

Глава вторая

Плотников на удивление легко дал согласие на дотошную работу по изысканиям в отношении Петрова, на которую нацелился Ермилов.

Несмотря на то что Петр Анатольевич обладал высоким лбом, обрамленным редкими остатками почти седой шевелюры, утром он выглядел всклокоченным. Все от него что-то хотели, к нему стекались потоки информации, и Олег подумал было, что шеф согласился с предложенным им алгоритмом действий мимоходом, лишь бы Ермилов отстал.

Однако, когда Олег поторопился уйти и уже пересек большой кабинет шефа, тот его остановил:

— Погоди, Олег! Мы уже можем назначить тебя на должность, но торопиться не станем. Это не обсуждается, и можешь не набирать в легкие воздух. Выдохни. Пока нецелесообразно. Ты мне нужен в свободном состоянии. Сам же спасибо потом скажешь, — темнил Плотников. — Да и кстати, не затевай ничего такого, из-за чего я вынужден буду командировать тебя в Африку. Ты, говорят, любитель по заграницам шастать. То тебя, понимаешь, в Лондон английский отдел направлял, то в ЮАР. Ну это товарищ Сорокин у нас такой либерал, — хмыкнул Петр Анатольевич, имея в виду начальника английского отдела. — Со мной подобные маневры не пройдут. Максимум Болгария, и то ты мне должен будешь железно обосновать такую прогулку. Болгария давно уже не советская, а значит, о безопасности говорить не приходится.

— Разрешите спросить?

— Ну! — нетерпеливо подогнал Плотников.

— Чем Болгария, по-вашему, предпочтительнее? Сами же говорите, что не Советский Союз.

Шеф прищурил голубые глаза, как кот учуявший приближение мыши, толстой, пропахшей зерном, которое она беспечно уплетала на поле.

— Руденко там поблизости, твой приятель. В Греции сейчас в резидентуре. Что ты на меня так смотришь? Я обязан все знать — специфика такая.

Олега подмывало спросить, не знает ли Плотников часом, какого цвета у него исподнее, но воздержался, опасаясь, что шеф возьмет и угадает. Так и покой недолго потерять.

Плотников снова удивил Ермилова, когда выяснилось, что шеф уже позаботился о его посещении НИИ.

— В этом НИИ обратишься к капитану Андрею Турнову. Он из нашего московского Управления. Его вчера предупредили. Мой помощник скажет тебе его телефон. Что у них там в НИИ есть по Петрову, тебе дадут. И вообще мне нравится ход твоих мыслей.

…В НИИ Минобороны Олег оказался еще до обеда, созвонившись с офицером безопасности. В кабинете Турнова на первом этаже было темновато. Почти все окно загораживали огромные ветви голубой ели. От ветра они скребли по стеклу, и снегом подоконник был засыпан так, словно это окно стало эпицентром снежного бурана. Изнутри стекло запотело от закипавшего на подоконнике электрического чайника.

Долговязый, несколько нескладный, молодой, но уже с проплешиной в черных волосах, Андрей выглядел слегка напуганным, натянул пиджак, висевший на спинке кресла, принял куртку у Ермилова и сам повесил на плечики в шкаф у двери.

— Дело в том, что мои предшественники, естественно, все наблюдения в виде отчетов направляли в Главк. Там в архиве все и должно храниться. Вам бы лучше встретиться с оперативником, кто работал тут в восьмидесятые. Он бы смог гораздо больше вам порассказать.

— Это верно, — Олег принял из рук Турнова чашку с чаем. — Меня интересует другое. Как я понимаю, Петров работал здесь не так долго. Пришел после окончания института. Через год уехал у Болгарию. А вернувшись в восьмидесятом, уже попал под наблюдение и еще отработал что-то около года до ареста. В общей сложности года два или чуть больше. Хранится ли его личное дело в самом НИИ?

— Сложно сказать, — почесал макушку Андрей. — Скорее всего, его личное дело изъяли, когда арестовали.

Олег пожал плечами. Опираясь на свой прокурорский опыт, он мог предположить, что дело наверняка запрашивали, копировали, и оно, скорее всего, могло понадобиться для суда в большей степени, чем для расследования, как одна из характеристик подследственного. Были ли взыскания, выговоры с занесением… В этом личном деле, написанном сухим канцелярским языком, вряд ли следователь КГБ почерпнул бы что-то полезное для себя. Петров ведь без долгих раздумий стал сотрудничать со следствием.

Ермилова больше беспокоило, что дело могли уже уничтожить за давностью. Сколько времени хранят архивы? С тех пор уже прошло двадцать лет.

— Надо поискать, — настаивал Олег, понимая, что в уголовном деле могут быть только выдержки из личного дела.

— Сейчас, — обреченно кивнул Андрей. — У нас архив в подвале. Надо было, конечно, заранее запрос давать. Ну да ладно…

Турнов оставил Олега в кабинете, а вернулся через полчаса, когда Ермилов уже пересчитал почти все иголки на еловых лапах за окном. Андрей с веселым недоумением протянул полковнику желтоватую папку, довольно тонкую.

— Вы были правы, вот его дело. Не думаю, что в нем содержится хоть сколько-нибудь значимая информация, — в голосе Андрея звучали нотки любопытства и во взгляде читалось удивление: зачем поднимать дело предателя двадцатилетней давности, осужденного, отсидевшего?.. — Теперь будете изымать?

— Теперь, пожалуй, — кивнул Олег, открывая папку. Его интересовало, с какими характеристиками пришел на первое место службы Петров.

«Так, так, — он быстро читал анкету старшего лейтенанта Александра Васильевича Петрова. — Родители… мать… отец… Ну да, парень был блатной… У отца большие знакомства… Родственники за границей — прочерк. Образование… А вот: был за границей в служебной командировке в Конго, работал в посольстве СССР в Браззавиле переводчиком, — Ермилов раздраженно постучал пальцами по странице, которую читал. Он прекрасно помнил прочитанное вчера: в Республике Конго два официальных языка — китуба и французский. Что там переводил Петров, владеющий английским и болгарским?

Олегу пришла в голову мысль, что Петрова еще во время учебы в ВИИЯ приглядывали для работы в Генштабе, и командировка стала пробным камнем. Если так, то почему он стал работать в НИИ, а не в военной разведке? Не оправдал доверия?

«Надо отыскать резидента, возглавлявшего резидентуру в тот период в Браззавиле. Только так, — решил Ермилов. — Наверняка у него были наблюдения за молодым «переводчиком». Хорошо бы он поделился ими. Но двадцать лет… Жив ли, здоров резидент и, главное, захочет ли говорить? Узнать бы, кто в тот период там был из сотрудников ГРУ? Плотников наверняка посоветует мне купить машинку для закатывания губ, которые я по прокурорской привычке раскатал. Приду, предъявлю ксиву, и всё мне выложат как на духу. С нынешним контингентом, того и гляди, как бы самому не оказаться в роли подопытного кролика. Со всеми их психологическими приемчиками. Вот ведь и про Руденко шеф узнал».

Крамольную мысль о том, что Руденко пишет о дружбе с Ермиловым в своих отчетах, Олег отбросил, хотя догадывался, что о своих связях Алексей и в самом деле отчитывается. Но как бы то ни было, источники у Плотникова свои, вряд ли контрразведка имеет доступ к отчетам сотрудников СВР. Хотя кто знает.

С папочкой под мышкой, завернутой в полиэтиленовый пакет, оскальзываясь на плохо расчищенном от снега тротуаре, Ермилов вышел из НИИ, прошел по двору до массивного КПП на выходе, пребывая в задумчивости. Как бы ему сейчас пригодился совет Руденко, а еще лучше его связи.

Звонок Меркуловой застал его врасплох. Он смотрел на дисплей мобильного, где высветилось «Журналист», и не знал, что лучше — ответить или сделать вид, что не слышит.

— Да, — все же отозвался он.

— Здрасьте, это Олеся. Что же вы притихли? Дело столетней давности, чего там за тайны? Такой материал горит… Майкл звонил, торопит. Говорит, что сейчас деньги спонсор дает, а если через несколько дней не будет заключен договор, деньги уйдут на другой проект. Мне хотя бы на уровне «да-нет» ответить.

Ермилов вздохнул, поглядел на папку с личным делом Петрова и принял спонтанное решение, как лучше преподнести отказ:

— Скорее, нет. Зачем вам этот Моран? Нужен эксклюзивный материал? Вы его получите через время. Бортаните конкурента, только деликатно, чтобы он не заподозрил, что вы продолжите работу в этом направлении, но без него.

У Ермилова душа ухнула в пятки при мысли, как откомментирует Плотников решение еще несостоявшегося старшего инспектора довериться журналистке. Что, если она дословно передаст разговор с Ермиловым своему заморскому коллеге? Но Олег был уверен, что уж если не ее ум, то корыстный интерес сыграет роль, и она преподнесет все Морану так, как надо. Не вызывать же ее на Лубянку, чтобы она дала подписку о неразглашении. Она задаст справедливый вопрос о неразглашении чего, ведь она не является носителем секретов.

Олег догадывался, что Плотников придерживает Меркулову, чтобы проверить, не связывает ли ее с американцем нечто более серьезное, чем профессиональные журналистские интересы. Но больше Ермилова беспокоила вторая сторона этой же медали. Убедившись, что Моран не просто журналист, Плотников наверняка не удержится от соблазна задействовать Меркулову втемную для дезинформации цэрэушников.

Ермилов понимал, что так и надо работать — использовать даже малейшую возможность провести оперативную игру ради интересов своей страны. Но Олегу не нравилась идея привлекать для этих целей Олесю. При всем своем занудстве и постоянном самокопательстве он тем не менее хорошо разбирался в людях. В случае с Меркуловой Ермилов был совершенно уверен, что уж если пользоваться широкими возможностями прессы и телевидения, то такой человек, как Меркулова, будет намного эффективнее сотрудничать, осознавая объективную пользу своей работы. Профессия накладывает свой отпечаток — Олеся в меру нахрапистая, пронырливая, смекалистая, но во время их немногочисленных встреч он убедился, что она всегда останавливается перед красной линией, обозначенной Ермиловым и не стремится узнать больше, как бы ее ни подмывало. Какая-то внутренняя интеллигентность…

Поймав себя на том, что глупо улыбается своим мыслям о Меркуловой, протягивая пропуск солдату на КПП, Олег насупился, остро осознав, что Плотников устроит сегодня ему публичную порку. В конце концов, может у него быть свой контакт в журналистской среде? И ему решать, какие подходы подбирать к своему потенциальному агенту. Но утешение показалось вялым. Успокоило только то, что кожа у Ермилова за годы работы в прокуратуре задубела, били его регулярно и крепко и чаще всего несправедливо. Однако тут Плотников все обоснует так, что можно и со службы ненароком вылететь за самодеятельность. Ну а уж выговор ему обеспечен.

Он сам пошел «на казнь», не дожидаясь, когда Плотников вызовет. Ермилову было о чем доложить шефу и просить о контакте с СВР. Когда он, постучавшись, заглянул в кабинет, Петр Анатольевич разговаривал по телефону и, зажав ладонью трубку, шепнул:

— Ты мне как раз нужен. Подожди… — И сказал уже в трубку: — Да-да, я вас слушаю. Нет, это любопытно. Я об этом поразмыслю на досуге, — он рассмеялся, видимо, вслед за собеседником и, попрощавшись, повесил трубку.

Глядя на него, Олег вдруг вспомнил, как они шутя с Люськой прикидывали, кто его новый шеф по гороскопу. Ермилов не верил в астрологическую дребедень, но знал дату рождения Плотникова, и Люська развернула перед ним какой-то журнальчик, где описывался характер типичного представителя Близнецов. Некоторые характеристики невольно запомнились Олегу. Рожденные под влиянием Меркурия становятся журналистами, коммивояжерами, бегунами или мошенниками. Обаятельные и непредсказуемые, авантюрные, готовые даже преступать закон в достижении своих довольно-таки амбициозных целей. «Что-то в этом все же есть, — рассудил Олег, глядя на шефа, — особенно по части авантюризма и амбициозности. Хотя авантюризм в Конторе если и приветствуется, только в плане проявления активной инициативы как составляющей авантюрной закваски».

Плотников взглянул на Ермилова оценивающе, и Олега напряг этот взгляд. Мелькнуло подозрение, уж не прослушивают ли его телефон и не в курсе ли уже шеф о его разговоре с журналисткой. Проверки с прослушкой мобильного были в самом начале, когда только оформлялся в ФСБ, но в связи с переводом в ДВКР проверки могли возобновиться.

— Ты машину водишь? — задал неожиданный вопрос Плотников.

— В каком смысле? Ну права у меня есть, машины нет, — развел руками Олег, прикидывая, как рассказать о разговоре с Меркуловой.

— Права? — усмехнулся Петр Анатольевич. — Ты водить можешь или только права у тебя?

— Могу, — нахмурился Олег обиженно. — Продал «жигуленок», когда мне персонального водителя дали.

— А ну да, ты же у нас важняком был, — улыбнулся шеф добродушно. — Так вот, важняк, намечается твое оперативное внедрение. Ты же рвался в бой?

Ермилов невольно выпрямил спину, весь подобрался и кивнул, проклиная себя за опрометчивость в разговоре с журналисткой.

— Ты мне что-то хотел сказать? — вдруг спросил Плотников. — По поводу НИИ?

— Я считаю, что есть зацепка, — неохотно начал докладывать Олег, сгорая от любопытства, о каком внедрении говорил шеф. — Очевидно, что Петрова отправляли в Браззавиль с целью присмотреться к нему для его дальнейшей службы в Генштабе. А через месяц он вернулся, и уже не поднимался вопрос о его работе в ГРУ. Он попал в минобороновский НИИ и затем в хиленькую командировку в Болгарию, что навряд ли отвечало его амбициозным запросам. А характеристики из института были превосходные. Парень подавал надежды. Что случилось в Конго? Я хотел просить вас дать добро на разговор с кем-то из ГРУ и СВР.

— СВР для контроля? — догадливо кивнул Плотников, уловив ход мыслей Ермилова.

— Ну да. Если в ГРУ его тогда не взяли, что-то их насторожило в личности Петрова, и мне кажется, они могут теперь утаить информацию по каким-то своим соображениям. Но там ведь был и наш резидент или офицер безопасности, из КГБ. Наверняка мимо него не прошли телодвижения гэрэушников, их взаимодействие с Петровым. Были отчеты на эту тему. А главное, как вам кажется, какой смысл был отправлять во французский Браззавиль англоязычного недоученного специалиста, я уж не говорю про знание болгарского, которое нужно в Конго как козе баян?

— Угу, — Петр Анатольевич выглядел очень сосредоточенным и заинтересованным. Он потер руки. — Ветеранов ГРУ и СВР мы найдем в ближайшее время. ГРУ мы курируем, так что контакты у нас налажены. А вот что касается наших дел…

Плотников начал довольно оживленно излагать то, что происходило с утра, пока Олег ездил в НИИ.

…А утром на мобильный телефон Старкова раздался звонок, зафиксированный технической службой ФСБ, осуществлявшей слуховой контроль частного детектива.

Голос говорившего звучал с легким акцентом. Позднее после лингвистического анализа стало очевидно, что говоривший — англоязычный, а не прибалт, как показалось при первом прослушивании.

— Сергей, доброе утро. Как там наши дела? Вы собрали те сведения, что я просил? Я слишком ревнив, не могу долго ждать. Хочется очень разобраться с женой, но только имея на руках факты, — как-то слегка коряво проговорил незнакомец. — Сами понимаете, она журналистка — профессия фривольная. Она молодая.

— Да, Витас, я догадываюсь, — с легким волнением в голосе сказал Старков.

Он недоумевал, как у него стерлись фотографии, сделанные около кафе, но не приписывал эту техническую накладку вчерашнему визиту в офис собровцев. Тем более не планировал нервировать заказчика этими подробностями, ведь заказчик, очевидно, опасается нарушения конфиденциальности, чего доброго, откажется платить и обратится к конкурентам. Раз даже не дал номер своего мобильного, не сообщил адрес, значит, очень беспокоится за соблюдение тайны.

«Ну и пропали фотки того мужика, с которым журналисточка встречалась в кафе, но там явно была деловая встреча, — рассуждал Старков, утешая свою совесть, которую не приходилось обычно долго уговаривать. — Зато нащелкал массу других. Чуть добавлю фото, сделанные в другие дни, убрав даты. Одета она была так же. Не подкопаешься. Да и чего будет этот тормозной прибалт копать?! Возьмет фотки, отдаст бабки и разойдемся довольные друг другом».

Они договорились встретиться на Ростовской набережной, примерно посередине отрезка между мостами Богдана Хмельницкого и Бородинским.

Там был «карман» в гранитном парапете, чуть выступающий над поверхностью замерзшей, с редкими промоинами, Москвы-реки. Почти напротив Киевский вокзал, вдалеке справа Белый дом. Позади оживленная набережная и заляпанный грязью заснеженный холм, перерастающий в заднюю часть дома, фасад которого выходит в 7-й Ростовский переулок.

Место, удачное для встречи, если Витас не хотел, чтобы кто-то посторонний присутствовал в момент передачи фотографий и отчета о проделанной работе. Любая остановившаяся машина заметна, на покатом холме не затаишься, любой пешеход виден издалека, да и не ходит там почти никто: грязь, ветер, брызги от проносящихся машин.

Сотрудников наружного наблюдения насторожило, что неведомый Витас назначил свидание именно на Ростовской набережной. Такие места были излюбленными для всех разведчиков. Пришлось вести наблюдение с Бородинского моста, проникнуть в дом на холме, с которого можно было вести видеонаблюдение. А главное, приходилось учитывать тот аспект, что если на встречу и в самом деле идет цэрэушник, то он будет проявлять бдительность и совершенно не нужно, чтобы он обнаружил слежку.

Незадолго до назначенного Витасом времени по набережной несколько раз туда и обратно проехали машины с дипломатическими номерами из посольства США. Они тут ездили нередко, но сейчас эти их активные перемещения напрягали. За ними следовали сотрудники наружного наблюдения, которые работали на американский отдел ФСБ.

Тот, кто называл себя Витасом, появился довольно внезапно. Не со стороны моста пришел пешком, а, по-видимому, вылез из попутки. Возник как из-под земли. Выглядел этот субъект странновато: в темно-зеленой куртке с меховым лисьим воротником по краю капюшона, в черных джинсах и в каком-то диком малахае из меха енота на голове, который закрывал едва ли не пол-лица. Кроме того, очки-хамелеоны, которые темнели от яркого освещения, и борода встрепанная, напоминавшая хвост все того же енота.

— Маскарад, — прокомментировал один из наблюдавших за встречей оперативников — Краснов, глядя на Витаса через телевик. — Как пить дать, наш клиент. Он такой же Витас, как я Клаудиа Шиффер.

— Ты лучше сосредоточься, снимай на короткой выдержке, а то опять будет шевелёнка[11]. Тогда из тебя руководство и сделает Клаудиу.

Через сотовый телефон Старкова шла запись его разговора с Витасом, хотя близкая дорога сделала запись почти непригодной. Но и так было понятно, как в немом кино, что детектив передал свой отчет с фотографиями, а взамен получил желтый бумажный конверт с деньгами.

Убедившись, что Старков поймал частника и уехал, Витас неторопливо пошел к Бородинскому мосту. Такой вариант просчитывали, потому выставили людей на мосту и неподалеку ждала машина, на случай если Витас от моста поедет на автомобиле. Однако Витас пошел дальше по набережной в сторону Новоарбатского моста. За ним через время пристроился Краснов с девушкой — старшим лейтенантом Сазоновой. Он не без удовольствия обнимался с ней и громко смеялся, поглядывая на спину Витаса и его намокший от снега малахай.

— Куда его несет? — пробормотал Краснов, но его бормотание донеслось и до руководителя группы.

Краснов тут же услышал в наушнике распоряжения:

«Внимание на Кутузовском. Объект движется в направлении гостиницы «Украина». Третий, расположись ближе ко входу в гостиницу, чтобы видеть оттуда стоянку».

Добравшись до «Украины», «влюбленная» парочка Сазонова и Краснов вошли следом в белоснежный вестибюль с колоннами, громко обсуждая перспективу выпить горячего кофе в баре и съесть пару пирожных. Усадив Сазонову на мягкий диван, Краснов сбросил ей свою куртку на колени, а сам устремился в туалет следом за Витасом.

Пока он шел за объектом по блестящему, как лед, кафелю, слышал в наушнике переговоры оперативников. На стоянке около «Украины» столкнулись две группы наружного наблюдения. Одна следила за Витасом, другая за американским дипломатом — 3-м секретарем посольства США по культуре. Работали группы на разных радиоволнах. Друг друга не демаскировали, но, обнаружив присутствие коллег, руководитель группы, в которую входил Краснов, велел своим не вступать в контакт и быть внимательнее, выполняя задачу.

Краснов не решился заходить в туалет, чтобы не светиться перед объектом. Следом за Витасом в туалет зашли еще несколько мужчин. Тут оказалось бойкое местечко — сюда забегали отъезжающие постояльцы, только собиравшиеся заселяться, посетители ресторана и бара, и те, кто назначал деловые встречи в вестибюле гостиницы. Краснов терпеливо ждал, остановившись около кадки с перистой пальмой. Однако уже вышли и те, кто заходил после Витаса, а тот застрял в туалете надолго.

«Медвежья болезнь с ним, что ли, сделалась?» — подумал Краснов, выглядывая из-за пальмы. Он устремился в туалет. Но едва заглянул и увидел пустые кабинки, у него промелькнули в памяти, как в обратной перемотке, лица всех входивших и выходивших. Одно из них показалось смутно знакомым. К тому же количество вышедших превысило количество вошедших.

Краснов полгода назад был придан для усиления группы наружного наблюдения, работающей по американскому посольству, а вернее, по конкретным дипломатам, засветившимся в качестве разведчиков. Эти «дипломаты», как правило, не выходили на контакт с агентами, а создавали условия для такого выхода разведчику глубокого прикрытия — сотруднику посольства, в отношении которого сотрудники контрразведки даже не питали никаких подозрений.

Когда по разработке американского отдела ФСБ пришлось расширить круг лиц, за которыми велось наблюдение, и подключили дополнительно сотрудников к работе, Краснов видел 3-го секретаря посольства США по культуре Стива Риверу — и не только на фотографиях, но и вживую. Однако это происходило летом, а теперь, в шапке и в очках, он мистера Риверу просто-напросто не признал, не ожидая его здесь увидеть. И все-таки вспомнил…

— Черт возьми! — Краснов выбежал в вестибюль и быстро огляделся.

Колонны мешали обозреть всех присутствующих разом, однако и так было понятно, что Ривера скрылся. Подошла торопливо Сазонова:

— Что? Где он?

Краснов отмахнулся и связался с руководителем группы:

— Объект переоделся. Он теперь в темно-серой куртке, в синей вязаной шапке и в крупных очках. Я его упустил, но узнал. Наши коллеги пасут именно его у выхода. Он наверняка направился к своей машине…

Рассказывая об утренних приключениях наружки, Плотников подытожил с неким разочарованием:

— Была возможность зафиксировать факт передачи фотоматериалов от Старкова напрямую сотруднику американского посольства. Но этот его грим… Его упустили те, кто за ним должен был вести наблюдение. Бегала группа наружки вокруг машины Риверы на стоянке, а самого Риверу они потеряли. Он переоделся и пошел на встречу со Старковым. Впрочем, пока нам достаточно для дальнейшей разработки и того, что мы уже узнали. По-любому не удалось бы взять Риверу с поличным. Нет состава преступления, во всяком случае, того, что нас интересует. Задержание было бы преждевременным.

— А то, что дипломат организует слежку за гражданами страны пребывания, — это как? А то, что запрещена слежка, вмешательство в частную жизнь? Частные детективные агентства не имеют права делать это по закону от 1992 года. Прежде чем начать наблюдение за кем-либо, они должны предупредить объект слежки о своих намерениях.

— Законник ты наш, — почти ласково сказал Плотников. — Ну взяли бы мы его. Дипломатическая неприкосновенность — раз. Фотографии Меркуловой, встречающейся с разными людьми, ничего не доказывают. Ривера мог сказать, что влюбился до беспамятства. Вот и весь сказ! А с нас бы голову сняли за такое нелепое, немотивированное и бесперспективное задержание. Вот если бы твои фото Старков ему передал — сотрудника ФСБ, тогда… Посадили бы Старкова, а Ривера уехал бы в Штаты. Ну и зачем нам было тебя светить? Зато теперь мы спокойно, без шума, постараемся понять, что происходит, и перехватить инициативу. Это как при пожаре. Главное, сбить пламя, а потом уже методично заливать все дымящиеся очаги и пытаться выявить, что стало первопричиной. Будем считать, что пламя сбили. Можешь выдохнуть насчет Меркуловой. Раз инициаторы слежки за ней и выявления ее контактов американцы, стало быть, она не при делах. Теперь попробуем прощупать Морана, благо он в Москве. Он жаждал узнать про Петрова? Мы подсунем ему человека вместо Меркуловой, который смог бы его просветить насчет старлея-предателя, а заодно понять, журналист он или нечто большее? Надо только, чтобы Меркулова устранилась.

— Самоликвидировалась? — нервно и неловко пошутил Ермилов, понимая, что наступает час Икс, когда придется сознаться шефу, что он взял инициативу общения с Меркуловой в свои руки.

Когда, мрачно опустив лобастую голову, Олег поведал о недавнем разговоре с журналисткой, Плотников вдруг рассмеялся:

— Ну ты молоток, Ермилов! Еще тебя и на должность не назначили, а уже, считай, выговор ты получил. Стахановец!

— Да? — Олег грустно посмотрел на Петра Анатольевича, пытаясь понять, фигурально выражается Плотников или нет. — Что же, мне попросить, чтобы она порекомендовала Морану для помощи в создании репортажа о Петрове кого-то конкретного? Это может стать подтверждением для Морана того, что Меркулова имеет отношение к ФСБ. А он, по-видимому, и добивается подтверждения этой связи.

— Думаю, это не приоритетная цель. Они и так понимают по характеру материала, опубликованного Меркуловой о Кедрове, что ее снабдили информацией компетентные люди. Их цель — Петров и детали того расследования двадцатилетней давности. Они бы многое отдали, чтобы посмотреть уголовное дело и наши наработки по предателю. Их что-то настолько беспокоит, что они начали совершать рискованные шаги в столице нашей Родины. Даже 3-й секретарь выполз на дело, нацепив малахай. Что касается рекомендаций… — Плотников вздохнул, выбрался из-за стола, надел пиджак, бросив взгляд на настенные часы. — Придется тебе переквалифицироваться в журналисты. Справишься?.. Глаза загорелись, — улыбнулся он. — А напрасно. Поспокойнее надо, чтобы Моран не почувствовал твою заинтересованность. Сведем вас в Доме приемов МИДа, там же, где американец познакомился с Меркуловой. Чего ты вдруг приуныл?

— Просто понимаю нереальность затеи. Журналисты ведь на виду. Чтобы назваться журналистом, надо иметь публикации, а чтобы мною заинтересовался Моран, этих публикаций должно быть очень много и на определенные темы — о спецслужбах или что-то вроде того. Он не клюнет на кого попало.

Плотников утешил, что над легендой для Ермилова уже работают. Дело это не быстрое. Надо набраться терпения и пока заниматься изучением дела Петрова.

— Я не могу сказать, что наши коллеги начала восьмидесятых недостаточно хорошо расследовали дело Петрова. Наоборот. Предателя выявили, отработали по полной, собрали достаточное количество доказательств, грамотно произвели арест, хотя Петров все же успел утопить в Москве-реке «Минокс» и кассеты с пленкой к нему. Никогда нет гарантий, что будет учтено все до мельчайших нюансов. Жаль мы не имеем машину времени, но мы имеем дотошных сотрудников вроде тебя и Григорьева.

2002 год, США, федеральная тюрьма Си-Так (Seattle-Tacoma) штата Вашингтон

В эту ночь бесила луна, светившая в окно камеры. Ее свет расползался по маленькому помещению, как туман или ядовитые газы, завихряясь и заползая во все углы. Даже словно бы из-под койки светил, и смятая простыня фосфоресцировала этим мертвенным светом.

Петров лежал на койке и таращился на квадрат окна, не в силах отвернуться и не в силах забыться сном. Накануне его перевели вдруг в SHU[12]. А с одиночной камерой у него были связаны самые тяжелые воспоминания. И зародились они не в тюрьме в Союзе, где он пробыл около пяти лет в одиночке — до суда два года и три после. Тогда они только усугубились.

Все началось для него еще в середине семидесятых, когда его, слушателя ВИИЯ, отправили в Африку, организовав ему что-то вроде практики, а на деле смотрины с перспективой попасть в военную разведку. Он воспринимал это как должное, как легкую прогулку и начало своего великого пути.

По-другому с ним, Сашкой Петровым, и быть не могло. Учился он отлично, девчонки доверчиво льнули к нему на всех вечеринках, с удовольствием принимали его ухаживания, впереди маячила безбедная жизнь за границей со всеми вытекающими обстоятельствами и благами — шмотками, техникой, чеками и доступом в заветные магазины «Березка».

«Не ходите дети в Африку гулять», — он декламировал эти стишки то и дело, пока готовился к поездке, впитывая завистливые взгляды сокурсников, наслаждаясь всем происходящим.

Предвкушая успех, судьбоносные встречи, после которых его станут приглашать и в другие, более цивилизованные страны, он даже спать стал хуже. Прошел успешно медкомиссию, сделал прививку от желтой лихорадки, брюшного тифа и гепатита А, сдал сессию загодя и вылетел в Браззавиль.

Александр удивился самому себе, когда не испытал так ожидаемых им восторга, замирания сердца, когда, уже подлетая к столице Конго, под крылом Ил-76 он увидел великую реку Конго, о которой столько читал в детских приключенческих книгах, разглядел бурлящие пороги на южной окраине Браззавиля, ведущие к каскаду водопадов Ливингстона. На серой глади, блестевшей на солнце амальгамой, словно лист манго, казался недвижимым паром, следовавший из Киншасы в Браззавиль.

Он довольно часто испытывал чувство скуки, пресыщенности, словно везде побывал и все видел. Ему нравилось казаться бывалым, ему все претило. Александр уже тогда с удовольствием напивался, особенно в компании симпатичных женщин.

И сильнее всего апатия его стала накрывать после недавней женитьбы. Ну надо, необходимо было жениться… Отец молодой супруги, как намекнули Петрову, как раз и посодействовал нынешней африканской поездке.

Когда тесть сидел за столом с молодыми на свадьбе, он уже тогда излагал свои выпестованные за длинную жизнь теории: «Начинать надо с малого, с самой зловонной дыры, чтобы потом оказаться на высоте, где-нибудь в Швейцарии или в США. Ну, на худой конец, в Генштабе. Это шутка, — тут же добавил он, оглянувшись на гостей. Но те находились в том состоянии подпития, когда не улавливали скользкий подтекст в речах. — Да и мы с нашим родственником Василием поможем, — он похлопал отца Петрова по плечу. — Посодействуем, чтобы период зловонной дыры сократить до минимума. Да и в любой дыре можно найти местечко посуше, поуютнее, повыгоднее».

Спустившись по трапу во влажное пекло с красной землей по обочинам раскаленных, растрескавшихся взлетных полос, с вонью, исходившей от свалки рядом с аэропортом, Александр понял уже не на словах, а осязая, обоняя, созерцая через запотевавшие от влажности очки, как выглядит та самая дыра, в которую его из благих намерений все-таки загнали. Вот тебе и начало карьеры! Выжить бы просто-напросто, не сдохнуть от жары и тропической заразы. Предстоящий месяц здесь казался теперь бесконечным…

Из тени, от стены аэропорта, отделилась фигура встречавшего. С темными пятнами пота, особенно заметными на голубой ткани рубашки с коротким рукавом. Коренастый, с самбистскими покатыми плечами, мускулистой широкой шеей и с редкими черными кудрявыми волосами на плоской, словно сплюснутой на макушке голове, с широким носом, с шрамом на правой ноздре. Он явно увлекался борьбой раньше, а может, и теперь. С этой спортивной внешностью майора ГРУ Михаила Полторанина контрастировали его глубоко посаженные, черные глаза, умные и глядевшие будто бы немигающе из-под густых черных бровей.

Полторанин без проблем прошел на взлетное поле, миновав пограничный контроль, чтобы встретить Петрова, и удивил его этим. Но Александр и виду не подал, не преисполнился уважением. Хотя субординацию, конечно, соблюдал, но разговаривал как в поговорке: «Скажет слово — рублем подарит». Полторанин оставался с прилетевшим из Москвы ровно вежливым, но молодой парень ему не понравился. Он подумал, что прислали сюда его не за таланты, а по большому блату, и надо его дотянуть до конца командировки в целости и сохранности, чтобы Петров не стал строчить жалобы на своего наставника, коим Михаил стал не по доброй воле. Полторанин подумал, что месяц будет очень долгим.

А майору Полторанину было чем заняться помимо чванливого стажера-мажора, прежде чем радостно сбагрить его обратно в Союз. Такие, как Петров, как правило, после первой же командировки либо выпрашивают через авторитетных родителей теплое местечко в Москве, либо вовсе меняют специальность, идут по партийной линии.

Имелись у Михаила и его коллег дела поважнее — обстановка и в самом Конго, и в соседних Заире и Анголе менялась постоянно. По Браззавилю и окрестностям шастали, как шакалы, и французы, и американцы, и юаровцы, и англичане. Никак они не могли смириться, что бывшие их колонии, как песок, утекают сквозь пальцы, а советские, тихо, без шума, прибирают все к рукам, а в руки бывших рабов из хижин вкладывают автоматы Калашникова, строят им дома, гидроэлектростанции, помогают не только отбиваться от групп псевдопартизан, созданных на деньги бывших колонизаторов, но и стремятся обустроить мирную жизнь, лечат и учат…

Чтобы предотвратить очередные провокации на границе с Анголой, организованные юаровскими наемниками, Михаил часто выезжал туда. Встречался с парнями из ФАРК, инструктировал их, настраивая на борьбу, получал информацию от осведомителей из приграничных деревень. Благо кроме французского Полторанин знал и португальский, освоив его на курсах при ВИИЯ. Специально вылетал для этого в Москву. Совместил трехмесячный отпуск с обучением, хотя курсы предполагали годичное обучение. Но кое-какая база у него уже имелась.

Не нужны были ему особо эти курсы, просто летал повидаться с женой и сыном. Решали вместе, ехать им в Браззавиль или нет. Не хотели тащить Юрку в тяжелый климат, жена опасалась тропических болезней, да Михаил и не настаивал, ему спокойнее жилось тут одному — с постоянными поездками в Анголу и по территории Конго. Он повсюду таскал с собой автомат Калашникова и ТТ на поясе, в поездки надевал кубинский камуфляж, подаренный гаванскими товарищами. Он чувствовал себя здесь как на войне и спокойнее ему было осознавать, что семья далеко и в безопасности.

Военный атташе попросил встретить курсанта и задействовать на мелких поручениях. Михаил сгоряча даже согласился на месяц приютить парня у себя, а не размещать его в посольской гостинице. Вспомнил себя молодым и захотел проявить отеческую заботу. Теперь пожалел, увидев надменную, кислую физиономию. И все-таки сам себя одернул, пока вез Петрова на машине домой: «Чего я тороплюсь с выводами? Ну устал человек с дороги, ну жарко тут, раскис, растерялся, а это все наносное, защитная реакция. Надо приглядеться получше».

— Ты машину водишь? — Михаил похлопал ладонью по рулю «шевроле» и взглянул на влажное лицо Петрова, сидевшего на заднем сиденье и со скукой глядящего в окно.

Они уже въехали в центр города. Широкие улицы притеняли акации, кокосовые и масличные пальмы, манговые деревья. Сейчас все зеленело, поскольку был в разгаре сезон дождей. Только утром ненадолго прекратился ночной ливень, однако тучи уже снова собирались над городом, наползая со стороны Конго сизой одутловатой громадой. Погромыхивало за Стэнли-Пулом, где Конго расширялось как озеро.

— У меня есть права. Опыта не слишком много. Нас в институте на уазике обучали.

— Ничего. Для небольших поручений сгодится. У тебя какой язык первый? — Михаил припарковал машину около неказистой пятиэтажки, где посольство снимало для него двухкомнатную квартиру с видом на реку, с грязно-белыми от пыли решетчатыми жалюзи-фасадами.

Для разнообразия некоторые из жалюзи были сделаны из поперечных планок, другие из мелких клеток — от этого дом казался легким, ажурным. За деревянными, изъеденными термитами решетками прятались окна в глубине ниш, скрытые в тени, кое-где висели кондиционеры. На первом этаже расположился банк, и часть дома стояла на этом учреждении, а часть нависала над тонкими ножками-колоннами.

— Болгарский, — ответил Александр.

Михаил засмеялся не сдержавшись:

— Саша, ты не обижайся, просто у нас тут французский в ходу. На крайний случай китуба.

— Я английский хорошо знаю, — вскинул подбородок Петров.

— Он тоже не в фаворе. Местные им просто-напросто не владеют. Ты французский подучи хоть на разговорном уровне. Я дам тебе учебник. Пойдем. Примешь душ с дороги, поедим, отдохнешь — у нас тут как раз обеденный перерыв до трех. Самое пекло по норам пережидаем под кондишэном. Потом съездим в посольство, представишься нашему атташе, а дальше начнется работа, рутина…

Эти слова вызвали у Александра еще большую тоску. А когда они поднялись на четвертый этаж по грязной темной лестнице с дырчатыми тенями от деревянных решеток-рам и вошли в крохотную квартирку — неряшливое холостяцкое жилище, Петров понял, что он совершенно иначе представлял себе будущую профессию, и теперь она привлекала его все меньше и меньше.

«Если майор так живет, то куда бы поселили молодого специалиста? В общагу вместе с чернокожими?» — подумал он, не без содрогания поглядев на старые советские кроссовки хозяина, валявшиеся в коридоре, стоптанные и пыльные. Такие же пыльные тут стояли берцы. Все здесь ему показалось дешевым, поношенным, безальтернативным и бесперспективным.

В квартире пахло чем-то сладковатым, источник Александр обнаружил за дверью маленькой, узкой, как кротовий ход, кухни — метровую связку зеленых бананов. Кухня и смежная комната выходили на лоджию, составляющую единственное достояние квартиры. Там стояло плетеное кресло, в углу лежала запаска для машины. Сквозь щели в жалюзи тянуло жаром и виднелась река внизу улицы. Местные мыли машины прямо на берегу у кромки воды рядом с плескавшимися в воде голыми мальчишками. Вдали погромыхивали раскаты грома, небо вспарывали свирепые молнии. В России Петров таких не видел.

Советское посольство в Браззавиле, первое трехэтажное каменное здание в городе, построили в 1888 году масоны, как поведал Полторанин. Он привез туда стажера после обеда познакомить с военным атташе Приставкиным, худым и невзрачным мужчиной с совиными глазами, с серыми кругами под ними, что еще больше придавало сходства с этой ночной птицей. Он сообщил будущему офицеру:

— Вы, Александр Васильевич, поступаете в полное распоряжение Михаила Антоновича. Товарищ Полторанин — человек компетентный, опытный, вы многому у него научитесь, если проявите желание и терпение.

Очевидно, стажер ему не понравился. И своей вежливостью Приставкин пытался задавить свою неприязнь, впрочем, он был уже не в том возрасте, не на той должности и не в той командировке. Он просто-напросто уже ничего не опасался. Не таких блатных видал за долгую жизнь.

Петрова подавило и здание посольства, и сам Приставкин, и перспектива быть все время в подчинении самбиста Полторанина. В посольстве пахло как в музее, где хранятся египетские мумии, косностью и разложением там пахло, долгим муторным путем от должности к должности со стаптыванием обуви, обиванием порогов и мозолями на филейных частях…

Когда вышли на улицу, где уже начался дождь, Петров вздохнул с облегчением. Оглянулся на здание. На одной из стен с колониальных времен сохранилась дата постройки и знак масонской ложи — три звезды. Их так и не замазали краской.

Александр посмотрел на мутную пелену, повисшую над землей. Автомобили по дороге словно плыли в бурлящем красноватом потоке, в котором стекал в Конго и мусор, и листья, сорванные с деревьев порывами ветра, и надежды Петрова на блестящую карьеру. Он считал себя человеком деятельным и решительным и понимал, что институт все-таки придется окончить, и он это сделает — получит офицерское звание, но будет предпринимать все, чтобы не повторить судьбу Полторанина.

Ближайшую неделю он учил французский, поедал запасы бананов на кухне Полторанина, соревнуясь с тараканами, выходившими по ночам на тропу войны в десятисантиметровых коричневых панцирях, сидел в посольстве, подшивая никчемные бумажки в папки-скоросшиватели, читал англоязычные газеты и делал обзоры этой прессы. Изредка по просьбе Михаила он подвозил его и других сотрудников атташата туда, куда они ему указывали. Ему велели сразу же уезжать. Но любопытство его мучило настолько, что он, пренебрегая инструкциями, полученными от Михаила, пару раз, уже заехав за угол на «шевроле», выходил, пробирался обратно пешком и наблюдал, как Полторанин или другие сотрудники встречались то у газетного киоска, то в кафе с разными типами — и белыми, и черными.

К концу первой недели в посольстве был организован прием для сотрудников расположенных в Браззавиле посольств и для бизнесменов.

Дождь продолжал лить все эти дни. Одежды с собой Петров много не брал, и вся она стала специфически вонять сыростью. Александр потратил уйму времени, чтобы отгладить рубашку и брюки, но от запаха сырости так и не избавился. Он водил утюгом, а сам думал, что на дипломатических приемах, которые устраивают советские, много выпивки. Всю неделю он только и мечтал напиться до беспамятства, чтобы не видеть эту чертову Африку за окном, не чувствовать навязчивые местные запахи, становившиеся ярче после ежедневных дождей. Конго превратилось в полноводную реку, мутную, в нее стекали все нечистоты города.

Петрова, скорее всего, и не пригласили бы на этот прием — слишком мелкая сошка. Но банально не хватало переводчиков с английского.

