Под жарким солнцем

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Илюсик был в семье одиннадцатым ребенком.

В пятницу, к вечеру, перед самым заходом солнца, когда еще не успели зажечь в начищенных до блеска подсвечниках молитвенные свечи, предвещавшие приход святой субботы, закончив работу в помещичьей усадьбе, Авраам поспешил домой.

У порога встретила его подвязанная чистой простыней бабка Брайна в черном чепце и, смиренно, благочестиво улыбаясь, торжественно сообщила:

— Поздравляю, реб Авраам, поздравляю, ваша Зельда родила мальчика.

Подведя его к постели, где лежала резко осунувшаяся после тяжелых родов жена, она добавила:

— Посмотрите, какого она принесла молодца… крепыш, богатырь, жить ему до ста двадцати лет!

Авраам долго рылся в карманах, старался найти монету-другую, чтобы отблагодарить повитуху за принятие родов, за добрые слова и пожелания, но там и ломаного гроша не оказалось. А признаваться в этом ему не пристало, и он продолжал шарить в пустых карманах, делая вид, что намерен вознаградить ее за труд и старания.

Между тем бабка Брайна не переставала восхищаться новорожденным:

— Нам бы с вами, реб Авраам, столько счастливых лет, скольким я младенцам помогла за свою жизнь появиться на свет божий, но такого мальчугана, как ваш новорожденный, право, не упомню. Увидите, реб Авраам, сколько радостей он доставит вам и вашей Зельде, дай бог расти ему здоровеньким!

— Спасибо, спасибо, вознагради вас господь за вашу добрую душу, за ваши благочестивые дела.

— Должна вам сказать, что господь бог пока что не очень торопится вознаградить меня… Мы же живые люди, душу надо чем-то поддержать… Может случиться, что, когда появятся божьи милости, уже не будет сил принять их…

Авраам понял, на что намекает бабка Брайна, и ему ясно стало, что красивыми словами тут не отделаться, и начал оправдываться:

— Я, милая моя Брайна, в долгу у вас, сохрани бог, не останусь. Чуть только поправится Зельда, мы с вами расквитаемся. Но сами понимаете, что ее прежде всего надо поставить на ноги. А нынче, как положено по обычаю, вероятно, нагрянут мальчики, чтобы поздравить роженицу, надо раздобыть для них хотя бы медовых пряников. Да и мы с нашими ребятишками тоже живые люди… Одним воздухом не обойдемся…

— А я-то, а я-то надеялась, что господь снизошел к нашим молитвам, благословив вас таким удачным сыном, и что нам с дочерью — горемычной вдовой — благодаря этому удастся чем-нибудь разжиться к субботе.

Авраам широко развел руками, сильно хлопнул себя по бедрам и отчаянным голосом сказал:

— В честь новорожденного бог не ниспослал мне ничего такого, из чего я смог бы воздать вам должное за то, что вы помогли дитяти увидеть свет божий. Так что же мне делать?.. Думаю, что господь простит нам, если не встретим святую субботу так, как он нам повелел… Побежал бы куда-нибудь занять немного денег, но видите, солнце садится, пора зажигать свечи.

Зельда лежала с закрытыми глазами и тихо стонала. Услышав, с какой болью в душе муж объясняется с Брайной, она подозвала его к себе и, напрягаясь изо всех сил, прошептала:

— К субботе я успела приготовить все как надо… Чолнт[1] дети поставили в печь. Пусть Брайна отпразднует с нами…

У Авраама точно тяжелый камень с сердца свалился. Он был рад, что сможет справить субботу не хуже людей.

— Слышите, слышите? — обратился он к повитухе. — Зельда приглашает вас с дочкой к нам… Отпразднуем вместе…

— Халу я тоже успела испечь, — тихо продолжала Зельда. — Пусть Брайна зажжет свечи и помолится за меня тоже, а ты, Авраам, ступай в синагогу, а как вернешься, справишь «кидиш»[2]. Вино в шкафчике…

Теперь только, придя немного в себя, Авраам заметил, что во всех уголках сверкает чистота, в доме уютно и, как всегда в канун субботы, дети умыты, опрятно одеты, а у девочек аккуратно заплетены косички.