Полторанин скептически наблюдал за его хлопотами, зажав сигаретку в углу рта. Михаил расхаживал дома в семейных трусах, смолил местные вонючие сигареты, играл сам с собой в шахматы и соседом был очень скучным. Дома или спал, или смотрел телевизор, в том числе и ангольские каналы.

— Саша, ты там алкоголем не увлекайся. Лучше и вовсе не пей. Посол этого не любит. А тем более нам завтра с утра пораньше надо будет съездить в Кабинду.

— Это же Ангола? Чего мы там забыли? Там разве и без нас не хватает советских спецов?

Полторанин промолчал, не собираясь посвящать Александра в детали своей работы в Анголе и говорить о цели завтрашнего выезда. А цель была. Михаилу утром сообщили, что мапловцам сдался парень из УНИТА и привел с собой юаровского бойца. Майору не терпелось поговорить с обоими.

— И кстати, — предупредил Полторанин, — на мероприятии будет много самой разношерстной публики. Надо вести себя поосмотрительнее. Следи за разговорами, старайся все запоминать, потом отпишешься в деталях. Учись писать грамотно, вычленять главное, в жизни пригодится.

…Тьерри Кристоф — так представился этот француз, круглолицый, губошлепый, со смуглой от природы кожей и холеными черными волосами, уложенными с помощью геля. Волосы все равно стремились завиться мелкими цыганистыми кольцами, пружинили, когда Тьерри энергично тряс головой. Француз налил себе горький тоник из жестяной банки в хрустальный стакан и закусывал салатом из свежих помидоров и огурцов, который нарезали посольские женщины. Готовкой занимались и жены дипломатов, помогая повару.

Петров брезговал их стряпней, поглядывал на бутылки виски и водки, стоящие на белоснежной скатерти длинного фуршетного стола, но так и не рискнул выпить. Его то и дело подзывал то посол, то Приставкин, чтобы переводил. Но в какой-то момент Александр, чтобы передохнуть, затаился в дальнем углу зала, около кадки с фикусом. Тут его и нашел Тьерри.

— Месье Петров, вы ведь новенький в посольстве. Хоть какое-то приятное свежее молодое лицо. Я наблюдал за вами исподволь, у вас отличный английский и аристократические манеры.

— Ну прям аристократические, — самодовольно возразил Александр. — А вы…

— Тьерри Кристоф Канта. Секретарь французского посольства по экономическим вопросам. Может, выпьем за знакомство?

Тьерри налил виски в два стакана на донышко и подал Александру.

— Несколько раз видел вас в городе, — Тьерри улыбался своими котовскими рыжими глазами. — Вот с этим спортсменом, — он кивнул на Полторанина. — Мишель — человек грубый, приземленный, я несколько раз с ним пытался подружиться, но безуспешно. Он, как и все ваши сотрудники старой формации, считает, что надо забаррикадироваться в дипмиссии, а вокруг — враги. Вижу, и вы понимаете, что это нелепо.

Александр и в самом деле улыбался. Общаясь с французом, он словно вдохнул глоток свежего воздуха впервые за все время в Браззавиле. Ему даже начал нравиться сегодняшний прием — суета, разные люди, разноязыкие, тропическая темнота за высокими окнами, залитыми дождем. Двор засыпало опавшими после дневной грозы листьями и прошлогодними стручками акации…

— Я вообще считаю, что нам давно нечего делить, — вдруг заявил Петров. — Мы могли бы взаимодействовать теснее. В Африке хватит запасов на всех.

— Нужно ли всем африканским странам развиваться по социалистическому типу? Охота вам содержать ораву этих черномазых оглоедов за ваш счет? Овчинка не стоит выделки, вложенное не окупится. Страны их развалены, работать негры не хотят и не будут, они и воевать рьяно не будут за вашу советскую власть.

— Воюют же, — не удержался Петров. — Им ваша колонизаторская политика хуже горькой редьки. А страны восстановятся. И мы поможем.

— Уважаю людей, убежденных в своей правоте. Такими бывают, как правило, только русские. Вы всегда за что-то рьяно сражаетесь. А в Анголе вы были? Там крайняя нищета, болезни, стреляют.

— Да вам-то что беспокоиться? Она же португальская колония. Вот завтра съезжу в Кабинду и посмотрю своими глазами.

Петров гораздо позже спохватился, что сболтнул про поездку в Анголу, когда понял, что все слишком далеко зашло.

Они с Полтораниным добрались до лагеря МПЛА в Кабинде. Еще осенью ангольские власти ликвидировали поползновения местных властей создать из Кабинды независимую республику.

Александра поразил лагерь мапловцев. Бойцы жили в землянках, накрытых пальмовыми листьями. Столько свободных площадей, столько строительных материалов, а тут словно чем хуже, тем лучше. Как будто надо обязательно жить в диких условиях, чтобы бороться за свободу, жрать из черепушек, пить буквально из лужи, справлять нужду тут же, под стеной землянки.

В землянке штаба их ожидал солдат УНИТА. Парень из овимбунду[13] сидел на патронном ящике со связанными руками. Очень тощий, с длинными руками и продолговатым измученным лицом. У него было такое выражение лица, словно он прошел все круги ада, что, в общем, подтвердилось, когда он стал рассказывать, как оказался в УНИТА. Чуть поодаль сидел молодой белокожий парень с обмазанным грязью или ваксой лицом.

Недоумевая, зачем вообще его Полторанин сюда привез, Петров стоял у входа и брезгливо смотрел на мапловцев, набившихся в землянку. Воняло потом, специфически от влажной кожи черных солдат и тушенкой. Александр боялся заразиться вшами, которые кишели у мапловцев. Он видел, когда шел по лагерю, как они перебирали друг у друга шевелюры и азартно давили паразитов.

Александр понял, зачем он здесь, когда белый парень заговорил по-английски и отказался общаться на каком-либо другом языке. Пришлось Петрову переводить.

Он узнал, что тридцатидвухлетний коммандос родом из США — Майкл Харрисон, из 32-го карательного батальона «Буффало». Он объяснил, что вымазал лицо, потому что власти ЮАР, направившие его сюда, требовали такой маскировки, чтобы белокожие бойцы сошли за унитовцев. Они преследовали вполне определенную цель — создать видимость того, что УНИТА сильна. Идея создания Национального союза за полную независимость Анголы вызрела в народе как потребность противостоять советской заразе, проникающей неумолимо на Черный континент.

Харрисон успел повоевать во Вьетнаме и уже не мог остановиться. Деньги, заработок, который получали наемники, — это только повод, чтобы продолжить воевать. И они продолжали… Парни из Латинской Америки, Израиля, ФРГ, Франции и Португалии воевали вместе с ним бок о бок. Белокожие становились командирами групп, в которые набирали местных, таких, как сидевший на патронном ящике овимбунду.

Они взрывали мосты, электростанции, нападали на лагеря МПЛА, жгли сельхозпосадки так, что небо Анголы чернело от дыма.

Когда Полторанину надоело слушать бахвальство Харрисона, какой тот крутой коммандос, Михаил обратился к ангольцу. Тот оказался соплеменником Жонаса Савимби, возглавляющего УНИТА, и это стало доводом вождя, когда он уговаривал молодых ребят клясться в верности УНИТА.

— Нас заставляли грабить скот и урожай у крестьян на землях вдоль Кубанго. Последней каплей для меня стало, когда эти белые ублюдки поставили перед нами задачу под видом фапловцев напасть на крестьян и перебить их. Это чтобы крестьяне переходили на сторону УНИТА. Нас закинули с территории Намибии на вертолетах. То, что они хотели, мы сделали. Так вышло, что мы оказались вдвоем с Харрисоном. Пока он спал в буше, я забрал у него оружие и связал. И вот пришел сдаваться. Иначе они снова угнали бы меня в Намибию. Большую часть времени и Савимби, и «Буффало» торчат в Намибии, в безопасности.

— А сейчас что ты хочешь? — Полторанин сидел напротив ангольца, расстегнув камуфлированную куртку и отирая потный лоб.

Петров маячил у него за спиной. В общих чертах Михаил ему переводил речь бывшего унитовца.

— Воевать за свою Родину. Меня ничего теперь не остановит. Я хочу еще сказать… — он оглянулся. — Надо бы наедине. Вы ведь советский?

Обернувшись к командиру партизанской группы МПЛА, Михаил попросил оставить их наедине с пленником.

— Я слышал в лагере «Буффало» от французских парней, что их собираются перебросить в Заир.

— В Заир? — переспросил Михаил заинтересованно.

Он знал о планах МПЛА распространить свое влияние на соседний Заир и способствовал этому. Конечно, продвигать идеи мировой революции — это занимательное занятие, правда, сопряженное с жертвами среди местного населения, требует красноречия, чтобы убедить голодных людей, что надо еще потерпеть ради великих идей. И парадокс в том, что терпят, верят и с надеждой смотрят в будущее. И Полтаранин, несмотря на внутренний скепсис относительно перспектив социалистического строя в отдельно взятых африканских странах, свою работу делал добросовестно. Готовил почву для различных мероприятий по активному противодействию партизан МПЛА унитовцам, а вернее, юаровцам под личиной ангольских патриотов.

— Да-да, именно в Заир. Я и сам удивился, что им там делать. В Киншасе им не с кем бороться. Власть там и так принадлежит им. Может, они хотят влезть в Анголу с территории Заира?

Михаил посомневался, но виду не подал. Заторопился обратно в Браззавиль. Уже с полдороги их снова накрыл дождь. Дорога расползалась так стремительно, словно она простиралась не по земной тверди, а была соткана из тумана, как морок.

— Как бы не застрять, — пробормотал Полторанин.

Он сидел за рулем, опустив боковое стекло, курил и то и дело стирал с щеки брызги, попадавшие с дороги. Петров дремал на заднем сиденье и не сразу понял, что произошло.

Он открыл глаза. Машина стояла. Вокруг кромешная темнота и тишина. Лишь оглушительно шлепали капли дождя по листьям деревьев на обочине. Свет был только от фар машины, направленный на дорогу. Однако ночь съедала свет уже через несколько метров.

Петров пытался понять, что его разбудило. Но он тут же услышал звуки выстрелов там, где таял свет фар. Александр дернулся к переднему сиденью, пытаясь нащупать автомат Михаила, который там лежал. Но автомата не нашел, так же, как и самого Полторанина. Дверца водителя была распахнута, и это пугало еще больше. В темноте кто-то вскрикнул, и Петров, вытаращив глаза в темноту, пытался понять, кто кричал.

Его подмывало пересесть за руль и умчаться куда глаза глядят. И он бы, наверное, наплевал на то, что Полторанин исчез и, возможно, с кем-то сражается в темноте, однако просто-напросто не нашел ключи в замке зажигания. Он решил, что ключи выпали и валяются на полике под педалями, но, чтобы проверить это, необходимо было выйти из машины и, повернувшись спиной к черным зарослям на обочине, поискать.

Однако выбора не оставалось, и Петров решился выйти. Стоило ему наклониться над водительским сиденьем, как кто-то ударил его сзади. Удар скользнул от шее к лопатке, но этого было достаточно, чтобы Александр потерял сознание. Он обмяк и сполз на землю. До конца не отключился, слышал, как сквозь сон, грубые голоса, говорившие на непонятном языке. Александр чувствовал, что его волокут по влажной земле. У него сразу промокли брюки и рубашка. Затем его тащили по траве и между колючих кустов, оцарапавших его лицо и открытую часть рук.

Затем он совсем отключился и очнулся, как ему показалось, через сутки. Но прошло часа два. Петров открыл глаза, чувствуя сырость всем телом. Он лежал на земляном полу. Александра не стали даже связывать, по-видимому, оценив по достоинству его слабость и неспособность оказывать достойное сопротивление.

С ним заговорили по-французски. Он ничего не понял, тогда говоривший, которого Петров не видел (незнакомец стоял спиной к масляной лампе), перешел на английский:

— Назовите свое имя.

— А вы кто? — Александр попробовал сесть на земляном полу помещения, где находился, но голова закружилась, ему стало жалко себя до слез.

Надо же было приехать в Африку, всего на месячишко, чтобы вместо надежды на будущую карьеру попасть в плен неизвестно к кому. Узнают, что советский специалист и, как во времена Великой Отечественной, сделают из русского бифштекс, вырежут звезды у него на спине и груди… Он так живо представил себе это, проклиная Полторанина, бросившего стажера на произвол судьбы, что глаза заслезились.

— Ты расскажешь, что вы делали в лагере МПЛА, иначе тебе будет очень плохо. Ты видел там Харрисона?

Петров не стал артачиться и рассказал все, что знал. При этом он без конца талдычил, что является обычным переводчиком и ничем больше. После допроса его сунули в какой-то чулан, где он мог сидеть на полу, согнувшись в три погибели. Его охватила паника, но, как он ни вопил, его никто не торопился выпускать.

Через час Александра снова стали допрашивать. Во время допроса он даже не пытался выяснить судьбу Полторанина, его волновало только свое будущее, которое казалось теперь еще более туманным. Он снова повторил историю про Харрисона, не понимая, почему этот американец-наемник так волнует француза.

А тем временем Михаил, затаившись на обочине, прижимал к себе автомат и выжидал момент, когда подойти к машине. Он сжимал ключи от автомобиля в кармане, которые, по счастью, не выронил.

Михаил не видел, как Петрова схватили, но понимал, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Беспокоило, что он не успеет добраться до машины, слишком ослаб. И хоть он, оторвав от рубашки нижний край, затянул рану на ноге, повязка слишком быстро пропиталась кровью.

Группа чернокожих остановила машину на дороге. Дали очередь перед машиной. Михаил резко ударил по тормозам, схватил автомат и выкатился из автомобиля, стреляя одиночными. Он успел укрыться на обочине, рассчитывая, что стажер выскочил с другой стороны и укрылся в зарослях.

Кто-то из нападавших вскрикнул, затем затрещали кусты, и Михаилу пришлось затаиться. Мимо него пробежали. Раздалось несколько выстрелов. Полторанин с трудом сдержался, чтобы не вскрикнуть, когда пуля попала ему в ногу.

Михаил отлежался, стянул рану обрывком ткани и, выждав, вернулся к машине. Он завел ее, развернулся и помчался обратно в лагерь МПЛА, чтобы поднять партизан на поиски пропавшего стажера. В лагере ему оказали первую помощь. Рана была сквозная.

Отправили на поиски бойцов. Далеко увезти похитители его не могли, если Александра вообще похитили. Михаил больше всего боялся, что Петрова прикончили там же, на дороге, и бросили в кустах. Однако ни в машине, ни около нее, там, где она стояла на дороге, никаких следов крови ангольцы не нашли.

В середине ночи мапловцы вспомнили о нескольких брошенных хижинах километрах в четырех в стороне от дороги. Туда и нагрянули. Пару унитовцев уложили наповал во время штурма. Ранило и одного из партизан. Но самое главное, спасли Петрова, трясущегося от страха, потерявшего очки и дар речи. Он не мог связать двух слов. Бормотал что-то. Однако при виде раненого, окровавленного Полторанина пришел все же в себя и даже смог сесть за руль. Они добрались до Браззавиля к утру.

О своих разговорах с унитовцами, а уж тем более о своих откровениях он Михаилу не рассказал. Ни словом не обмолвился о французе, который вел допрос и исчез незадолго до появления пришедших на подмогу мапловцев.

— Неужели это случайность? — бормотал Михаил, побелев от боли. — Кто-то нас сдал. Явно не была случайностью такая засада.

Он подозревал партизан из лагеря и собирался в ближайшее время снова встретиться с их командиром, чтобы вместе вычислить предателя. Но ему и в голову не приходило, что этот самый предатель сидит сейчас с ним рядом и ведет машину.

У Петрова было время подумать, пока он сидел в хижине, в чулане. И там он вдруг вспомнил вчерашний прием, казавшийся далеким и нереальным, словно происходил в прошлой жизни. И круглолицый, сладкоречивый Тьерри всплыл в памяти. Именно ему Петров сказал о сегодняшней поездке в Кабинду. Он бы, может, и не подумал на Тьерри, если бы не допрашивающий его француз.

На следующий день, когда он навещал Полторанина в местном госпитале, узнал от Михаила то, что повергло его в окончательное уныние. И Петров решил сразу же по возвращении из госпиталя отправиться к послу с просьбой отправить его в Москву. Вчерашнее похищение и хоть и недолгое пребывание в плену позволяло ему, как считал Александр, выдвигать такие требования. Ему нанесли если не физическую, то психическую травму.

Полторанин лежал в отдельной палате с зелеными полупрозрачными жалюзи на окнах раздетый по пояс, с капельницей, игла которой была воткнута в сгиб локтя, и очень злой от бездействия.

— Что ты думаешь?! — воздел он руку, свободную от капельницы, к вошедшему Петрову. — Когда мы с тобой уехали, унитовцы ворвались в лагерь МПЛА и освободили Харрисона. У мапловцев наверняка кто-то крысятничает. Упустили такого наемника! Они собирались отправить его в Луанду и устроить показательный суд.

Михаил промолчал о том, что предложил командиру группы устроить шумиху вокруг того факта, что овимбунду привел под уздцы американца — юаровского наемника. Предлагал возить бывшего унитовца по деревням, где население еще колеблется, к кому примкнуть, по партизанским группам, чтобы он рассказывал, и чем красноречивее и кровожаднее, тем лучше. Но Харрисона похитили, а дезертира убили и, скорее всего, не в случайной перестрелке. Его хотели убить.

У Петрова возникло мимолетное желание рассказать о допросах в той хижине, о том, что именно он, трясясь от страха, рассказал человеку с французским акцентом. Однако мрачный Полторанин отпугнул своей резкостью.

«Нет, надо уезжать отсюда, и как можно быстрее, — подумал Петров, спускаясь по мокрым от бесконечного дождя ступеням госпиталя. Он открыл зонт, дошел до стоянки, отпер дверцу, бросил зонт на полик, а сам стал отлеплять листья манго с лобового стекла. Когда он отлепил очередной лист, вдруг увидел, что кто-то сидит на переднем сиденье. Петров так растерялся, что замер, не зная, что предпринять. Кричать, привлекать внимание прохожих, вызывать полицию или сотрудников посольства, просто вытолкать непрошеного гостя?

Он не знал этого человека. А тот сидел и улыбался. Причем улыбался так, что не было сомнения в его превосходстве не столько физическом, сколько моральном. Но что давало ему это превосходство?

Мужчина поманил Александра, и тот безропотно сел на водительское место.

— Месье Петров, — заговорил неожиданный пассажир на английском, — давайте прокатимся, поговорим.

— Вы кто? И почему я должен с вами куда-то ехать?

— Вы не должны. Послушайте и решите. — Он все с такой же улыбкой достал из кармана небольшой диктофон и включил.

Допрос в хижине записали так же, как и беседу с Тьерри в посольстве.

— Меня зовут Кловис, — счел нужным представиться француз.

Александр прислушался, пытаясь определить на слух, не тот ли Кловис француз, который допрашивал его в хижине. Но Кловис разговаривал с усмешкой в голосе, а вчерашний француз говорил хрипло и грубо.

Ощущение, что его снова закрыли в тесном чулане, охватило Петрова так стремительно и сильно, что он принялся хватать ртом воздух и стал лихорадочно опускать стекло на дверце машины.

— Вы кто? — повторил он наконец, когда обрел дар речи. — Чего вы добиваетесь?

— На данный момент я хотел бы, чтобы вы завели мотор и проехали вниз по улице к церкви Святой Анны. Это в районе Пото-Пото. Там и поговорим.

Внутри старинная церковь напоминала продолговатую пещеру-зал, а по сути была огромным каменным шатром.

Пока они ехали к церкви, Кловис молчал и улыбался. А Петров уже просчитал варианты. Он не был профессиональным разведчиком, но ему хватило сообразительности понять, к чему записывали его разговоры, для чего теперь дали прослушать эти записи. Перед ним с отчетливостью вставали пресловутые два варианта. Первый — покаяться перед своими, расписаться в своей трусости и глупости, поставить крест на карьере. Второй — начать торг с Кловисом и продаться подороже. У него мелькнула мысль, что в Союзе деньги он вряд ли сможет открыто тратить, но это ничего, главное, чтобы они были.

Кловис вел себя раскованно. Когда Петров припарковал машину на площадке около церкви, француз вышел, размял ноги, продемонстрировав, что обут в легкие фисташковые мокасины на босу ногу и одет в легкие бежевые брюки, такие же, как пиджак, и в лососевую рубашку-поло. Словно он и не собирался вербовать советского специалиста, а приехал с приятелем поглазеть на старинную церковь.

Они прошли внутрь храма, сели на одну из скамеек недалеко от входа.

— Зачем я вам нужен? Я уеду очень скоро, никакими секретами не обладаю, чтобы ими делиться.

— Именно поэтому вас никто и не заподозрит. Любая информация — ценная. Состав посольства, имена, фамилии, особенно тех из посольства, кто служит в КГБ и в военной разведке. Вам придется быть откровенным с нами, если вы не хотите, чтобы мы были откровенны с вашим руководством. Это же не последняя ваша поездка за границу. Но мы можем и в СССР попытаться с вами продолжить контактировать…

— Я бы не хотел там. Слишком большой риск. И вообще я еще ничего не решил.

— Вы решили, — с улыбкой мягко, но настойчиво сказал Кловис. — Вы получите деньги. Франки вас устроят или вы предпочитаете какую-то другую валюту?

— Мне надо подумать.

— У вас не так много времени на раздумья.

— С кем я буду иметь дело? И кто за вами стоит?

— Вы будете контактировать со мной, — улыбнулся Кловис. — Вы хотите конкретики? Боюсь, что это не в моей компетенции. Скажу вам одно: наша совместная с вами деятельность не принесет особого вреда Советскому Союзу. Если вас это успокоит. Мы не заинтересованы, чтобы в НРК[14] произошла кардинальная смена власти. Нас бы устроил тот же курс, но чтобы он был профранцузский, а не просоветский.

Петров до конца понял суть этих намеков только через год, когда к власти в Браззавиле пришел Жоаким Йомби-Опанго. Он служил во французских войсках в Чаде, после учился во Франции в Сен-Сире, где готовили офицеров для армии и жандармерии и побывал в Советском Союзе в 1968 году в качестве военного атташе.

Во Франции он, по-видимому, и был завербован SDECE[15]. По возвращении из Франции начал активно рваться к власти. Стал оппозиционером руководству страны, находясь сам во власти. Но его оттесняли, адекватно оценивая, кто за ним стоит. Те самые капиталисты, от которых НРК уже отошла. И хоть президент Нгуаби пользовался поддержкой начальника генштаба армии Йомби-Опанго, в том числе и в подавлении оппозиции М22 — Движение 22 февраля, через два года после событий с применением регулярных войск Нгуаби спохватился, а может, его просветили советники из Советского Союза, но он стал ужесточать курс и возвратился к революционным постулатам. В том числе вывел из ЦК людей, которые противились возвращению к истокам. Среди них был и Йомби-Опанго. После этого Нгуаби был, по сути, обречен. Ему угрожали, уговаривали уйти, его призывал быть осторожным даже президент Габона Бонго. И Нгуаби убили военные, бойцы спецназа под предводительством капитана Кикадиди, несколькими выстрелами в голову. Сына Нгуаби, офицера конголезской армии, тоже убили.

Обвинили в организации убийства экс-президента Массамбу-Дебу. Его арестовали и расстреляли, затем еще сорок с лишним человек приговорили к смерти. Это напоминало избавление от свидетелей. А ведь подозревали еще и других из ближайшего окружения Нгуаби, в том числе и Сассу-Нгессо. А вот Йомби-Опанго никто не подозревал, и он стал президентом на ближайшие два года.

Советский Союз заявлял, что это происки империализма. Однако, в целом, удалось сохранить социалистическую направленность в НРК. Через два года к власти пришел Сассу-Нгессо после очередного переворота. Что-то у французов явно не заладилось. Хотя в соседнем Заире французам удалось отбить попытки прорыва из Анголы мапловцев и сохранить там капиталистический строй.

Созданный директором SDECE де Мараншем антикоммунистический так называемый клуб «Сафари», в состав которого входили представители разведок французов, марокканцев, египтян, саудовцев и иранцев, действовал очень активно особенно в Африке… Де Маранш интенсивно взаимодействовал с ЦРУ, не считая их, по-видимому, конкурентами на Африканском континенте. Слишком давно французы окучивали эти места со всеми их природными богатствами и ресурсами.

Перед отъездом Петрова в Москву Кловис пытался оговорить с ним условия контакта в Москве. Однако Александр снова категорически отверг эту возможность. Согласился лишь на вероятную встречу на нейтральной территории, если его отправят в загранкомандировку.

Когда он вернулся в Москву, ему уже никто не предлагал службу в ГРУ. Все как-то заглохло по непонятным для Петрова причинам, словно и намека не было на перспективы службы в военной разведке. Александра это не слишком удручало. Там, куда его распределили после получения лейтенантского звания, ему хватало и секретности, и возможности заграничных командировок. Уже в 1979 году Петрова направили в Болгарию с женой.

…Именно то, пусть и недолгое, заключение в крошечном чулане в хижине на полпути из Кабинды в Браззавиль, как оказалось, и стало отправной точкой для зародившегося страха перед замкнутыми пространствами.

Чувство паники иногда приходило ночами. А когда Александра арестовали в Союзе, он готов был признаться в чем угодно, делать все, что угодно, лишь бы не было высшей меры и побыстрее выйти на свободу. Но быстро не получилось. Более того, заключению в колонии строго режима предшествовали три года тюрьмы, когда страшный сон во всей полноте воплотился в жизнь.

Однако, вырвавшись из Союза в США, Петров вдруг снова очутился в тюрьме. Что это? Судьба? Рок? Невезение? «Сколько людей воруют, предают, убивают, но остаются безнаказанными», — так думал Петров, когда метался по камере-одиночке. Безумие подкрадывалось к нему шуршанием в коридоре, там ходил охранник, но казалось, что он крадется нарочно, чтобы Александр не мог спать.

Но спать ему и так не дали этой ночью. За ним пришли и повели в допросную. Там его ждали незнакомые люди в костюмах. Трое. Похожие друг на друга, как бывают похожи только сотрудники спецслужб.

— Что вам от меня надо? Я знаю ваши законы! Вы не имеете права допрашивать меня по ночам! — Петров пошел сразу в атаку. Но тут он увидел в углу на столике ноутбук с присоединенными к нему проводками, свисавшими с края столешницы. Александр знал, что это полиграф. По приезду в Штаты его многократно допрашивали на полиграфе.

— Нам хотелось поговорить с вами, Алекс, накопились вопросы.

— У меня тоже есть к вам вопросы, — обозленно сказал Петров. — Почему я тут сижу? Если вам от меня что-то нужно, то разговаривать будем только после освобождения.

— Не стоит вам торговаться. У нас есть информация, что вы были нечестны с нами, — говорил один из трех. Другой распутывал проводки, третий стоял у стены, обнимая себя за плечи так, что рукава пиджака обтянули крепкие бицепсы. — Если эта информация подтвердится, ваше положение сильно ухудшится. Вам лучше не препятствовать расследованию и согласиться на допрос с помощью полиграфа.

— Я против. Не вижу за собой никакой вины, наоборот, я на вас потратил почти десять лет своей жизни, рисковал. И где я теперь? — он развел руками. — Что вы хотите мне приписать?

— Вы ведь не сразу прибыли в Штаты… Ехали через Франкфурт-на-Майне. И на какое-то время выпали из поля нашего зрения.

— По-моему, у меня ни тогда, ни сейчас нет никаких обязательств перед вами. Я вырвался из Советского Союза, отсидел, я хотел видеть мир, путешествовать, у меня были деньги на счету, я мог себе позволить.

— И все-таки мы хотели бы знать, где вы были конкретно, с кем встречались? — он указал Петрову на стул около полиграфа.

— Не собираюсь перед вами отчитываться! Я плохо себя чувствую. Мне нужен врач, — Александр по-настоящему побледнел.

Через минуту он и вовсе закатил глаза и начал оседать на пол. Его едва успели подхватить. Он то ли ловко изображал, то ли и в самом деле у него начался эпилептический припадок.

— Симулирует? — спросил старший, который пытался провести допрос. — Стив, вызови врача этому припадочному.

— У него не первый такой приступ, — пожал плечами Стив. — Я видел записи в его медицинской карте. Местный док предполагает, что у него есть какое-то психическое отклонение. Вербовали бог знает кого! Теперь разгребаем. А почему агент только сейчас рассказал эту историю про Петрова? Почему молчал до сих пор?

— Этот агент перебрался сейчас в Штаты. С ним стали работать плотно, дабы выжать все, что он утаил или о чем забыл ненароком. Так вот он припомнил, как попал в одну компанию с новоприбывшими из СССР эмигрантами во Франкфурте-на-Майне, и Петров, напившись, расслабившись, болтал, что с какой из разведок мира он только ни работал…

— Пьяная болтовня, — с сомнением предположил Стив.

— Угу, если учесть, что Петров исчезал из-под нашего наблюдения. Точнее, отрывался от слежки. Намеренно. Тогда он объяснил это тем, что опасался русских и принял нашу наружку за агентов КГБ. И тогда мы поверили. До тех пор пока не приехал агент из Франкфурта-на-Майне. Ведь кроме той пьяной болтовни было и еще кое-что… Мы сопоставили, кто в то время находился во Франкфурте-на-Майне из установленных нами разведчиков англичан, итальянцев и французов, когда они уходили из-под наблюдения. Тогда, в начале девяностых, наши возможности там были почти неограниченны. Ты же понимаешь. И обнаружили, что одновременно выпадали из нашего поля зрения Петров и разведчик из MI6.

Глава третья

Ермилов узнал о себе много нового, когда пришел на работу на следующий день. Выяснилось, что он автор занимательной статьи о старшем лейтенанте-предателе Петрове, работает в газете «Красная звезда», долго служил в одной из дивизионок, но его решили повысить за бойкое перо. А кроме того, он еще и неплохой фотокор. На столе лежало новенькое удостоверение газеты с его фотографией. Правда, звали его по-другому — Сергей Гаврилов.

Олег не знал, кто написал эту статью. Но вся эта ситуация его позабавила.

— Может, из меня реально было таким образом сделать и Льва Толстого? Что, если я творил в ранние годы под этим псевдонимом? Потом побрился и…

— Омолодился, — понимающе подхватил Григорьев. Он смотрел за реакцией напарника на прочтение статьи. — Я отыскал для тебя одного человечка, не без помощи Плотникова, по его рекомендации. Этот человек действующий офицер, причем на солидной должности. Его, что называется, на кривой козе не объедешь. Вот номер телефона, договаривайся. А вечером у тебя светское мероприятие в Доме приемов МИДа. Туда же пригласили Морана, благо он уже бывал там и не пришлось искать особый повод.

Олег повертел в руках бумажку с телефоном Михаила Антоновича Полторанина, размышляя, чем полковник ГРУ может ему помочь в отношении Петрова. Григорьев словно прочел сомнения на лице Ермилова.

— Полторанин находился в НРК, в Конго, в 1976 году. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Ермилов кивнул, понимая, что ему предстоит…

Он уже успел смекнуть «генеральную линию» взаимоотношений ДВКР и ГРУ. Подозрительность с одной стороны и застарелые обиды — «наших бьют» — с другой. Очевидно, что находящиеся на переднем крае разведчики наиболее уязвимы для контрразведки противника. За ними охотятся в попытке их вербовать, и нередко попытки завершаются успешно. Те, кто ничего не делает, не владеет информацией, они и не нужны западным спецслужбам. А чтобы снизить риск вербовки, интенсивно работает наша военная контрразведка, оберегая тех честных, преданных долгу и Родине офицеров-разведчиков, которых порой даже не за слишком большие деньги продавали бывшие соратники, подвергая опасности не только их карьеру, но зачастую и саму жизнь.

Полторанин охотно согласился встретиться и предложил приехать к нему за город. Ермилов удивился, почему нельзя увидеться в городе. «Вот еще, ехать бог знает куда», — подумал он. Но Михаил тут же пояснил:

— Я просто ногу подвернул, и выбираться в Москву для меня проблематично.

Олегу эта причина представлялась надуманной. Но по-видимому ему оказали честь, что вообще согласились с ним разговаривать, и тут уж надо было ехать куда угодно, чтобы хоть что-то прояснить насчет личности Петрова.

Григорьев откинул со лба прядь волос и протянул Олегу ключи и документы на машину.

— Тачка припаркована около «Детского мира». Плотников велел, чтобы ты по возвращении от гэрэушника зашел к нему для отчета о разговоре и получить инструкции перед перевоплощением в журналиста. Ты как? Готов к этому?

Сегодня Вадим выглядел еще более унылым, чем обычно, его глаза с поволокой с тоской взирали на бодрого Ермилова, прячущего в карман техпаспорт и ключи от машины.

— Вообще-то я свою кандидатуру предлагал для сегодняшнего мероприятия в Доме приемов. Но Плотников сказал, что ты «обаятельный черт» и справишься лучше. Это цитата. И это несправедливо. У меня больше опыта. Видишь, я откровенный товарищ. Не люблю за спиной втихаря говорить. Вот так!

— Ну спасибо за откровенность, — посмеиваясь, кивнул Олег. — Но это вряд ли что-то изменит. Придется тебе смириться, что я «обаятельный черт».

— Придется, — совершенно серьезно вздохнул Григорьев.

Пока Ермилов собирался погрузиться с головой в работу оперативника, Вадим засел за изучение уголовного дела Петрова и материалов оперативных разработок восьмидесятых годов, надеясь найти хоть какую-то зацепку, которая прояснит внезапный интерес бывших хозяев старлея к собственному агенту, о котором они по идее и так должны все знать.

* * *

Со словами «давно не брал я в руки шашки» Ермилов с трудом завел потрепанную серую «тойоту», которая, видимо, соответствовала, по мнению Плотникова, статусу военного журналиста. Вырвавшись из пробок за город, поглядывая по сторонам на белые заснеженные поля, Ермилов загрустил. Это время года и снег неизменно напоминали ему, как он год назад заезжал к Богданову в СОБР, как раз когда убывала очередная группа в командировку в Чечню. Во дворе отряда лежали сугробы, а по дороге в Чкаловский автобусы застряли. Меньше чем через месяц погиб Гуров, его Олег мало знал, а ровно через два месяца после начала командировки погиб командир группы собровцев майор Витя Матвеев, получивший звание Героя России посмертно.

Виды заснеженного Подмосковья неизменно вызывали воспоминания о ребятах, хотя погибли оба в Грозном. Скоро годовщина, и Богданов наверняка позовет на поминки. А для Ермилова это все как-то особенно тягостно. Щемящая тоска и по погибшим парням, и по тем временам, когда Олег находился в командировке от Генпрокуратуры в Грозном, когда был ранен… Там, в том времени, осталась не просто частичка его души, но и его молодость, как он считал, хотя ему еще и сорока не сравнялось. После ранения и гибели друзей, и не только Гурова и Матвеева, он чувствовал себя постаревшим.

Он ехал так долго, что уже начал подумывать не махнуть ли рукой и не повернуть ли назад? Возникло опасение опоздать на вечерний светский раут. Организовать такое мероприятие во второй раз будет крайне сложно. Надо было решить дилемму, за что Плотников устроит больший разнос — если Олег не переговорит с гэрэушником или если опоздает в Дом приемов? Пока Ермилов размышлял, он наконец увидел указатель на Давыдовское, о котором упоминал Полторанин.

Олег вздохнул, мельком взглянул на часы и включил сигнал поворота.

Переваливаясь по снежным колеям, пробуксовывая («тойоту» заносило то и дело), Ермилов подрулил к высокому забору, за которым виднелся добротный двухэтажный дом из бруса, украшенный с солнечной стороны под крышей частоколом разноразмерных сосулек. Некоторые достигали в длину полутора метров и сверкали на солнце золотыми, голубыми и красными искрами.

Ермилов вспомнил свой финский дачный домик-развалюху и подумал, что Полторанин живет не в пример лучше. Калитка оказалась незапертой, а хозяин вышел на крыльцо, из чего Олег сделал вывод, что тут где-то установлены камеры видеонаблюдения.

Полторанин выглядел довольно импозантно: эдакий качок в солнцезащитных очках, в распахнутой куртке-дубленке с белоснежным цигейковым воротником, оттенявшим его загар, редкие кудрявые черные с сильной проседью волосы чуть колыхал слабый морозный ветерок. Он опирался на тонкую деревянную трость и доброжелательно поднял в приветственном жесте руку.

— Думал, ты постарше, — Михаил пропустил Олега в дом, крепко пожав руку. — Мне сказали, что ты полковник.

— Так точно, — обиженно пробормотал Ермилов, снимая ботинки на придверном коврике с изображением бульдога и надписью «Тебе назначено?»

Олег покосился на хромающего по просторному холлу по направлению к гостиной Полторанина и подумал, что его хромота не такая, как у человека, подвернувшего ногу. Это напомнило ему, как он сам хромал после ранения.

В гостиной, в углу, находился белый камин, в котором колыхались языки живого пламени, потрескивали дрова, и треск этот доносился даже через огнеупорное стекло плотно прикрытой дверцы. Чуть пахло дымком и жареным мясом. Кухня находилась во второй половине большой комнаты. Дом вообще производил впечатление большой крепости с решетками на окнах. Только пока шли по коридору, Олег насчитал четыре двери в комнаты, и, кроме того, наверх вела большая деревянная лестница с ажурными перилами и наверняка там, наверху, еще масса пространства. Стену вдоль лестницы украшали африканские маски и медные тарелки с чеканкой.

Ощущение, что в доме есть еще люди, не покидало Ермилова, но эти «люди» вели себя тихо. Если это и были родственники Полторанина, то очень скромные, даже застенчивые.

— Садись, — Михаил сам плюхнулся в кресло, бросив на кофейный столик солнцезащитные очки. — Кофе будешь? Или чай?

— Можно чаю, — Олег сел на диван, но, вспомнив о хромоте хозяина, сказал: — А вообще не стоит.

— Да брось, мне нетрудно, — он дохромал до кухни и уже оттуда спросил: — А чего вы вдруг вытащили на свет божий этого субчика?

— Вы же понимаете, я не могу вдаваться в детали. Вообще-то это я вас хотел расспросить о Петрове. Насколько мне известно, он находился в Конго, когда вы были там.

Михаил поставил на кофейный столик чашку перед Олегом и сел напротив, вытянув ногу. Ермилов даже ощутил боль в ноге, вспомнив, как после ранения он вот точно так же приноравливался как сесть, чтобы не болело. Нет, Полторанин точно попал в передрягу, и уж наверняка такие тренированные ребята не подворачивают ног на ровном месте.

— А что конкретно ты хочешь узнать?

Ермилов подумал, что потеряет тут много времени, и зря. Полторанин способен до бесконечности отвечать вопросом на вопрос.

— Михаил Антоныч, вы же вряд ли испытываете положительные эмоции при упоминании старшего лейтенанта Петрова? — Олег решил воспользоваться «кривой козой» и все-таки объехать Полторанина. Ермилов вспомнил свое прокурорское прошлое и километры допросов, проведенных им успешно. И не таких жуков объезжал.

— А ты как думаешь? — не изменил своей манере общения Михаил.

Олег помолчал, собираясь с мыслями и стараясь не продемонстрировать раздражение, которое поднималось в нем неумолимо.

— Вы ведь не взяли его на службу к себе. Месяц командировки Петрова прошел под вашим присмотром и военного атташе. Вы наверняка писали отчет по результатам работы стажера. Или он вам тогда понравился?

Полторанин закурил, подвинув к себе хрустальную пепельницу.

— Не понравился, и, как показало время, я был прав.

— Почему же он вам не глянулся? Молодой парень, оканчивающий институт…

— Умный, — подхватил Полторанин, понимая ход мыслей Олега. — Очень даже. Довольно быстро адаптировался в новых условиях… Он жил у меня в квартире. Я нарочно поселил его у себя, чтобы плотнее приглядывать, — Михаил вдруг смолк и поглядел на гостя пристально. — Любопытно, отчего вы начали копать аж с Конго? Это как-то связано с тем, что он сейчас в Штатах присел?

Олег отставил чашку с чаем и поглядел на Михаила заинтересованно.

— Ну слыхал я об этом. Ты что думаешь, у меня нет возможности узнать? Как только позвонило твое руководство, я навел справки, где сейчас обретается мой старый знакомый Саша Петров. Оказалось, что сидит Сашуня в застенках у собственных хозяев в Сиэтле. Так ты не ответил…

— Насчет Конго? — теперь Ермилов принялся отвечать в манере Михаила и улыбнулся в ответ обаятельно, как он умел, так, что ямочка появилась на щеке.

— Ну тебя! — отмахнулся Полторанин, оценив собеседника по достоинству. — Ты и меня должен понять. Если вы возобновили разработку Петрова, то мне и моему руководству надо понимать, не копаете ли вы под наше Управление, раз стали поднимать пыль давно минувших дней.

— Странно, как вам такая мысль пришла в голову. Петров у вас не служил. И кроме этой месячной командировки, в которой он по сути к вам имел, прямо скажем, опосредованное отношение, вас с ним ничего не связывает. Он не был еще тогда даже офицером, не окончил ВИИЯ. О чем речь? Меня интересует только его психологический портрет, нарисованный профессионалом, видевшим Петрова в деле. Плюс его связи за границей. Меня точно так же будет интересовать в деталях его командировка в Софию. Но это уже не по вашему ведомству. Он тогда работал в НИИ Минобороны. И что-то мне подсказывает, что в военную разведку его так и не позвали именно по результатам поездки в Конго. Вот я и хотел бы понять, как он мог так опростоволоситься всего за месяц, чтобы его прокатили. Ведь уже то, что его, еще слушателя, отправили в командировку, говорило о его перспективности.

— Вовсе нет, — пожал плечами Михаил и похромал к камину, чтобы подкинуть дров. Он кочергой подцепил ручку дверцы, когда распахнул ее, комната наполнилась треском и гулом тяги, пламя взметнулось вверх жарче от притока воздуха и сильнее запахло дымом. Михаил бросил в топку пару поленьев, и, когда они упали на угли, взметнулись искры, белые и красные. — Арабистов после первого курса, как я помню, тоже отправляли на практику на Ближний Восток. Ну тем, правда, это в большей степени требовалось для изучения и совершенствования арабского. Согласен, что с его знаниями английского и болгарского ему по сути во французском Конго и делать-то было нечего. Но факт остается фактом… А если говорить, почему он мне не глянулся и я его не рекомендовал для дальнейшей работы, — это скорее интуиция, чем какие-либо конкретные факты. Парень он был сообразительный, контактный, на женщин, может, излишне падкий, но в руках себя держал, тогда, во всяком случае. Насчет выпивки тоже. Лишних вопросов не задавал, прислушивался к моим рекомендациям…

— И все-таки, — поторопил Олег, глянув на фарфоровый диск часов над камином с новогодней росписью из сказки «Щелкунчик». Время поджимало.

— Мы с ним там попали однажды в переплет. Он угодил в плен к унитовцам.

— В Конго?!

— В тот момент мы с ним находились в Анголе, — неохотно признал Михаил, с еще большим любопытством глянув на внимательного и цепкого собеседника. — Это не суть важно. Важны детали, которые к делу не пришьешь. Если судить по косвенным признакам, он раскололся там на допросах, из-за него погиб один парень, а другого, пленного американца из батальона «Буффало», мы упустили.

— Мы? — снова въедливо переспросил Ермилов.

— Ну ты зануда! Мы, мапловцы… Какая разница? Мы тогда и были почти что одно целое.

— Почему по косвенным признакам? — вдруг дошло до Олега. — Он вам не рассказал? И кто его освободил?

— Партизаны мапловцы. Но ты ухватил суть. Он не признался, что с ним было в плену. Петров и находился там недолго. Жив остался, и то дело. Я, честно говоря, струхнул, когда нашу машину обстреляли и мне пришлось отстреливаться и бегать по бушу, как подстреленному зайцу. — Михаил потер ногу и признался в том, о чем Олег догадался и так: — Вообще-то до сих пор последствия того ранения аукаются. Петров спал, когда мы ехали, я ему крикнул, чтобы бежал за мной и прятался. А дальше уже не смотрел, попал под шквальный огонь и сделал ноги, понимая, что в виде трупа я не стану краше и уж точно не смогу помочь стажеру. Но потом, отсиживаясь в кустах, вытаскивая из ж… колючки, сдерживаясь, чтобы не материться на весь буш, и зализывая раны, я призадумался. А вернувшись через время к машине и не обнаружив Петрова, задумался еще крепче.

Ермилов заинтересованно подался вперед, облокотившись о колени. Полторанин продолжил, закурив снова:

— Первое, о чем я подумал — засада не случайна и кто-то сообщил юаровцам, что мы поедем от мапловцев по этой дороге. Под подозрение сперва попали сами мапловцы. А когда не обнаружил Петрова ни в машине, ни поблизости, мелькнула мысль, что он перебежчик. Потом разум подсказал: такой перебежчик-пацан на кой им сдался? Ценности особой он не представляет, хотя ему достаточно и того, чтобы перечислить и описать спецслужбам противника всех своих сокурсников, а это, как правило, будущие военные разведчики. Улавливаешь? В итоге я организовал партизан, чтобы прочесали окрестности. Его нашли и спасли. И вот тут, вместо того чтобы радостно взахлеб рассказывать, как он настрадался, чего только не пережил, Сашка пробормотал, дескать, его даже толком не успели допросить. И молчок. Ну, думаю, парень в шоке, да и мне не до него было, предстояло латать ногу и отписываться по поводу ЧП. Решил его потом взять в оборот. Думал, придет в себя, тогда и поговорим. Ничего он так и не сказал. Стал довольно замкнутым. Мой тогдашний руководитель сказал, когда навещал меня в госпитале, что Петров отлучался, брал мою машину. Я вернулся и спросил, не напрямую, конечно, придумал повод, куда он ездил, спросил, как ему окрестности, сумел он что-нибудь посмотреть в мое отсутствие? Он растерялся, сказал, что ездил за сувенирами, искал африканские статуэтки или маски на окраине города. Но покупками не хвастался, да и не купил он ничего, — Михаил усмехнулся. — Я проверил.

— Стоп-стоп, вы хотите сказать, что он с кем-то уже тогда контактировал? — заинтригованный Олег отмахнулся от сигаретного дыма, который выдыхал Михаил, как дракон. — С кем? Чьи спецслужбы там орудовали в то время?

— Больше всего французы гужевались из SDECE. Ну и цэрэушники, само собой. Но я грешу на французов. Один из дипломатов-французов подкатывал к Петрову на приеме в нашем посольстве. Естественно, мы это заметили, но Петров с Тьерри Канта, секретарем посольства по экономическим вопросом, общался мельком, как и с другими гостями.

— А в качестве кого там присутствовал Петров? Он же не дипломат.

— Переводчиков не хватало, вот наш посол и распорядился. А братца Тьерри мы задолго до того подозревали в разведдеятельности, приглядывали за ним по мере возможностей.

— То есть у вас какая-то версия по поводу деятельности Петрова в Браззавиле для внутреннего пользования возникла? Почему же вы его не передали офицеру безопасности посольства или уже в Москве военным контрразведчикам?

— С какой сопроводиловкой? Подозрениями?

— Этого было бы достаточно для проведения проверки, а как показала жизнь… — начал было Ермилов.

— Ты же понимаешь… Он хоть и не наш еще сотрудник был тогда, тень пала бы и на нас. Проверками твои тогдашние коллеги замучили бы наверняка. Мое руководство на это не пошло.

Полторанин хмурился и опустил голову. Олег догадался, что двадцать лет назад Михаил все-таки пытался привлечь внимание к персоне стажера, но ему дали по рукам.

Уже на обратной дороге Олег, стоя в пробке у Красногорска, прокручивал в голове разговор с полковником Полтораниным, особенно финальную его часть, когда гэрэушник «разговорился», контролируя, конечно, каждое слово. И все же свою версию поведения Петрова он изложил.

Михаил не считал, что Петров выступил в роли инициативника, если вообще имел место контакт с французскими или американскими спецслужбами. Однако Ермилов взаимодействие стажера в то время с ЦРУ мысленно отверг сразу же, иначе зачем Петров стал бы спустя несколько лет уже в Москве искать связь с американцами так топорно, и его письмо с предложением услуг ЦРУ ясно говорило, что прежде он с ними не работал. Французы — это ближе к истине, и может статься, цэрэушникам стало теперь известно, что они в начале восьмидесятых были у Петрова уже не первые.

Олег развеселился: «Выходит, Петров вместе с французами наставил рога американцам или наоборот? Хорошо бы раздобыть свидетельство его «общения» с разведкой Франции. И на чем же они его подловили? Полторанин говорил, что ни слабым полом, ни водкой стажер там не баловался. Плен… Вот это вообще новость! — Олег предвкушал, как ошарашит Плотникова. — Как же это не попало в отчеты? От офицера безопасности все скрыли? Наверное, из-за того, что все это продлилось недолго и не в Конго, а в соседней Анголе. Но ранение Полторанина ведь не могло остаться незамеченным! А факт плена все-таки гэрэушники скрыли. Но и воздержались брать к себе в Управление. Подстраховались. Прикрыли тылы. — Мысль Ермилова как опытного следователя потекла в привычном русле логики: — Если он был завербован тогда французскими спецслужбами, можно предположить, что он продолжил с ними контактировать в Союзе? Гипотетически это возможно. Но на практике… — Большинство предателей, о которых он узнал за последнее время, отказывались напрямую работать с хозяевами на территории Союза, где очень грамотно действовали контрразведчики КГБ. А личные встречи проводили в третьих странах. Олег повторил про себя: — В третьих странах… Болгария была первой и последней третьей страной, куда он выезжал после Конго, да и та социалистическая со спецслужбой — практически филиалом КГБ. Пытался ли он выйти в Софии на контакт с французами? Вот где можно и нужно копать».

Придется озадачить снова Плотникова поисками сотрудников — ветеранов КГБ. Сделать это, скорее всего, будет проще, чем организовать встречу с Полтораниным. Именно из Софии Петров уехал преждевременно, практически со скандалом, который приглушили, памятуя о его родственных связях. Но по приезду им уже заинтересовалась военная контрразведка, и подозрения в скором времени подтвердились. Вроде бы из-за аморального поведения за границей взяли в разработку старшего лейтенанта, научного сотрудника оборонного НИИ. Достаточно ли этого для затратных оперативных мероприятий? С учетом степени его секретности да, несомненно. Никто не мог дать стопроцентную гарантию, что его походы по женщинам не таили в себе «медовую ловушку» и вероятность вербовки.

Из задумчивости Ермилова вывел автомобильный сигнал. Пробка у въезда в Москву наконец начала рассасываться…

* * *

Сергей Гаврилов с бокалом шампанского бесшумно ходил по коврам особняка на Спиридоновке, ошалело оглядывая шикарную обстановку. Рассматривал искусную резьбу на стенных панелях, гобелены, литые фонарные столбы и перила с изображением то ли собак, то ли шакалов и змей с глазами навыкате, будто их кто-то слишком крепко взял за шею.

Спецкор «Красной звезды» не каждый день попадает в такую богемную обстановку. Ему проще находиться в обществе бойцов войскового спецназа где-нибудь в брезентовой палатке в базовом лагере разведчиков в Итум-Калинском районе, вместе выпить и закусить на ящике из-под снарядов, перед тем как напроситься с ними на боевой горный выход. Он чувствовал себя как рыба в воде, когда спецназ преследовал очередную банду боевиков или штурмовал их горный лагерь, гадючье гнездо, когда рисковал с ними наравне, когда в палой листве можно наступить на «лягушку»[16] и лишиться, в лучшем случае, стопы, а в худшем — жизни, если не успеют вынести из леса, если в это же время попали в «ёлочку»[17] или если площадка, где может сесть вертушка, слишком далеко.

Ермилов придумал для себя такого боевитого Сергея Гаврилова, пока наглаживал дома костюм, готовясь поехать в особняк МИДа. В дверном проеме кухни стоял Васька и лопал бутерброд с докторской колбасой, скептически наблюдая за священнодействием отца с утюгом. Костюм прилипал к подошве утюга, к тому же утюг шипел паром, как змея, в самый неожиданный момент.

— А мама гладит через мокрую марлю, — заметил сын. — Хочешь помогу?

— Давай, только руки вымой.

Васька довольно ловко нагладил костюм, а Ермилов, избавившись от глажки, даже дал сыну пятьдесят рублей, вызвав ревнивый и завистливый взгляд Петьки. Он тоже хотел полтинник, но гладить не умел, был ершистым и вредным. И от вспыльчивого Ермилова то и дело получал на орехи, а не на мороженое…

Олег подумал и в довершение созданного им образа Гаврилова надел собственный орден Мужества, полученный за Чечню и, как он считал, незаслуженный. Ермилов его практически не носил, лишь изредка, когда бывший начальник в Генпрокуратуре заставлял надевать награды на очередное торжественное мероприятие.

Плотников изложил концепцию предстоящей оперативной игры. И она заключалась в том, что Ермилову надо прикинуться недалеким, азартным, человеком, погрязшим в долгах, вечно ищущим подработки. Версия насчет поиска заработка была удобна не только для легенды, но и для того, чтобы был объективный повод сотрудникам газеты «Красная звезда» отвечать, что Гаврилов в служебной командировке или просто в отъезде.

Прогуливаясь по залу в Доме приемов МИДа, Олег приглядывался к гостям, пытаясь выделить из этой разношерстной журналистской братии Морана. Иностранцев тут было много, они, в отличие от представителей нашей прессы, оделись не в пример лучше, вернее, к месту. Дамы в платьях или элегантных брюках, мужчины в костюмах, хотя попадались и среди иностранцев чудики в джинсах и свитерах.

«Вот ведь наши лапти, — подумал Олег. — Хотят продемонстрировать свой пофигизм и псевдосвободу. По-моему, просто неуважение к хозяевам, тем более таким, как дипломаты. Эти вообще на этикете помешаны. Хорошо я в костюме».

Ермилов поправил галстук и наконец заметил сотрудника Департамента информации и печати МИДа, с которым было кое-что заранее оговорено и о котором упоминал Плотников. Тонкий, подвижный, с приглаженными, как лакированными, каштановыми волосами Дмитрий Лопатин. Он приветствовал гостей у входа, показывал, куда пройти тем, кто здесь впервые, и, едва освободившись, подошел к Олегу, пожал руку и, улыбаясь, приблизился и негромко сказал:

— Он еще не пришел, но, как только появится, я к вам подойду так, чтобы он оказался поблизости, и поговорим о вашей статье.

Олег для Лопатина был Сергеем Гавриловым, и статью Дмитрий считал написанной в самом деле им самим, хотя и догадывался, что с этим спецкором все не так просто.

Планировался фуршет. Журналюги — народ прожорливый, их ноги кормят. От даровой выпивки и еды не откажутся. Олег судил по Меркуловой. Вспомнив об Олесе, он подумал, что возложил на себя важную миссию — отвести от девушки большую беду, в которую она почти что попала, беду с привкусом уголовных статей.

Героем, спасающим девушку от коварных цэрэушников, Ермилов чувствовал себя недолго. До него запоздало, но все-таки дошло, почему именно его выбрал для нынешней оперативной работы Плотников. Несостоявшийся пока старший инспектор ДВКР Ермилов не обзавелся еще штампами-навыками контрразведчика, по которым взгляд опытного разведчика смог бы вычислить сотрудника спецслужбы. В том случае если Моран является разведчиком.

А вот и Майкл Моран! Появился румяный с морозца, высокий, тренированный, широкоплечий, черноволосый, с прической почти а-ля Элвис Пресли, с очками, поднятыми на макушку, поверх этого небольшого кока. В кожаной куртке и в белом шарфе, как американские летчики тридцатых годов. Он вообще выглядел как человек из прошлого. Не только из-за стиля, но и лицо Морана не казалось современным, наверное, из-за большей осмысленности во взгляде. Симпатичный и обаятельный парень. Ермилов вдруг ревниво подумал, что такой, уж конечно, мог задурить голову легкомысленной и доверчивой Меркуловой.

Масляный взгляд голубых глаз Майкла скользил по девицам, собравшимся сегодня на приеме для журналистов, и это был взгляд человека, уверенного в себе и в своих внешних данных. Олег, наблюдая за ним из-за бронзовой собаки у лестницы, решил, что Моран расслаблен, настроен развлечься и явно сегодня не уйдет в одиночестве. Если он и напряжен внутренне, то по нему этого никак не скажешь. Либо он и в самом деле обычный журналист, либо мастерски держит себя в руках… Догадывается ли он, что для него уже расставили силки и посадили в них приманку — «обаятельного черта» с ямочкой на щеке…

— Майкл, дружище! — подошел к новоприбывшему Дмитрий, пожал журналисту руку и похлопал по плечу.

Разговаривали они по-английски. Олег не расслышал, кроме приветствия, продолжения их диалога. Дмитрий проводил гостя к гардеробу. Оттуда они вернулись, оживленно беседуя и смеясь.

— Одну минуту, Майкл! — Дмитрий придержал американца за локоть, сделав вид, что только сейчас заметил Гаврилова около лестницы, и обратился к Сергею по-русски, не сомневаясь, что и Моран поймет: — Сергей, вот ты где! Как ты мимо меня проскользнул?.. Читал твою статью про Петрова. Лихо написано! Я рад, что ты наконец перебрался в столицу.

— Да ничего там особенного! Шпион как шпион, один из многих.

— Ну я бы так не сказал, — дипломат встал так, чтобы Моран видел выражение его лица. — У тебя хорошие источники. Я нарочно не поленился, поднял материалы по Петрову начала восьмидесятых. В том числе и опубликованные в «Красной звезде». Разумеется, они все были разоблачительные, но там крохи от реального дела. Очень дозированно, и это понятно. А у тебя много нового, — он подмигнул лукаво. — Может, эти твои источники инициировали и твой перевод в Москву?

— Кто знает, — уклончиво ответил Гаврилов.

— А что, еще будут материалы в том же русле?

— Вполне возможно. Пока не знаю. Я сейчас за все хватаюсь. С деньгами туго, впрочем, как всегда. Так что, если будет эксклюзив из твоего ведомства, ты уж не забудь про нашу малость. Свистни.

— Само собой, — Дмитрий хотел было уже отойти от Гаврилова, но Моран тронул его за локоть и попросил негромко по-английски:

— Познакомь нас. А то как-то неудобно.

— А да, — спохватился Лопатин. — Познакомьтесь. Это Майкл Моран из «Нью-Йорк Таймс». А это, — сказал он по-английски, обращаясь к американцу, — Сергей Гаврилов, представитель военной прессы. Майор, спецкор известной газеты «Красная звезда».

Моран радостно тряхнул руку Ермилова-Гаврилова и с сильным акцентом произнес:

— Очень приятно.

— Взаимно, — также по-русски ответил Олег и заговорил по-английски: — Можешь не мучиться, Майкл. Я в детстве учился в английской спецшколе. Учился плохо, но английский выучил, вот и пригождается иногда.

— Я вас оставлю на минутку, — Дмитрий вытянул шею, словно заметил кого-то важного вдалеке и устремился к гардеробу.

И Моран, и Ермилов были заинтересованы в продолжении знакомства, оба скрывали это и поэтому ждали инициативы друг от друга. Повисла неловкая пауза. В итоге заговорили оба разом и засмеялись. Тогда Моран перехватил официанта с шампанским, взял бокал и насмешливо сказал:

— Не представляю, как может пресса быть военной. Тем более в мирное время. Есть же секретность! Вам наверняка нельзя описывать вооружение, давать фотографии. Мне кажется, пресса и секретность — вещи несовместимые.

Олег улыбнулся, демонстрируя легкое отношение к словам американца и ямочку на щеке. И более ничего. Он не счел нужным отвечать. Они выпили шампанского, мило улыбаясь друг другу.

— А тебя какими ветрами занесло в Москву? — поинтересовался Олег. — Пишешь материал? На какую тему, если не секрет?

— Обо всем по чуть-чуть. О России не так много известно нашим обывателям, поэтому — искусство, культура, обычаи. Ну Россия изнутри, что-то в этом духе.

Всех гостей позвали в другой зал, где состоялась небольшая торжественная часть, но севшие рядом на обитые бело-золотистой тканью стулья Майкл и Олег тихо болтали все время. Майкл вцепился в военного корреспондента мертвой хваткой. Сказал, что ему его послало само провидение.

«Тут ни от кого ничего не добьешься. Видят, что американец, — жаловался Майкл вполголоса, — и разбегаются кто куда. Ни интервью взять, ни доступ в официальные учреждения получить. Бюрократия, и везде взятки вымогают. Вначале показалось, что здесь будет легкая прогулка. И многие соглашались на интервью. Но на деле оказывались пустыми, малозначительными людьми. Более того, они все как один требовали гонорар. Мне крайне необходим человек надежный, который рекомендовал бы мне солидных людей, а уж я бы в долгу не остался».

Ермилов посмеивался и кивал, сочувствуя проблемам американца в России. При этом он мысленно прикидывал, почему приехавший из Америки журналист, трудившийся в таком солидном издании, не имел предварительных договоренностей с местными коллегами. Может, потому что он не работать приехал, а по заданию ЦРУ? Но пока это были только догадки. В конце концов, даже то, что Моран вышел на Меркулову и пытался привлечь ее к разработке темы предателя Петрова, не свидетельствует стопроцентно о том, что он имеет отношение к разведке.

Как бы то ни было, по решению Плотникова от Ермилова требовалось проверить Морана как следует. В тот момент Олег еще не знал того, что уже знал его шеф. Наружное наблюдение зафиксировало общение Морана со Стивом Риверой в ресторане перед визитом журналиста в Дом приемов МИД.

Американцы не обсуждали ничего существенного (для этого у них есть изолированные помещения в здании посольства), да и сам факт встречи не выглядел странным — с кем еще общаться журналисту, как ни с советником по культуре? Вроде бы все логично. Однако контрразведчики знали о разведывательным статусе Риверы. Они довольно давно стремились схватить советника по культуре за руку, как уже до этого хватали многих и многих…

Именно после встречи с Риверой Моран поехал в особняк на Спиридоновке и, вольготно сидя на кривоногих стульях с белой с золотом обивкой, охмурял солдафона Гаврилова, узнав, что тот писал про какого-то Петрова. Уж не того ли самого, которым он так интересовался?

За все время разговора он ни словом не обмолвился о Петрове. Олег догадывался, что, если он разведчик, то спросит об интересующем его предмете в самую последнюю очередь. Его задача на данный момент втереться в доверие. И ему это удавалось.

Оставаясь с холодным рассудком, Ермилов тем не менее проникся симпатией к американцу. Иначе и быть не могло. Майкл оказался смешливым, палец ему покажи, и он засмеется, да и сам шутил. Когда журналистов пригласили в соседнее помещение для фуршета, он остроумно комментировал блюда и наряды гостей. Он словно создавал словесные скетчи, а скорее, карикатуры на присутствующих. Олег давился от смеха, довольный, что эти остроты не в его адрес и что он в самом деле хорошо учил английский в детстве и улавливал все нюансы.

Плотников категорически предупреждал его, чтобы Олег не допускал резкого сближения с Мораном. «Надо его зацепить, — увещевал шеф, — поводить, как рыбку, вываживать таких, как он, надо не торопясь. И день, и два. Чтобы он за тобой бегал, уговаривал, а ты будешь ломаться и демонстрировать моральные страдания майора Гаврилова. Сечешь, прокуратура?»

Он требовал, чтобы в день знакомства, если оно состоится, Олег, как Золушка на балу, ушел по-английски, обронив уж если не хрустальную туфельку, то свои координаты, дабы не обременять товарища американца излишними поисками.

При всей неуверенности в себе Олег обладал еще и ослиным упрямством и привык полагаться на свой жизненный опыт. А опыт виденного в Чечне подсказывал, что военные — народ компанейский, заводятся с пол-оборота, попадались ему и военные журналисты там, в Грозном. Те и песни пели, и под пули лезли, ну и напивались — не без этого.

Олег решил действовать по наитию. Ведь Гаврилов не контрразведчик. Тактике работы с потенциальным разведчиком не обучен.

— Слушай, Майкл. Охота тебе здесь сидеть? — Олег поставил тарелку на стол и ухватил американца за локоть, почувствовав, что Моран тренированный парень. — Давай по-английски или уж лучше по-американски.

— Свалить отсюда хочешь? — радостно оценил Майкл. — А давай! Поедем в какой-нибудь кабак. А то тут слишком вычурно, аж приторно от этих гобеленов и резьбы. А та псина на лестнице, того и гляди, вцепится в филейные части.

Они стали продвигаться к выходу. Их проводил взглядом Дмитрий, а на улице приняли сотрудники наружного наблюдения. Олег оставил машину на Малой Бронной. Он не считал бокал шампанского препятствием сесть за руль. На улице подморозило. В воздухе повис снег, реденький, словно и не с неба падал, а возникал из воздуха, кристаллизуясь из влаги, от дыхания редких в этот час прохожих.

— А ты-то не на машине? — спохватился Олег.

Блаженно улыбавшийся Моран подставлял ладони снегу, не застегивая куртку, не боясь российских морозов, покачал головой:

— Я на такси приехал. Какая прекрасная ночь. Поехали покатаемся по городу. Или к тебе? Продемонстрируешь знаменитое русское гостеприимство?

— В общаге? Там я могу тебе продемонстрировать только обшарпанные стены и ничего более, — отмахнулся Ермилов, отпирая дверцу машины и распахивая ее перед Майклом.

— Тогда, может, ко мне?

— А ты в какой гостинице? — Олег уже сел за руль и подумал, что наружке неплохо бы прямо сейчас узнать конечный пункт назначения, чтобы не мотаться за Ермиловым по городу и не привлекать внимание Морана, который может заметить их машину в боковое зеркало заднего вида.

— У меня служебная квартира рядом с посольством.

— Да нет, поедем хоть в «Украину», что ли. Не так далеко от твоего посольства.

Они так и сделали. А через три часа застолья в ресторане гостиницы «Украины» наружное наблюдение созерцало бредущих в обнимку полковника Ермилова и американского журналиста Морана по направлению к американскому посольству. Шли они оба с сосредоточенными лицами, чтобы не слишком шататься и не поскользнуться на подмерзшем и блестевшим в свете фонарей снежном насте. Сосредоточены они были еще и потому, что оба думали, как бы не сказать лишнего.

Машину Олег бросил на стоянке около гостиницы и, продираясь сквозь замедленное течение не совсем трезвых мыслей, прикидывал, как бы машину не угнали или чего-нибудь умельцы с нее не свинтили. Выплачивать-то придется из зарплаты, а Люська его за это удавит.

Но прежде его придушит Плотников. Ермилов прикидывал, что страшнее — Люська или шеф. Однако так и не успел решить — они дошли до подъезда дома, где жил Моран. Майкл пытался затащить Олега к себе. Ермилов уперся:

— Метро не будет работать.

— Вызовем такси, — настаивал захмелевший Майкл, увлекая Олега в подъезд, чистый, с консьержем, похожим на американского морпеха — и комплекцией, и накачанным торсом.

Олег не собирался препираться с новым приятелем. Он не настолько много выпил, чтобы не контролировать ситуацию. Смекнул он и то, что Моран затащил его внутрь с определенной целью — тут камеры, его заснимут и анфас, и в профиль.

— Иди спать, — засмеялся он, утрамбовывая американца в лифт. — Отоспишься, еще успеем погулять.

— А как я тебя найду? Ты же мне ни телефон, ни адрес не оставил.

— Так это поправимо, — покачиваясь и плечом придерживая дверцу лифта, Олег полез в карман куртки, покопался там и выудил новенькую визитку спецкора газеты «Красная звезда» с мобильным и рабочим телефоном.

Майкл высунулся из лифта и полез обниматься. С трудом Олег запихнул его обратно в кабинку и нажал кнопку пятого этажа. Американец говорил, что живет на пятом.

Теперь Ермилов почувствовал прояснение в голове до противного тонкого звона. Он вышел из подъезда под пристальным взглядом «консьержа», понимая, что надо каким-то образом добираться домой. А метро уже и в самом деле закрылось. По пустым улицам ехали только снегоуборщики. Олег натянул капюшон куртки, звуки различал как сквозь вату, и казалось, что оранжевые машины бесшумно плывут по дороге и в ночном воздухе серебром оседает снег на серые от копоти сугробы вдоль дороги.

Ермилов не опасался слежки. Во-первых, за ним приглядывали сотрудники их наружного наблюдения, которые дадут ему знать, если заметят «хвост». Во-вторых, частное сыскное агентство, куда обращались американцы, теперь под колпаком. Скорее всего, они не рискнут следить за майором Гавриловым. Это не девчонка-журналистка, которой гораздо проще запудрить мозги. В случае с Гавриловым будут действовать иначе. Позвонят в редакцию, проверят, слыхали ли там вообще о майоре. Могут подойти к другим сотрудникам редакции под благовидным предлогом, расспросить. На этот случай Олег планировал появиться несколько раз в редакции. Его даже снабдили армейской формой и майорскими погонами.

Когда Олег отошел довольно далеко от дома Морана, рядом остановилась серая «ауди».

— Вас подвезти, Олег Константиныч? — Краснов из наружного наблюдения сидел рядом с водителем, опустив оконное стекло.

Ермилову послышалась ирония в голосе парня, но отказываться он не стал, сел молча и сердито глядел на ехидного даже со спины Краснова. Тот понимал, что полковник Ермилов проявил самодеятельность, за которую по головке не погладят.

— А куда мы едем? — Олег вдруг заметил, что «ауди» движется в центр, а не к его дому.

— Так ведь Плотников вас ждет, — Краснов повозился на сиденье, пытаясь обернуться, но, так и не увидев полковника, смирился. — Мы сразу доложили, что ситуация, ну не то чтобы вышла из-под контроля, но вы начали действовать по обстоятельствам. Тогда Плотников распорядился, чтобы вы прибыли к нему, как только расстанетесь с объектом.

— Вы докладывали Плотникову по ходу дела? — поинтересовался Олег, пытаясь понять масштаб разноса, который устроит ему шеф.

— Так точно.

В кабинете Плотникова горела только настольная лампа, и от ее круглого белого плафона по полированной поверхности приставного стола для совещания тянулась отражением белая матовая дорожка. Пахло кофе и свежим хлебом. Когда Ермилов зашел, он не сразу увидел шефа. Тот сидел откинувшись в кресле, и его лицо не попадало в круг света. Может, он и дремал. Однако, услышав шаги, тут же подался вперед, и выплыло из темноты его абсолютно бодрое лицо с заинтересованным выражением глаз, блестевших в свете лампы.

— Ну что? Как он тебе показался? — Плотников встал и включил верхний свет.

Его деловой тон обнадежил Ермилова, и он, стараясь не дышать в сторону шефа, доложил:

— Опытный, кем бы Майкл ни был, он очень опытный тип. Вызывает искреннюю симпатию. Активно стремился завлечь меня к себе в гости. Выпил, но хорошо контролировал себя. Про Петрова ни гу-гу. Визитку взял, сам попросил дать мой номер телефона. Затащил меня в подъезд своего дома, наверное, чтобы меня там камеры видеонаблюдения зафиксировали.

— Они у них и снаружи висят, — Плотников накинул на плечи пиджак. — А чего ты вдруг с ним бросился во все тяжкие? Тебе же сказали, чтобы не торопил события. Познакомился и отойди в сторонку.

Олег помолчал, но все же ответил:

— Я вел себя так, как повел бы обычный военкор. Он разве отказал бы себе в удовольствии выпить и поесть за счет американца, тем более я все время твердил, что получаю гроши, денег ни на что не хватает. Надо перевозить семью из Мурманска, а сам живу в общаге. И все в таком духе.

— Допустим, — покивал Плотников и рассказал о дружеской встрече Майкла с советником по культуре в ресторане. — И все равно тут главное не переторопить. Завтра явишься в «Красную звезду», помелькаешь там, главный знает, что ты у них ненадолго, а у нас есть необходимость в этом. Но в детали его никто, разумеется, не посвящал. Сотрудники подумают, что ты блатной, и пускай думают. Особенно в ближайшую неделю тебе стоит там быть. Если все так, как мы предполагаем, события развернутся в эти дни, и Моран будет звонить на твой рабочий, и даже может подъехать к редакции, убедиться, что ты там.

— От меня не потребуют написания статей? За меня и в школе сочинения соседка по парте писала.

Плотников весело погрозил ему пальцем:

— Ты сердцеедом уже тогда был!

Ермилов умолчал о своей застенчивости. Он и женился, только когда попалась ему на пути бойкая Люська Короткова. Она его на себе и женила, с чем он смирился.

— Значит, так, сердцеед, самодеятельности больше не проявляй. Действуй в соответствии с нашими договоренностями. Робкий вроде в общении, а как до дела доходит, прешь напролом. В какой-то степени из-за этого я и хотел тебя видеть в своем отделе. Но когда ты уже здесь оказался, мне необходимо направить твою энергию в мирных целях. А если ты не сможешь укладываться в рамочки, то будешь получать люлей и сидеть только за бумажной работой.

— Разрешите вопрос?

— Ну! — напрягся Плотников.

— Допустим, он позвонит. Назначит встречу. Есть вероятность, что он захочет меня прослушать, проверить?

— В принципе такое исключать не стоит. В общем, «жучки» в данном случае не слишком функциональны. Для прослушивания ему придется ездить за тобой, знать, где ты живешь. С этим у американцев возникнут определенные сложности. Вести здесь активную оперативную работу для них весьма проблематично, наши ребята передышки не дают, плотно контролируют. А вот твой мобильник…

— Каким образом? У них разве есть технические возможности?

— Если он поставит в телефон GSM-жучок, — Плотников задумчиво остановился у календаря, переставил красную рамку на завтра, которое уже наступило, всунул руки в рукава пиджака, — то слушать могут тебя где угодно. Часа четыре, как минимум. Этого им будет достаточно, если ты побежишь на Лубянку докладывать об очередной встрече с объектом или, наоборот, поедешь в редакцию и начнешь обсуждать с редактором, какой материал готовить в следующий номер… Давай по домам. Еще несколько часов успеем вздремнуть.

— Наша цель разоблачить Морана как разведчика ЦРУ. Если он поставит «жучок» в мой телефон, это станет доказательством?

— Скорее сигналом, что стоит продолжать его разрабатывать. Но вовсе не поводом для задержания и не доводом для прокуратуры. Если только удастся заснять на видео момент установки «жучка», но будет другой состав преступления. Не разведдеятельность на территории другого государства. Он может объяснить желание прослушивать тебя как составляющую журналистской деятельности. Незаконно, но с другим умыслом. Не шпионаж. Но если все пойдет, как нам хотелось бы, то Морану не поздоровится. У него нет дипломатического статуса. Так что если он выйдет на контакт, держи свой телефон от него подальше. Пойдем, я тебя подвезу.

Они вышли из кабинета и шли по коридору к лифту. Горели красные лампочки сигнализации над дверями запертых кабинетов. Пол гулко пружинил, и шаги не приглушала даже ковровая дорожка.

— Да, насчет болгарской эпопеи Петрова, — вспомнил Плотников, на ходу поправляя шарф и застегивая куртку. — Нашли тогдашнего офицера безопасности посольства СССР в Болгарии. Теперь он возглавляет резидентуру и, представь себе, сейчас снова в Софии. Приезжать в отпуск в ближайшие месяцы не собирается. Так что придется к нему кого-то делегировать. Я подумал о Григорьеве… Ну что ты на меня волком смотришь? Ты везде поспеть хочешь. В ближайшие дни ты поехать не сможешь, и мы потеряем время.

— Почему не смогу? Очень даже… Это можно вполне встроить в контекст моей нынешней журналистской деятельности. Служебная командировка, — развел руками Олег. — А когда Моран узнает, что речь о Болгарии, он еще больше распалится. Сделает стойку как охотничья собака, поймет, что я продолжаю копать материал о Петрове, чтобы написать продолжение статейки. Майкл наверняка знает биографию Петрова и об его командировке в Софию.

— Ты все готов встроить куда угодно, лишь бы повидаться со своим приятелем Руденко, — угадал Плотников. — Думаешь, он из Греции в Болгарию подъедет?

Ермилов промолчал. Но когда они уже вышли на улицу, он обиженным голосом сказал:

— Петр Анатольевич, неужели вы считаете, что я смог бы думать о собственных развлечениях, а не о деле? Если Руденко и подъедет, то лишь тогда, когда у меня возникнут затруднения. А так он там и не нужен. Есть ведь в посольстве Софии офицер безопасности.

Плотников покивал с улыбкой, жестом показав на машину, которая была окутана бензиновым облаком. В морозном воздухе газ из выхлопной трубы сосредоточился около машины. По пустым улицам домчались быстро.

— Тебя небось персоналкой не удивишь? — Плотников панибратски ткнул Олега в бок локтем. — Чего тебе не сиделось в прокуратурке? — шутливо спросил он. — Дослужился бы до генерального, как пить дать. Парень ты умный.

— Ума недостаточно. Там и без меня охотников на это место…

— Жалеешь? Стал бы толстым важным прокурором, — забавлялся Плотников, подначивая Олега. — А у нас высох весь, одни глаза.

Ермилов пожал плечами. У него и в самом деле в прокуратуре была машина с шофером. Плотников не переставал удивлять своими знаниями о биографии Олега, сменой настроения от озорного мальчишеского до свинцового, циничного начальственного, когда Олегу хотелось встать навытяжку перед шефом. На своей должности он мог позволить себе подшучивать, но это вовсе не рекомендовалось делать его подчиненным. Плотников из разряда — мягко стелет, да жестко спать.

В окнах квартиры Олега горел свет.

— Твои не спят? — Петр Анатольевич чуть наклонил голову, чтобы видеть восьмой предпоследний этаж. — Ждут?

— Да уж, — поежился Олег, пожимая на прощание руку Плотникова.

— О малейших изменениях обстановки докладывай немедленно. Если со мной не сможешь связаться, через Григорьева, — сказал ему в спину привычным начальственным тоном Плотников.

Дверь распахнулась, уже когда лифт остановился на площадке восьмого этажа. Люська обладала острым слухом.

— Я на работе задержался, — от лифта сказал Олег, глядя на сердитую жену с опаской. — Чего ты не спишь?

— Почему у тебя был отключен телефон? — процедила она гневно, впрочем, еще сдерживаясь.

— Слушай, ты знаешь, где я работаю, — Ермилов запоздало вспомнил, что свой телефон оставил на службе в сейфе. У мобильника наверняка села батарея от настойчивости Людмилы. Лучшее нападение — это защита. — Я был на оперативном мероприятии!

— С возлияниями? — учуяла запах спиртного Людмила и так энергично кивнула головой, что заколотые на макушке рыжие волосы рассыпались по ее плечам. Ее бледное лицо, казалось, побелело еще сильнее. Она выглядела сейчас красивой и опасной. Короткова могла и запустить чем-нибудь, что она и сделала. В коридоре стояла детская красная пластиковая лопатка для снега, она и пришлась Ермилову между лопаток, когда он протиснулся мимо жены и зашел в квартиру.

В таких случаях он всегда молчал, что выводило Люську из себя еще больше. Но сегодня она обиженно удалилась в спальню и хлопнула дверью, выбив окончательно остатки сна из Олега.

— Ну и что я сделал? — он развел руками, обращаясь к стеллажу с книгами.

Не снимая куртку, прошел на кухню и вдруг обнаружил там Петьку. Тот грыз черствую горбушку хлеба, и сна у него ни в одном глазу.

— Спать неохота, — пожаловался сын, понимая, что у родителей вышла размолвка.

— Мне тоже, — Ермилов потрогал чайник и включил под ним конфорку, спросил рассеянно: — А ты чего тут? Шел бы спать.

— Так не хочу, — удивленно ответил Петька. Он подошел к окну и, облокотившись о подоконник между горшками с алоэ и геранью, с тоской поглядел во двор. Освещенная уличными фонарями, в центре двора белела пустынная хоккейная коробочка. — Вот ты столько времени обещаешь сходить с нами на каток, и все тебе некогда.

— А пошли сейчас! Тащи клюшки и коньки, — махнул рукой Олег, выключая конфорку.

Петька не стал задавать лишних вопросов. Собрался мгновенно, не воспринимая ночной поход на хоккей как безумие.

Они успели поиграть минут двадцать… Стукали клюшки о лед, летели в лицо ледяные крошки, шайба то и дело билась гулко о деревянные борта коробочки, Петька с гиканьем носился кругами, они оба наглотались холодного ночного воздуха.

Но появившаяся внезапно Людмила прервала эту ночную вакханалию и велела немедленно отправляться домой. Когда несостоявшиеся чемпионы ковыляли на коньках к дому, Люся придержала за рукав Олега и зашипела:

— Ты спятил, Ермилов? Тебе сколько лет?

— Ну не такой уж я и старый, — проворчал он, чувствуя, что остаток ночи проведет в собственной постели, а не на кухне и не в ванной.

* * *

Еще вчера, когда возвращался от Полторанина, Ермилов по дороге завез домой армейскую форму и, облачившись в нее утром, со смехом подумал, глядя на одинокие звездочки на погонах, что понижение сразу на два звания это уже чересчур. Ощущение возникло такое, словно первый раз в первый класс.

Он чувствовал себя крайне некомфортно и в этой форме, и в этом звании, и почувствовал еще хуже, когда приехал в редакцию газеты. Предъявив удостоверение на проходной, Олег поднялся на третий этаж и увидел довольно убогую обстановку, оставшуюся с советских времен и обветшавшую до предела. В прокуратуре еще года два-три назад все выглядело точно так же. И дело не только в старых, заляпанных чернилами столах со сколами на остатках полировки и не в сейфах-мастодонтах, внутри которых прятали водку, чаще коньяк, а в атмосфере распада. Однако довольно быстро отгрохали ремонт, получили новую мебель и компьютеры. Но то Генпрокуратура, а тут еле сводили концы с концами, и не витал оптимизм в пропахшем кипами старых журналов и рукописей воздухе.

Олег зашел к главному редактору, и тот, поглядывая на нового «корреспондента» поверх очков с опаской, сказал:

— Я вам выделил кабинет, чтобы отдельно… Так ведь вам лучше. Как я понял, вы к нам ненадолго?

Распространяться о своих планах Ермилов не собирался и только кивнул. На этом его представление по начальству можно было считать завершенным. Он получил ключи от своего кабинета и, пока искал его, натыкался на любопытные взгляды сотрудников газеты. Зашел в кабинет, испытав облегчение. Новые коллеги не все порадовались приезду майора Гаврилова из дивизионки, думали, что без блата тут не обошлось.

В небольшом пеналообразном кабинете моргала лампа на потолке. А если выключить — темно. Единственное грязноватое окно выходило во двор с заснеженным садом. И на типографию. Письменный стол был завален рукописями от предыдущего хозяина. Воняло табаком, въевшимся в стены и мебель. На небольшом стеллаже стояли книги и пишущая машинка «Unis».

Олег взял наобум одну из книг. На первой странице была надпись-посвящение: «Леониду Ивановичу на память от автора и с надеждой на дальнейшее сотрудничество». Хмыкнув, Олег поставил книгу на место, нашел телефон с перетянутой изолентой трубкой и проверил, работает ли. В трубке с шипением раздавались натужные гудки.

Усевшись на шаткий стул с сомнительными пятнами на потертой когда-то красной обивке, Олег задел ногой пустую водочную бутылку под столом.

Утром, еще из дома, он успел созвониться с Григорьевым. Тот уже был на работе, и Олег выслушал унылую тираду, что «везунчик Ермилов» снова обскакал его, Вадима, на повороте и собирается в Болгарию. Олег удовлетворенно подумал, что вопрос с командировкой уже решен.

Он нашел на столе чистый листок, достал из нагрудного кармана ручку и стал рисовать геометрические узоры, что помогало ему думать. А поразмышлять было о чем. Олег шел за Петровым двадцатилетней давности след в след. Уже и человек тот изменился и живет в другой стране, и нет Советского Союза, которому Петров присягал на верность и который предал. А след остался. Пусть и нечеткий, как следы птичьих лапок на снегу, тонкие, ажурные. Но они есть, и даже если их присыплет снова снегом, они все равно есть, надо только бережно расчистить эти следы.