Авраам никак не мог постичь, каким это образом умудряется Зельда сводить концы с концами на скудный его заработок, который приносит ей раз в неделю, — умеет накормить десять ртов да еще отложить кое-что на субботу и праздники, чтобы справить их не хуже людей. Он был уверен, что на всем свете не найти такой умной, умелой, экономной и изворотливой хозяйки, как его Зельда. Никто неспособен, как она, бесконечно стирать, чинить, латать, ушивать, уширять, лицевать, перешивать, превращать рубахи в наволочки, простыни в фартучки, юбчонки в штанишки, и что только она не придумывает, чтобы дети были обуты, одеты, и не кое-как, а даже нарядно.

…Когда Авраам узнал, что родился мальчик, он сразу задумался, как наречь сына. Обычно, когда рождался ребенок, он спрашивал Зельду, чье имя из своих покойных родственников она хотела бы ему дать.

— Ты уж назови его именем какого-нибудь из своих покойников.

— Я хотел бы назвать его в честь моего деда, того самого, который был в мире праведных уже тогда, когда мы поженились. Был он здоровяк, каких мало, работник что надо. К тому еще голова у него была светлая — настоящий мудрец. Слава о нем шла по всей округе, и отовсюду обращались к нему люди за добрым советом. Звали его Илья, а величали Илья-пророк, как в писании.

— Ну, так давай назовем его Ильей. Пусть пойдет он в деда здоровьем, трудолюбием, головой и пусть доживет до ста двадцати лет.

Младенец, однако, никак не походил на богатыря, каким его представила отцу повивальная бабка. Это был худенький, бледненький ребенок, но жизнь била в нем ключом. На редкость подвижный, неугомонный, он улыбался, делал такие уморительные гримасы, что мать таяла от удовольствия, жалея, что нет рядом Авраама, который вместе с нею смог бы порадоваться, глядя на сына.

Очень долго тянулись для Зельды будни, и слишком короткой казалась ей суббота, когда можно было усладить отцово сердце рассказами о детях, особенно о меньшеньком.

Время текло в непрерывных трудах и заботах. В один счастливый день Илюсик стал на ножки, а немного спустя неожиданно затопал по комнате. Он падал, поднимался, снова падал и снова поднимался, побуждаемый бурлившей в нем жизненной силой; когда подрос, стал бегать, взбираться на крыши, чердаки, деревья, не раз срывался оттуда, но продолжал резвиться, не обращая внимания на синяки, шишки, кровоподтеки, ссадины и царапины.

Шалости и озорные его проделки сильно огорчали Зельду. Выходя из себя, она причитала:

— Не иначе, дьявол какой-то в тебе сидит. До каких пор ты будешь носиться как угорелый? Не напастись на тебя ни ботинок, ни штанов. Утром постирала рубашку, а к вечеру она стала как тряпка. Кем же ты вырастешь? Что из тебя получится?..

Она все собиралась пожаловаться Аврааму на Илюсика, но всякий раз откладывала, опасаясь сурового наказания. Лишь изредка, когда особенно донимал, ее прорывало:

— Ох, Авраам, знал бы ты, что я терплю от твоего драгоценного сына…

— А что случилось? Набедокурил?..

— Лучше не спрашивай, озорство его прямо-таки невыносимо…

— А что ты хочешь? Ребенку пристало проказничать, к тому же он младшенький и мы его избаловали, — успокаивал Авраам жену. — Бог даст, родишь благополучно, перестанем потакать ему, и он небось присмиреет.