К счастью, двадцать лет не стали тем разломом, который нельзя преодолеть. Свидетелей тех событий можно расспросить. Другой вопрос — свидетелями чего эти люди являлись? Петров вряд ли осуществлял шпионскую деятельность публично — не объявлял сбор всех частей и не печатал объявление в газете, каждый раз когда шел на контакт с хозяевами или на закладку контейнера с информацией для цэрэушников.

Олег ощущал себя покорителем горных вершин, и ему на пути то и дело попадались трещины, широкие и бездонные, набитые непролазным буреломом часов, месяцев и лет, отделяющих Ермилова от событий того времени. Приходилось форсировать эти трещины с помощью хиленькой алюминиевой лестницы. Изучение уголовного дела и даже свидетельства очевидцев не могли стать машиной времени, а были, в самом деле, шаткими алюминиевыми лесенками, связанными наживую одна с другой догадками и предположениями.

В дверь постучались и заглянул мужчина в сером костюме и темно-синей рубашке, со строгим, деловитым выражением лица. Ермилов догадался, что это местный контрразведчик, и догадка подтвердилась, когда пришедший плотно затворил дверь и обратился к Олегу:

— Товарищ полковник, мне сообщили о том, что вы уже здесь. Я — майор Безбородов. Вас должны были предупредить.

— Игорь…

— Просто Игорь. Разрешите сесть?

Олег кивнул, немного раздраженно. Хороша маскировка, если Безбородов в открытую называет его полковником.

— Ведите себя со мной как с обычным сотрудником. Разве вы стали бы ко мне заходить сами? Наверное, вызвали бы к себе, если бы хотели переговорить.

— Ну в общем, да, — смутился Игорь, опустив глаза, почти черные, опушенные густыми ресницами.

«Теленок, — подумал Олег, вспомнив отчего-то Петьку и их ночной хоккей. — А Петька не такой уж и вредный».

— Я хотел бы понимать, в чем заключается моя задача? — спросил Безбородов.

Ермилов хотел было сказать: «Не болтаться под ногами», но решил не ссориться.

— Если меня будут разыскивать в мое отсутствие, надо всем, кто звонит, приходит и спрашивает меня, отвечать, что я в командировке или поехал брать какое-нибудь интервью. Но звонить-то не вам будут. А сюда, — Олег постучал по телефону задумчиво. Ему совершенно не хотелось сидеть здесь неизвестно сколько, в то время когда он мог бы продолжать изучать дело Петрова, которое нельзя выносить с Лубянки.

— А что, если запараллелить ваш телефон с моим кабинетом? — оживился Игорь. — Наши кабинеты почти рядом. Мой по этой же стороне, через две двери. Можно вызвать наших спецов. Дескать, у вас телефон не работает.

— Почему раньше нельзя было это сделать? — Олег вздрогнул, когда зазвонил телефон на столе, в который он еще упирался пальцем. Он поднял трубку и услышал голос Майкла, бодрый и свежий:

— Дружище! Мы вчера здорово погуляли. До сих пор шумит в голове! Хорошо бы переговорить.

— Давай встретимся, — Ермилов отвечал по-английски. Безбородов выпрямил спину, заинтересованно прислушиваясь. — Я, правда, на службе, но если после шести…

— Да я тут, внизу, — радостно сообщил Моран. — Адрес редакции ведь на визитке написан. Но здесь сидит на входе такой крупногабаритный и не слишком молодой… Как это по-русски? Дундук!

Ермилов рассмеялся и посоветовал:

— Там на входе есть бюро пропусков. За стеклянной загородкой. Я сейчас позвоню туда и тебе выпишут пропуск. Поднимешься на третий этаж, в триста восемнадцатую. И сможешь лицезреть и меня, и мое убогое место работы.

Едва повесив трубку, Ермилов тут же набрал номер Плотникова. Тот ответил сразу, словно держал мобильный в руке.

— Петр Анатольевич, он объявился. Позвонил на служебный, сейчас поднимется в кабинет. Возможно, мы с ним отсюда куда-то поедем. Отзвоните, когда наши выдвинутся ко мне.

Необходимо было фиксировать их встречу на аудио- и видеоносители, если дело дойдет до суда.

Плотников чертыхнулся. Помолчал секунду и решил:

— В кабинете он не решится говорить ни о чем таком. Выйдешь в туалет, когда я позвоню, тебя снарядят там аппаратурой. Потяни время часок. Машину твою от «Украины» подгонят на Хорошёвку. Она же у нас снаряженная.

— Придут наши сотрудники. Встреть их и проведи… — обратился Олег к Безбородову.

— Я в свой кабинет отведу. Звоните в бюро пропусков, а то он занервничает, — Игорь назвал внутренний номер, а сам поторопился уйти.

Майкл в распахнутой куртке-аляске зашел в кабинет, заполнил его собою весь, пропитал дерзким запахом одеколона с легкой примесью перегара. Он присвистнул, оглядевшись, подняв очки на свой чуть примятый после вчерашнего кок.

— Это что, комната для швабр? — насмешливо спросил он.

— Ага, а я одна из метелок. Ваши журналюги тоже такую нищенскую жизнь влачат? От гонорара до гонорара?

— Наша профессия не слишком прибыльная. Только если материал заказной, а заказчик Рокфеллер, тогда можно отлично подзаработать. Но этот твой чуланчик — это что-то!

— Да ты садись, — Олег убрал с одного из стульев кипу газет «Красная звезда». — Я тут сам только начинаю обустраиваться. Я, можно сказать, стал провинциалом в Мурманске. А теперь надо привыкать к московскому ритму жизни и… к ценам. Мне бы семью перевезти, обустроиться. Мебель, технику купить… А пока я в общаге. Разве только тачка имеется, а так я голодранец. Да и тут, — Ермилов кивнул на дверь, — не слишком рады моему появлению. Конкурент, одним словом. Мне бы того Рокфеллера для подработки, в ножки бы поклонился благодетелю.

— Слушай, Сергей, тебе обязательно торчать в редакции? Тут, того и гляди, аллергия от пыли начнется. Поедем куда-нибудь в более приятное местечко. Вчера так хорошо посидели. Я угощаю. А заодно обсудим насчет поисков твоего персонального Рокфеллера. Если ты мне поможешь тут в Москве с работой над моим репортажем, я в долгу не останусь.

— Заманчиво, — Олег потер руки. — Но прямо сейчас не получится. Надо еще заглянуть к руководству. Меня вот-вот вызовут. Это ненадолго. Подождешь?

Моран засмеялся и достал сигареты. Закурил, не спрашивая разрешения, обнаружив пепельницу на подоконнике. Ермилов же изобразил бурную деятельность. Нашел на шкафу старую рукопись и сел за стол, пытаясь читать. Он чувствовал на себе взгляд американца и пытался понять, к чему приведет вся эта затея. Зазвонил телефон на столе. Игорь смекнул, что вызывать сотрудника редакции вряд ли будут по сотовому, а только по внутреннему.

— Они здесь, — негромко сказал Безбородов.

Игорь ждал Олега в коридоре. Убедившись, что полковник вышел один, контрразведчик показал на дверь своего кабинета. Там Олега и снарядили спецтехникой. Проверять его никто не станет. Как и говорил Плотников, все проверки Морана сведутся к тому, чтобы позвонить и приехать на работу. Убедиться, что Олег действительно военный спецкор. Хотя Майкл не может не понимать — возможности ФСБ позволяют имитировать любую профессиональную деятельность, и нахождение Гаврилова в редакции не является стопроцентной гарантией его непричастности к контрразведке. Поэтому проверка американца продолжится. В чем она будет заключаться, сложно сказать.

Но Плотников сегодняшней ночью предупреждал Ермилова быть предельно собранным. «Моран рискует, и рискует сильно, — наставлял Петр Анатольевич. — Он может пойти на крайние меры, если почувствует опасность. Мы пока не знаем, с кем имеем дело. Есть пресловутые три варианта. Первый — он обычный журналист, и это маловероятно, учитывая все его пасы вокруг Меркуловой, а теперь и вокруг тебя. Второй вариант и наиболее безопасный для тебя — он действует с подачи спецслужб, но не является профессиональным разведчиком. И третий — предпочтительный для нас, но сопряженный с риском. Он разведчик, без дипломатического прикрытия, а следовательно, будет работать крайне осторожно, но в случае опасности — резко. Вряд ли он ходит по городу с оружием. Применение его повлечет для него необратимые последствия. И все-таки…»

— Машина уже у редакции, Олег Константинович, — сообщил специалист из технического управления, который замаскировал в форме Ермилова микрофончик. — Все готово. Можете идти.

Когда Олег зашел, Моран стоял у подоконника, курил и глядел задумчиво в окно на двор типографии. Ермилов с нервной усмешкой подумал, что если американец разведчик, то он сейчас запустил его на объект Минобороны, коим является редакция военной газеты.

— Майкл, можно ехать, — Олег достал из шкафа куртку. — Куда направимся? Я с утра машину от «Украины» забрал, так что мы на колесах. Заправиться только надо, а я на мели. До зарплаты еще дожить… Рассчитываю на спонсорскую помощь из-за океана, — он подмигнул американцу.

— Не вопрос! — Моран достал из кармана желтый, веселой расцветки портмоне и похлопал им о ладонь.

«Ничего себе лопатник!» — подумал Ермилов. Его посетила коварная мысль: вызвать Богданова, чтобы он со своими бойцами задержал их машину и досмотрел обоих под видом поиска вооруженных преступников. Что, если кроме веселого желтого лопатника Моран является обладателем оружия?

Олег не без сожаления понял, что в нем еще живет лихой следователь по особо важным делам, а те методы здесь ни к чему. Тут надо набраться терпения.

Перебравшись через снежный бруствер у выхода из редакции, Ермилов увидел «свою» машину и устремился к ней. И вдруг остановился как вкопанный. Он вдруг сообразил, что, поспешив «к начальству», оставил Морана в кабинете наедине со своим мобильным телефоном, лежавшим на столе. Олег пошел к машине, стараясь не показывать свою озабоченность. А беспокоиться было о чем.

Ермилов лихорадочно пытался вспомнить, лежал телефон на том же месте, где он его оставил, или нет. В любом случае теперь после встречи с Мораном придется проверять телефон.

Моран предложил съездить в ресторан Центрального дома литераторов. Но поехали в «Ермак». Пока они оба были еще трезвые, разговор крутился вокруг темы для написания материала. Майкл сетовал, что никак не может определиться. И то ему интересно, и это любопытно. Ермилов ждал, когда же он начнет подбираться к теме предательства, и в частности к персоне Петрова, или, на худой конец, выведывать военные секреты. А Моран молчок!

Олег усомнился: «Ну хоть бы намекнул, паразит! — глядя в хмельные голубые глаза американца. — И ведь пьет, собака, как завзятый алкаш. И меня спаивает. Такая оперативная работа либо до белой горячки доведет, либо Люська пришибет. В этот раз простила отступление от режима, но рецидив пресекать будет жестко, как только Люська умеет. Пойди объясни ей, что это служебная необходимость».

Они сидели в ресторане «Ермак». Отчего-то захотелось Морану именно сюда поехать. Может, потому что ресторан находился на отшибе или так тянуло его к русскому антуражу — изба, огромный сруб с русской кухней. Не хватало медведей и цыган, зато были поблизости оперативники наружки и технической службы ФСБ.

Поглощая оливье и запивая его водкой, Моран в разговоре перескакивал с женщин на автомобили, со спорта на выпивку. Поддерживая беседу, Ермилов прикидывал, как лучше поступить с телефоном. Успей Майкл начинить его прослушкой, это, с одной стороны, улика, а с другой — крупные проблемы. Изъять из сотового «жучок» так, чтобы друзья Майкла ничего не заподозрили, скорее всего, невозможно. Они наверняка подстраховались, и поступит сигнал тем, кто прослушивает. Это станет провалом.

Ермилов, со слов Плотникова, знал, что подобные «жучки» работают около четырех часов или дней десять, если не прослушивать непрерывно, а оставлять его в режиме ожидания. Если запереть телефон в сейфе или пустой комнате, это вызовет подозрение. Значит, нужна хитрость.

Олег опасался, что его поднимут на смех. Скажут: перестраховщик этот бывший прокурорский… Однако решился действовать, особенно после того, как во время застолья мобильный зазвонил. Телефон звонившего не определился, и в трубке стояла тишина. Ермилов знал, что именно так, звонком, активируют «жучок», установленный на сотовый.

Когда они с Мораном под хмельком вышли из ресторана и стали ловить машину, у Ермилова уже сформировался в голове план, как дать знать наружке о своих подозрениях. Он еще в ресторане выходил в туалет и написал там записку, которую сейчас сжимал в кулаке.

Краснов вторые сутки занимался наблюдением за полковником и американцем. В первой половине дня он успел отоспаться. Но к обеду его уже вызвали — людей не хватало. Он с недоумением наблюдал, как полковник Ермилов остановил частника, усадил в машину Майкла и отправил того домой в одиночестве. Олег объяснил Морану, что не хочет бросать машину и дождется приятеля, который сядет за руль и отвезет его в общежитие.

По мнению Краснова, этот полковник Ермилов не слишком-то умело действовал. Надо было бы воспользоваться ситуацией, проехать вместе с американцем, форсировать события, напроситься к нему домой. Подставляться под вербовку активнее. Краснов не знал истинной цели, которую преследовал полковник, общаясь с Мораном, но догадывался, что просто так обычного журналиста окучивать контрразведчик не станет.

Слушавший разговоры полковника и американца старший лейтенант Рязанов доложил:

— Ермилов пытается куда-то дозвониться и ругается. Разговаривает сам с собой.

— Что говорит? — напрягся Краснов.

— Матерится, — с усмешкой сообщил Рязанов и тут же посерьезнел: — Говорит, где теперь можно раздобыть еще одного бомбилу? Вот ведь вчера ему повезло с попуткой.

— Намек поняли, — Краснов тронул водителя за плечо. — Поехали. Подберем его. Где Сазонова?

— В туалет побежала, — водитель торопливо дожевывал бутерброд и с шуршанием скомкал бумагу, в которую тот был завернут. — Вон бежит. Вот теперь поехали, — сказал он, когда запыхавшаяся Сазонова уселась рядом с водителем.

Около Ермилова остановилась машина. Олег узнал Краснова и показал ему жестом, что опасается говорить. Он сунул в окно записку: «Возможно, «жучок» у меня в мобильном. И он, похоже, активирован».

Краснов достал блокнот и написал в ответ: «Погуляйте пока».

— Рязанов, чего будем делать? Отключать телефон бессмысленно. Вытащим батарею, догадаются, что обнаружили «жучок», — рассуждал Краснов, поглядывая на топтавшегося на обочине дороги Ермилова. Он глянул на Сазонову. — Так, Ленка, изобразишь проститутку. Отвезем его… Сейчас… — Краснов набрал номер Плотникова: — Товарищ полковник, у нас форс-мажор. — Он коротко доложил обстановку и молча выслушал указания. — Если это так, «жучок» может и показывать местоположение… Ясно. Так точно.

Он быстро написал в блокноте: «Едем на конспиративную квартиру. Вы у ресторана подцепили девицу, направляетесь к ней. Сазонова изобразит, подыгрывайте. Там побудем некоторое время, и, если подтвердится, «забудете» телефон в гостях у девицы. А дальше наша забота».

Ермилов быстро включился в игру с внутренним замиранием при мысли, как он будет выглядеть, если версия с «жучком» не подтвердится.

— Девушка, можно с вами познакомиться?..

«Девушка» покраснела, но довольно фривольно рассмеялась и начала кокетничать напропалую. Довольно быстро они «поладили», и поехали к ней. На конспиративной квартире их уже ждали. Пока Ермилов и Сазонова изображали веселье, стучали пустыми рюмками на кухне, смеялись, отпускали пошловатые шутки, телефон проверяли. Девушка выполняла роль успешно, но при этом с извиняющимся выражением симпатичного лица и с тоской в синих глазах.

Ермилов то и дело выглядывал в коридор, ожидая заключения техников, которые колдовали над его телефоном. Наконец Краснов, который сидел в коридоре на галошнице и подремывал, кивнул Олегу и показал на входную дверь.

— У тебя здесь можно курить? — спросил Олег у Сазоновой.

— Лучше у лифта, — подсказала она. — Я пока кофе сварю.

— Ну что там? — спросил Ермилов, едва они с Красновым отошли от двери квартиры подальше. — Пусто?

— Да нет, товарищ полковник. Наши спецы уверены, что начинка в мобильнике есть. Трогать телефон не будем. Мы обсудили с Плотниковым. Он велел оставить телефон здесь. Устроим радиоспектакль для янки. Сейчас у вас с Сазоновой дело перейдет в партер. Ну вы понимаете. А дальше… Вас отвезут домой.

— Погоди, а если Моран решит проверить и позвонит?

— Не волнуйтесь. Возьмет Сазонова, скажет, к примеру, что вы в душе. Справится. Утром девушка будет еще спать, так что никаких бесед за завтраком и тому подобного. Вы якобы удалитесь, забыв телефон, а заодно и адрес случайной ночной знакомой. Чтобы батарея в телефоне побыстрее села, легкомысленная девица, обнаружив телефон, поболтает с подругой часа два, просадит все ваши деньги. А вы заблокируете телефон, когда поймете, что потеряли мобильный. Вы сейчас вернитесь, с Сазоновой доведите дело до постели, — он смутился, — ну вы понимаете…

«Падаю все ниже и ниже, — подумал Олег почти весело, с радостью, что не ошибся, и с волнением — ведь подтвердились их с Плотниковым подозрения насчет Морана. — Пьянствую, прелюбодействую, пусть и на словах только… А Сазонова застенчивая девчонка, но справляется лихо. Нам бы ее в отдел, разбавить наш с Григорьевым унылый тандем».

2002 год, США, федеральная тюрьма Си-Так, больничное крыло

Петров очнулся в незнакомом помещении. Впрочем, оно не сильно отличалось от камеры. Белые стены, небольшое зарешеченное окно, кондиционер под потолком. Александр попытался встать, но понял, что привязан к койке.

— Идиоты! Подонки! — выругался он в пространство.

Но рваться больше не стал. Бесполезно. Он еще в Союзе привык к своему подчиненному положению. Когда был слушателем в институте, затем на службе и даже в командировке в Болгарии. Здесь, в Штатах, немногое поменялось. Его тут за человека вовсе не считали. Никакой помощи от бывших хозяев, безденежье, униженное положение советского эмигранта. Иногда он думал: «Уж лучше бы я евреем был, что ли, а не агентом ЦРУ». Последнее время Александр так погряз в долгах, что, прячась от кредиторов, даже несколько раз ночевал на жесткой лавке в католической церкви…

Он чувствовал себя вечным старлеем. В той среде, где он служил, все были старше его по званию. А у него не было ни желания, ни времени служить и угождать. Петрову хотелось получить все и сразу уже в те далекие годы. Александр стал понимать, что это вполне возможно после конголезской эпопеи. Правда, опять же надо подстраиваться и угождать, но осознание своей тайной миссии и того, что легко можно дурить всех своих начальников, поднимало бы его авторитет в собственных глазах…

Нацелившись на работу в ГРУ, Петров испытал сильное разочарование, когда его распределили в этот НИИ в 1978 году. В первый же день службы, когда ему выделили не кабинет, а только лишь стол за невысокой фанерной перегородкой в большом зале, где еще сидели восемь человек, Александр здорово пожалел, что не согласился контактировать с французами и здесь, в Москве. Теперь надежду он возлагал на своего высокопоставленного родственника — на тестя и на друга отца. Только бы вырваться за границу, во что бы то ни стало. Там он найдет возможность выйти на контакт. Уж если не с французами, то с кем угодно, лишь бы перестать испытывать чувства унижения и собственной никчемности. Эти чувства стирали его личность как синим огромным ластиком «Архитектор» за двадцать копеек — грубо, грязно, оставляя серые ошметки от самолюбия Александра.

На перегородке около его нового рабочего места висела вырезанная из журнала «Спорт» фотография Николая Зимятова, выигравшего в этом году первое место на дистанции тридцать километров на чемпионате СССР по лыжным гонкам. Лыжник был румяный и оптимистичный. Но его оптимизма не разделял Петров.

Александр знал, что на отца не стоит давить, и с ним он действовал исподволь. Между делом говорил, приезжая домой: «Я способен на многое. Но кому это нужно в этом замшелом НИИ?! Толкают друг друга локтями, подсиживают, стучат друг на друга, вместо того чтобы делом заниматься. Обидно, что никому не нужны мои знания и умения. Руки опускаются».

«Так уж и опускаются», — посмеивался отец. В его кабинете висели его фронтовые фотографии в самодельных рамках. Петров-старший сам их делал. Мастер золотые руки.

При его строгости и порой даже угрюмости он слишком любил сына, чтобы пустить на самотек его карьеру. Как личную обиду воспринял то, что Александра не взяли в военную разведку.

Недоумевая, в чем причина отказа, Василий пошел к своему другу с армянским «Наири» в потертом пузатом кожаном портфеле. Разлили по бокалам темно-янтарный коньяк, выпили, вспомнили, как обычно, боевых товарищей, живых и погибших, военные байки, будившие ностальгические чувства и заряжавшие бодростью до следующей встречи.

Петров-старший никогда ни о чем своего высокопоставленного друга не просил, но их задушевные разговоры о семейных проблемах привели в прошлый раз к командировке Александра в Конго. В этот раз на жалобы по поводу недооцененного в ГРУ сына привели к странному эффекту. Друг стушевался и все-таки сказал: «Ты лучше эту тему не поднимай, мне намекнули, что там как-то непросто у Сашки сложилось в командировке. Может, не глянулся он тамошнему атташе. Ничего, не место красит человека. Он и тут у нас карьеру сделает. Поможем, Вася. Твой Сашка для меня как родной. Видный парень, толковый. Все у него будет хорошо».

Примерно такую же работу среди другой части своих родственников Александр проводил на семейных застольях в доме своего тестя. Бил на жалость, сетовал, что мог бы создать для жены лучшие для жизни условия, особенно работая за границей, но в такие поездки из их НИИ направляют избранных, и он, Александр, в их число пока не входит.

Петров напоминал капризного ребенка, который не мытьем, так катаньем выклянчивает понравившуюся игрушку. Но ребенка с довольно изощренным умом. Он не страдал тягой к накопительству, не стремился заполучить импортные шмотки через фарцовщиков. Для него это не было самоцелью. Александр потерял ориентиры, если они у него они вообще были. Прожигать жизнь — это, наверное, тоже цель.

Он не любил ни жену, ни работу. Имело смысл хотя бы получать от своего существования удовольствия — деньги, женщин, выпивку и адреналин.

Раньше бы такой, как Петров, наверное, стал бы пиратом. Нет, на абордаж он не пошел бы, обретался бы где-нибудь около капитана в качестве стукача и советника или поближе к коку, к котлу и солонине. А вот при дележе награбленного участвовал бы активно, причем загребал бы жар чужими руками.

Года не прошло как старлея отправили в длительную командировку в Болгарию в 1979 году. Петров виду не подавал, но на самом деле испытывал сильное воодушевление и волнение от предстоящего. Он понимал, что у него будет достаточно времени, чтобы попытаться восстановить контакты с французами. И уж в этот раз он своего не упустит.

Он ехал в Софию с беременной женой и знал, что через несколько месяцев она вернется в Союз. Рожать за границей не планировалось и не рекомендовалось. Даже если ребенок все же рождался за рубежом, то регистрировали его в посольстве, как родившегося на территории Советского Союза.

Глава четвертая

Ермилов заглянул в иллюминатор. Там над взлетной полосой, как туман, завис снег. Он словно бы и не падал, а как в вакууме оставался почти неподвижным, только чуть колыхался от дуновения ветерка, которого не бывает в вакууме. Немногочисленные пассажиры хлопали дверцами багажных отсеков для ручной клади, снимали куртки и устраивались в креслах самолета.

В такую сомнительную погоду в солнечную, но зимнюю Болгарию ехали либо по работе, либо возвращались домой болгары, побывавшие в России. Место Олега оказалось у окна, и он повернулся к иллюминатору, глядя на сумерки, нависшие вместе со снегом над аэропортом.

В Софию он отправлялся под дипломатическим прикрытием. Плотников решил не рисковать своим сотрудником, памятуя о его злоключениях в Великобритании и в ЮАР, да и на Кипре, еще до службы в ФСБ.

А перед тем как дать добро на командировку в Болгарию, шеф устроил Олегу головомойку. Он не верил, что брошенный без присмотра мобильный телефон в кабинете редакции наедине с Мораном Ермилов оставил без умысла.

«Ты пытался его спровоцировать! — сердился Петр Анатольевич. — И очень неумело, на грани фола. Ты поедешь в Софию только потому, что резиденту, который нам нужен, никак не присылают замену. Болгары крутят с визами. Научились, понимаешь, у англичан. Динамят дипломатов. Придерживают визы для сменщиков. Вот и кукует там наш полковник Илья Николаевич Лавренев».

Накануне отлета Ермилов позвонил Руденко и сообщил, что будет в Болгарии в ближайшие несколько дней. По телефону Олег не хотел раскрывать детали. Тем более Алексей с ленцой выразил большие сомнения, сможет ли он выбраться в Софию из Афин. Ермилов успел неплохо узнать этого грубоватого типа с особым чувством юмора и усталыми темно-коричневыми глазами, которые старят Руденко лет на десять. Его равнодушный тон обманчив.

Руденко, конечно, догадался, что Олег позвонил не просто так. Не слишком часто контрразведчики выезжают в загранкомандировки.

Олег с удовлетворением осознавал, что Моран на крючке, и он — разведчик. Не хотелось Ермилову уезжать из Москвы именно теперь, когда пошла активная работа с американцем. Однако Плотников счел возможным, чтобы Олег все-таки съездил в Софию сейчас.

«Пусть пар спустит, — сказал Петр Анатольевич об американском журналисте. — Что-то он взвинтил темп. Иногда стоит немного отпустить. И потом, тебе будет чем с ним поторговаться. Узнаешь что-нибудь о Петрове, мы это осмыслим и выдадим цэрэушникам удобную для нас версию».

Григорьев, провожая Олега в аэропорт, бухтел всю дорогу с заднего сиденья машины о своей несчастной планиде и о том, что ему никогда не доводилось выезжать за границу по службе. А некоторым все и сразу — и оперативная работа на блюдечке, и командировка в Болгарию.

Олег только посмеивался в ответ. Он уже понял, что это манера такая у Вадима ворчать, но никакой зависти Григорьев на самом деле не испытывает. Люди завидуют обычно молча. А Вадим молча работал, упорно и продуктивно.

В перерыве между бухтением Вадим поведал, что договорился с ветераном из их отдела за рюмкой чая порасспрашивать его о нюансах, не вошедших в отчеты оперативников и в само уголовное дело. Олег с пониманием кивнул, затормозив у входа в аэропорт.

Когда он разбирал старые дела в английском отделе, ему доводилось встречаться с ветеранами. Порой остановить их воспоминания-излияния бывает сложно. Видя перед собой благодарного слушателя, да еще имеющего допуск, они вдохновляются и вперемежку с байками рассказывают и много по-настоящему важного.

— Интереснее было бы встретиться с теми, кто осуществлял наружное наблюдение, — Ермилов достал из багажника свою сумку и поглядел на озябшего без шапки Григорьева с покрасневшим кончиком носа. — С теми, кто видел его каждый день.

— Так все же отражено было в отчетах, — Вадим взял ключи от машины, которые протянул ему Ермилов.

— Ты веришь, что можно все отразить в отчете? — хмыкнул Олег, взглянув на часы. — Ладно, пора. И все-таки попробуй найти тех, кто вел за Петровым наблюдение.

Теперь, сидя в самолете, Ермилов опять вернулся мыслями к Морану. Но не успел углубиться в анализ произошедшего за эти дни перед отъездом, как затренькал в кармане пиджака сотовый. Звонил Богданов.

— Олег, ну куда ты запропастился? Как тебе этого фотографа понадобилось ущучить, так «Богданыч выручай», а как проставиться, так и след твой простыл.

— Выключите, пожалуйста, телефон, — из прохода строго попросила стюардесса, обращаясь к Ермилову. Он кивнул.

— Славка, я в самолете. Сейчас отключусь. А когда вернусь в Москву, позвоню.

— Погоди, ты помнишь, что через несколько дней год как Витька погиб?

— Постараюсь…

— Куда летишь?

— Отвяжись, Богданыч! Я отключаюсь. А то стюардесса во мне дырку взглядом прожжет.

— Ты не отключайся, а то жениться придется! — и Вячеслав, захохотав над собственной шуткой, дал отбой.

— Балда, — пробормотал Ермилов, выключая мобильный.

В поездку он взял свой старый телефон. Другой сотовый, номер которого известен Морану, оставил в редакции Безбородову. Как договорились, Игорь сообщит Майклу, что майор Гаврилов в служебной командировке, и доверительно, вполголоса, добавит, что Олег уехал на закрытый объект Минобороны для написания материала, а там все равно нельзя пользоваться мобильным.

Телефон, находящийся у Безбородова, — новый, с восстановленной сим-картой. Придуманная для Морана версия о пропаже телефона с установленным американцем «жучком» сработала. На сутки Олег пропал из виду Майкла. Как сообщали с конспиративной квартиры, Моран позвонил на сотовый, а Сазонова ответила, что не знает никакого Сергея, и торопливо отключила мобильный.

Через день настойчивый Майкл позвонил снова, но теперь уже ответил сам Ермилов.

— Куда ты пропал, Сергей? — с большим подозрением спросил Моран. — Вчера не мог до тебя дозвониться. Потом ответила какая-то невежливая и невразумительная женщина. Жена приехала, что ли?

— Если бы! Спасибо, конечно, за «комплименты» моей супруге. Насчет невразумительности — это в точку, — Ермилов стал снижать градус напряжения Морана шутливым тоном. — Забыл «трубу» у одной дамочки, адрес ее забыл напрочь. Мои звонки она сбрасывает. Загнала небось мобильник за энное количество баксов. Я его заблокировал, взял новую симку с тем же номером. Вот опять на расходы налетел. Новый телефон купил.

Морану пришлось удовлетвориться таким объяснением. Ему не предоставили выбора. «Жучок» из мобильного не извлекали, и заподозрить во лжи Гаврилова американец вряд ли мог обоснованно.

Уже на следующий день они снова устроили посиделки за счет Майкла в очередном ресторане. Теперь уже Олег не выпускал из виду свой телефон. Но и Моран вел себя иначе, заказал в этот раз вино, а не водку. Зарезервировал столик и выбрал место в подвальном этаже двухэтажного ресторана в полутемном закутке, освещенном желтым, почти свечным светом настенных бра.

Оглядевшись с подозрением, Олег рассмеялся:

— Такое впечатление, что ты собираешься делать мне предложение.

— В общем, ты недалек от истины. — Майкл выглядел сосредоточенным. Он нацепил очки на нос, их фотохромные линзы поблескивали голубоватыми бесовскими огоньками.

— Да? Я имел в виду предложение руки и сердца. Интимная обстановочка. Вино…

— Хватит хохмить, — улыбнулся натянуто Моран. — Ты же все время страдаешь от нехватки денег. Мне бы на твоем месте было не до шуточек. Семью кормить надо.

— Ну я-то не работаю в «Нью-Йорк Таймс». Иначе бы не заморачивался.

— Вот ты сказал об этом в шутку, а ведь это вполне возможно, чтобы ты оказался корреспондентом этой газеты. Ты хорошо знаешь английский, пишешь бойко, схватываешь самую суть.

Олег поерзал на стуле, догадываясь, что наконец Моран на цыпочках начал подкрадываться к главной теме — «Петров».

— Не знал, что ты читаешь «Красную звезду», — пробурчал он.

— Отчего же? Познакомился с тобой, заинтересовался и нашел твою недавнюю статью. Что тут такого? Но любопытно другое… — Он вздохнул, отпил вина, поглядел в бокал на просвет и все же произнес давно ожидаемое Ермиловым: — Я тоже интересовался темой предательства в целом и конкретно этим типом — Петровым. Он ведь сидит в Штатах в тюрьме.

— Да ну! Я не знал. Можно будет сделать продолжение моей статьи. За что сидит? Еще кого-то предал? — Ермилов поймал на себе пристальный взгляд Морана и добавил: — Фиг с ним вообще! Ты что-то там говорил про заработок?

Американец молчал и принялся аккуратно нарезать котлету Пожарского маленькими кусочками. Гурманствовал он недолго, Олег постучал костяшками пальцев по столу:

— Алле, Майкл! Так что насчет денег? Ты что всерьез по поводу работы в Штатах? Кому я там сдался? Таких, как я, журналистов полно, но не всем такое лестное предложение. Чего я там смогу про Америку писать?

— Зачем про Америку? Ты можешь писать о России, — вкрадчиво сказал Моран.

— В каком ключе?

Плотников настаивал, когда прорабатывали линию поведения Ермилова, что Гаврилов будет жаден, аморален, но не глуп. Именно такой типаж обычно привлекает ЦРУ.

— А для тебя это принципиально? Или для тебя важнее «dead presidents»[18]?

— Меня сильнее всего интересуют Бенджамин Франклин и его близнецы, и чем их больше, тем лучше, — подразумевая стодолларовые купюры с изображением американского президента Франклина, намекнул Олег.

Моран понял, потянулся через стол и хлопнул его по плечу, засмеявшись.

— Так вот, для начала, чтобы мне тебя представить руководству газеты как солидного представителя журналистского цеха, необходимо показать товар лицом. То есть твою статью про Петрова перевести, а еще лучше написать новую, расширенную, ориентированную на нашего читателя.

— Это все, конечно, хорошо и соблазнительно. Однако возникает ряд вопросов, — Олег облокотился о стол и чуть наклонился вперед: — Ну например, как мне быть, если я военнослужащий Министерства обороны, — он поднял палец, — действующий, и моя статья окажется в Штатах? Я имею в виду еще ненаписанную статью. Прежнюю, конечно, могли перевести на английский и без моего согласия, в этом проблемы нет. Я во все это ввяжусь, а меня твой шеф не возьмет в итоге на работу.

— Тебе нужны гарантии? — с пониманием поглядел на него Моран, оторвавшись от котлеты.

— И кроме того, устраиваться на новом месте непросто, а у меня семья… Да уж если и решаться на такой шаг, то и с гражданством вопрос придется как-то улаживать.

— Думаю, это вполне решаемый вопрос, но не ближайшего будущего. Ведь если тебе, скажем, работать под псевдонимом, то ты можешь оставаться и в России, получая хорошие гонорары, подсвечивая нам те или иные темы.

— Ты хотел сказать, освещая их в статьях?

— Ну да. Можно и так, — ничуть не смутился Моран. — Ты ведь спец и в военной проблематике, и наверняка у тебя есть завязки со спецслужбами. Это я к вопросу о Петрове. Мы можем вместе с тобой сделать шикарный материал о нем. Я со своей стороны попробовал бы организовать с ним встречу в Сиэтле, в тюрьме, где он сидит за кражу. Да-да, не удивляйся, он совершил кражу, причем мелкую. А ты поискал бы здесь информацию, которая раньше не появлялась в прессе.

— Ты о чем? Он был осужден у нас, отсидел, уехал в Штаты. Он никак не волнует наши спецслужбы, как я думаю. Мелкий предатель, ему особо и выдавать-то было нечего. Знал кое-каких сотрудников ГРУ и КГБ. Работал в НИИ Минобороны. Или он сейчас на самом деле сидит не за кражу? — Олег изобразил озарение, посетившее его, глубокомысленно взял себя за подбородок и уставился отсутствующим взглядом на остатки котлеты на тарелке Майкла.

— Кто знает, — развел руками американец. — Это мы с тобой и могли бы выяснить, совместно поработав над статьей. Провести, так сказать, журналистское расследование.

Моран, очевидно, соскакивал с темы вербовки. А Олега такой расклад не устраивал, и он пытался понять, почему американец все еще не делал даже попыток.

До сих пор Майкл с ним общался в рамках закона, не требовал ничего сверхординарного. Разве что намекнул, что Олегу придется писать статьи для американской газеты, отражающие не объективное положение дел в России, а такое, чтобы понравилось и было понятно американцам. Стряпать статейки за деньги вроде непредосудительно. Так, потихоньку клеветать на свою страну, отстраняться от нее, абстрагироваться, а потом проникаться тем, что пишешь, исподволь, незаметно превращаться в того же Петрова, может, в чуть облегченном варианте, не подпадающем под статьи уголовного кодекса.

Олег понимал, что, по большому счету, Морану пока нечем припереть майора Гаврилова к стенке. В советское время сработала бы стандартная схема американцев — пьянка и бабы, ну и связь с американским гражданином. За это можно было вылететь с работы с волчьим билетом и из партии. После такого на собственной жизни и финансовом благополучии ставили жирный крест. Теперь же Олег и пил с американцем, и изобразил перед Мораном общение с дамой легкого поведения, что американцы, несомненно, зафиксировали хотя бы на аудионоситель, прослушивая телефон военного спецкора. Но максимум что за это мог схлопотать Олег — выговор от главного редактора газеты, а в самом крайнем случае понизили бы в звании и отправили бы подальше от Москвы, обратно в дивизионку.

«Он, наверное, не считает меня ценным фруктом, — размышлял Олег. — Решил использовать только узконаправленно, чтобы я раздобыл хоть крохи информации по Петрову. Поматросит и бросит. Кинет несколько долларов, чтобы я утешился. В чем-то мы с Плотниковым просчитались. Это очевидно. Схватившись за меня в Доме приемов МИД, Майкл думал, что сгреб за хвост жар-птицу, а на поверку оказался общипанный петух, провинциальный майор, живущий в общаге, бедный, голодный, охочий до выпивки и денег, но по сути — ноль. Мне необходимо ценное наполнение. К примеру, дружба с высокопоставленным фээсбэшником, который по пьяной лавочке раскрывает мне секреты, преступая закон».

Ермилов предполагал, что Майкл все же не теряет надежды использовать журналиста более продуктивно, чем только информатором по делу Петрова. Для этого он хочет напечатать статью Гаврилова в Нью-Йорке. Да, под псевдонимом. А через несколько дней произойдет «утечка» в прессе, когда раскроют реального автора статьи, приведут доказательства — укажут интернет-адрес, с которого русский военный журналист направил статью в Америку. Тем более Гаврилову не удастся отпереться, поскольку всем известно, что он в самом деле уже писал о Петрове. Проведут стилистическую экспертизу.

Но этот путь довольно долгий. Олег чувствовал биение времени буквально физически. Он и сам хотел взвинтить темп, чтобы Майкл и стоящие за ним профи начали ошибаться, чтобы их охватил азарт. Ермилов не планировал затевать долгую игру.

Если он начнет намекать Морану, что жаждет продавать не только свои журналистские способности, но и секреты, которыми обладает, это наверняка вызовет подозрение и отторжение. Надо переложить флаг инициативы в руки американца, да так, чтобы он не заподозрил подлог и свято верил, что проявил инициативу сам.

«А какими секретами может обладать военкор?» — задался вопросом Олег и решил, что речь, как всегда, может идти только о русской безалаберности, открытости и гостеприимстве. Военкор имеет доступ к объектам Минобороны хотя бы в силу того, что носит погоны, представляет то же ведомство, и в редакции есть специально обученный человек, который вымарывает все секретное, даже если это случайно проскользнет в статье легкомысленного журналиста. Но это не исключает, что свои знания военкор Гаврилов не способен продать на сторону. Даже если ему в служебной командировке местные бдительные офицеры будут показывать только то, что можно, вечером, участвуя в гостеприимном застолье, он сможет узнать все остальное в непринужденной беседе. Ну или почти все.

«Нет, Майкл не должен недооценивать степень моей осведомленности, — пришел к выводу Олег, поглядывая на откинувшегося на спинку кресла американца, держащего в руке бокал с вином. — И мои почти безграничные возможности на той должности, которую я сейчас занимаю. Однако необходимо, чтобы ситуация выкристаллизовалась в нечто очень конкретное, в то, что будет существенным для суда».

— А что тебя так взволновало в этом Петрове? Он предатель средней руки, если можно так выразиться. Сдал он кое-кого. Признал свою вину, каялся, отсидел, эмигрировал.

— Как ты считаешь, почему он сидит сейчас в Штатах? — вкрадчиво спросил Майкл, поставив бокал на стол. — Ты веришь в то, что он сел за банальную кражу?

— Не знаю, — пожал плечами Олег. — Почему бы и нет?

— Это было бы слишком просто. Кто хоть как-то интересовался работой спецслужб, знает, что своих агентов всегда отмажут.

— Вроде как почетные пенсионеры-шпионы? — догадливо покивал Олег.

— Ну неписаные правила такие у них, что ли, — согласился Майкл.

«Он держит меня за болвана, — весело подумал Ермилов. — Это мне на руку. Нам не впервой валять ваньку».

Моран подвел к тому, что его соотечественники из спецслужб в чем-то подозревают Петрова.

— Меня раздирает любопытство, в чем конкретно, и вообще, виноват ли бывший старлей? — Он наблюдал, как Ермилов складывает салфетку, как оригами. — А тебе не интересно? Ты ведь анализировал в своей статье его поведение, когда он действовал уже будучи завербованным ЦРУ. Не хочешь докопаться до истины?

— Каким образом? Ты считаешь, что ключ к разгадке таится в архиве ФСБ? А не у самих цэрэушников? Может, не поделил Петров чего с бывшими хозяевами?

Американец отвел глаза и сделал знак официанту, маячившему около массивного буфета, уставленного декоративными сосудами разной формы из цветного стекла. Ермилов понял, что Моран не собирается отвечать. Ему явно не понравилось, к чему клонит Гаврилов. Майкл попросил счет и еще минеральной воды.

— Нет, Сергей, дружище. Очевидно, что его заподозрили в крысятничестве. Он мог сливать ту же информацию другой спецслужбе. That’s where the shoe pinches[19]. За это его могли посадить.

Ермилов обескураженно молчал, переваривая услышанное. «Что же? Он действует в открытую, думая, что я лопух, либо все наши построения о его причастности к ЦРУ летят в тартарары?»

— Если у них есть доказательства, они ведь могли его просто-напросто убрать. Из соображений мести.

— Раз он еще жив, у ЦРУ в наличии только подозрения, — вздохнул Моран. — К тому же Петров то ли на почве ареста, то ли еще по каким причинам слегка повредился рассудком.

На языке Ермилова вертелась ехидная, но непроизнесенная сентенция о том, что цэрэушники подбирают отбросы для своих шпионских целей, а потом пожинают гнилые плоды того, что посеяли. Одноразовые шпионы недлительного срока годности — таких в их распоряжении большинство. Они продолжают вести разгульный образ жизни и после вербовки, особенно когда им в руки приплывают шальные деньги. Они обречены на провал. А после эмиграции на Запад они спиваются, сходят с ума и чаще всего в нищете. Их выжимают как лимон и выбрасывают. Иногда используют для пропаганды, как Резуна, «творившего» под псевдонимом Суворов.

«Нет-нет, чутье меня не обманывает. Моран — разведчик. Он решил отделаться малой кровью. Сказать полуправду, чтобы заинтриговать дурачка и выпивоху военкора и чтобы он за долю малую принес на блюдечке информацию о Петрове. Но мне надо повышать ставки».

— Дался тебе этот Петров! Я уже по нему отписался, неохота копошиться в его прошлом. Он мелкая сошка. Написать бы про кого покрупнее.

— Ты не понимаешь, — с досадой, но сдержанно сказал Майкл. — Мы можем получить такой эксклюзив! Раскрутить это дело, раскопать жареные факты.

— Как ты их заполучишь?

— Я читал твою статью очень внимательно. И поскольку интересовался Петровым давно, меня удивило, что у тебя там есть моменты, которые нигде не фигурировали до этого. Мне бы хотелось понимать, в чем художественный вымысел, а в чем правда.

— Там все правда!

— В таком случае возникает справедливый вопрос… — Моран вложил кредитную карту в кожаную папку с чеком и отдал официанту, дождался, когда тот уйдет, и продолжил: — Что у тебя за источник?

— Как говорил классик, «есть женщины в русских селеньях».

Ермилов потом так и не смог объяснить Плотникову, почему вспомнил именно стихотворение Некрасова. Но таким образом он нащупал линию поведения, которую начал педалировать и в дальнейшие встречи с Мораном, — любовница из ФСБ. Самый правдоподобный вариант для цэрэушников. Дружба с сотрудником ФСБ маловероятно откроет доступ к информации, даже по пьяной лавочке. Родственные связи с сотрудниками тоже. Денег, чтобы платить за информацию, у майора не водится. А вот связь с женщиной… Сколько погорело на таких связях! Тем более его вымышленная любовница не сливала что-то сверхсекретное, мелкие детали из биографии предателя. А с учетом того, что в статье майора Гаврилова дана правильная негативная оценка действиям Петрова, так она и вовсе может считать, что действует в интересах государства. Да и любовник ее никогда не сдаст. Гаврилов влюблен по уши, да и делает карьеру, получая эксклюзив из самого закрытого ведомства страны.

Все это построение почти нереально, как уже успел понять Ермилов, работая в ФСБ, однако цэрэушники судят исходя из своих представлений о том, что хорошо, а что нет. И Моран воспринял историю про любовницу всерьез. С этого момента он стал искать подходы к женщине — офицеру ФСБ через Гаврилова. Вот ее-то он и жаждал завербовать. И прижать ее уже есть чем — связь с Олегом (а девушка из Центрального архива замужем) и его статья, приоткрывшая завесу над судьбой Петрова. В лучше случае ее только уволят.

Изменилось и отношение к Гаврилову. Моран подкинул ему авансом деньжат за будущую статью, расширенную, с возможным интервью Петрова. Он ловил каждую фразу, даже полслова упоминаний о Наталье Карпушкиной — майоре ФСБ.

* * *

Международный аэропорт Софии «Враждебна» оказался очень многолюдным. Болгары поэтому строили новый терминал. Их финансировал Евросоюз и кувейтский фонд. Но открытие ожидалось только через четыре года. Пока Олег стоял в очереди на паспортный контроль, он почерпнул все эти сведения из болтовни пассажиров. Причем понимал кое-что и из разговоров болгарских попутчиков.

По договоренности руководства с СВР Ермилова должны были встретить. Но он никак не ожидал, что встречающим будет Алексей Руденко. Он его и не сразу узнал, стоящего с небольшой табличкой, на которой было написано «Russian embassy». В кожаной куртке и в кожаной кепке, какие носили таксисты в девяностые, в неизменных солнцезащитных очках, хотя день выдался пасмурным, как успел заметить Олег через высокие окна терминала.

— Шеф, подвезти? — отыгрывая свой таксистский образ пошутил Алексей, протягивая ладонь для рукопожатия. — Ну ты молоток! Разъезжаешь по заграницам!

— Ты тоже не засиживаешься на одном месте, — воспринял шутливый тон Олег, с удовольствием пожимая его крепкую, сухощавую ладонь и похлопывая его по локтю. — То Кипр, то Греция. А сейчас бросил боевой пост и подался в Болгарию. Кто в лавке-то остался? Ты же резидент?

— Ну-ну, — Алексей оглянулся по сторонам. — Раз я здесь, значит, было кому дела передать.

— А может, твое руководство послало тебя сунуть нос в дела нашей Конторы, используя наше с тобой знакомство?

Руденко засмеялся:

— Мне и приезжать не надо было, чтобы все разузнать. Мы с тобой встречаемся исключительно по поводу предателей. Только этот из советского прошлого. Чего он вдруг выплыл из небытия? Отсидел, свалил к берегам новой Родины.

— Откуда информация, чем я занимаюсь? — Олег шагал рядом с Руденко, глядя сбоку на приятеля. Алексей загорелый, с тонкими чертами лица. Он все так же казался Ермилову похожим на киприота. Деловой, поджарый, собранный, как пружина.

Олег не ожидал ответа на вопрос. Руденко умел игнорировать вопросы с легкостью.

«Интересно, он дома такой же или домашний, мягкий?» — подумал он. Олег не знал, что дома у Руденко практически филиал резидентуры. Жена его Дина тоже служит в СВР. Шифровальщица.

На улице их освежил сырой ветер. Градусов десять было выше нуля. Руденко указал рукой на стоянку:

— Либо пошли вместе, либо подожди, я подгоню тачку. Местный резидент выдал мне свою собственную.

— Ну я еще не такой важный человек, чтобы не пройтись несколько метров. Город ведь в котловине? Сыро тут.

— Весна скоро, а летом душно в Софии, — Руденко обогнул белую БМВ и, открыв багажник, небрежно кинул туда табличку, с помощью которой привлек внимание прилетевшего Ермилова. — Местные ребята жалуются каждый раз, когда с ними вижусь, на здешний климат летом. Пожили бы они на Кипре в июле — августе. Заедем на бульвар Драган Цанков, «пропишешься» в посольстве, чтобы тебя не потеряли… Ты же с дипломатической ксивой?

Олег кивнул, оглядываясь. В дымке синели горы, как на открытке. Даже не верилось после зимней Москвы. Он представил, как в 1979 году сюда прилетел Александр Петров с женой. Что он таил уже тогда в себе? Какой настрой у него был после первой загранкомандировки в Конго и хоть и кратковременного, но плена? И контакта с французскими спецслужбами, если верить Полторанину. А у Ермилова нет оснований ему не верить.

Пока Олег глазел по сторонам, Руденко сел за руль, кинул через плечо кепку на заднее сиденье, опустил стекло на пассажирском месте и, наклонившись, позвал:

— Эй, ну мы едем?

— Да-да, — Олег сел в машину. — Мне надо переговорить с резидентом. Ты его знаешь?

— Лавренева? — выруливая со стоянки, Алексей улыбнулся. — Занятный дядька Илья Николаевич. Он уже давно служит.

— Старый? — Олег догадался о причине иронии в голосе Руденко.

— Опытный. Как я понимаю, в бытность здесь Петрова Лавренев только начинал свою карьеру…

Ермилов догадывался, что Алексей про интерес к Петрову узнал от резидента. Но сообщали по линии СВР весьма общие сведения о цели поездки полковника Ермилова, просто просили содействия. Однако опытному офицеру безопасности Руденко достаточно было небольшого намека, чтобы оценить происходящее с профессиональной позиции. Он, судя по всему, успел пообщаться с Лавреневым и раскрутил его так, как он умел.

— Жаль мы не в Греции. В Афинах у меня есть наработки. Тут будет сложнее тебе помочь. Но попробуем.

— Ты просто хочешь влезть в эту историю и получить информацию. Ты из всего вытягиваешь выгоду, как, знаешь, делают экстракт — вытяжку из виноградных косточек или тут, в Болгарии, из роз. А у тебя экстракт из деталей, фактов и фактиков.

— Это, надеюсь, комплимент? — Руденко самодовольно пригладил волнистые черные волосы, выглядевшие словно он только из душа. Предмет молчаливой зависти слегка лысеющего Ермилова. — По моим сведениям, Петров сидит в Штатах. Если я не полный профан в контрразведывательной деятельности, то мне понятен твой приезд. Копаете, почему предателя посадили его же хозяева, почему он впал в немилость.

Ермилов слушал, а сам смотрел в окно на улицы, людей, горы вдалеке. Город с красивыми разноцветными домами выглядел очень уютным, даже с оголившимися на зиму деревьями. Их здесь росло множество. Летом посидеть в зеленой ажурной тени — единственное спасение от палящего балканского солнца. Тут хотелось гулять по этим тихим улочкам весной, когда все цветет, источает аромат, посидеть с книжкой на скамейке, погрузившись в интересное чтение. У Олега и раньше-то времени не оставалось, чтобы поваляться на диване с книжкой или на даче в саду. А теперь и вовсе… Он каждый вечер, возвращаясь домой, с тоской поглядывал на книжные стеллажи в коридоре, иногда брал один из томов подписных изданий, за которыми охотился в конце восьмидесятых. А через несколько минут благополучно засыпал с книгой в обнимку.

— Ты уснул, что ли? — Руденко пихнул его острым локтем в руку. — Нам ехать минут тридцать. Если устал с дороги… Мне тут местные выделили квартиру однокомнатную, но с большой кухней, предлагаю тебе пожить у меня.

— Хочешь держать руку на пульсе? — снова подколол его Олег, на самом деле испытывая благодарность, что Руденко бросил свои дела в Греции и приехал, облегчив тем самым, по крайней мере, организационные вопросы. Однако из одних альтруистических соображений Алексей не сдвинулся бы с места, если только не имел указания от своего руководства. Что привлекло СВР в этой теме?

«Ну и бог с ними совсем, пусть начальство мозгует, в чем загвоздка. Главное, что такой помощник, поднаторевший в работе за границей, теперь под рукой».

Плотников проинструктировал перед отъездом, позволив откровенничать со здешним резидентом по мере необходимости. Но на тот момент он не знал, что Руденко все же приедет в Софию. Олег подумал было сегодня же отправить шифротелеграмму и запросить инструкций на этот непредвиденный случай у шефа, но решил, что неплохо успел узнать Руденко. Он и себе не признавался в этом, но подспудно приглядывался к Руденко во время их знакомства на Кипре и невольно подражал ему, когда только пришел работать в ФСБ.

— Если бы только мы копали, — решившись, намекнул Олег.

Какое-то время они ехали молча. Подняв солнцезащитные очки на макушку, Алексей смотрел на дорогу, но сосредоточен был не на вождении, а на обдумывании. Через несколько минут он сказал:

— Так-так. — И снова умолк.

Они почти доехали до здания посольства, когда он все же резюмировал свои выводы:

— Значит, они его не раскололи… Вам каким-то образом стало известно, что цэрэушники пребывают в поисках доказательств неверности им Петрова. Вопрос, каким образом? Впрочем, это уже неважно. Непонятно, почему при их возможностях они его не вскрыли как консервную банку? Детектор, психотропы, пытки, наконец. У них есть мастера этого дела, даже среди баб.

— А если я тебе скажу, что у Петрова произошло психическое расстройство? — Ермилов скосил глаза на Руденко, пытаясь понять реакцию по его невозмутимому лицу.

— Тут два варианта. Либо у него съехала крыша в результате интенсивных допросов с пристрастием, либо псих его одолел по естественным причинам. Тогда его бессмысленно допрашивать, а уж тем более используя подручные препараты.

— Логично, — согласился Ермилов, мотая на ус.

Ему такой расклад в голову не приходил. В самом деле, цэрэушники получили сведения о вероятной измене Петрова, о том, что он параллельно сливал информацию о работе в засекреченном НИИ еще какой-то спецслужбе, но старлей не вовремя тронулся рассудком. Может, и вследствие начала допросов. Не успели узнать правду, и вопрос о верности старлея ЦРУ повис в воздухе.

Но этот же вопрос волнует сейчас и ФСБ. Следствие в начале восьмидесятых не выявило то, что он двойной, а может, и тройной агент.

Посольство выглядело как старая советская пятиэтажная поликлиника: с квадратным козырьком на тонких колоннах над парадным входом, напоминающим подъезд в обычной многоэтажке где-нибудь в Чертаново. Руденко пропустили на территорию, открыв решетчатые ворота. Олег с содроганием вспомнил, как он буквально штурмовал с таксистом-юаровцем ворота российского посольства в Претории. К счастью, преследователей во главе с английским разведчиком Ричардом Линли отсекли, они не рискнули врываться следом на территорию посольства. Хотя на Кипре тот же Линли действовал более решительно, по-хозяйски. Организовал нападение на квартиру Руденко, чтобы предотвратить провал своего агента Дедова в России. Не помогло.

Лавренев неожиданно для Ермилова выглядел очень молодо. С лохматой темно-каштановой шевелюрой, нависавшей над широким, шишковатым лбом. Синие глаза под густыми бровями Олегу так и хотелось назвать «буркалы». Было в Илье Николаевиче что-то почти первобытное, настоящее, в избытке. Приземистый, широкоплечий, с ладонями, как саперные лопатки. Он и говорил низким раскатистым голосом так, что внутри Ермилова даже вибрация возникла.

Олег с Руденко зашли сперва к нему в кабинет, но Лавренев сразу проворно выбрался из-за большого, почти пустого стола, пожал руки обоим, стиснул, как клещами, и пригласил их в соседнюю комнату. Там на подоконнике цвела красная роза в глиняном массивном горшке. На полу стояло еще множество разнокалиберных горшков с тропическими пальмами, фикусами и даже орхидеями. Здесь пахло мокрой землей и розами. Мягкие низкие диванчики были покрыты полосатыми оранжево-бело-зелеными веселенькими покрывалами. Своеобразная рекреационная зона. В углу на золоченой металлической сервировочной тележке со стеклянной столешницей стояла посуда тонкого костяного фарфора. И Лавренев на удивление ловко управился с миниатюрными чашками.

— Мне уйти? — спросил Руденко деликатно.

Лавренев пожал плечами: он не собирался раскрывать тайны, тем более Руденко — свой.

Олег покачал головой, не возражая против присутствия Алексея. Провалившись в мягкую поверхность дивана, Ермилов принял из рук-лопат Лавренева крошечную чашечку с кофе и почувствовал себя неуютно в компании этого первобытного типа. Однако Лавренев то ли в силу профессиональных навыков, то ли в силу легкого характера оказался прост в общении.

— Чего тебе? — сварливо спросил он. — Петровым интересуешься? Гнилой парнишка был. Блатной. Вел себя нагловато, прямо скажем. И жена его… Ты же понимаешь, коллектив за границей не такой многочисленный, все друг у друга на виду. Домашние скандалы через стену слышны. Жили-то по соседству. Он не из нашего ведомства. Занимался, правда, анализом секретной информации. Ее, наверное, и продал супостату, когда под цэрэушников лег. Я не удивился, узнав об его аресте в Москве.

Лавренев выбрался из мягкотелого дивана, продемонстрировав, что все же не молод, и звонко хрустнув обеими коленками. Он взял желтую пузатую лейку с подоконника и начал сосредоточенно поливать розу, словно и забыл о гостях.

— Домой охота. Сижу тут, как сыч, смену никак не присылают. Хоть какое-то развлечение. Говорят, приедет из Центра целый полковник.

Он стоял к сидящим офицерам спиной, но Олег бы голову дал на отсечение, что Лавренев искренне развлекается, разыгрывая из себя простачка. Цветочки он поливает…

— Вы же понимаете, Илья Николаевич, я бы не поехал сюда просто для того, чтобы услышать от вас, что Александр Петров, осужденный и отсидевший, эмигрировавший в Штаты, плохой парнишка. — Ермилов сказал это и взглянул мельком на Руденко. У того дернулся уголок рта от сдерживаемой улыбки. Алексей откинулся на спинку дивана, рассматривал цветы и выглядел совершенно отрешенным, словно вот-вот уснет. — В ваши обязанности входило не просто прислушиваться к домашним скандалам, происходящим за стеной, но и приглядывать за вверенным вам контингентом.

После этого Руденко сразу встрепенулся и глянул на спину Лавренева с опаской.

Илья Николаевич обернулся и посмотрел на Олега как на маленькую собачку, внезапно и больно тяпнувшую его за лодыжку.

— Знаешь что, полковник… — с расстановкой произнес Лавренев.

Но Ермилов так и не узнал, потому что неожиданно вмешался Руденко:

— Слушай, дед, ну давай попроще лицо сделай! Я из Афин притарахтел не на твои театральные представления смотреть. Цветовод-любитель! Давай ближе к Петрову. Ты еще этого полковника не знаешь, — он кивнул на Олега. — Он вместе с информацией и кадык ненароком вырвет.

— А ты его сдерживай, — серьезно попросил Лавренев.

Довольные тем, что разыграли Ермилова, они засмеялись.

— Очень смешно, — все же улыбнулся и Олег с некоторой долей облегчения. Эти двое прикинулись, что едва знакомы, а оказались старыми друзьями, если судить по беспечному обращению Руденко к Лавреневу. — Зачем было отнимать у меня время на эти шуточки. Взрослые серьезные люди.

— Уж и пошутить нельзя, — надулся Лавренев и добавил саркастически: — Особенно перед смертью, ведь мне тут кое-кто собрался вырывать кадык, а перед этим поучить работе оперативника.

— Ну извините, — согласился Олег. — Я просто рассчитывал на помощь, тем более вы так анонсируете ваше оперативное мастерство, что я начал было надеяться. Но видимо, это лишь слова.

Руденко крякнул и пошел рассматривать растения в горшках. Лавренев сверлил взглядом Олега с минуту и покачал головой.

— Наш человек, — заключил он. — Петров тебе нужен? Будет тебе Петров.

— Не знал, дед, что у тебя есть свои люди и в Си-Так, — иезуитским тоном заметил от пальмы Алексей.

— А ты болгарский не можешь выучить, — уел его Лавренев беззлобно.

Видно, у них был давний спор. Руденко досадливо отмахнулся и возразил:

— Я вполне сносно говорю.

— Вот именно что сносно.

— Товарищи разведчики, а как насчет Петрова? — робко напомнил Ермилов.

Но Руденко не унимался:

— Может, отметим встречу?

— Ты насчет водочки? — подобрел Лавренев и погрустнел: — Ниночка дома учует.

Он уселся рядом с Олегом, хлопнул его по колену так, словно старинным чугунным утюгом припечатал, который разогревали с помощью угля.

— Не грусти, полковник. Мне самому невесело. Ушли времена. Раньше были времена, а теперь моменты, даже кошка у кота просит алименты. Да-а, — и вдруг Лавренев по-настоящему посерьезнел и заговорил так, что у Ермилова уже не возникало желания противоречить: — Мы стали наблюдать за Петровым, как это делали за всеми новоприбывшими. Весьма поверхностно. Это, знаешь ли, как крупноячеистое сито. Поначалу. Надо понять, чем человек дышит, как общается, какие анекдоты рассказывает, как обстоит дело с пристрастием к алкоголю. Из этого складывается наше решение, брать ли в руки сито для мелких фракций. И мы все-таки взяли тогда Петрова под более плотное наблюдение.

— Для этого должны были быть очень веские причины, — Ермилов отпил кофе, поглядывая на умное лицо Лавренева, в котором не осталось и следа первобытности.

— И санкции из Москвы, — подсказал Руденко, присев на край подоконника.

— Разумеется, все было. Сперва Петров вел себя тихо, и мы даже начали терять к нему интерес. Образцово-показательный коммунист, жена в положении, заботливый семьянин, ходил на спортивную площадку.

— «Общеукрепляющая, утром отрезвляющая, если жив пока еще, гимнастика», — Ермилов не удержался от того, чтобы не процитировать любимого Высоцкого.

— Вот-вот, — скупо улыбнулся Лавренев. — «Отрезвляющая». Сначала стали замечать запашок от него при разговоре и в рабочее время, хотя жвачки всякие, клубничные и мятные, маскировали это отчасти. Очки у него были дымчатые, которые скрывали отсутствующий мутноватый взгляд. Однако парень-то он был толковый. Его анализ информации по линии Минобороны, который передавали через спецсвязь, отличался неординарностью. Но попивал старлей. Казалось бы, чего за грусть-печаль его одолела?

— Или просто банальный алкаш? — холодно заметил Руденко.

Лавренев поджал губы, но тут же отреагировал:

— Ты бы проявлял такую прыть при изучении болгарского. Любитель он был выпивки, но не алкаш. У нашего резидента имелся нюх на рабов зеленого змия. А этот пил с какой-то надсады, что ли. И вроде жена молодая, ребенка ждут, работает за границей, перспективы в его собственных руках. Никуда он особо не ездил. Около жены сидел. Потом соседи стали доносить, что ругается он с супругой. Мы подумали, что это и есть банальная причина его тяги к бутылке. Но жена уехала, и он стал погуливать. Тут уж и вообще возникла опасность, что в его загулах к нему сделает подход кто-то из разведслужб противника.

— Таки нет! — с одесским акцентом подсказал неутомимый Руденко, награжденный испепеляющим взглядом «деда».

— Таки да! Оживление в стане цэрэушников мы заметили. А они, в свою очередь, заметили ведущего себя фривольно сотрудника посольства. Но подходов не делали. Он спутался с Богной Трайковой. Она из семьи высокопоставленного болгарского чиновника. Они познакомились на приеме в посольстве. Тут уже военный атташат встрепенулся, ну и с нашей подачи, само собой, отправили этого ходока домой к жене. Насколько я помню, Петров дома затеял развод. Получил там от всех нахлобучку за аморальное поведение, подпортил себе карьеру окончательно.

Олег потер лоб, пытаясь сообразить, почему он испытывает неудовлетворенность от услышанного. Что он, собственно, хотел услышать? Если бы уже тогда, еще в советской Болгарии, наши сотрудники КГБ имели на руках факты вербовки Петрова или инициативы с его стороны по отношению к спецслужбам противника, об этом было бы указано в уголовном деле или в деле разработки предателя.

А смущало, наверное, то, что после Конго должны были быть у французов попытки выйти на Петрова. Должны. Ну или сам Петров мог попытаться восстановить контакт. Ведь выпивал, девиц обхаживал — значит, деньги пригодились бы. Или так робел? Но в Москве-то не побоялся стать инициативником — там ведь КГБ имело и вовсе неограниченные возможности, риск увеличивался многократно.

— Илья Николаевич, а вот французов вы поблизости от него не заметили? Может, на посольских мероприятиях? — все же уточнил Олег, понимая, что Лавренев сам бы сказал об этом, если бы такой факт имел место.

— А что, есть такая информация? — спросил Руденко, переглянувшись с Лавреневым.

— Предположения, — ушел от ответа Ермилов, понимая, что съездил впустую.

— Дед, а девица эта?.. — Руденко пощелкал пальцами, вспоминая. — Трайкова. Она жива?

— Чего ей сделается? — Лавренев хмыкнул. — Решил пойти по стопам Петрова? Но она уже не первой свежести. Ей около пятидесяти.

— Не похабничай, дед, — урезонил его Алексей. — Раздобудь нам ее адресок, если Богна в Софии….

— Она не захочет встречаться с представителями спецслужб, — покачал головой Лавренев.

— Так-так, — нахмурился Руденко, сдерживая улыбку. — Так ты ее уже прощупывал?

— Тьфу на тебя! Ты еще ляпни такое при Нине Михайловне. Вот приедешь к нам с Диной и Мишкой, я супруге твоей скажу, какой ты пустобрех, — Лавренев опустил голову, улыбаясь. — Раздобыл я телефон Богны. Попробовал с ней созвониться. Едва она поняла, что я русский, тут же бросила трубку.

— Почему такая реакция? — удивился Олег. — Здесь к русским плохо относятся?

— Нет. Не в этом дело. Та история, насколько нам известно, тоже не прошла для нее бесследно. Ее положение, родственные связи послужили ей охранной грамотой. За их с Петровым связью пристально наблюдали не только мы, но и местные кагэбэшники, и цэрэушники.

— А как же тесная связь нашего Комитета с их органами госбезопасности? — Ермилов не знал местных тонкостей, да они его особо и не интересовали.

Его больше занимало, с чем он прибудет в Москву, и перспективы не казались радужными. У него порой случалось такое на следствии, когда начинал буксовать. Нет свидетелей, нет улик. Есть только подозреваемый и уверенность в его виновности, которую к делу не пришьешь. А в данной ситуации подозреваемый уже сидит, но не за то и не там, и экстрадировать его не станут, даже если Россия потребует. Да и не потребует — он отбыл срок за предательство у нас. И по большому счету, уже неважно, скольким он продался. Теперь уже не так важно. Американцы пусть суетятся, ведь они были потребителями проданной Петровым информации. И не только они, как выясняется.

— Они опасались нас, мы их. Поэтому связи с нашими дипломатами, специалистами не порицались, но и не приветствовались.

— Эту Богну могли заподозрить в работе на советский КГБ, — пояснил Руденко. — А теперь все еще строже в их НСБ[20]. Верстают себя на западный манер. В прошлом году имена агентов и информаторов их советского болгарского Комитета выложили в интернет вместе с адресами и нынешними местами работы. Ату их! Это почти то же, что происходило у нас в начале девяностых, когда сдавали всех и вся с подачи американцев, когда их советники в Москве гужевались.

— А местная НСБ порой просто крышует болгарских коммерсантов. В позапрошлом году выслали четырех российских предпринимателей, чтобы расчистить поле для своих. Речь о металлургии. Короче, беспредел. А родственники коммунистических бонз… — Лавренев помял шею. — Некоторые и сейчас процветают, а некоторых затерли, за ними присматривают. Жизни у них спокойной нет. Пути на посты в правительство, на хлебные места их детям и внукам негласно закрыты.

— Ответ на вопрос «кто виноват?» мы, в целом, поняли, — Руденко нетерпеливо барабанил пальцами по подоконнику. — Теперь второе: «что делать?» Илья, тебе не кажется, что ее реакция, по меньшей мере, странная, несмотря на все вышеупомянутое? Все-таки она не имела отношения к спецслужбам советской Болгарии, на которые сейчас нацелены основные гонения. Немолодая женщина. Что-то или кто-то ее уже напугал или предупредил не общаться с русскими ни под каким видом.

— Это первое, о чем я подумал, когда услышал гудки в трубке, — кивнул Лавренев. — А значит, ей есть что скрывать.

Ермилов посмотрел на одного, потом на другого. Как-то между делом, с шутками и прибаутками, с препирательствами, эти двое подобрались к некоему подобию решения проблемы Ермилова. Нашли свидетеля. Правда, неясно, свидетелем чего может быть эта Богна. Помнит ли она вообще Петрова?

— Илья Николаевич, а вы можете дословно пересказать, как вы ей представились и о чем спросили? Вы же говорили по-болгарски? Почему она решила, что вы русский?

— Поздоровался, сказал, что хотел бы переговорить с Богной. Она спросила, кто я такой. Я ответил, что она меня не знает, но должна помнить нашего общего знакомого, с которым ее многое связывало в 1979 году. Голос ее изменился, когда она спросила: «Вы русский?» Я не стал лукавить. И пришлось слушать гудки.

— Ее адрес и телефон, — Руденко вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку, протянул Илье Николаевичу. — Думаешь, цэрэушники к ней подобрались?

Руденко прохаживался по диагонали единственной комнаты квартиры, в которой он разместился и куда пригласил Олега пожить на время командировки. Ермилов видел его через дверной проем с отапливаемой лоджии, которая, по сути, являлась еще одной комнатой.

Олег сидел в кресле и смотрел то на мозгующего Алексея, то на горы за окном. Их едва было видно в сумерках, они темнели на фоне более светлого неба. В городе помаргивали огоньки окошек. Ермилов был сыт и хотел поспать, но Руденко неутомимо вышагивал по комнате.

По приглашению Лавренева они поужинали у него дома, познакомившись с Ниной Михайловной, веселой толстушкой, совсем не похожей на ту грозную Нину Михайловну, которой опасался мрачный Лавренев. Она накормила их овечьим местным сыром, фаршированным брынзой перцем, обжаренным в сухарях, который она назвала чушка бюрек, и чем-то вроде рагу из разных сортов мяса и овощей — сачем. «Если это блюдо называется сач, я готов сачковать каждый день», — пошутил Руденко.

Ужин был таким насыщенным приправами, травами и ароматами, что прошел уже час, а Олег все еще пребывал в гастрономической эйфории. Люська готовила сносно, но Ермилов не удержался и записал рецепт перца в кляре — чушка бюрек, игнорируя смех Руденко и Лавренева.

— А почему ты его называешь дедом? — Олег всунулся в комнату. — Он не такой уж старый.

— Мне так нравится, — Руденко начал расстегивать рубашку. — Давай спать, что ли.

Он откинул с тахты покрывало. Швырнул рубашку в направлении стула и метко попал. Будучи женатым и отцом двенадцатилетнего сына, Алексей, к легкой зависти Ермилова, оставался каким-то особенно независимым, по-мужски разгильдяистым. Попробовал бы Олег так кинуть рубашку. Люська бы целую обвинительную речь прочла, хотя она и адвокат, а не прокурор. Зная это, он даже в отсутствие своей Коротковой аккуратно складывал вещи.

Ермилов раздевался, задернув шторы на окнах лоджии в предвкушении отдыха. Тут стояла вполне сносная оттоманка с одной закругленной спинкой.

Руденко уже улегся и, посмеиваясь, читал болгарскую газету «Труд». По-видимому вопреки словам Лавренева болгарский он знал, но плоховато. Из разговора за столом Олег понял, что Руденко приезжал в Болгарию в отпуск с семьей.

— Свет погаси, — попросил он, сворачивая газету.

Через час, когда оба спали, зазвонил мобильный у Руденко.

— Дед, ну чего тебе? — хрипло спросил Алексей, затем негромко позвал: — Олег, не спишь?

— Угу, — Ермилов приподнялся на локте, всматриваясь в темноту комнаты, где голубел мертвенным светом дисплей телефона Руденко.

— Я на громкую сделаю.

Из темноты, как из бочки, раздался низкий голос Лавренева:

— Позвонила наша дама. Сама. Сказала, что мой номер определился. Пояснила, что с того телефона не могла разговаривать.

— Почему сама? — Руденко включил бра над тахтой. Ермилов увидел его сидящим с озабоченным выражением лица. — Почему сама? — повторил он. — Под давлением? Что изменилось?

— Пока что она предложила встретиться. Может, ищет защиты?

— А мы можем ей обеспечить? — в голосе Руденко прозвучал скепсис. — Она назначила? Мой приятель не знает болгарского.

— Я предупредил, что будут двое. Я и он.

— Нет уж, поеду я сам, — возразил Руденко, и Лавренев впервые не стал спорить. Даже не принялся шутить по поводу знания болгарского.

— Я описал ей Олега. И пояснил, что с ним будет еще один мужчина. Утром я пришлю курьера с инструкциями. Рано, — уточнил он. — А может, и сам заеду.

Руденко с Ермиловым молча переглянулись, когда Лавренев дал отбой и экран мобильного погас. Алексей раздраженно швырнул телефон в подушку. На этом его вспышка эмоций иссякла.

Он лег и погасил бра. Олег продолжал сидеть, то ли ожидая продолжения разговора, то ли прислушиваясь к себе, есть ли еще желание спать. На улице где-то вдалеке проезжали изредка машины, а то и взрыкивал мотоцикл, будоража окрестности.

— Опасность в том, — раздался из темноты задумчивый голос Руденко, — что она может прийти не по собственному желанию. И под контролем. Рискованно. Но есть шанс на хороший исход, поскольку дед не называл ей фамилию Петрова.

— По-моему, рискуешь только ты. Здесь у тебя нет дипломатического прикрытия. И вообще, неплохо было бы запросить моего шефа, а надо ли нам…

— Времени нет на раскачку. Один ты рискуешь наломать дров. Тут нужен кто-то поопытнее.

Олегу хотелось отпустить шутку про опыт Руденко, но он одернул себя. Не до шуток. Алексей и в самом деле пригодится.

Уже в шесть утра заявился Лавренев, свежевыбритый, источающий аромат одеколона, напоминающего советский одеколон «Гвоздика». Таким же пользовался отец Ермилова, и аромат вызвал у Олега ностальгию.

Голос Лавренева заполнил комнату. Руденко торопливо добривался электробритвой, прислушиваясь к тому, что говорит Илья Николаевич:

— Есть вариант обоюдно безболезненный. Переговорить с Богной можно по дороге на Алеко.

— А что, это мысль. — Руденко выключил бритву и взял с обеденного стола свои наручные часы. — Во сколько там открывается? Ты же имеешь в виду кабинки, а не кресельную канатку?

— Разумеется. Престарелую тетку я не стану заставлять карабкаться на эти летающие табуретки. В будний день на Витоша народ не ломится. Открывается кабинков лифт Симеоново — Алеко в половине девятого. Богна живет в одном из особняков Симеоново. Оттуда недалеко до канатки.

— Нельзя ли объяснить внятно? — наморщил лоб Олег. — Или вы обмениваетесь парольными фразами?

Лавренев терпеливо объяснил свой замысел. Он полночи размышлял, как обезопасить контрразведчика, который находится сейчас в его «епархии». Утром он отправил Богне СМС на телефон, с которого она звонила. Предложил ей прогуляться в горы. Подножие горы Витоша начинается сразу за кольцевой дорогой, там же, где из бывших деревенек сделали элитные районы коттеджей.

— А если ее телефон контролируют? — Руденко излучал сомнение.

Лавренев вздохнул:

— Вот поэтому я подумал про кабинки. Шесть человек входит в одну. Выкупить для подстраховки все шесть билетов.

— И что, никого не подсадят? — удивился Олег.

— На билетах написан номер кабинки. Я прослежу от ее дома, одна ли она пойдет и предупрежу вас. Газета в руках и кепка на одном из двоих мужчин — это опознавательный знак для нее. Двадцать пять минут в пути до Алеко вам гарантированы. Обратно лучше вам и ей возвращаться порознь.

— Как думаешь, в чем причина ее заинтересованности? — этот вопрос озвучил Руденко, хотя он волновал всех присутствующих.

— Я уверен, ее звонок это ее личная инициатива. Первое, — Лавренев загнул палец, — она испугалась моего звонка и подозревает или знает наверняка, что ее телефон на прослушке. Второе, она позвонила с другого телефона. У нее есть номер, который, как она считает, не прослушивают. Значит, давно уже имела эту заготовку. Баба не промах. Третье, разговор с русским о старом знакомом, причем я ее адресовал к конкретному году, вызвал у нее определенные ассоциации. Значит, она помнит Петрова и хочет узнать о его судьбе.

— Или ей недавно напомнили. Вот наш Олег утверждает, что это цэрэушники первые стартовали в поисках информации о Петрове. Почему бы им не ходить теми же тропинками, что и Олег?

Все замолчали. Каждый из них думал о том, что будет, если встреча с Богной — это ловушка. И если нет угрозы с ее стороны, стоит ли за ней чья-то тень, о которой она может и не догадываться?

Тенями выступали из тумана редкие туристы, собравшиеся этим утром съездить в горы. Алеко находится на высоте почти две тысячи метров. А сегодня на некоторых участках повис туман. Он окутал и невысокий домик с двускатной крышей и с надписью «Кабинков лифт», который белел в млечном тумане. Высокие почти черные ели, растущие справа от здания администрации, и раздевалки для горнолыжников туман укутывал местами, и казалось, что вершины и часть стволов парят в воздухе, словно отчлененные от стволов и корней.

Руденко ежился от сырости и выглядел спокойным, но Олег видел, что Алексея беспокоит что-то.

— Как бы не закрыли канатку из-за тумана, — высказал свои опасения Руденко. — Пока работают. — Он достал мобильный, поглядел на дисплей и снова спрятал телефон в карман.

Лавренев все еще не звонил. Подходило время встречи с Богной. Но ни Богны, ни отмашки от Ильи Николаевича. И только туман завис над склоном.

Олег пожалел, что не курит. Да и здесь, в предгорье, был очень свежий, пронзительный, вкусный воздух, его не хотелось портить табачным дымом. Руденко сворачивал в трубочку газету, постукивал себя по ладони, снова разворачивал, пытаясь отвлечься, читал обрывки фраз, видневшиеся на боку свернутой газеты.

— Это она, — вдруг негромко сказал Алексей, глядя за спину Олега. — Не оборачивайся и не суетись. Если дед не позвонит сейчас же, а она подойдет, скажем, что обозналась. И сваливаем отсюда.

Ермилов, непринужденно улыбаясь, неторопливо встал в пол-оборота к приближавшейся от автобусной остановки женщине. Мельком бросил взгляд в ее сторону. В бежевой удлиненной куртке с красным толстой вязки шарфом поверх воротника и в такой же вязаной шапочке она выглядела довольно молодо. Она не торопилась подходить, оглядывалась.

— Ты уверен, что это она? Кажется, эта моложе.

Руденко покачал головой, и тут же зазвонил мобильный в его кармане.

— Да… Понял… Вижу, — говорил он односложно. — Она тоже.

Богна заметила их и неторопливо стала приближаться. Руденко спрятал телефон в карман и движением головы показал ей, что надо идти к кассе. Она поняла. Ее худощавое лицо с яркими губами, накрашенными красной губной помадой, выглядело изнуренным, с тенями под глазами.

Руденко за шесть билетов выложил сто двадцать левов, попросив в кассе дать все билеты в одну кабину. Проходя мимо Богны, он незаметно передал ей один из билетов. Ее советское прошлое и тесное общение с сотрудником военного атташата научили ее многому. Однако эта выучка могла у нее появиться и по другим причинам. И эти вероятные причины не нравились ни Руденко, ни Ермилову.

Красные кабинки заезжали под навес, и пассажиры, предъявив билеты, рассаживались на довольно жесткие черные диванчики друг напротив друга.

Убедившись, что Богна села во вторую кабинку, Руденко последовал за ней, предъявив один билет, остальные лежали у него в кармане. Через минуту в кабинку зашел и Ермилов. Подходили новые пассажиры, но, к удивлению сотрудника лифта, они предъявляли билеты уже в другую кабинку.

Дверцу кабины закрыли. Но все трое продолжали молчать, не сговариваясь. Ермилов сосредоточенно уставился на надпись на стенке, сделанную маркером кем-то из местных. Он так и не смог ее прочесть, но глядел внимательно, избегая взгляда Богны, сидящей напротив мужчин.

Кабинка дернулась, и началось движение в туман.

— Богна, вы хотели поговорить, — начал Руденко, как они и уславливались с Олегом.

Она достала сигареты и даже зажала одну губами, но тут же вынула ее, испачкав фильтр губной помадой.

— Я не знаю, кто вы, мне надо понимать…

— Мне кажется, вы лукавите, — мягко сказал Алексей. — Вы же догадываетесь, кто мы.

Повисла пауза, раздавалось поскрипывание от продвижения кабинки по тросам. Туман прильнул к окнам, залепил их молочным киселем, чуть разбавленным какой-то светло-серой субстанцией.

— И вас, и нас интересует один и тот же человек, — заговорил вновь Руденко. — Вас интересует его нынешнее положение, а нас только его прошлое.

Богна чуть вздрогнула.

— Вас уже спрашивали об этом? — с пониманием спросил он. — Вы чего-то боитесь?

— Я давно уже ничего не боюсь.

Ее темно-коричневые глаза выглядели не то грустными, не то усталыми. И только они выдавали ее истинный возраст. Что-то во внешности Богны было магнетическим. Ее слишком бледная для здешних мест кожа, эти гипнотизирующие глаза, приятный, слегка низковатый тембр голоса, ее болгарский язык, чуть смешной для русского уха и в то же время завораживающий. Ермилов, разглядывая женщину исподтишка, не испытал удивления, почему Петров попался к ней на удочку.

— Это он вас послал ко мне? — с надеждой спросила она.

Ермилов переглянулся с Руденко. Им в голову не приходило, что она может просто-напросто не знать, что Александр Петров был осужден в СССР за предательство. Знала ли она, что он уехал в Штаты?

— Не совсем. Александр сейчас в Америке.

— Те люди… которые ко мне приезжали неделю назад, я так и подумала, что они американцы. Они сказали, что мне стоит рассказать в подробностях, с кем встречался Александр в моем присутствии. Это связано с русскими, дескать, от них, то есть от вас, исходит угроза для Саши.

— Вы поверили им? — усмехнулся Руденко. — А если я вам скажу, что Александр сейчас сидит в американской тюрьме? И вот это реальная угроза для него.

— За что он сидит? — она смяла сигарету и бросила ее на пол кабинки.

— Вот это правильный вопрос. И мы бы хотели знать. И помочь, — слукавил Руденко. — И нас волнует тот же вопрос, что и американцев. Я чувствую по вашей ироничной интонации, что с ними вы не стали откровенничать.

— Именно поэтому за мной ходят, приглядывают, подглядывают и подслушивают. Их взбесило, что я отказалась с ними разговаривать и даже на порог не пустила.

— Как вы сейчас ушли от их людей? — спросил Олег по-русски. Он не все понимал из их разговора, но общий смысл схватывал вполне.

Она повернулась к нему с интересом.

— Это уж мое дело, — она перешла на русский с сильным акцентом. — Давно я не говорила по-русски. Так вас волнует тот же вопрос? Зачем? Чем это может помочь Александру? Я не знала, что он в Америке.

В ее голосе прозвучала обида. Ведь мог он с ней связаться, мог. Из СССР сложно, а уж теперь, из Штатов…

— Так вы поможете? У нас не так много времени, еще минут пятнадцать-двадцать. Обратно с Алеко мы поедем порознь. Это для вашей же безопасности.

— Да-да, я понимаю. Вы знаете, меня несколько напрягло, что вы именно здесь назначили нашу встречу. — Она достала из кармана красные кожаные перчатки и натянула на руки. В железной кабинке, окутанной сырым туманом, становилось прохладно. — Мы с Сашей тоже часто поднимались в горы. Тут множество троп. И на горе мы отрывались от соглядатаев. Особенно летом легко затеряться в лесу. Нам нравилось ходить и по каменным речкам. Тут есть такие — русло состоит из обкатанных, почти круглых камней, — ее очевидно тревожили эти ностальгические воспоминания. Она сжимала одну руку другой, поскрипывая кожаными перчатками.

— Ну а встречи… При вас он с кем-то общался? — настаивал Руденко по инерции по-болгарски.

— Мы старались уединиться и ни с кем не общаться. Сидели в кафешках в горах. Тут было градусов на пятнадцать, а то и двадцать прохладнее чем в душной Софии. Здесь можно было дышать.

Ермилов подумал, что она чересчур увлекается лирическими отступлениями. Знает ли она что-то, помнит ли?

Богна замялась.

— Англичанин… Меня тогда смутила эта история. Но это было позже… Мы познакомились с Сашей в вашем посольстве, где было много дипломатов из разных стран. Я не помню, были ли там англичане… Я пришла по приглашению вашего советника по культуре. Довольно популярны были такие мероприятия в советском посольстве. Ваши любили вкусно угостить, приезжали артисты из Союза, и мы довольно охотно ходили. Я тогда была уже замужем.

«Так он еще и с замужней путался, — подумал Ермилов о Петрове. — Кажется, Богна им всерьез увлеклась. И она, наверное, единственная, кто по-настоящему привязался к нему. Был ли у него в жизни такой же верный человек, как она? Вряд ли. С остальными у него отношения сводились к шкурному принципу: ты — мне, я — тебе». Олег успел для себя понять сущность неглупого, ловкого и довольно обаятельного Петрова.

— Так что англичанин? Александр с ним общался при вас? — Руденко ни на минуту не забывал, с кем разговаривает, и не называл старлея по фамилии, понимая, что это будет неприятно Богне и может вызвать подозрения.

— Нет. Они разговаривали в стороне от меня.

— А как он объяснил? Вы где в это время находились? — не мог понять Олег.

— Всех деталей я уже не помню, — она отвернулась к окну и провела перчаткой по запотевшему стеклу. — Больше двадцати лет прошло…

Александр приезжал к ней почти каждые выходные. Шутил, что на личную жизнь у него только воскресенье, остальные дни недели он влачит жалкое существование без нее. Он избегал ее друзей и вообще шумных компаний. Она понимала почему. Ей он говорил, что очень засекреченный и очень важный человек. Богна догадывалась, что он пускает ей пыль в глаза, но ее все устраивало. Она рассталась с мужем, не скрывая своей увлеченности русским. И только одного боялась — того дня и часа, когда подойдет конец его командировки в Софии. Для себя она уже начала подумывать о том, чтобы уехать вместе с ним в Советский Союз.

Дед, на чьей даче у подножия горы Витоша она проводила то лето и осень, уже не раз заводил с ней душеспасительные беседы. Мрачный, высокий с густой седой шевелюрой, он сверлил ее взглядом черных глаз и остерегал не совершать необдуманных поступков. Он как чувствовал, что она готовится уехать. И предупреждал, что, если она сделает это, неприятности начнутся у всей семьи. Он разведал о Саше довольно много. Знал и его звание, и должность (задействовал своего зятя из Комитета Болгарии). По наущению деда за Богной и Александром следили, и все фотографии их гулянок с докладами наружного наблюдения попадали к нему на стол.

И все-таки, оказывая давление на внучку, дед оставлял ее на даче одну. Жизнь прожил, понимал, что, пока она не перебесится, не убедится сама, что Петров — пустышка, хоть и смазливенькая, ситуация не изменится. Но когда осознал, что любовный дурман не выветривается, дед сам организовал сквозняк, которым и вымело Петрова обратно в Союз.

Александр приезжал на дачу в пятницу вечером. Она слышала, как, скрипнув калиткой, он проходил по гравиевой дорожке, и выскакивала его встречать.

Первое время они и в самом деле были в дурмане. Никого не видели и не замечали вокруг, даже когда выходили в город или забирались в горы. Словно их окутал туман, сползший с горы Витоша. Ни о ком она не могла больше думать и говорить. Но проходили дни, недели, и Александр становился все более отстраненным. Она списывала это на его напряженную работу.

И жена его бомбардировала письмами, в которых перемежались угрозы и мольбы опомниться. Ей, конечно, уже донесли жёны сотрудников посольства. В таком деле доброхоты всегда находились.

Богна старалась его развлечь. Водила по местным ресторанам, в кино и все время ненавязчиво предлагала остаться в Болгарии. Ее дед сможет организовать все так, что у Александра не будет проблем. Это же не эмиграция на Запад. Это ведь дружественная советская Болгария. Но он уходил от разговора.

По субботам они завтракали вместе на круглой террасе с клетчатыми рыже-белыми шторками на окнах. Варили кофе, ели блинчики с джемом из лепестков розы. Болтали обо всем. Он очень хорошо говорил по-болгарски.

И вот в один из дней они пошли гулять. Прошли по проселочной дороге до начала горной тропы и углубились в лес. Изнуряющая жара уже с раннего утра стиснула город. София варилась в собственном соку из бензинового духа, дыма от пекарен и запаха раскаленного асфальта.

В лесу были и ручьи, и родники, из которых они пили ледяную воду. Доходили до высокого водопада, а оттуда по каменистой тропе шли еще выше, к горной хижине, а оттуда к ресторанчику. Как раз успевали к обеду. Так они делали всегда, а в тот день Александр почему-то поторапливал, забегал вперед, хотя Богне хотелось идти рядом. Это стало, в конце концов, ее раздражать, у нее испортилось настроение, и она начала нарочно притормаживать. Богна не выносила, когда кто-то пытался ей указывать.

Это стало их первой серьезной размолвкой. Он и вовсе ее оставил на тропе, устремившись вперед. Она остановилась, прикидывая, идти вперед и устроить ему разнос или спуститься с горы. Богна потопталась на тропе, сорвала травинку в раздумьях. Но решила, что оставаться голодной из-за этого болвана не будет. Надо передохнуть и перекусить.

Поднявшись к ресторану, она не увидела Александра в пестрой толпе туристов с рюкзаками и в парусиновых оранжевых и красных кепках с синими и зелеными козырьками из пластика. Зеленые и синие тени лежали на лицах людей, и Богна со смехом подумала, что эта группа с Марса. Настроение чуть улучшилось. Тем более ей вдруг пришла в голову вполне здравая мысль, что у Петрова заболел живот, а он просто постеснялся сказать и припустил к ресторану.

Однако когда она зашла в зал, то увидела, что Александр сидит за самым дальним столиком у окна с незнакомым очень молодым мужчиной в толстой шерстяной английской темно-синей кофте на пуговицах. Она видела его в пол-оборота. Отметила женским взглядом, что незнакомец красавчик, с правильными чертами лица, светлыми волосами, аккуратно причесанными. Богна подумала сперва, что он немец. Замерла в нерешительности. Из-за него, что ли, Петров бежал так, что пятки сверкали?

Богна заметила, что Александр напряжен. На столе между собеседниками лежала газета. Приближаясь, девушка услышала, что они говорят по-английски. У красавчика произношение было великолепным, классическим.

— Встретил знакомого, — Александр вскочил так резко, что едва не опрокинул пластиковый стул на металлических ножках, пронзительно заскрежетавший по кафельному полу.

Англичанин привстал и кивнул Богне, взглянув на нее холодными голубыми глазами. Он, в отличие от Александра, нисколько не взволновался. Спокойно подвинул в сторону Петрова газету. Богна заметила перстень на его длинных цепких пальцах. Камень, вправленный в перстень, вызывал странные ассоциации — абсолютно белый, непрозрачный. Словно глаз без радужки.

Александр крепко схватил Богну за локоть и потащил от стола. В эту же минуту он сгреб газету другой рукой, царапнув ногтями по столешнице.

Смущаясь, он признался, что и в самом деле у него прихватило живот. А когда он вышел из туалета, то увидел знакомого. Подсел к нему, пока дожидался Богну. Александр сказал, что знает его шапочно, видел пару раз в посольстве на приеме.

Через несколько дней Александр, чтобы загладить свою вину перед Богной, подарил ей браслет с рубинами. Она все еще дулась на него за то бегство по лесу.

Этот браслет единственное, что осталось от Александра на память. Через две недели после той истории он скоропостижно уехал, даже не попрощался.

Были еще кое-какие подарки-мелочи, но во время переезда они затерялись. Только браслет уцелел. Слишком дорогая вещь, старинная работа.

Во все детали своего романа она не стала посвящать Руденко и Ермилова. Только о той встрече с англичанином и рассказала. Эти двое русских вызвали у нее доверие. Ей хотелось расспросить их об Александре. Как сложилась его жизнь без нее, каким образом он попал в Штаты. Но она так и не решилась. Она почувствовала, что с дальнейшей судьбой Александра связана какая-то тайна, и ей не хотелось те свои воспоминания, незамутненные, приятные и волнительные, смешивать с чем-то, возможно, неприятным, воспринятым с чужих слов.

Во время их пути по канатной дороге туман то рассеивался и становились видны с пугающей высоты склоны с клочками осевшего снега, то снова кабинка вплывала в мутное облако и туман облеплял окна, оставляя влагу на стеклах.

Когда Богна замолчала, Ермилов никак не мог собраться с мыслями. Неужели такое совпадение может быть? Или все сотрудники MI6 снабжены такими дурацкими перстнями с белым камнем? У Олега мороз пробежал по коже. Он повыше застегнул куртку.

«Наверное, в горах слишком холодно, — попытался унять здравыми мыслями дрожь Ермилов. — Этот Линли просто-таки преследует меня. Сколько же ему лет, если это в самом деле был он? В принципе, это возможно. Лавренев ведь до сих пор служит».

Едва кабина остановилась и служитель открыл дверь снаружи, Богна молча вышла, будто они не знакомы. Ермилов с Руденко шагнули на платформу следом и направились к выходу, чуть поотстав. Выйдя из здания, они увидели, как Богна устремилась к автобусной остановке. Сюда, наверх, ходил и автобус.

— Нам придется ждать следующего. Этот прибудет минут через пятнадцать. А следующий… Может, и больше часа надо ждать. Зимой они тут ходят редко. Пойдем в ресторанчик, перекусим и согреемся. Там и обсудим.

Руденко тоже выглядел озадаченным. Он работал на Кипре до недавнего времени, знал Ричарда Линли. И помнил, что английский разведчик носит перстень с белым камнем.

Но им не удалось спокойно поесть: позвонил Лавренев и предупредил, что цэрэушники, ходившие за Богной и упустившие ее из виду ненадолго, все же напали на ее след. И сейчас едут по канатной дороге следом за Богной.

— А я за ними, — добавил Лавренев. — Вижу две их макушки в кабинке впереди. Туман рассеялся.

— Ну и че? — раздраженно и, как показалось Олегу, обреченно сказал Руденко. За хамством он прятал озабоченность. — Мы уже расстались с нашей девушкой. Почему нам не вернуться сейчас по канатке или, на худой конец, на автобусе?

— Я видел, как они разговаривали с кассиршей и с парнем на платформе. Короче, с кем она ехала наверх, они знают. Поймут, что вы русские, сопоставят с тем, что я сегодня ушел от наблюдения, а это уже попахивает масштабной… Ну ты понял.

Лавренев имел в виду масштабную спецоперацию по выходу на связь с агентом. Цэрэушники могли так подумать. Руденко и сам пришел бы к такому же выводу, будь он на их месте. И подобные выводы ему не нравились. Он понимал, что внизу, в Симеоново, их будут ждать и на автобусной остановке, и около здания администрации канатной дороги.

— Они пребудут в Алеко минут через десять, — сказал Лавренев. — Я слегка загримировался, меня они не узнают. Да и не эти за мной ходят. Так что у вас фора минут десять — пятнадцать. Не исключаю, что сейчас наверх их архаровцы еще и на машине едут.

Руденко спрятал мобильный.

— Не суетимся, не привлекаем к себя внимание. Идем вон туда, — он указал на домик на краю площадки. — За ним есть тропа вниз, если я не ошибаюсь. Идем порознь. Я тебя там подожду.

Туман и здесь почти рассеялся. Даже солнце осуществило попытку просочиться сквозь плотную облачность. Начало припекать, хотя было все так же пасмурно. Пахло сырым снегом и мокрой хвоей. Пробираясь за угол домика, на который указал Алексей, Ермилов набрал воды в ботинки и к тому же задетая плечом еловая ветка устроила ему холодный душ из подтаявшего снега.

— А сейчас, Олег, быстренько ретируемся. — Руденко припустился вниз по тропе едва ли не бегом.

Ермилов хоть и играл в теннис и считал себя довольно спортивным, с трудом поспевал за Алексеем, поджарым, подсушенным сначала кипрским, а теперь и греческим солнцем.

— «Почто отступаем?» — цитатой из знаменитого фильма огласил окрестности Олег, еле удерживая баланс на скользкой тропе.

— Я в Болгарии никто. Скажут, к примеру, что я очень похож на серийного убийцу, находящегося в розыске. Под этим соусом задержат, а в камере будут с нетерпением ждать вовсе не полицейские, как ты понимаешь. А еще, не дай бог, спец по спецпрепаратам. Бр-р! — У Руденко от болтовни на бегу даже не сбилось дыхание. — Ты меня уже не первый раз втягиваешь в занятные истории. — Руденко едва не упал и выругался по-гречески. — Опять этот твой Линли! И уже совсем не смешно, — он увидел, что Олег улыбается.

— Это нервный смех.

Все-таки по дороге они по паре раз упали, замерзли, промокли, перемазались. Руденко, как оказалось, неплохо ориентировался на склоне Витоши, и это здорово облегчило им жизнь. Во всяком случае, они не плутали. Вышли в один из пригородных районов уже после обеда.

Ермилов хотел побыстрее добраться до их временного жилища, потому что его знобило и разболелась голова. Однако им пришлось пешком пройти через поселок и двадцать минут простоять на автобусной остановке, прежде чем они смогли хоть чуть согреться в салоне автобуса.

В Софию нахлынуло уже весеннее солнце. Город стоял в пробках, но это не мешало ему быть оживленным. Нисколько не статичным. И местные, и туристы, не столь многочисленные в это время года, сновали по улицам.

Когда Олег и Алексей добрались до квартиры, совершенно вымотанные, Руденко отправил Олега под горячий душ, а сам принялся готовить поздний обед. Жарил здоровенный кусок мяса, который они купили по дороге, проголодавшись от бега по горам.

Но из ванной Ермилов вышел совсем квелый, есть не стал, а улегся на тахту, укрывшись одеялом и покрывалом. Потрогав его лоб, как заботливая мать, Алексей побежал в ближайшую аптеку за градусником и жаропонижающими таблетками.

Намеряв температуру под сорок, Руденко заметил выглядывающему из-под одеяла Ермилову:

— Хилый ты, однако. По-моему, новость о Линли тебя подкосила.

— Да пропади он пропадом! — севшим голосом пожелал англичанину Олег. — Я скоро смогу написать о нем книгу-биографию, начиная с его юных лет и вербовки Петрова. Кто, думаешь, выступил инициатором? Ты — профессионал, как оцениваешь их встречу в горном ресторанчике? Говорит она о чем-то конкретном?

— Пей аспирин и спи. Потом обсудим.

— И все-таки, — Олег высвободил руку из-под одеяла и протянул ее за стаканом с растворенной в нем таблеткой аспирина, ежась от противного озноба.

— Это была не первая их встреча. Обычно во время первого контакта не дают деньги и не получают материалы от завербованного агента. Подготовительная работа проводилась. Почему встреча была такая сумбурная? Почему не побоялись присутствия Богны и тех, кто за ней ходил? А они не могли этого не замечать.

— Слушай, ну Петров не разведчик…

— Ага! — Руденко сбегал на кухню, притащил тарелку с мясом. Сказал извиняющимся тоном: — Я же не больной.

— Лопай, — разрешил Олег.

Он и смотреть на еду сейчас не мог. Голова кружилась и плохо соображала, однако он пытался удержать себя на плаву сознания. Но туман, который уже рассеялся на горе Витоша, словно преследовал его и заполз в голову.

— Он не разведчик, — вернулся к разговору Руденко. — Но парень ушлый. За ним и наши приглядывали, Лавренев ведь говорил. Что же выходит, дед все прохлопал? Да и цэрэушники тоже?

— А болгарские контрразведчики?

— История умалчивает. У деда есть старые знакомые, но те наверняка будут избегать общения. Боятся. Их и так преследовали, как и ребят из Штази. Меня сейчас больше волнует, как ты будешь домой добираться в таком состоянии.

— Собьем температуру, — был настроен оптимистично Олег. — Рассказ Богны хорошо записался? Может, еще раз прослушаем?

— Спи! — велел Руденко. — Я съезжу в посольство. Дам прослушать запись деду.

Он уехал. А Ермилов, пытаясь уснуть, ворочался, сопел, одолеваемый видениями в полусне. По канатной дороге в каждой кабинке ехало по шесть мужчин в плащах и шляпах, надвинутых на глаза. Олег пытался рассмотреть их лица, но туман застилал глаза, едва ему казалось, что вот сейчас, еще мгновение, и он увидит их. Наплывал туман, серый, липкий, как сгустки паутины. А значит, есть где-то паук, который ее плетет…

Понимая, что это бред, Олег пытался мыслить здраво, но и здравые мысли приводили его своей логикой, подогретой температурой, только к странному выводу, что таких больших пауков не существует в природе, а уж продуцировать столько паутины живое существо и вовсе не смогло бы. Он запутался в своей же «логике» и провалился еще глубже. Ему чудилось что кто-то огромный и белый с распростертыми руками повалился на него и давил всем своим чудовищным весом. Как статуя Иисуса из Бразилии. Слепили вспышки, словно его кто-то фотографировал.

Возникали обрывки мыслей, становившихся навязчивыми и густыми. Сумасшедший Петров, мечущийся по комнате с мягкими стенами, коварный фотограф, нанятый цэрэушником, Линли, не стареющий, как неумолимый механизм, машина Ее Величества. Его перстень, как маяк, светил из темноты, в которой брел Олег. И свет становился все ярче и, в конце концов, превратился в ослепительный.

Ермилов поморщился и открыл глаза. Вокруг него хлопотала пухлощекая Нина Михайловна. Она, как многорукий Шива, только в женском обличье, трогала его лоб, уксусом терла ему виски, на грудь укладывала горчичники, мерила температуру, поила каким-то отваром…

— Я тебе реанимацию привез, — подал из комнаты громобойный голос Лавренев. — А то Лешка панику поднял. Помирает, говорит, полковник. Нет уж, извините, не в мое дежурство! А Нина если не залечит насмерть, то на ноги поднимет. У тебя же билет на завтрашний день. Так что полетишь, а там уже хворай у жены на руках.

«У Люськи похвораешь», — с тоской подумал Олег.

Пользуясь его беспомощностью, она начинает читать нотации: как ему продвинуться по службе, как, в конце концов, покрасить их финский домик на даче, как его достроить, чтобы не было так тесно, как воспитывать Петьку с Васькой… Лучше бы о вкусной и полезной пище… Хотя кое-какие здравые зерна в болтовне Люськи пускали ростки в слабом и податливом сознании Ермилова.

Уже через час после манипуляций Нины Михайловны больной смог сидеть и даже изъявил желание отведать чего-нибудь посущественнее отваров и таблеток. Однако ему прописали диету и сунули в руки чашку с горячим чаем и плошку с малиновым вареньем.

Когда Лавренев и Нина Михайловна, оставив рекомендации, удалились, Руденко, заметив, что взгляд Олега стал ясным и осознанным, поделился тем, что узнал от Ильи Николаевича.

— Когда Илья прослушал запись, он вспомнил, что перед отсылкой Петрова в Союз старлей довольно долго встречался с Богной. И никто не препятствовал. Наши остерегались ее высокопоставленного деда, а дед Богны, по-видимому, не хотел травмировать чувства внучки. И все ждали, когда попритухнут чувства. И вдруг как гром среди ясного неба явление деда Богны в посольство. Он пошел прямиком к послу, а тот вызвал атташе. Как рассказывает Илья, атташе вернулся малиновый. Пришлось даже звать медсестру, чтобы сделала укол от подскочившего давления.

Руденко прошелся вдоль окон на лоджии и задернул шторы.

— Так вот и я, и Лавренев, мы полагаем, что дед Богны испугался связи Петрова с англичанами. И поэтому ситуация именно так разрешилась.

— Ты считаешь, у этого родственника Богны были на руках задокументированные факты контактов Петрова с английской разведкой?

— Иначе сложно объяснить, чего так долго ждал дед Богны. Жаль, что он уже умер, а то мы бы заполучили свидетеля. Однако Илья не теряет надежды раздобыть информацию от старых местных гэбэшников. Остались у него связи. Если чего-нибудь надыбает, тебе передадут.

Утром Софию накрыл туман, сырой непроглядный. Открыв шторы на балконе, Ермилов ничего не увидел. Он потер стекло, решив, что оно запотело. Однако белесый морок не исчез. Олег даже подумал, что это продолжается вчерашний бред, но он чувствовал себя почти здоровым после взбадривающих процедур Нины Михайловны. От ее горчичников остались ожоги на груди и спине, даже рубашку было больно надевать.

До отлета из Софии Олег успел купить домашним гостинцы: несколько коробок лукума, розовое масло и кожаную темно-фиолетовую куртку для Люськи.

Запись разговора с Богной он осмотрительно отправил дипломатической почтой, чтобы не тащить с собой через границу.

Глава пятая

2002 год, США, федеральная тюрьма Си-Так, больничное крыло

Петрова наконец оставили в покое. Может, наблюдавший его врач счел опасным для его психического здоровья допросы. Нет, его жалеть никто не стал бы, и Александр это осознавал, пожалуй, лучше чем кто-либо.

Он давно понял для себя, что все спецслужбы — это твердокаменный механизм с несколькими подвижными узлами, но спрятанными глубоко внутри этого механизма. А снаружи бронебойный панцирь. Ничем его не прошибешь.

Сперва Петров считал, что так устроен только КГБ, но убедился, что и в других странах спецслужбы работают по такому же принципу. Войти внутрь можно, а дальше ты должен либо находиться на своем посту, в своей нише и четко выполнять команды, либо ты провалишься внутрь механизма и тебя уничтожит твоя же собственная система. Если бы не было этой жесткости, она бы перестала функционировать. Превратилась бы в сито, из которого вытекает все, что в него попадает.

Петров не был внутри системы, но соприкоснулся с ней и стал выдавать людей этой системы.

Так впервые он продал тех сотрудников, которые работали в Болгарии. Знал в лицо представителей и военного атташата и людей из резидентуры. Их фамилии, во всяком случае, те, под которыми они находились в командировке в Софии. В бытность в Конго ему еще некем было торговать, а тут он уже слегка оброс связями и опытом. Да и не с французами имел дело. Вышла на него спецслужба посерьезнее.

Джек. Этот, с холодным взглядом, представился именно так. Довольно молодой, но цепкий. И Александр сразу ощутил на себе эту цепкость. Словно Джек все время держал его за горло.

…В Софии вначале все складывалось как-то не слишком удачно. Скандалы с женой, которая подозревала его во всех смертных грехах, и небезосновательно. Душная атмосфера советской колонии, когда все друг за другом приглядывали, невозможно было ни с кем выпить, расслабиться, чтобы на следующий день об этом ни стало известно всем.

Вначале Петров старался быть крайне осторожным. Он почти не выходил в город. Дом — посольство, посольство — дом, магазин. Подспудно Александр ждал, что французы выйдут на него сами. Ведь они завербовали его в Конго и что же, затратив время и средства на вербовку, забыли, не отслеживали его перемещения?

Закралось подозрение, что они утратили к нему интерес, когда его не взяли в ГРУ. Но откуда бы к ним могли поступить эти сведения? Петров не исключал, что у них есть свои люди в Москве и они следили там за ним.

Это равнодушие со стороны французов больно ударило по его самолюбию, раздразнило аппетит. Он, может, отказался бы, если бы они снова сделали к нему подход уже здесь, в Софии… Так он утешал себя. Хотя в глубине души был уверен, что продал бы им сразу же все, что знал на тот момент. Он испытал своего рода удовлетворение тогда в Конго, когда его прижали и он вынужденно сдался.

Из принципа Петров решил предложить свои услуги кому-нибудь другому. Дождался счастливого момента, когда жена уехала в Москву, закатив напоследок очередной скандал с битьем казенной посуды. Осколок рассек ему руку, и Александр ходил на перевязки.

Уже подкатила весенняя жара, и рана на руке, довольно глубокая, мокла, никак не заживала, и у Петрова имелся отличный повод посещать местный госпиталь. Туда же наведывался англичанин из посольства, который залечивал в хирургии обожженную руку. Александр узнал об этом случайно. Сидел в коридоре, ожидая своей очереди, когда Бертон, так звали этого человека, вышел из кабинета, баюкая перебинтованную руку, бледный от боли после перевязки.

Петрову тогда и в голову не могло прийти, что Бертон не случайно появился в полутемном длинном коридоре, где пахло хлоркой и аптекой. К Александру тогда уже присматривались. Его заметили в компании Богны, его видели пьяным в ее же компании и в обществе ее друзей. Хотя Петров и старался избегать шумных компаний.

В любом случае сотрудники советского посольства, которые осмеливались вести себя таким образом, обращали на себя внимание сразу же. В первую очередь своих контрразведчиков.

Однако Петров опередил сотрудников MI6, искавших возможности подхода к нему и, как трудолюбивые пчелы, вившихся вокруг хоть и дурно пахнущего, но богатого на пыльцу цветка.

Петров осторожно расспросил у врача, что это за человек с мученическим лицом выходит каждый раз из кабинета. Узнал и как долго собирается Бертон приходить в госпиталь на перевязки. Врач сказал, что ожог серьезный и ходить к нему Бертон будет еще долго. (Врача умаслили немалыми деньгами, чтобы в его кабинете два раза в неделю по нескольку минут посидел англичанин и чтобы врач корректно проинформировал русского, если тот полюбопытствует.)

Уже к следующему разу Петров подготовил записку на английском с предложением своих услуг. Он зашел в госпиталь в тот день на ватных ногах. Каждый встречающийся ему по дороге к кабинету хирурга человек вызывал в нем подозрение, врачи мнились кагэбэшниками, переодетыми в белые халаты. Александр спрятал записку в пачку сигарет «Мальборо». Добравшись до места и усевшись на твердую банкетку у двери, из которой должен был появиться Бертон, Петров ощутил, как вспотел. По спине стекали буквально водопады.

В коридоре никого не оказалось в тот момент, когда от хирурга вышел с кислой миной англичанин. Оглянувшись напоследок, Петров как в ледяную воду нырнул, негромко сказав по-английски:

— Мистер Бертон, вы обронили.

Сунув ему в руку пачку сигарет, Александр юркнул в кабинет, не дав опомниться англичанину. Но тот и не думал протестовать или возвращать пачку, догадываясь, что русский сам дозрел.

Для англичан было рискованнее, если Петрова им подставляли, но предпочтительнее, если агент, на которого они нацелились, сам упадет в их объятия. Значит, он будет сговорчивее, окажется в роли просителя.

Ни в своем письме, ни позже, когда ему назначили первую встречу и на нее пришел Джек, Александр не сообщил о своем первом опыте предательства и отношениях с французской разведкой в Конго. Сначала он опасался, что, узнав об этом, англичане откажутся от него, а затем, по здравом размышлении, решил приберечь это на случай, если придется уехать за границу. Запасной и страховочный вариант. Он не будет иметь доступ к советским секретам, но сможет англичанам предложить себя в работе против французов.

Следующие несколько дней Петров ходил как во сне. Богна все время ловила его на том, что он ее не слушает и витает где-то в облаках. Александр объяснял ей это тем, что жена пишет, звонит, скандалит.

— Всю душу вымотала, — повторял он, положив голову Богне на колени.

Они устроились на веранде дачи, на тахте. Но это он называл загородный особняк дачей, как заведено в Союзе, а это была вилла со всеми удобствами, небольшим бассейном во дворе, в который иногда плавно падали листья с ближайшей акации, высушенные солнцем. Листья колыхались на поверхности прозрачной голубой воды, и это умиротворяло.

Вечером на веранде распахивали все окна и с горы Витоша тянуло вечерней свежестью, в то время как в черте города становилось только жарче. Раскаленные камни, бетон домов и асфальт отдавали накопленное за день тепло.

Заходящее солнце причудливо отражалось от оконных стекол дома напротив, и лучи его падали на огромное стеклянное, почти плоское блюдо, наполненное сочными, схожими по цвету с солнечным светом абрикосами.

— Чего ты боишься? Ну разведись!

— Она с грудным ребенком на руках. У нее отец влиятельный человек. Все начнут ее жалеть, а меня могут просто турнуть из партии, — Александр снял очки, прищурив чуть раскосые светло-голубые глаза. — И тогда мне будет закрыт выезд, все будет закрыто.

— Ну она же мегера! — горячо воскликнула Богна. — Все же знают, что она к тебе с самого начала относилась плохо. Капризная, вздорная баба!

— В твоих устах это звучит забавно. Если бы все было так просто…

Его посещали мысли сбежать на Запад. Александр мог остаться и в Конго, а оттуда перебраться в более цивилизованные страны. Но на тот момент без гроша за душой, на что ему было рассчитывать? Да и теперь… Надо сперва найти возможности себя обеспечить. Многое зависело от реакции англичан на его предложение.

И реакция последовала. Когда Петров снова ждал перевязку перед кабинетом хирурга, испытывая волнение от предстоящей встречи, он буквально трясся от нетерпения. Бертон вышел уже не с такой болезненной гримасой на лице. Остановился на мгновение около Александра и вернул ему пачку сигарет.

— Это ваше, — сказал он и быстро удалился по коридору.

Александр с недоумением зашел в кабинет к хирургу и даже не почувствовал боли при перевязке, настолько бурлил адреналин в крови.

Он еле дождался окончания процедуры, выскочил в коридор, добежал до туалета и заперся в кабинке. «Неужели англичанин просто вернул мне мое письмо?! Благородно! Или подвох?»

Петров высыпал сигареты дрожащими руками на крышку унитаза. Заглянул в пустую коробку, но ничего там не нашел. Ни своего письма, ни чужого. Александр обескураженно уставился на скатившиеся на пол сигареты. Вдруг его осенило. Он начал лихорадочно собирать сигареты и аккуратно отламывать фильтры до тех пор, пока в одной из сигарет не обнаружил записку на папиросной бумаге.

«Нас заинтересовало ваше послание. Предлагаем встретиться. Завтра приезжайте в археологический музей к 12.25. К вам подойдут. Сожгите записку».

У Александра перехватило дыхание от осознания, что завтра может начаться нечто новое и глобальное в его весьма посредственной серой биографии рядового старлея.

Музей располагался в старинном здании бывшей мечети Буюк-джамия, двухэтажном, с арочными окнами и характерными для средиземноморских мечетей и храмов стенами, сложенными из камней.

Александр купил билет и вошел в прохладное помещение. Если за ним кто-то и присматривал из своих или болгарских спецслужб, посещение музея не должно было вызвать у них подозрения.

Он ходил по музею минут пятнадцать, прежде чем к нему подошел сухощавый, мускулистый мужчина и заговорил негромко:

— Меня зовут Джек. Я от Бертона.

Они сели на скамью в одном из самых дальних от входа залов и довольно долго беседовали. Джек задавал ему массу вопросов и требовал максимально честных ответов. Во время разговора англичанин крутил на пальце перстень с неприятным белым камнем. Он назначил время и место их следующей встречи.

Этот Джек не произвел на старлея впечатление человека вежливого и заинтересованного в Петрове. Честолюбивого Александра просчитали уже тогда, когда сотрудники MI6 начали за ним наблюдать. Поняли они и то, что чем меньше придавать значения его персоне, тем сильнее он будет стремиться доказать свою ценность. А значит, будет приносить информацию, выжимая досуха все источники, к которым имеет доступ. Главное, фильтровать эти сведения, ведь в запале тщеславный русский может давать волю фантазии и домыслам. Стандартный опросник для агентов заключал в себе не только биографические вопросы, но и нес скрытый смысл, который расшифруют психологи и дополнят психологический портрет, строившийся до первого контакта лишь по внешним признакам изучаемого объекта.

«Объект» об этом не догадывался и бил копытом, подготовив к следующей встрече информацию. Правда у него хватило осмотрительности и ума, чтобы не выдавать сведения на гора, а очень и очень дозированно.

И встречи продолжались, причем безопасность контактов обеспечивали сами англичане.

Когда очередной день связи назначили в ресторанчике на горе Витоша, это была уже пятая встреча. Прижимистые англичане обещали наконец заплатить первый гонорар.

Воспользовавшись их советами, Петров отсек преследователей — и своих, и цэрэушников. Однако болгарских товарищей скинуть Александру так и не удалось, наверное, в силу того, что они знали местность гораздо лучше. Но ни Петров, ни Джек не знали о соглядатаях.

Воодушевленный первым гонораром, Петров никак не ожидал подвоха от своего руководства, военного атташе, который вызвал старлея и огорошил тем, что ему придется срочно уехать. Атташе отчитал его как сопляка. Он напирал на то, что Александр запутался в бабах, наплевал на свою карьеру. Да еще связался с внучкой высокопоставленного болгарского деятеля.

Александр вернулся в свою квартиру, пытаясь проанализировать, что же сейчас произошло. Но мысли скакали галопом. Петров никак не мог успокоиться. Скинул с крышки шкафа на пол чемодан, стал кидать туда вещи, а потом так шарахнул кулаком в шкаф, что пробил дверцу.

Однако тут же он задался вопросом, почему дед Богны столько времени молчал и только теперь обратился к руководству с жалобами на аморальное поведение советского специалиста? Закравшиеся подозрения напугали его крепко.

Петров уже без эмоций стал очень быстро складывать вещи. Его до мороза по коже продирала мысль о том, что болгарские контрразведчики могли проинформировать советских коллег.

Попрощаться с Джеком и обсудить с ним перспективы работы в Москве Александр перед отъездом не успел. Да и не собирался. Испуг сковал его настолько, что ему везде мерещилась слежка. Он и помыслить не мог о том, чтобы искать встреч с англичанином. От страха ему в голову не пришло, что дед Богны не стал бы бросать тень на свою семью, рассказывая в советском посольстве о связях любовника внучки с сотрудниками английской разведки.

Через два дня Петров вылетел в Москву. Весь путь до столицы Союза он сидел в кресле самолета, вцепившись в подлокотники. Внутренне он готовился к тому, что в «Шереметьево-2» его встретят люди в деловых костюмах, подхватят под белы рученьки, заберут чемодан и сумку и препроводят в тюрьму.

Но в аэропорту его встречал только отец, удрученный их размолвкой с женой и высылкой сына из Софии.

Обнявшись с Александром, он сказал с грустью:

— Ну что же ты?

Невестка ему не нравилась, хотя он считал, как и большинство советских людей, что необходимо жениться по расчету. Теперь уже осознавал, что расчет оказался неверным и фатальным. Любви между молодыми людьми не было. Их отцы решили, что они притрутся, но лишь искры полетели во все стороны от такой притирки. Под вопросом в итоге оказались и семья, и карьера.

В ближайшие дни Александру предстояли разборки с женой и с руководством на работе. Отец смотрел на него с сочувствием, он-то считал, что его Сашку подвела под монастырь жена, а не походы в Болгарии по девкам.

Александр оставил квартиру жене и ребенку. Несмотря на то что его трепали во всех инстанциях, куда писала жалобы бывшая жена, он все-таки усидел на своей должности. Потому что и должность, и звание незначительные. Никогда так не радовала Петрова своя ничтожность, от которой он сильно страдал.

Он купил кооперативную однокомнатную квартиру. И затаился, понимая, что за ним после всех его эскапад в Болгарии должны приглядывать.

Александр сидел на службе в своем НИИ от и до, глядя на фанерную перегородку и на фотографию лыжника Николая Зимятова, завидуя ему.

Как просто — бежит себе человек на лыжах, снег искрится, поскрипывает, солнышко светит. И думать ни о чем особо не надо. Впереди его ждет неизбежный финиш. Другими тропами до него не доберешься. Только по прямой, по двум тонким колеям лыжни. Единственная проблема — бежать надо быстро. Тут все зависит от таланта.

А если его нет? Если на старте тебя придержали за свитер, если в дороге сломалась лыжная палка? Ты бежишь уже не с тем настроением, и солнце-зараза светит в глаза, и ботинки жмут, и хоть задыхаешься и пыхтишь на весь лес, а понимаешь обреченно, что придешь последним, ну, на худой конец, предпоследним, если за тобой будет ковылять совсем уж доходяга, еще более неудачливый, чем ты. И в это же время ты услышишь за поворотом ликование толпы, чествующей победителя.

Петров особенно остро ощутил все прелести жизни, вернувшись из Конго, доучившись в ВИИЯ и получив распределение в НИИ Минобороны, в то время как его товарищи оказались на более интересной службе. Чествовали других. И это несмотря на все его связи и способности.

* * *

За Петровым наблюдали. Он стал объектом оперативной проверки. Контрразведчики знали, что неравнодушие к слабому полу могло подвести любителя женщин под вербовку. И вопрос состоял в том, в каком статусе Александр вернулся: агентом иностранной разведки или обычным опростоволосившимся старлеем, запутавшимся в бабах.

Петров решил набраться терпения. Стабилизировать свое положение после скандального развода. Успокоить контрразведчиков, убаюкать их своим тихим, скромным поведением, сосредоточиться на работе и сборе информации, которой он в дальнейшем мог бы торговать.

Деньги, полученные от Джека, почти иссякли. Александру удалось продать доллары втихаря знакомому дипломату, и это в самом деле не стало достоянием контрразведки. Петров напивался чаще чем обычно в эти месяцы, так он мог хоть ненадолго заглушить те воображаемые овации, какими встречали чемпионов, обошедших его давно уже на вираже.

Его бесила колея, в которую он угодил. Накатанная кем-то и указанная ему как единственно верная. Александр желал себе другой жизни, не конкретизируя, просто другой. Да он и не сумел бы конкретизировать — не знал чего хочет. Просто каждая клетка его тела протестовала против обыденности, рутины его нынешнего существования.

Рядом с Богной на вилле ее деда он был почти счастлив. Эта безбедная свободная жизнь, никаких обязательств — практически его идеал. Но утратил он все безвозвратно.

Иногда Петров часами метался по своей полупустой комнате, расшвыривал книги — их у него было не так много, купил, скорее, по привычке. Дурацкие детективы с правильным до тошноты следователем и преступником-червяком, которого непременно в конце романа раздавит своей неумолимой пятой советское правосудие. Сосредоточиться на чтении он последнее время и вовсе не мог и не хотел.

Он никак не улучшал обстановку в квартире. Ему не хотелось ничего здесь делать. Женщин Александр сюда не допускал, стараясь ходить к ним. Петров желал обладать женщинами, и не одной, но не планировал их пускать в свою жизнь и в квартиру. Не сейчас, не в том, как он считал, бедственном положении, в каком теперь находился.

Петров с трудом пережил зиму. Он иногда ощущал себя тем червяком из детектива, которого уже раздавили, и он растекся по асфальту со всеми своими чаяниями и надеждами. Иногда казалось, что над ним только занесли подошву кованого сапога. Александр шкурой ощущал на себе взгляды незнакомых людей, подозревал, что за ним следят, и недоумевал, почему все длится так мучительно долго. Это сводило с ума.

К весне он испытал облегчение. Александр перестал беспокоиться от предчувствия беды и от излишнего внимания к своей персоне.

Контрразведчиков и правда начали уже поругивать. Дескать, оперативная проверка слишком затянулась. Старлей — пустышка, который не способен ни на что, кроме как лакать «Столичную», прогуливать зарплату по ресторанам, жить в долг или на подачки отца, спать со всеми девицами подряд, какие хоть чуть состроили ему глазки. Интенсивность проверки снизилась и, скорее всего, сошла бы на нет в ближайшие недели две, если бы не наступили вдруг очень жаркие дни, какие бывают весной.

Шпарило за тридцать. Осоловевшие от предвкушения каникул школьники таскались по улицам в своих синих формах нараспашку, так что ветер трепал углы красных пионерских галстуков. Выкатились на улицы желтые цистерны с квасом. И по дороге на работу в НИИ Александр то и дело останавливался, чтобы пропустить маленькую кружку за три копейки и послушать, что болтают работяги по пути на завод. Это умиротворяло. Они перли по своей колее, не задумываясь, не оглядываясь, не всматриваясь в туманную даль. Их вовсе не интересовало, что там ждет за лесом. Лишь бы по дороге стояли бочки с квасом, а еще лучше с пивом. Предел мечтаний!

Петров слушал их снисходительно, свысока, считая, что сможет сделать так, что для него проложат персональную лыжню, по ней он помчится один и оставит далеко позади и самых талантливых и самых успешных.

В выходные он собирался поехать на пляж на Николиной Горе. Сосны, дорожки, перевитые корнями, мягкие от сосновых иголок и засыпанные шишками, ведущие вдоль штакетников дач. Здесь же, ближе к реке, обитал и автор гимна Советского Союза с семейством, и многие деятели искусства и культуры. Они уже давно финишировали и наслаждались овациями. Петрову только предстояло. И он поспешал…

На плече у него висела фирменная адидасовская сумка с полотенцем, шлепками, бутылкой водки и пачкой сигарет.

Он договорился с девицей из магазина «Мелодия» встретиться на пляже. Тут, на отмели, и вода за жаркие дни прогрелась, и в волейбол можно поиграть, а главное, как сказала Светка, торговавшая пластинками, сюда приходили загорать и купаться американские дипломаты из посольства США.

Ради американцев Петров и выбрался на Николину Гору в воскресенье. Он решил подобраться к цэрэушникам поближе и при возможности передать пачку сигарет, в которую заложил записку с письмом.

На пляже и в самом деле оказались американцы. Он слышал их болтовню, расположившись поблизости. Узнал, что одного из них зовут Питер.

Александр считал американцев тупыми, но выбор у него был небогатый. Удобнее всего было контактировать с ними. Он успел убедиться в легкомысленности французов и в жесткости англичан. Те выжмут как лимон, а платят скупо.

Петров понимал, что за американцами следят. Их не отпускали из-под наблюдения ни на минуту. Поэтому приходилось быть крайне осмотрительным. Никаких контактов и даже попыток заговорить на пляже он делать не стал. Лежал рядом, накрыв голову газетой, и сосредоточенно прислушивался, вычленяя из пляжного гвалта английскую речь.

Они обсуждали, куда пойти вечером. Болтали о всякой чепухе, обсуждали прелести девиц, загоравших на пляже. В конце концов, тот, которого звали Питер, решил вечером посетить ресторан гостиницы «Советская».

И уже в шесть вечера Петров, обгорев на крепком весеннем солнце, сидел в ресторане. Ему снова пришлось взять в долг, чтобы оплатить ресторан, и по этой же причине он пошел туда один, дабы не тратиться на очередную шалаву.

Около ножки стола он пристроил свой дипломат, в котором лежала пачка сигарет с письмом внутри. Пытался есть, но то и дело давился и принимался кашлять. «Ну придут они, — думал он, ковыряя вилкой салат, — а как к ним подойти? За ними смотрят. Даже если изобразить пьяного и, проходя мимо, качнуться над столом, скинуть пачку сигарет — заметят. Возьмут тут же на выходе из ресторана или следить будут. Копнут про меня, всплывет история с Болгарией… — Он обхватил голову руками. — Или дождаться когда в сортир пойдут? Ну так гэбэшники и туда сунутся».

Американцы все-таки пришли. Но были в компании с двумя женщинами, вероятнее всего, женами. Быстро деловито поели и ушли через часа полтора. Все это время Петров методично напивался, не зная как быть. Незаметно для себя налакался так, что забыл дипломат в ресторане.

Едва глаза продрал, вспомнил про дипломат. Выскочил на улицу, поймал такси, домчался до гостиницы, но, пока ехал, в голове прояснилось, и он так и не сунулся в ресторан. Чутье его не обмануло. Официанты тут работали ушлые — имели дело в основном с иностранцами, селившимися в гостинице. А этот контингент мог принести им как большие чаевые, так и крупные неприятности. Они сдали дипломат куда следует.

Никак невозможно было определить, кто хозяин дипломата. В руках контрразведчиков оказался только образец почерка и отпечатки пальцев неизвестного, предлагавшего свои услуги американской разведке. Петров таким образом составил письмо, что возникали сомнения, где именно работал или служил автор письма. Он предлагал сдавать ЦРУ как известных ему сотрудников ГРУ, так и сотрудников КГБ и МИД СССР.

Неделя прошла беспокойно для Петрова. Он вздрагивал от каждого телефонного звонка и дома, и на службе. Ему казалось, что каким-то немыслимым образом его все-таки вычислят по письму.

Александр опасался, что погода испортится к выходным и американцы не приедут на пляж. Но уже настоящее лето пришло в Москву, и все москвичи устремились на подмосковные пляжи.

В этот раз Петров поджидал американцев на волейбольной площадке, откуда хорошо просматривалась автомобильная стоянка. Американская заграничная машина сразу бросалась в глаза среди «жигулей», «москвичей» и «запорожцев». За ней приволоклась серая «Волга» с молодыми крепкими ребятами в светлых брюках и рубашках с небрежно закатанными до локтя рукавами.

Сидя на траве и наблюдая за игрой, Петров дождался, когда и американцы, и сотрудники наружного наблюдения удалились к воде. Но в «Волге» оставались водитель и еще один оперативник. Он вышел из машины размять ноги, облокотился о крышу машины и о верх открытой дверцы и курил.

— Дайте сыграть! — Петров вскочил и сунулся в одну из команд волейболистов.

Схватил мяч и пошел подавать. Словно ненароком подал очень неудачно — мяч улетел на стоянку как раз под машину американцев.

— Сейчас, сейчас, — засмеялся Александр, — сам принесу.

Он рысцой направился к «Мерседесу». Незаметно бросил в приоткрытое окно рядом с водителем спичечный коробок. Американцы всегда оставляли в своих машинах опущенным одно из стекол, как почтовый ящик для инициативников.

Петров подобрал мяч, вскинул руки радостно и крикнул громогласно, чтобы все услышали:

— Нашел!

Он еще с полчаса играл в волейбол, купался и неторопливо пошел вверх к автобусной остановке, закинув за спину спортивную сумку.

2002 год, г. Москва

Олег включил и выключил настольную лампу. Григорьев, сидящий за письменным столом в своем углу, зевнул и потянулся.

— Домой пора, — Ермилов глянул на черное окно, отражавшее кабинет. — Слушай, все-таки непонятно, как же прохлопали их первый контакт на пляже? За американцами ведь смотрели.

Вадим пожал плечами и откинул волосы со лба. Он почти что наизусть знал дело оперативной разработки Петрова.

— Прохлопали многое. Ловким оказался этот Петров. После того как он подкинул в машину письмо, Питер Сэмлер, советник экономического отдела, в следующий раз, когда пришел на пляж, срисовал старлея по приметам, которые тот указал в письме. Они одновременно подошли покупать пончики к лотку.

— Я бы не отказался сейчас от тех пончиков, посыпанных сахарной пудрой… — размечтался Олег.

— Вот там, как потом во время допроса признался Петров, Сэмлер и передал ему условия следующей встречи. Он был в тот день с Дэнисом Макмэхэном на пляже и в записке сообщил, что на встречу придет уже не он, Питер, а этот его американский коллега, цэрэушник — третий секретарь административно-хозяйственного отдела посольства Штатов. В следующую встречу Дэнис зарыл в песок спичечный коробок с заданиями для их будущего агента. Позже передали старлею миниатюрный фотоаппарат «Минокс», кассеты к нему, инструкции по связи, шифроблокнот. Они готовились к долгой и плодотворной работе, не догадываясь, что Петров уже «девушка с прошлым». Собственно, и наши об этом тогда не догадывались.

— Стало известно об утечках? — понял Ермилов.

— Спохватились в ГРУ. Он их сотрудников сдавал по старой памяти, поскольку со многими действующими сотрудниками был знаком еще по институту. Стали искать, откуда потекло, всплыла и записка из дипломата. Выбрали тех, кто являлся носителем информации, которая утекла на Запад, сличили почерки, а дальше дело техники, — Григорьев спохватился, скинул с себя сонливость, навеянную погодой и концом рабочего дня, и куда-то вышел из кабинета.

Олег снова включил и выключил настольную лампу, жмуря голубые глаза, как старый кот.

Почти весь сегодняшний день с перерывами на обед и другие дела Ермилов с Плотниковым мозговали, какую информацию подсунуть Морану, чтобы вывести на встречу не только его, но и сотрудника посольства. При этом приманка должна быть настолько хорошей, чтобы они выползли на контакт, а с другой стороны — не хотелось им предоставлять ценную информацию, которая может и самим еще пригодиться.

Вот и сейчас неуемный Плотников позвонил по внутреннему телефону.

— Зайди-ка, — велел он и тут же бросил трубку.

Встретил он Ермилова у двери в свой кабинет, зашел вместе с ним, хлопнув Олега по плечу:

— Надо чего-то решать. Завтра тебе Майкл назначил встречу? Чем мы рискуем, если американцы утвердятся в своих подозрениях насчет двурушничества Петрова? — Плотников задумчиво постукивал себя по кончику носа карандашом.

— Петровым. Петровым мы рискуем. Он свое отсидел, перед нами чист, но что-то не жалко мне его, — Олег втянул шею в плечи по-черепашьи. — Вот Богну жалко. Она одна и любила этого… По-настоящему. До сих пор беспокоится, как там Саша?

— Любовь зла… — выдал сакраментальное шеф и, едва не попав себе карандашом в глаз, зло откинул его. — Американцев не слишком удивит, что он подлец. Они только с такими и работают, с отбросами со сдвинутой психикой. Ну это все лирика! Самого главного у нас нет! Не предлагает тебе наш Моран работать на ЦРУ. Почему? Ты — пьяница и не внушаешь ему доверия? Не представляешь для него интереса? Или он не уполномочен предлагать? Может, ему показать «звериный оскал капитализма»?

— В каком смысле? Это что-то из нашего советского прошлого? Вроде кузькиной матери?

— Ну, — засмеялся Плотников, — это мы им всегда успеем показать. Я подумал о том, что пора тебе проявить себя. Продемонстрировать Майклу, что ты не совсем уж такой простачок-разгильдяй, каким пытался казаться все это время. Задействуем нашу Кирилову, выдадим ее за Карпушкину.

— Мне бы хотелось одному довести это дело до логического конца, — набычился Олег.

— Было бы чего доводить! — Плотников раздраженно собрал разбросанные по столу карандаши и ручки и с треском засадил их в стакан. — Надо кинуть ему жирную приманку, чтобы он начал с тобой работать не как с коллегой-корреспондентом и не втемную, а как с агентом. Сечешь разницу?

— Что в роли приманки? Они ведь не знают и того, что Петров охотно согласился участвовать в следственном эксперименте. Может, этим заманить?

Григорьев рассказал, что задержанный сотрудниками военной контрразведки в аэропорту Петров сдался морально, сразу и безоговорочно. Он выдавал клише навроде: «Каюсь, хочу искупить, я предал Родину и оправданий мне нет и быть не может». На жалость бил. Никакого раскаяния в этих словах не было. Так же «пламенно» он выступал по окончании следствия и на суде.

Конечно, не поэтому, не из-за насквозь фальшивого, но все же раскаяния, ему не назначили высшую меру наказания, а в большей степени из-за его участия в игре с цэрэушниками. Он почти целый год добросовестно пичкал их дезинформацией.

…В одну из таких встреч, когда было принято решение провести задержание с поличным и завершить «игру» на высокой ноте, под приглядом сотрудников КГБ Петров нанес помадой черту, парольный знак, около доски объявлений.

Назначенная таким образом встреча на Даниловском кладбище состоялась тем же вечером. И послушный Петров выехал на связь с американским разведчиком, получил от него новую порцию инструкций и ручку для тайнописи.

Контрразведчики все фиксировали: снимали и записывали. Были готовы к задержанию с поличным цэрэушника, сотрудника резидентуры посольства. Однако на встречу пришел неизвестный. Сразу его никто не смог опознать и задерживать остереглись. А вдруг не американец, а вдруг не из резидентуры? А когда довели его до посольства, узнали в замаскированном человеке Макдональда — заместителя резидента ЦРУ, первого секретаря политического отдела посольства. К тому же он ухитрился вместо десяти обещанных тысяч всучить Петрову только две.

Припрятать деньги Петров не мог — получал их под видеокамерой. А потом конверт тут же изъяли, и следователь гонорар пересчитал. На восемь тысяч Макдональд нагрел Петрова. Мелочный, однако, попался, не доложил в конверт деньги. А на что американец рассчитывал? Не знал ведь, что Петров уже давно под колпаком, планировал и дальнейшее сотрудничество. Или надеялся, что человек, продавшийся сам и продавший Родину, постесняется предъявить претензии?

Нет, так не работают с ценными агентами. Они ни во что не ставили Петрова. Хотя его информацию заглатывали жадно. Особенно ту, что шла, как они полагали, с Дальнего Востока.

Перед арестом старлея и в самом деле собирались перевести на Дальний Восток, понимая, что он совершенно зарвался. На службе Александр вел себя смирно, но уже все сотрудники НИИ знали — он пьет по-черному в нерабочее время, гуляет так, что пыль до небес.

Именно этот разгул и стал причиной плотной разработки Петрова контрразведчиками. Взяли его вовремя…

— Петр Анатольевич, можно? — заглянул в кабинет Григорьев. — Разрешите обратиться к полковнику Ермилову? — Когда Плотников кивнул, Вадим сказал: — Олег Константиныч, вас вызывают по спецсвязи, — и добавил многозначительно: — Из Болгарии.

— Доложишь, когда переговоришь, — Петр Анатольевич посмотрел на Вадима недовольно. — Оба зайдете. И нечего смотреть на часы! — заметил он робкое поползновение Григорьева. — У нас ненормированный рабочий день.

…Олег сразу узнал голос Лавренева, оглушивший невероятно. Одно дело слышать этого Шаляпина в комнате и совсем другое, когда он орет в трубку. Ермилову даже показалось, что его поредевшие волосы зашевелились от звуковых колебаний.

— Олег Константинович, приветствую! Как твое здоровье? Нина велела кланяться. Говорит, положительный парень.

— Спасибо! — сдержал смешок Олег. — И ей поклон!

— Отправил я тебе запись одного занятного разговора с бывшим болгарским коллегой. Он был свидетелем кое-какой встречи в горах. Ты догадываешься, о чем я?

— Само собой. Только вот письменные показания этого коллеги получить бы… — Ермилов ожидал услышать нечто вроде мечтать не вредно, однако Лавренев из трубки пробасил:

— Направляются к тебе малой самолетной скоростью вкупе с аудиозаписью. Завтра получишь. Коллега попался злой на нынешнюю власть, да и на цэрэушников, которые вьются тут. Пошутил еще, что если его показания русские обнародуют, то он, пожалуй, в Россию эмигрирует. Попросит политического убежища.

— Спасибо вам, Илья Николаевич. Вы даже не представляете, как это к разу! Как там в Софии?

— Солнце вовсю. А в Москве?

— Так солнце же у вас, — пошутил со вздохом Олег.

Плотников выслушал новости, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на небольшом округло наметившемся животе.

— Спать охота, — вдруг сказал он неожиданно. — А жена взяла моду таскать меня по театрам и концертам. Под музыку или монотонные голоса со сцены так сладко спится. Жена обижается… — Петр Анатольевич вздохнул.

Ермилов понимал, что шеф, болтая о ерунде, пытается обдумать полученную информацию.

— И все-таки надо решаться на что-то. Я завтра с утра должен буду доложить руководителю Департамента и получить добро. Но необходимо выйти к начальству с конкретным предложением, которого мы пока не имеем.

— Надо пообещать Майклу неопровержимые улики, подтверждающие двойную игру Петрова, — сказал Вадим. — Это то единственное, на что он клюнет, и только тогда выведет на контакт с Гавриловым сотрудника резидентуры.

— Так в том и состоит вопрос, какие улики нам не жалко. Что на кону? — Плотников с грустью на лице пошел к кофеварке, стоящей на подоконнике. Ему хотелось спать, а не взбадриваться, но он собирался взбодриться вместе с переглянувшимися обреченно Ермиловым и Григорьевым.

Григорьев, несмотря на свой внешний невзрачный вид, флегматичный норов и заниженную самооценку, обладал несомненными достоинствами — женой-красавицей, в прошлом мастером спорта международного класса по художественной гимнастике, тремя дочками и двумя черными котами. Он рвался домой всей душой, а ясноглазый Плотников и нудный Ермилов, дотошный, как учитель греческого в дореволюционной гимназии, встали на его пути. Вадим уже понял, что эта парочка спелась.

— На кону? — переспросил Олег, поморщившись. — Мы можем взять Майкла и сотрудника резидентуры на вербовочной работе с поличным.

— Ну выдворим мы и того, и другого, — скучным тоном сказал Плотников. — Хотя Майкла, может, удастся посадить и обменять в будущем на кого-нибудь ценного, нашего. И что дальше? Пришлют нового сотрудника в резидентуру, и это осложнит жизнь операм из американского отдела.

— Есть варианты? — Вадим пожал плечами. — А почему вы думаете, что Майкл приведет известного нам разведчика, скажем, Стива Риверу? Потому что он был задействован в этом деле? Скорее всего, это будет разведчик глубокого прикрытия. Они же захотят работать на перспективу. Про Петрова забудут, когда у них на горизонте замаячит наша Кирилова — она же майор Наталья Карпушкина. Это серьезно… Ну чего вы смеетесь? — он вытянул губы трубочкой, чтобы самому не засмеяться. — Я имею в виду, что офицер ФСБ, да еще из Центрального архива, — лакомый кусочек для ЦРУ.

После слов «лакомый кусочек» засмеялся уже и Вадим.

— Ну вас! — махнул он рукой. — Серьезные же люди, полковники. А туда же!

— Что, если посулить им Петрова, но не сдавать? — вдруг спросил Ермилов. — Вывести их на конспиративную встречу, чтобы все по-взрослому, а мы с фигой в кармане явимся. Скажу, к примеру, что есть показания одного болгарина, — Олег задумался. — Допустим, моя Карпушкина давала мне стенограмму показаний болгарина о встрече Петрова с одной спецслужбой, конкретизировать не буду, с какой именно. Но не с ЦРУ. А чтобы обосновать, что стенограмма да и сама запись уже находятся в архиве, можем изменить дату беседы с болгарином. Допустим, она состоялась год назад, — он потер шею. — Нет, напрямую выводить на Кирилову его не стоит.

— Ну конечно, тебе охота самому, с шашкой наголо! — заметил Плотников.

— Да я не к тому! Глупую Карпушкину я использую в своих наглых журналистских целях. А она — влюбленная дурочка, мне таскает секретные материалы с одним условием — писать статьи так, чтобы не вывести на источник утечки. Она мне доверяет, потому что я сотрудник газеты «Красная звезда», офицер. Она — моя давняя любовь, еще, скажем, со школы, и помогла с переводом в столицу. Кому я заштатный сотрудник дивизионки здесь нужен? Выложить такую легенду Майклу. И намекнуть, что я за бабки на многое готов. Мне же надо Карпушкину обхаживать. А уже она для меня горы свернет и с другими фээсбэшниками запросто сведет.

— Руководство не одобрит, — засомневался Вадим. — Скажут, зачем засвечивать действующую сотрудницу? Кирилову, которая будет изображать Карпушкину.

— А мы и не будем засвечивать. Карпушкину наш Гаврилов использует втемную.

Теперь хихикнул сам Ермилов. Но тут же посерьезнел:

— Вот я все думаю, есть смысл нам сейчас сдавать Петрова?

— Хороший вопрос, — оживился Плотников. Он достал из шкафа три чашки и налил в них кофе. — Он нам не нужен. Вообще. Потому мы и выпустили его в Штаты.

Петр Анатольевич протянул чашку на блюдце Вадиму, но тот замахал рукой.

— Я сегодня собираюсь еще поспать, как и положено нормальным людям, — возмутился Григорьев.

— Ну-ну, — снисходительно кивнул Плотников, отпив кофе. — Так то ж нормальным… Петров нам не нужен, я подчеркиваю это. Поэтому нам нет никакого интереса в том, чтобы дать ЦРУ сведения, дискредитирующие агента в их глазах. Если они их получат, Петров или будет сидеть до конца жизни, или, что наиболее вероятно, его прикончат, обставив это, как водится, таким образом: якобы коварный КГБ сводит счеты с предателем. И кто же в таком случае выиграет? Не мы. Судьба предателей так или иначе предрешена. Есть равновесие в этом мире, что ни говори. Предал, значит, сгинет либо от пьянства, либо от рук своих же хозяев, которые разыграют его как мелкую карту в большой игре, либо покончит с собой, либо угодит в психушку. Надрываются ребята-изменники, ведь трудно предавать Родину. Вот и этот умом, говорят, тронулся. Может, симулирует, чтобы жалость вызвать, а может, и правда того… — Плотников покрутил пальцем у виска.

Он допил кофе, достал пиджак из шкафа.

— Чего сидим? Расходимся по домам. Алгоритм действий мне ясен. Утром я получаю санкцию руководства. Ты, Олег, выводишь Майкла на откровенный разговор. Уже без возлияний, серьезно. Ждем их реакции и действуем. Думаю, хорошо бы фотография девушки в форме ФСБ оказалась у тебя в бумажнике. Для достоверности. Вадим, займись этим. Только девушку подбирай не из фотомоделей, а какую-нибудь более приближенную к нашей действительности.

— Хотелось бы посимпатичнее, — вмешался Олег. — А то Майкл не поймет, почему я с ума по ней схожу и готов Родину продать.

— Как правило, с ума сходят не по красавицам. Чем-то другим они цепляют, — философски заметил Плотников и вздохнул.

— Это что-то личное, — покосился на него Вадим. — А мы найдем роковую девицу… Впрочем, это технические вопросы. А чем конкретно он должен заманивать Майкла?

— Петров. Все тот же вопрос на повестке. Почует наш Гаврилов, что Майкл после слов о Карпушкиной клюнул, чтобы усилить эффект, скажет, что слышал собственными ушами запись показаний болгарина. Когда писал статью о предателе-старлее, использовал массу материалов из того же животворного карпушкинского источника. Мы ведь это обсуждали… — Плотников достал из шкафа свое черное пальто. — Уматывайте!

Ермилов пропустил вперед Григорьева, а сам задержался в кабинете шефа.

— Петр Анатольевич, завтра я встречусь с Мораном. А послезавтра утром я бы хотел съездить на поминки. Отпустите меня до обеда?

— Что за поминки? — сочувственно поглядел на него Плотников.

— Год назад погиб в Чечне мой приятель. Вот и…

— Все зависит от того, как пойдет у тебя с Майклом. Если он возьмет паузу, то съездишь. На пару часов отпущу, — сочувствие шефа улетучилось. Он подтолкнул Олега в спину, выпроваживая в коридор.

— Туда ехать часа полтора, это в Пушкино.

— Зануда ты, Ермилов. Завтра решим.

Глава шестая

— Майкл, дружище, почему здесь? Это напоминает кладбище.

Они прогуливались по дорожкам между скульптурами в парке. Сюда свозили снесенные в начале девяностых памятники Ленину, памятники с советской символикой. Потом стали добавлять новые довольно странные скульптуры. Музей под открытым небом — идея, наверное, неплохая, но подбор экспонатов, порой спонтанный, напоминал или склад декораций разных эпох, или в самом деле кладбище.

Поддувал ветерок со вспухшей от раннего половодья Москвы-реки. Кое-где еще лежал под деревьями снег, сдувшийся и словно старавшийся, чтобы его не заметили. Авось удастся уцелеть… Но яркое солнце лезло везде настырно, и под деревья, с азартом отыскивало эти слежавшиеся рыхлые и потемневшие от московской копоти, некогда пушистые и красовавшиеся в бриллиантовом блеске остатки былой зимы. И растворяло в грязные лужи. Они стекали на дорожки, оставляя соляные разводы, испаряясь уже окончательно. Мокрая земля все время булькала, щелкала, чвакала, жила своей жизнью.

— Давно сюда хотел прийти. Мне приятель рассказывал. А тебе не нравится? Ты какой-то сегодня напряженный, — заметил Майкл.

— Тут как на кладбище. Это для тебя просто скульптуры, а для меня — мое детство, юность, молодость.

— Ты коммунист? — улыбнулся американец, закинув свой белоснежный шарф на плечо.

Он прогуливался в расстегнутой кожаной куртке, ветер растрепал его кок, добавляя ему сходство с Элвисом Пресли.

Олег засмеялся и промолчал, подумав о себе, что он и в самом деле старый и костный, раз сравнивает этого американца с Элвисом, а не с кем-то из нынешних популярных американских артистов или певцов, которых и не знает вовсе.

— Помнишь, ты говорил о Петрове? — Олег сделал вид, что запамятовал о договоренности написать о нем статью, да еще и о том, что уже получил за нее часть аванса. — Я тут узнал о нем кое-что сногсшибательное. Он, оказывается, и в самом деле был не так прост. Говорили, старлей, молодой, что он там мог знать…

Олег увидел на дорожке камень и вдруг по-мальчишески стал его гонять, словно футбольный мяч. Дал пас Морану, тот азартно, царапая и пачкая свои красивые недешевые ботинки, пнул камень в ответ и снова отбил посланный ему камешек. Они оба посмеялись.

— Будешь писать продолжение статьи? — вернулся к разговору Майкл. — Мы же хотели делать это вместе. Или ты передумал? — он деликатно молчал о деньгах. Пока.

— Я вот прикинул, а нужна ли она вообще? Ты понимаешь… — Ермилов помялся, поглядел на небо, словно ожидал что вот-вот там прогремит гром и не позволит ему договорить. — Ту информацию, что я получил… Как бы тебе сказать? Ты же не из болтливых?

— Как у вас, русских, говорят? Я — могила.

Они оба поулыбались, понимая, что разговор принимает какой-то не совсем ординарный оборот.

— Так вот, та информация, какой я владею, она не для широкого круга читателей, а, скажем так, для профессионального сообщества, если ты понимаешь, о чем я. — Убедившись, что Моран кивнул, Олег продолжил: — Более того, можно получить информацию и по другим вопросам, если они у кого-то возникнут.

Он помолчал, не наблюдая на розовощеком лице американца хоть какую-нибудь реакцию.

— Буду, наверное, разводиться. Надоело, — Ермилов почувствовал, что пока лучше отступить. — Денег нет. Жена достала звонками, просьбами. Пусть лучше получает копеечные алименты с моей зарплатки и оставит меня в покое. Наташка мне всю душу выгрызла. Сердцеедка, зараза! Со школы с ней то сходились, то расходились. Потом меня услали в дивизионку, а Наташка своей дорогой пошла. Это ведь она меня сюда вытащила, я там, в Мурманске, на себя руки бы наложил. Честное слово! Хочешь посмотреть? — Олег вынул из кармана бумажник, достал с трепетом ее фотографию. — Вот она.

— В форме? — чуть удивился Моран. Хотя знал, что пассия Гаврилова — майор ФСБ. — И что же она делает там, в вашем КГБ? Секретарша небось какая-нибудь? Красивая девушка.

— Бери выше, — Ермилов раздраженно отобрал у журналиста фотографию. — Только я тебе не скажу. Это секрет.

— Ну если предположить, что это она тебя снабжает информацией по Петрову, то она либо архивист, либо сотрудница военной контрразведки.

Ермилов опустил голову, надеясь, что ему удалось покраснеть при словах «военная контрразведка».

— В точку? — оживился Майкл. — Любопытно. Да это же клондайк для пишущего человека. Она может тебе давать хоть по чуть-чуть сведения…

— Сведения, составляющие государственную тайну? — подхватил Олег с иронией и долей испуга оттого, что разговор заходит в опасное русло. — Еще чего!

— Но она же дает тебе эти сведения? — мягко спросил Моран. — А если это станет известно компетентным органам?

— А ты докажи! — обозлился Олег, чувствуя, как его почти приперли к стенке, и радуясь этому несказанно.

— Расслабься! — Майкл хлопнул его по плечу. — Мне больше делать нечего, что ли?! Я же заинтересованное лицо. Мне нужен жареный материал про Петрова, чтобы заработать. Вот и все. Но ты, кажется, готов пойти чуть дальше? А что, если я сведу тебя с кем-то, кто готов платить на регулярной основе за все, что тебе наболтает эта твоя курочка Наташа?

— С кем?

— Ну не будь ребенком! Ты же хочешь заработать?

— Допустим. А ты будешь посредником? — Ермилов старался казаться жадным и этим вопросом намекал, что отстегивать Майклу процент от гонораров не намерен.

— Да нет. Вы станете сотрудничать один на один. Это ведь процесс почти интимный. Он очень серьезный человек. Ты догадываешься, что его вымыслами кормить не удастся? Что ты готов ему передать?

Олег почувствовал, как пот стекает по лбу, словно он и в самом деле сейчас, вот в этом весеннем парке, в центре Москвы, почти по-дружески беседуя с приятелем, американским коллегой-журналистом, собирается продать Родину.

— А что, если я скажу, что собственными ушами слышал записанные на кассету показания одного болгарина из их еще тогдашнего советского Комитета? Он работал в наружке и следил за Петровым. И события те, о которых рассказывает болгарин, происходили за несколько недель до отъезда Петрова в Москву. Петрова выслали домой. И причиной стало не только его аморальное поведение и пьянство.

— У тебя есть дубликат той записи?

— Допустим. У меня много чего есть. Наташка не боится мне давать эти сведения, потому что я — майор, у меня тоже есть допуск. И она уверена во мне. Да и у нас в газете цензура сомнительные вещи не пропустит. Но мне всегда легче писать, зная подоплеку дела. Я не подведу Наташку. Сам заинтересован, чтобы она продолжала там служить. Да и люблю ее, она мне всю душу вымотала. Так, глядишь, я капитал сколочу. Она уволится, и уедем с ней лет через пять отсюда, когда истечет срок секретности. А там уже можно будет многое говорить свободно, особенно если дадут гражданство. Вы ведь за это даете гражданство?

— Resident card[21]? Почему бы и нет? Но все зависит от того, как ты проявишь себя здесь. Ты понимаешь, что тот человек, который будет с тобой встречаться, он должен соблюдать осторожность.

— Да все я понимаю! Конспирация и все дела. Смотрели фильмы про шпионов.

Майкл оглянулся, нет ли кого поблизости, и выглядел испуганным.

— Ты в своем уме? Я тебе про конспирацию, а ты орешь как ишак. Это не шутки. Если ты будешь относиться к этому несерьезно, то не стоит и начинать…

— Майкл, да я пошутил, — теперь напугался Олег и пошел на попятную. — Что я, не понимаю, что ли? Все я понимаю. Думаешь, когда это состоится?

— Не знаю. Если ты хочешь серьезного к себе отношения, я тебе рекомендую, настоятельно рекомендую, взять с собой копию записи показаний того болгарина. Как ты сказал его фамилия?

— Я ничего не сказал, — насупился Олег. — Знаешь, как у нас говорят: дружба дружбой, а табачок врозь. Мне деньги нужны, Майкл. И более ничего. Я слишком долго жил в долгах, в нищете. В девяностые годы нам месяцами зарплату не платили.

— Как же ты жил?

— И детей кормил, и жену, которой тоже ничего не платили. Лучше не спрашивай. Спину сорвал — грузчиком подрабатывал. Ночами асфальт клал, на машине приятеля бомбил, писал статьи в коммерческие издания. А главное, все это как военнослужащий, по сути, не имел права делать. Вот так. Не жили, а выживали. Жена вся за эти годы измоталась. Она шила игрушки какие-то на продажу, вязала. В общем, семейный подряд. Но она уже для меня перестала быть женщиной. Так, партнер по выживанию, братуха, а не жена. И она это понимает. И вроде бесится, однако уже давно смирилась.

Пока сидел в редакции, Олег успел перекинуться парой слов с сотрудниками газеты. Даже сходил покурить вместе с ними, хотя и не любил курильщиков и кашлял потом полдня. Зато почерпнул истории из жизни военных журналистов образца девяностых.

— Безрадостно, — покачал головой Майкл. Опустил на нос солнцезащитные очки, как обычно, лежавшие поверх его кока.

Ермилов видел, что Майкл загрустил и расслабился. Он вряд ли сочувствовал выпивохе и разгильдяю Гаврилову, запутавшемуся с любовницами. Но ему стала понятна мотивация майора, решившего предоставить свои услуги иностранной разведке.

* * *

По дороге на кладбище «тойоту» Богданова обгоняли грузовики, заполненные грязным, слежавшимся за зиму снегом. За городом его еще хватало.

Олег сидел рядом со Славкой и пялился отрешенно в окно, пребывая мыслями где-то далеко. Полковник Богданов, здоровенный, едва умещавшийся на водительском месте, обнимал руль огромными лапами и напоминал одного из бандитов в мультике о капитане Врунгеле. Ермилов так подумал о Славке, но даже не улыбнулся. Слишком тягостно на душе было.

— Снег везут, — заметил Олег, чтобы хоть что-то сказать. — Прошлогодний снег…

— А Витьку не вернешь, — как будто бы невпопад ответил Богданов. — После поминок поедем в отряд. Там еще посидим.

— Без меня. Мне на службу. Подбросишь потом до метро?

Богданов, привыкший к работе Олега в Генпрокуратуре, считал по инерции, что друг и теперь работает по принципу — солдат спит, а служба идет. Хотя и тогда Ермилов не работал спустя рукава, просто у Славки существовало стойкое предубеждение о работе прокурорских. Проще говоря, бездельниками он их считал.

Славка не был пофигистом. Но любил посидеть с друзьями и полагал, что дела всегда можно отодвинуть на второй план. Слава даже переступил через свое военное десантное прошлое с битьем кирпичей о голову ради дружбы с Ермиловым и стал ходить с ним на большой теннис. Играл он так, словно дрова рубил, но Олегу приходилось попотеть, чтобы отражать его пушечные удары.

— Чего ты снисходительно улыбаешься? — сердито заметил Олег. — Говорю тебе, на службу мне надо.

— Мы теперь важные, мы теперь зазнались, — нагло прокомментировал Славка. Ермилов промолчал.

Он думал, как быстро объявится Майкл? Каким образом организует встречу с цэрэушником и кто придет на контакт? Стив Ривера?

Плотников получил разрешение на спецмероприятие и, возможно, задержание сотрудника ЦРУ. Петр Анатольевич выглядел вчера несколько взъерошенным после того, как Ермилов вернулся со встречи с журналистом.

— Нам нечем с ними торговать, — сказал Плотников. — Синица в руке лучше, чем журавль в небе. Так считает руководство. А я бы поиграл, — Петр Анатольевич вздохнул. — Хотя, конечно, есть риск. В случае разоблачения они свернут контакты с тобой. Да, у нас будут записи — аудио и видео, твоих встреч и с Майклом, и с тем, с кем он собирается тебя свести. Мы можем им предъявить обвинения и выдворить из страны. Но тогда не состоится позорное для американцев задержание сотрудника ЦРУ с поличным. Дилемма.

— Я бы потянул время, может, они меня снабдят шпионским снаряжением.

— Заманчиво. Но у тебя нет опыта оперативной работы.

— Так это и хорошо. У майора Гаврилова и не может его быть, — оживился Олег.

— А то, что Майкл просил тебя принести запись показаний болгарина на первую же встречу и фамилию болгарина пытался выведать — с этим как быть? Нет, братец, их на мякине не проведешь. Это американцы. Товар — деньги, деньги — товар. К тому же зачем они будут передавать тебе дорогостоящее шпионское спецснаряжение? У тебя твой источник под боком.

— Не смешно, товарищ полковник. Я ведь могу, например, подарить Наталье особую ручку. Она будет носить ее на работу, писать, читать секретные документы с ней в руках. Или какую-нибудь пудреницу со встроенным в нее оборудованием. Ну что я вам рассказываю! Вы лучше меня все эти трюки знаете. Что, уже не так смешно? А потом могу поменять пленку в ручке и кассету в пудренице, когда буду встречаться с Натальей у нее дома. В мою общагу она, конечно, приходить не станет.

— А кто тебе сказал, что у Натальи нет мужа? Встречаться вы будете в гостинице. Это я так тебе говорю, на всякий случай. Нам нет резона светить какую-то квартиру. Они могут спросить у тебя адрес Натальи. Так вот к вопросу об их требовании принести запись разговора. Мы же решили не выдавать им то, как Петров резвился в Конго и Болгарии. Поэтому, если контактер начнет прослушивать запись при тебе, он ее может и не забирать, они и так будут вести свою запись. Затем вычислят нашего болгарина, ему не поздоровится. Нет, мы не можем рисковать. А вот если задержим разведчика, изымем все, что при нем будет (а при нем стопроцентно будет оборудование), мы таким образом обезопасим болгарина, продлим жизнь Петрову. Его карту мы всегда успеем разыграть.

— А Майкл? Я так и не понял его роль.

— Он не разведчик, — покачал головой Плотников. — Его используют в подготовительной работе. Он, несомненно, имеет отношение к ЦРУ, но не кадровый разведчик. Он обхаживал Меркулову так же, как тебя. Готовил почву. Но переключились на Гаврилова, когда мы перекрыли ей канал получения информации. Этим каналом ты, по сути, и являлся.

Мысль о Меркуловой беспокоила Олега все это время. Она обратилась к нему за помощью, и стал раскручиваться маховик дела Петрова двадцатилетней давности, высверкивая из темноты небытия, казалось бы, сокрытые навсегда временем, все новые и новые обстоятельства предательства старлея, спаивая их накрепко причудливым узором с современностью.

«Как-то нехорошо с ней вышло, — думал Олег. — Я ее практически отшил. А почему, собственно, должен был с ней церемониться? И кстати, отшил для ее же блага. Вот парадокс — благодаря ей мы раскручиваем уже второе дело».

…Богданов повернул к церкви с основной дороги, и они поехали вдоль леса, в котором плотными рядам между деревьев стояли оградки и кресты.

Олег уже видел впереди машины собровцев, приехавших на поминки, и думал: «Вот Виктор погиб, исполняя служебный долг, голову сложил. Он не получал большой зарплаты, не жил в прекрасных условиях. По три месяца торчал в командировках на войне, чтобы получать хоть какие-то деньги — боевые, чтобы кормить и одевать восьмилетнего сына, которого воспитывал один. Теперь сын живет у бабушки… Пришло бы Виктору когда-нибудь в голову предать Родину? — у Ермилова даже мурашки побежали по коже от такой кощунственной мысли. Получивший звание Герой России посмертно, майор до последнего был настоящим офицером и человеком. — И сколько таких… В Великую Отечественную надрывались солдаты и офицеры, в голоде, в холоде, по пояс в ледяной воде, в грязи, в мерзлых окопах. А Петров тоже надрывался, здоровье попортил, рекорды ставил по предательству. И к сожалению, не он один такой».

Молча Славка собрал с заднего сиденья рассыпавшиеся гвоздики. Целую охапку, красных, восковых, ломких, пахучих. Разделили по-братски. Разложили их веером поверх осевшего за год могильного холма, будто земля тут вздохнула, принимая своего героя…

Стояли рядом, плечом к плечу, офицеры СОБРа, молчаливые, хмурые. Каждый вспоминал Виктора, но и думал о себе. Для них и жизнь продолжается, и участие в боевых действиях… Кого какая судьба ждет? А они стояли плечом к плечу…

Ермилов всегда чувствовал себя среди этих парней спокойно. Эта уверенность осталась с тех времен, когда в 96-м они его охраняли в Грозном, а Славка и вовсе жизнь ему спас.

После поминок Олег с недоумением вдруг почувствовал, что с трех рюмок водки сильно опьянел. Он даже растерялся. Сказалось нервное напряжение последних дней. Богданов выпил четыре и преспокойно сел за руль.

А Ермилов просто-напросто задремал на заднем сиденье. Проснулся только когда машина остановилась около ворот отряда под Долгопрудным. Олег выругался так, что Богданов, ожидавший, когда железные ворота откроются, обернулся ошалело.

— Ну ты даешь! Чего разорался?

— Я же просил! Вези меня в город! — возмущался Олег.

— Скажи спасибо, что я тебя подальше от начальства увез. Тебя же совсем развезло. Явишься такой косенький на службу, тебе и турнут из твоей ФСБ.

— Заботливый ты, Славка, когда не надо, — Ермилов выскочил из машины, загреб в ладонь снега, лежавшего еще тут в тени забора, и, оцарапавшись льдинками, потер им лицо. Он смутно помнил, что где-то здесь есть тропинка, ведущая к рынку и железнодорожной станции. Но туда еще топать и топать.

— Погоди! — Богданов догнал его, схватил за локоть. — Ну ты что? Сейчас тебя отвезет кто-нибудь из ребят. Я не могу. Мне надо тут еще дела порешать с командиром. В самом деле, Олег! Я же не нарочно.

— Еще как нарочно, — успокаиваясь, сказал Олег.

Он и так понимал, что приедет только к концу рабочего дня. Как в страшном сне. Ему часто снилось — начинает собираться на работу и никак не выходит. То одно не найдет, то другое, а за окном уже и темнеет. Опоздал.

Ермилов достал телефон и набрал Плотникова. Выбора не было, надо сдаваться.

— Петр Анатольевич, это Ермилов, — стараясь говорить уверенно и твердо, сказал он. — Я тут… Меня отвезти до города некому. Пока на электричке доберусь, уже поздно будет.

— Завтра с утра сразу ко мне. Получишь по первое число, — строго пообещал Плотников. — Мне не нужны сотрудники неорганизованные и недисциплинированные. Я велел тебе вернуться к обеду.

Он бросил трубку. Олег не отнес это целиком на свой счет, поскольку слышал голоса поблизости от шефа. Видимо, шло совещание. Но то, что ему завтра обеспечена головомойка, он осознавал с предельной ясностью.

Богданов подлил масла в огонь.

— А Люська твоя, наверное, рассердится, — он передернул плечами. — Хорошо, что я не женат.

Они снова сели в машину и въехали на территорию отряда. У здания штаба Слава припарковался и побежал в поисках попутки для обиженного Олега. А Ермилов в это время, воровато оглянувшись, достал сотовый и набрал номер Меркуловой. Она не взяла, и после трех гудков он хотел было отменить вызов, однако Олеся ответила.

— Я, наверное, не вовремя? — спросил Ермилов чуть охрипшим голосом.

— Да нет. Я уже дома. Что-то есть новенькое о Петрове? Вы ведь мне обещали, если помните, дать материал по этому типу. А Майкл так тот и вовсе пропал с горизонта.

— Олеся, а что, если нам встретиться?

— Без проблем. Приезжайте!

— Куда?

— Я же вам сказала, я уже дома. Тут и поговорим.

Олег молча переваривал услышанное. Он-то думал пересечься с ней где-нибудь в городе, посидеть, пока выветрится выпитое на поминках, да и настроение поминальное выветрится. А заодно переговорить с журналисткой, чтобы завтра, стоя перед ясно-голубым взором Плотникова, вооружиться хоть и соломенным, но щитом-доводом, мол, он все же зря времени не терял и успел порасспрашивать Меркулову о Моране детально.

Однако предложение бесшабашной Олеси ввергло его в состояние легкой прострации.

— Ну что вы там? Уснули, что ли? Это удобно. Мне удобно. Так приедете?

— Да я ненадолго, — промямлил Ермилов, мысленно соглашаясь с Люськой называвшей его обаятельным тюфяком, который не умеет общаться с женщинами. Он их побаивается.

Людмила небезосновательно считала, что, если бы на его пути не попалась она, то Олег до сих пор ходил бы в холостяках. Исходя из этого посыла, она убеждала его, что не боится измен, поскольку этого не может произойти даже гипотетически. И с этим Ермилов, в общем, соглашался. Но сейчас мелькнула предательская мысль: а что, если бы ему на пути попалась такая же бойкая, как его Люська? Как бы он повел себя тогда?

«Бойкости недостаточно, нужно, чтобы она была Люськой Коротковой», — подумал он, увидев выходящего из здания штаба Богданова, ведущего под уздцы сонного майора Семена Труханова. Тот отбарабанил сутки, ночью был выезд, и он, вместо того чтобы ехать домой, прикорнул на койке в своем отделении. А сейчас выполз было помянуть Виктора, но Славка вытащил его прямо из-за стола, хотя Семен все же успел хватануть рюмку-другую за помин души командира.

«Паду я сегодня смертью храбрых с одним из пьяных собровцев за рулем», — посочувствовал себе Олег, но в машину к Семену сел и развлекал его всю дорогу разговорами про рыбалку, чтобы тот не задремал за рулем. Когда он почти подъехал к дому Меркуловой, у него вдруг в кармане зазвонил телефон.

— Олег Константиныч, а вы где? — спросила Олеся с довольно лукавой интонацией в голосе.

— Да уже подъезжаю, — попался на удочку Олег.

— А мой адрес вам не нужен? Куда вы подъезжаете?

— К Москве, — выдал первое пришедшее на ум Ермилов, который давным-давно знал адрес журналистки, еще с тех пор, когда работал по делу Кедрова. Тогда же и проверял ее. Знал и то, что не замужем. — Как раз хотел вам звонить, уточнить. Я сегодня слегка закошмаренный.

Олеся назвала адрес. И ему пришлось простоять у ее дома минут двадцать, чтобы не выдать свою осведомленность. Уже оказавшись у двери ее квартиры, Олег замешкался. Возникла в голове навязчивая идиотская мысль: «А если она в халате?» Почему-то это его ввело в ступор.

Но дверь вдруг открылась перед ним, хотя он так и не нажал на звонок.

Олеся была в привычной балахонистой одежде. На этот раз не в юбке и свитере, а в синем платье до пола.

— Почему вы так долго не заходили? — голосом, полным яда, спросила она. — Я уж думала, что вы адрес забыли. Но прикинула — вряд ли. Залетели-то в мой двор, к песочнице, как на крыльях. И зачем было скрывать, что знаете, где я живу. Детский сад!

— Вам в НКВД надо работать, — Олег стал неумолимо краснеть, не решаясь зайти.

Вдруг из квартиры на него бросился огромный, как шар, рыжий кот со вздыбленной шерстью и с… лаем.

Ермилов решил, что водка на поминках оказалась паленая. Смухлевали арендодатели ритуального зала, не побоялись потравить собровцев и гостей.

— У вас такое лицо, — засмеялась Олеся. — Да проходите же! Он не тронет, не пугайтесь. Он и в самом деле лает. Котенком жил среди собак. Набрался хороших манер. Уйди, Котовский, дай пройти гостю, — она поддела кота ногой, обутой в шлепанец, и отодвинула этого рыжего мамонта. — У вас случайно нет собаки? Котовский запах не выносит.

— Есть, — Олег протиснулся в прихожую, опасливо поглядывая на Котовского, которому, видите ли, не нравится его запах. — Бельгийская овчарка.

Он снял куртку и сделал поползновение разуться, но Меркулова остановила его:

— У меня не прибрано, проходите так. На кухню проходите.

Дверь в комнату была распахнута, и Олег успел заметить, какой там кавардак. Словно смерч пронесся. Везде разбросаны книги, газеты, стопки рукописей, вещи. В центре этой композиции стоял домик для кота с когтеточкой. На самой верхушке домика восседал Котовский и смотрел в дверной проем таким пронзительным взглядом желтых глаз, что было понятно: если пахнущий собакой человек попробует зайти, ему не поздоровится.

В квартире сильно пахло котом и, как показалось Олегу, индийской кухней. Какими-то острыми специями. Ему так и хотелось чихнуть.

— Есть будете? — буднично спросила Олеся. — Садитесь.

— Нет, спасибо. Я с поминок. — Он это сказал в большей степени из-за того, чтобы она не подумала, что он выпил, перед тем как идти к ней. — Приятель год назад погиб.

— Тогда чаю, — решила за него журналистка.

Она водрузила на газовую конфорку пузатый чайник, выставила на стол хрустальные вазочки со смородиновым вареньем, печеньем и конфетами. Села напротив и, подперев голову рукой, уставилась на полковника, как прилежная ученица.

— Олеся, вот вы рассказывали про Майкла. Вы с ним встречались в Москве? Я имею в виду после вашей поездки в Штаты.

— Встречались, — немного удивилась она. — Вы же тогда велели его отшить. Я последовала вашему совету в надежде получить эксклюзивный материал от вас, но что-то мне подсказывает, что зря надеюсь и зря отказала Морану. А он ведь и приятеля позвал. Так уговаривали…

— Какого приятеля? Про приятеля вы не говорили.

— Вот теперь говорю. Если бы вы так не шифровались, узнали бы раньше.

— Олеся, я прошу вас поподробнее. Как Майкл на вас вышел? Или вы сам ему позвонили, чтобы отказать?

Она фыркнула:

— Чего это я ему буду звонить? Сам объявился. Я пыталась ему по телефону все объяснить. А он уперся, талдычит: «Давай встретимся, давай встретимся». Приехал он в то кафе, помните, где мы встречались, когда у меня материал по Кедрову прошел. Короче, начала я ему заплетать ерунду, что у меня сейчас на повестке дня более интересные материалы, а по Петрову сложно, никто ничего не хочет давать. Майкл все время оглядывался, словно меня и не слушал. Я так и подумала, что он кого-то ждет.

Олеся встала и заглянула под крышку зашумевшего чайника. Он еще не закипел, и она осталась стоять, обхватив себя за плечи руками.

— Мне даже показалось, что его не интересуют мои объяснения. Потом пришел вдруг этот тип… — Она поежилась и выключила чайник, разлила кипяток и заварку по чашкам и поставила одну, большую, перед Олегом. Себе взяла маленькую с забавной собачкой, нарисованной на боку чашки. Похожие в советское время делали чехи и немцы для детских наборов посуды. Олег своим двойняшкам Петьке и Ваське в начале девяностого года купил такие же со сказочными героями братьев Гримм.

Ермилов подумал, что он уже слишком старый. Да к тому же глупый, раз упустил из виду Меркулову, решив, что Моран целиком и полностью переключился на майора Гаврилова.

— Так, — сказал Олег, взял чашку и покрутил ее в пальцах, обжигаясь. — Сейчас вы мне очень подробно расскажете о том типе. После той встречи вы еще виделись? С Майклом или с тем, другим?

Олеся уставилась на него черными глазами, словно только сейчас разглядела.

— А вы знаете, Олег Константинович, я вам благодарна. Когда состоялась та встреча в Останкино, я подумала… Я почувствовала опасность. От них обоих исходила опасность. Вряд ли я смогу объяснить… Да вы, я вижу, и не удивлены.

Олег невольно ждал, когда Олеся начнет есть. Его забавляла ее прожорливость. Она достала хлеб, намазала сливочным маслом, сверху положила смородиновое варенье.

— Хотите? — она протянула бутерброд, но он покачал головой, сдерживая улыбку.

Олеся начала есть бутерброд, ловко слизывая то и дело стекающее с бутерброда по пальцам варенье.

— И все-таки вы попробуйте сформулировать, — попросил он. — Как он подошел, как Майкл его представил? О чем они говорили?

— Это напоминает допрос, — Олеся начала намазывать маслом следующий кусок хлеба. — Я спешила на запись интервью для моего нового фильма. И в принципе уже все сказала Майклу насчет Петрова. Что еще муссировать? А он — погоди да погоди. Заказал мне пирожные… Короче, смотрю, идет странный субъект. Шарфом замотался до глаз. И прямо к нам. Майкл обрадовался и представил мне его как своего давнего приятеля и коллегу. Тот снял шарф, но ситуация не улучшилась. В том смысле, что у «коллеги» оказались усы, похоже, накладные, и темные очки-хамелеоны, закрывавшие глаза.

— Неужели вас это не насторожило? — вспыхнул Олег. — Почему вы мне не позвонили тогда же, после встречи? Когда она состоялась?

— На следующий день после нашего с вами телефонного разговора, утром. Да, утром.

Он впервые видел Олесю растерянной.

— Так вот он говорил на русском, с акцентом. Мне кажется, он не хотел привлекать внимание своим английским языком тех, кто сидел за соседними столиками.

— Как он представился? Имя он какое-то называл?

— Джордан, кажется.

Ермилов почувствовал, что протрезвел окончательно до звона, до пустоты в голове, в которую стопудовыми булыжниками укладывались слова Олеси о незнакомце, ни с того ни с сего пришедшем на их с Майклом встречу.

«Почему они не почувствовали, что ее не удастся завербовать? — размышлял он, глядя на то, как она расправляется со вторым бутербродом. — На чем бы они ее подловили? Чем бы шантажировали? На предательство она однозначно не пошла бы. Задурить ее тоже непросто. Она девица продвинутая. Единственное слабое звено — профессиональный азарт. Сделать эксклюзивный материал, ради этого она на многое согласится, и заработок опять же. Вот только в обмен на что? Контакт с фээсбэшником? Та же уловка, на которую мы теперь пытаемся их поймать с тандемом Гаврилов — Карпушкина. Но это подставные лица. А тандем Меркулова — Ермилов — это реальность. И большая опасность для Меркуловой. Возможно, у нее есть контакты в спецслужбах или в Минобороны помимо меня, о которых я не знаю. Если я завтра выложу все это Плотникову, ее возьмут в плотную разработку».

— Так о чем вы говорили? Что он хотел? — поморщился Олег, осознавая, какие проблемы нашла на свою голову Олеся.

— Он спрашивал, над чем я работаю. Что-то мне не хотелось с ним особо откровенничать. Я ответила в общих чертах. Его интересовало, не специализируюсь ли я на российских спецслужбах и делах, которые они расследуют. Сказала, что всеядная. У меня нет никакой конкретной специализации. Мне неприятен был и этот Джордан, и этот разговор. Как будто лягушку заставляли щупать. Скользкая, холодная, противная. Да лягушка и то симпатичнее, чем этот Джордан. Хотя от него тоже ждешь чего такого… Что вот-вот прыснет ядом, как лягушка.

— Вы все время втроем разговаривали?

— Нет, Майкл ушел в туалет. Джордан стал спрашивать, не хотелось ли мне получать эксклюзивные материалы об американских спецслужбах. Я спросила, а что взамен? С чего это мне такие привилегии? Я, грешным делом, в тот момент подумала о его личном интересе ко мне. Он предложил мне давать взамен сведения о российских спецслужбах. Он еще тогда выдал такой пример: это как обмен марками среди коллекционеров. Я пресекла сразу. Объяснила, что мне тема спецслужб уже неинтересна.

— В самом деле? — Олег испытал облегчение после пылкой речи Меркуловой. Он ей верил.

— Вот еще! Я не отказываюсь от Петрова. Имейте в виду. И кстати, — она приложила палец к нижней губе и выглядела как человек, которого осенило, — хозяин кафе — мой знакомый. Он поставил недавно камеры видеонаблюдения в своем заведении. У него там что-то свистнули. Собственно, он поставил камеры, чтобы поймать своих официантов за руку. Не знаю, стоит ли оборудование до сих пор, но проверить можно.

— Телефон вашего знакомого и адрес кафе, — попросил Олег взволнованно.

В нем взыграло его следовательское прошлое, и Ермилов чуть было не попросил Олесю дать письменные показания. Но затем он прикинул, что, возможно, и сам Плотников решит не светить в этом деле Меркулову, если понадобится использовать ее в качестве информационной поддержки того или иного дела. А участие Олеси непосредственно в следственном процессе может в дальнейшем повлечь обвинения в ее ангажированности.

Он спохватился, бросив взгляд на висящие над холодильником часы, сделанные в форме разделочной доски расписанной под хохлому. Шел девятый час.

— Спасибо за чай, — Олег покосился на дверь, опасаясь лающего кота. — Если вдруг кто-то из них объявится, сразу же сообщайте мне.

— Я вроде у вас не служу, — вернулась язвительность к Олесе. — Если они сунутся ко мне, Котовского натравлю.

Ермилов кивнул. Ему бы сейчас тоже не помешал такой бойцовский кот. Олег уже предвкушал взбучку от Людмилы.

Однако Люська никогда не действовала предсказуемо и этим всегда обезоруживала Ермилова. Она встретила Олега с обильным ужином и сладким выражением бледного лица. Оно было таким сладким, как компот из сухофруктов, которым Ермилов запил обильный ужин.

Он уже расслабился, не ожидая подвоха. Но когда они пошли в спальню, Люськина патока превратилась в яд:

— Ну и какой ужин тебе понравился больше? Дома или у этой шалавы?

Олег чуть не упал в шкаф, около которого снимал рубашку. Он лихорадочно соображал, блефует ли Короткова или в самом деле что-то знает.

— Ого! Людмила Короткова ревнует! — В таких сомнительных ситуациях Олег предпочитал никогда прямо не отвечать на вопрос.

— Богданов! — почти пропела елейным голосом Люська, намекая на то, что Ермилова сдал его друг.

— Что Богданов? — продолжал сопротивляться Олег, понимая, что почва уходит из-под ног. Он сел на край разложенного дивана, глядя на жену через отражение в зеркале на дверце шкафа.

Славка узнал у Семена, что тот отвез Ермилова не домой, и… заложил. Чем он руководствовался? Проболтался случайно, когда ему позвонила Люська узнать, где ее благоверный? Или проявил инициативу, решил выслужиться, потому что Людмила недолюбливает Богданова?

— Не юли! Ты хочешь попасть в сегодняшнюю сводку?

— В качестве потерпевшего? — догадался Олег, но уловил в голосе Людмилы желание все-таки услышать оправдания.

— Богданов — трепло и дурак. Я действительно после поминок поехал по делам. И кстати, хотя он не мог этого знать, действительно к женщине, вернее сказать, девчонке-журналистке. Помнишь, она делала репортаж по делу Кедрова? Она, похоже, влезла по уши в проблемы. Я всего тебе рассказать не могу.

— Не умеешь ты врать, Ермилов. Я тебе оставшиеся патлы-то по волоску повыщипываю, — Люська перекатилась по дивану. Олег зажмурился, готовясь к худшему. Ну не драться же с ревнивой женой.

Но Людмила обняла его сзади за шею и зашептала в ухо:

— Дурак ты, Ермилов, во всю спину. Попробуй только увлечься это «девчонкой»! — Людмилин захват на его шее стал чересчур плотным.

* * *

Утром Олег, на свой страх и риск, не поехал сразу на работу, предупредил только Григорьева о том, что задержится.

Он переговорил с хозяином кафе в Останкино, отсмотрел сохранившуюся запись того самого дня и на записи увидел и Майкла, и Олесю и, главное, Джордана. Это была несомненная удача.

Сидя в кабинете хозяина кафе, Олег набрал телефонный номер Плотникова с чувством выполненного долга.

— Петр Анатольевич, есть видео с Майклом и Меркуловой, а главное, с еще одним интересным приятелем. Надо бы изъять.

— Тебя то в жар, то в холод. Так изымай, с понятыми. А потом живо ко мне!

Он оформил акт изъятия как положено, чтобы было что предъявить американцам, когда потребуется выдворить из страны Морана.

— Чего ты вдруг поперся к Меркуловой? Хмель в голову ударил? — заподозрил Петр Анатольевич, прохаживаясь по кабинету вокруг стоящего Ермилова. Сесть он ему не предложил. — Ты знаешь слова — субординация, дисциплина? Или вас там в вашей прокуратуре этому не учили? Молчишь?

— Внимаю, — не удержался Олег, понурившись.

Плотников засмеялся:

— Ну ты жук, Ермилов! Но имей в виду, мне алкаши тут не нужны.

— Я вообще не пью. Поминки же… Да вы хоть у Люськи спросите… — он смутился, понимая, как нелепо это прозвучало.

— Да у тебя ведь собственная адвокатесса! Как я забыл? Я вот познакомлюсь с ней, и мы тебя вдвоем прорабатывать будем. Садись, давай к делу. Докладывай.

Он выслушал историю встречи Меркуловой с Майклом и неизвестным, назвавшимся Джорданом.

— Давай-ка поглядим запись.

Они перешли в помещение, где можно было просмотреть кассету. Плотников просил сотрудника прокручивать запись несколько раз.

— Жаль звука нет, — сказал он, когда они вернулись в его кабинет. — Я с большой долей вероятности считаю, что это разведчик clean slot[22]. Глубокое прикрытие, — пояснил он для Олега. — Работает себе человечек в посольстве, к примеру, в консульском отделе. Дипломат, исправно выполняет свои должностные обязанности. В магазин, в музей ходит с семьей, с работы торопится домой. Никуда больше, ни с кем из русских не контактирует, а вдруг провокация или попытка вербовки. И только посол и резидент знают, что это — профессиональный разведчик. Используют его лишь для самых ответственных заданий, потому что за такими сотрудниками мы практически не ведем наблюдения, разве что сразу после их приезда. Ну и потом, с некоторой периодичностью. Какой смысл следить, если они ведут образцово-показательный образ жизни?

— Тогда по всему выходит, что Меркулова для них тоже ответственное задание?

— Прощупывали почву. Видно, до того она вела себя так бойко, что они посчитали возможным подключить этого Джордана. Ты мне можешь сейчас со стопроцентной гарантией сказать, отказалась бы она, если бы не было твоего предупреждения не связываться с Майклом по делу Петрова? Ведь они не просто так выдернули из посольства такого разведчика. Серьезность их намерений неопровержима. А вот что она?

— Не согласилась бы. Я ее неплохо успел узнать. Разве что запутать смогли бы… Да и то вряд ли. Она сама кого хочешь запутает. Стали бы подкатывать, она не побоялась бы пойти и заявить.

— Ты не думаешь, что, если сейчас у нас все сложится, через время цэрэушники вспомнят о Меркуловой и возьмутся за нее с новой энергией?

— Исключить мы этого не можем. Но мне вчера так показалось, что она поняла, как опасно было во время той встречи.

— Кто там у тебя названивает? Ответь! — Плотников указал глазами на карман Олега, в котором надрывался сотовый.

— Безбородов, — сказал Олег, бросив взгляд на дисплей мобильного. — Игорь, здравствуй. Что-то случилось?

— Олег Константиныч, приехал ваш приятель. Он увидел, что стоит во дворе ваша машина и уходить не хочет. Сидит, ждет вас внизу. Подъезжайте. Зайдете через типографию. Я вас встречу. Только, пожалуйста, побыстрее. Я сказал, что вы на совещании.

— Выезжаю.

Ермилов отключил телефон.

— Петр Анатольевич…

— Я понял. Езжай. Думаю, назначат встречу. И нам надо быть готовыми. Пока ты будешь ездить, Григорьеву поручу опознать американца. Поднимем документы всех сотрудников посольства с фотографиями.

Ермилов предстал перед Майклом в форме, благо она у него была в кабинете на Лубянке, и перед выездом Олег успел переодеться.

Пока лихорадочно влезал в брюки и пиджак, наблюдал, как Григорьев начал вызывать сотрудников в помощь для опознания Джордана. Плотников запросил помощи и у оперативников американского отдела…

— Майкл, мой друг, ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Пошли ко мне, — Олег подошел к сидящему в вестибюле издательства «Красная звезда» американцу. Пожав ему руку, Олег, не отпуская руки, потянул его к коридорчику, ведущему к лифту. — Заколебали меня своими летучками, совещаниями. Пустобрехи! А денег как не было, так и нет.

— Не волнуйся, — Майкл мягко освободил руку. — Нет, в твою конуру я не пойду. Ты у меня спички забыл.

— Спички? — чуть удивился Олег. Но, заметив настойчивый взгляд Майкла, начал догадываться. — Да? Пожалуй. А я искал, — он забрал коробок и сунул в карман форменной куртки.

— Я хотел попрощаться, — неожиданно заявил Моран.

— В Америку улетаешь?

— Да нет, пока еще побуду в России. Хотел по городам поездить.

— На людей посмотреть, себя показать, — улыбнулся Олег. — Так мы больше не увидимся?

— Не стоит. Для тебя же лучше. Но, может, когда-нибудь и встретимся.

Моран похлопал Олега по обоим плечам, снова пожал ему руку и ушел, в стеклянном тамбуре только мелькнули его распахнутая куртка и белый шарф.

Олег стоял, завороженно глядя ему во след. Карман словно горел от содержимого. Коробок спичек Ермилов трогать не решился. Пусть эксперты открывают. На коробке должны быть и отпечатки пальцев Майкла, их нужно зафиксировать. «Если не смажутся, — засомневался Олег. — Да и рыхловатая поверхность картона… Вот такой тип будет разъезжать по стране?! Путешественник!»

Так же, через типографию, Ермилов покинул здание, оглохнув от шума в цеху и впитав запахи типографской краски и машинного масла. На Лубянке он отдал коробок эксперту, вернее, она сама извлекла его из кармана Олега со всеми предосторожностями. Выложила на стол содержимое — спички. Ермилов и Плотников нависли над коробком, мешая эксперту.

— Товарищи полковники, вы свет загораживаете.

— Простите, — стушевался Олег.

Плотников же не сдвинулся с места. Вид у него был напряженный. Он даже не стал озвучивать мысль, что его посетила. А если в коробке «жучок» и их уже разоблачили? Судя по обескураженному лицу Ермилова, у того мысли шли в том же фатальном для контрразведчиков направлении.

Однако эксперт, сфотографировав выпотрошенный коробок, аккуратно пинцетом вытащила из-под маленькой картонной вкладки на дне квадратик бумаги — свернутую вчетверо записку. Снова сфотографировала, развернула пинцетом и снова сфотографировала. Чуть придавила края и разрешила:

— Можете читать. Только руками не трогайте.

«Завтра утром в 5.20 встретимся на улице Нижние Мневники. Вы должны приехать на машине и оставить ее у дома № 37, за автобусной остановкой. На место встречи вам надлежит прийти пешком. Пятьдесят метров вдоль дороги по направлению к Карамышевской набережной. Там, где заканчивается бетонный забор, перед белым кирпичным двухэтажным домом № 39 есть въезд во двор. Ворота там не закрываются на ночь. Внутри ремонтная автомобильная мастерская. В это время в ней не бывает людей, а с дороги вас не будет видно. Во дворе вас будет ждать мужчина в синей куртке и с белым полиэтиленовым пакетом в руке. Дальнейшие инструкции получите при встрече с ним. Подойдете и спросите: «Вы ждете Мишу?» Он ответит вам: «Нет, я опоздал на последний автобус». Проследите за тем, чтобы за вами не было слежки по дороге. Когда будете ехать в машине, чаще останавливайтесь, разворачивайтесь, поворачивайте в неожиданных местах. Ранним утром на пустых улицах легко будет заметить следующий за вами автомобиль».

Надев очки, запинаясь на слишком мелком шрифте (а текст был напечатан), Плотников прочел записку вслух. Они переглянулись с Ермиловым.

— Разрешите? — постучавшись, в дверь заглянул Григорьев. — Мы его установили, товарищ полковник.

— Молодцы! Прочти, чтобы мы могли отпустить Тамару Евгеньевну.

Григорьев склонился над столом и быстро пробежал глазами записку. Когда эксперта отпустили, Вадим доложил:

— Этот Джордан в самом деле, как вы и подозревали, Петр Анатольевич, работник консульского отдела. Молодой парень. Двадцать семь лет. Роберт Тимсон. Опять же, как вы и предполагали, он «чистый». В Москве находится с женой. Я думаю, в той истории с Петровым, когда он ухитрился под носом нашей наружки дважды провести конспиративные встречи с цээрушниками прямо в госпитале Министерства обороны, где старлей лежал, действовал такой же «чистый» разведчик, поэтому наши предшественники по военной контрразведке и не уследили.

— В госпитале? — с восхищением переспросил Олег. — Я до того этого места, видимо, не дочитал. Ну и наглецы! В военном госпитале же особый режим пропуска. Виртуозы!

— Тем не менее наши их тогда прихлопнули. Изобретательность не помогла, — Плотников вернул с небес на землю своих подчиненных. — У нас сейчас другие задачи. Теперь, когда мы подозреваем, что на встречу придет Роберт Тимсон, у нас не будет сомнений, стоит ли его задерживать. Поймать разведчика clean slot — это большая удача. Другого такого шанса может и не быть. Теперь надо готовиться к мероприятию.

Петр Анатольевич подошел к большой карте Москвы, висящей на стене. Ткнул пальцем в Мневники:

— Хитро выбрали место. Удобно. Вокруг ничего, дорога в обе стороны просматривается. Нашим надо выдвигаться туда уже сейчас да так, чтобы не вызвать ни малейших подозрений, если за местом предстоящей встречи приглядывают.

— Не может быть такого, что кто-то из автомастерской там подкуплен напрямую американцами или через агента и настучит, что в Мневниках неспокойно?

— Такого исключать мы не можем. Хотя маловероятно. Подобного рода мероприятия — подкуп и тому подобное — могут иметь оборотную сторону медали. Они еще и мероприятие на этой точке не провели, а уже кто-нибудь проболтается, стуканет, что кому-то за что-то платят хорошие бабки. Максимум, что они предпримут, — это проедут несколько раз мимо объекта на дипломатических машинах. Поглядят, нет ли суеты, чего-то необычного, не больше ли машин чем обычно. Если это все же будет Тимсон, — Плотников потер руки, — он, скорее всего, приедет общественным транспортом. Потому и время выбрали на рассвете, когда автобусы уже ходят. Вырядится под какого-нибудь слесаря-работягу, добирающегося до автомастерской. — Петр Анатольевич поглядел на Олега изучающе: — А тебя, дорогой мой, придется арестовать. Достукался! — За иронией, очевидно, скрывалось волнение от предстоящей операции. — Нам не надо, чтобы тебя подозревали в двойной игре. Не исключаю, что у них есть твоя фотография. Майкл мог снять тайком или кто-то со стороны, если наша наружка проморгала.

* * *

На рассвете было еще довольно темно. Ермилов въехал на тротуар за автобусной остановкой, свет фар скользнул по стене одноэтажного домика, напоминающего украинскую мазанку. Олег выключил двигатель и несколько секунд сидел, пытаясь унять нервную дрожь. В двигателе что-то булькнуло, и он чуть не вскрикнул от неожиданности. Даже на войне так не боялся. Может, потому что там с ним бок о бок был Богданов и другие офицеры?

Олег выдохнул, достал из бардачка диктофон с записью показаний болгарского контрразведчика. На непредвиденный случай, если сорвется задержание, а разведчик заберет кассету, из записи вырезали куски, которые смогли бы указать цэрэушникам на хозяина голоса с аудиозаписи. По той же причине Ермилов не должен называть фамилию болгарина, объясняя это тем, что узнает фамилию у Карпушкиной за отдельную плату.

Захлопнув дверцу машины, Олег поднял воротник и побрел в сторону Карамышевской набережной, как ему и было указано в записке.

На улице стояла мертвая предутренняя тишина, и холод пробирал, как бывает за городом. Эти места и были практически деревней. Где-то тут рядом стояли домишки с резными наличниками, в которых до сих пор живут. Олег услышал отдаленный собачий лай, гулкий в окружающем безмолвии. Пахло сырой весенней землей и дымком, по-видимому, из ресторана «Ермак», находящегося неподалеку. «Повара встают рано, — думал Олег, вслушиваясь в свои звонкие одинокие шаги. — И шпионы».

Он почти дошел до обозначенного места, так и не заметив никаких примет того, что здесь совсем не так пустынно, как может показаться на первый взгляд. Эфир не засоряли. Цэрэушники почти всегда выходили на контакт с агентом или на закладку тайника со сканером радиоэфира. Эфир они слушали. Вероятно, в окрестностях работали и коллеги вышедшего на контакт разведчика. Наружка и в самом деле зафиксировала машины, выехавшие в этот ранний час из посольства, в том числе и автомобиль Стива Риверы, третьего секретаря посольства. И это вселяло надежду, что на контакт выйдет не он, а все-таки Тимсон или, на худой конец, кто-то тоже не попадавший до этого в поле зрения американского отдела.

Олег оглянулся. Казалось, что за ним наблюдают. Надвигалось двухэтажное здание, и выглядело оно в темноте страшным. Чуть поблескивали оконные стекла от света, падавшего от фонарей с дороги, словно в этом пустом доме, во тьме, кто-то бродил с фонарем и светил изнутри в окна.

Бетонный забор и в самом деле переходил в железные ворота. И они были заперты.

— Вот это номер! — растерялся Ермилов.

Подсветив себе сотовым телефоном, он обнаружил калитку с навесным замком, дужка которого оказалась не вставленной в замок. Олег открыл дверцу, она скрипнула пронзительно, и он перешагнул высокий порог, как комингс на корабле, с ощущением, что сейчас получит по затылку железной трубой и его утащат в темноту. Обнадеживало, что в этой же темноте затаились и свои.

Где-то в конце двора горела готовая вот-вот перегореть лампочка, источая слабый, почти оранжевый свет, который нисколько не освещал пространство. Слева угадывались силуэты запчастей от автомобилей, сваленные в кучу. Наверное, от битых машин.

«Какой идиот им выбрал это место для встреч? Здесь сам черт ногу сломит».

Вдруг от стены отделилась фигура. В руках незнакомца белел пакет, упомянутый в записке.

— Вы ждете Мишу? — дав петуха, фальцетом спросил Ермилов.

Он чувствовал в себе какое-то раздвоение. С одной стороны, он серьезно относился к происходящему, а с другой — представлял, как забавляются те, кто слушает их неподалеку, его парольную фразу, произнесенную сорвавшимся голосом. Велась аудио- и видеозапись на камеру с инфракрасным объективом.

— Нет, я опоздал на последний автобус, — заученно ответил молодым голосом незнакомец. Акцент явственно слышался в его речи.

Он шагнул ближе, и Олег увидел усы и очки. Как и описала Джордана Олеся и как Ермилов сам запомнил Тимсона, неосмотрительно засветившегося на записи, сделанной видеокамерой в кафе. В Москве еще очень мало было видеокамер. Кто мог подумать, что они есть и в этой забегаловке в Останкино?

— Меня зовут Роберт.

— Сергей, — машинально ответил Ермилов, пораженный, что Тимсон назвал свое подлинное имя.

— Мне Майкл много о вас рассказывал. И у меня, и не только у меня, сложилось впечатление, что вы перспективный человек. И дело не только в ваших полезных знакомствах, но и в вашей работе, в вашей сообразительности и аналитических способностях, если судить по той статье, которую мы читали о Петрове.

— Спасибо! — Олег изобразил, что польщен. — Но далеко не все меня так высоко оценивают, как вы. А если и оценивают, то не в долларовом эквиваленте.

— Да, я слышал о вашем стесненном финансовом положении. Но это дело поправимое. Вам придется подписать только одну бумажку. Давайте присядем. Тут у стены скамейка. Я там вас и дожидался. Присядем.

Он взял Олега под локоть, и Ермилов изумился, какие крепкие пальцы у этого на вид щуплого парня.

Уже посветлело, и Олег разглядел скамью у стены. Тут, наверное, курили механики и дожидались своих машин из ремонта автовладельцы. Рядом со скамьей стоял искусно вырезанный из шины и спаянный воедино с колесным диском вазон, куда кидали окурки.

— Майкл сказал, что у вас есть запись показаний одного человека. Нам было бы очень интересно ее прослушать.

— Без проблем. У меня с собой диктофон. В нем интересующая вас кассета. Включить?

Роберт кивнул и подался вперед.

— Но там по-болгарски… — предупредил Ермилов.

— Все равно. Включите.

В сумерках этого грязного двора, пропахшего бензином и машинным маслом, зазвучала болгарская речь. Олег, разглядывая фальшивые усы своего потенциального куратора, подумал, что жизнь разведчика — это не погони и перестрелки, а грязный задний двор и тайны, покрытые московским, или лондонским, или нью-йоркским, или каким угодно мраком.

Запись закончилась, Ермилов нажал на кнопку, выключив диктофон.

— Вы отдадите мне кассету? — Тимсон протянул руку. Но увидев, как колеблется Олег, достал из кармана конверт: — Вот возьмите. Я думаю, это вас устроит.

Ермилов отдал кассету, а сам, приоткрыв конверт, с жадностью в него заглянул и тут же бережно спрятал во внутренний карман куртки.

— Подпишите это, если вы готовы.

— Когда живешь как самый последний нищий, все что угодно подпишешь, — пробормотал Олег.

Он пытался понять, состоится ли задержание, какое решение примет Плотников, лично выехавший на операцию? Догадалась ли затаившаяся группа захвата, что на встречу пришел именно Тимсон?

Олег прочитал согласие работать на Центральное разведывательное управление США, подсвеченное фонариком американского разведчика. Дрогнув, он все же подписал.

— Мне необходимо вас опросить. Есть у нас такая форма, — Тимсон достал памятку и диктофон. — И наш разговор придется записать.

— Спрашивайте, — кивнул Олег.

Пока Ермилов отвечал на десятки вопросов о своей жизни, биографии, должностных обязанностях, семье и связи с Натальей, он не переставая думал, что точно так же, в каком-нибудь вонючем закутке, опрашивали и Петрова. Только тогда все было по-настоящему…

Опрос подходил к концу. Тимсон свернул анкету и достал из кармана перьевую ручку, протянул Олегу.

— Там в капсюле для чернил вы найдете подробные инструкции, как вам действовать, чтобы связаться со мной и сигнализировать о необходимости встречи. В дальнейшем мы снабдим вас контейнерами для тайниковых закладок. Вы понимаете, о чем я?

— Во-первых, я человек военный. А во-вторых, фильмы шпионские смотрел. Освоить эту премудрость не так уж сложно. Главное, не терять бдительности.

— Это вы верно заметили. Мы с учетом ваших бесед с Майклом составили перечень тем, которые вы смогли бы для нас осветить. Только одна просьба: не торопиться. Плату за работу вы будете получать своевременно, но не стоит нас обманывать. У нас есть источники помимо вас, довольно высокопоставленные, и нам есть с чем сравнить сведения, которые вы нам предоставите. Вы можете идти.

После этих его слов двор наполнился ослепительным светом и людьми. Олег и сам не ожидал такого эффекта внезапности. Он ослеп и оглох. Кто-то схватил его сзади и выкручивал руки, хотя скамейка плотно была придвинута к стене здания. Ермилов вяло пытался сопротивляться, но, ощутив себя в шкуре преступника, по-настоящему обмяк.

— Я дипломат, я гражданин Соединенных Штатов Америки! — верещал рядом жестко зафиксированный Тимсон. — Я протестую!

Роберт лягнул стоящего рядом с ним сотрудника группы захвата, но тот сдержался и не дал сдачи, несмотря на то что мог сделать это инстинктивно. Олег, краем глаза наблюдавший эту сценку, подивился выдержке парня.

Под видеозапись у задержанных извлекли все из карманов и разложили на простынке, которую расстелили тут же на асфальте. Из-за световой завесы обращенных на задержанных мощных прожекторов появились понятые. Все фиксировалось самым тщательным образом.

Ермилов старался выглядеть подавленным, а сам поглядывал на не менее растерянного Тимсона. Если к нему обращались, американец повторял как мантры: «Вызовите посла. Это провокация».

Их повезли в приемную ФСБ, чтобы вызвать туда представителя американского посольства и передать ему дипломата Роберта Тимсона. В сорок восемь часов он должен будет покинуть Россию, и дорога ему теперь сюда заказана.

В это же время на Курском вокзале произвели задержание журналиста Майкла Морана, собиравшегося сесть в поезд. Майклу повезло меньше Тимсона: его никто освобождать не собирался, он не дипломат.

Правда, через неделю по договоренности с американскими дипломатами и разведчиками Морана освободили и выслали из страны следом за Тимсоном. Сидеть в Лефортово остался только Гаврилов — шпион-неудачник.

В его же газете, где он недолго проработал, вышла статья о предателе Родины майоре Гаврилове и о том, что объявлен персоной нон-грата один из сотрудников посольства США в России. По договоренности с ЦРУ имя Тимсона не обнародовалось. На такую уступку российские спецслужбы пошли, конечно, не просто так.

Постучавшись, Ермилов зашел в кабинет к Плотникову. Тот поднял на него глаза от заметки в газете, которую он еще раз перечитывал.

— А, «шпион-неудачник»! Это я цитирую заметку. Где это видано, чтобы шпионы у нас получали назначение на должность старшего инспектора? И тем не менее. Поздравляю с вступлением в должность и успешным захватом глубоко законспирированного разведчика. Надо подумать, как преподнести это дело твоей Меркуловой. Если не на репортаж хватит материала, то хотя бы статейку напишет. Пусть наши заморские «товарищи» побесятся и забудут, как наших журналисток кадрить. Проанализировав цепь своих злоключений, они непременно должны будут сделать выводы.

— Есть опасение, что подобные выводы приведут к тому, что Меркулова станет невыездной. Или, если ей все же дадут, скажем, американскую визу или Шенген, нельзя будет исключать, что за границей она может стать объектом провокаций.

— Ладно, — кивнул Петр Анатольевич, — еще подумаем, как с ней поступить… А тебе благодарность и заодно выговор, — Плотников вздохнул. — Ты — везунчик, Ермилов, и твои порой нелепые телодвижения приводят к положительному результату. Вот и подумаешь всякий раз, стоит ли хлопнуть тебя по рукам за твою наглость и за то, что не выполняешь приказы начальства и норовишь все по-своему сделать? Ты привык, что следователь лицо процессуально самостоятельное. Что ты радостно головой киваешь? Отвыкай! А то у тебя любое успешно завершенное дело будет заканчиваться выговором.

«Мне не привыкать», — беззаботно подумал Ермилов, выходя из кабинета шефа в приподнятом настроении.

2002 год, США, федеральная тюрьма Си-Так (Seattle-Tacoma) штата Вашингтон

Петрова перевели из больничного крыла обратно в вонючую тесную камеру к негру и индейцу. Александру стало чуть лучше — его пичкали психотропными препаратами, чтобы он хотя бы не буянил. Если отказывался пить таблетки, заходил в камеру огромный охранник и, схватив его за подбородок, заставлял проглотить очередную горсть таблеток.

От них у Александра все плыло перед глазами и он почти все время спал.

После дипломатического скандала в России и неудачных попыток ЦРУ прояснить ситуацию насчет работы Петрова на другие разведки его оставили в покое.

А он, когда действие препаратов чуть ослабевало, с удовлетворением вспоминал ту встречу с Джеком во Франкфурте-на-Майне. Петров получил тогда от англичанина приличную сумму и выложил ему все, что знал на тот момент. В том числе о работе с цэрэушниками. Их способах контакта с агентами, приемах и обо всем том, что успел слить американцам со времени последней встречи с Джеком — Ричардом Линли в Софии.

Не знали сотрудники ЦРУ и того, что Петров в Штатах встречался несколько раз с англичанином. Это, правда, уже был не Джек, а Гейб, но для Александра это не имело принципиального значения. Он выполнял небольшие поручения Гейба, ездил, фотографировал…

Трудно предавать родину, хлопотно, все время надо прятаться, бояться. Чужую гораздо легче — это Петров для себя уяснил и, лежа на койке в тюремной камере, под бормотание-пение индейца, сидевшего в углу под окном, мечтал выйти на свободу.

Примечания

1

ДВКР — Департамент военной контрразведки ФСБ России.

2

ЦОС — Центр общественных связей ФСБ.

3

PTT — Push-to-talk (англ.) — нажать, чтобы говорить.

4

«Ублюдок» (жарг.) — АКСУ — автомат Калашникова складной укороченный, предназначенный для ближнего боя и штурмовых операций.

5

Статья 319 УК РФ — оскорбление представителя власти.

6

To the right hands — в правильные руки.

7

ВИМО — Военный институт Министерства обороны СССР.

8

Статья 8 ФЗ — закон об адвокатской деятельности и адвокатуре.

9

МПЛА — Народное движение за освобождение Анголы — политическая партия Анголы, с 1975 года правившая страной, боровшаяся за независимость в гражданской войне.

10

УНИТА — Национальный союз за полную независимость Анголы — политическая партия, антикоммунистическая, антисоветская, боролись против МПЛА в гражданскую войну.

11

Шевелёнка (проф.) — смазывание движущихся объектов.

12

SHU — special housing unit — спецкорпус (в данном случае одиночная камера).

13

Овимбунду — один из народов Анголы.

14

НРК — Народная Республика Конго.

15

SDECE (франц.) — Служба внешней документации и контрразведки.

16

«Лягушка» (военный жаргон) — противопехотная мина.

17

«Ёлочка» (военный жаргон) — засада.

18

Dead presidents (англ., букв. — мертвые президенты) — так на жаргоне называют доллары.

19

That’s where the shoe pinches (англ., букв. — вот где жмет башмак) — аналог нашей поговорки — «вот где собака зарыта».

20

НСБ — Национальная служба безопасности.

21

Resident card (англ.) — полное название United States permanent resident card — удостоверение личности, подтверждающее наличие вида на жительство в США и позволяющее трудоустроиться. Грин-карта.

22

Clean slot (англ.) — чистый след.

Content

Ирина Дегтярёва
Вызовите посла

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Примечания