…Но и после того как Зельда родила двенадцатого ребенка — девочку Генечку и грошовую ржавую селедку приходилось теперь резать не на тринадцать, а на четырнадцать кусков, она все же то и дело подсовывала Илюсику кусочек побольше и пожирнее, оправдываясь:

— Он же у нас такой худенький — косточки сквозь кожу просвечивают, ему еще расти да сил набираться, а где он их возьмет — из тарелки пустых щей, что выхлебывает за день?..

2

Устав от непрерывной беготни и озорства, Илюсик, заходя в дом, взбирался на окошко и пристально глядел на улицу, по которой все еще шли и шли шеренги людей, одетые кто как — в свитках и лаптях, в серых заячьих шапках, а кто в рваных, изношенных пальто, в истоптанных сапогах и бутсах, с полными мешками за спиной.

Рядом с шеренгой шагал военный и отсчитывал шаги:

— Раз, два, раз, два…

Звучный мягкий баритон затянул:

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поет…

Илюсик уже знал эту песню. Он тоже выстраивал ребят на улице, так же, как командир, отсчитывал: «Раз, два, раз, два…» — и они тоже пели эту песню.

Он только не понимал, почему заглушают эту песню плач и за сердце хватающие жалобные возгласы женщин и детей, бежавших за колонной.

— Мама, почему так плачут на улице?

— Потому, дитя мое, что гонят их на войну…

— Почему же надо плакать?

— Их могут убить, и детишки их останутся сиротами.

— А кто войну делает?

— Царь…

— Почему же он такой злой, этот царь, что хочет убивать людей?

— Когда вырастешь, дитя мое, сам поймешь…

— А когда же я вырасту? Когда я стану взрослым? — приставал Илюсик.

В пятницу вечером, когда Авраам, как обычно, в канун субботы приехал домой, он спросил, что нового, и как бы между прочим сказал:

— У пана уже некому работать…

— Ну так что? У тебя голова болит за него?

— Уже детей берут на работу.

— Может быть, ты хочешь, чтобы и твои дети стали холопами? Не доживет твой пан до этого…

— Мы там хотим работать, мы пойдем работать, — в один голос объявили ребята.

— Туда я вас не пущу, хватит с нас и того, что отца впрягли в ярмо, — взволнованно возразила Зельда.

— Хотим работать, хотим папе помочь, — не унимались ребята.

— Ты видишь, Авраам, какие у тебя помощники… Даже Илюсик хочет скорее вырасти, чтобы помочь тебе зарабатывать деньги…

— Пока что ихними заработками сыт не будешь, — вздохнул Авраам.

— Сейчас нам трудно, но что делать? Надо начать учить детей ремеслу. Я пыталась пристроить их, но ремесленники не хотят брать учеников. У многих я уже была, можно сказать, пороги обила, а что толку: у кого есть ученик, а кто выжидает, что вдруг его на войну возьмут, а кто вернулся с войны калекой и сам ничего делать не может. А дороговизна растет, заказов нет, мастера сами ходят без дела. Надо хоть девушек пристроить, завтра же схожу к модистке, может, она возьмет учениц.

— А я хочу только в имение! — заявил Илюсик. — Что там делают?

— Пашут, сынок, сеют, картошку сажают, — ответил отец.

— И хлеб сеют? — допытывался Илюсик.

— И хлеб.

— Значит, все там растет и люди не голодают? Почему же мама не хочет, чтобы мы там работали?

— Вот выучишься ремеслу, заработаешь деньги и всегда сытым будешь… — объяснила мать.

— Но я хочу быть крестьянином, — настаивал Илюсик. — У них всегда есть картошка, хлеб, молоко, мясо… Они всегда сыты… Они еще продают на базаре…

Глазки его загорелись, у него захватывало дыхание при одной только мысли о хлебе и картошке.

Умные рассуждения сынишки привели Зельду в такой восторг, что она обняла его, прижала к груди, целовала и нежно приговаривала:

— Радость моя, счастье мое, светлая головушка моя, чтобы здоровеньким рос на долгие годы…

Когда Илюсик вырвался из объятий матери, Зельда подошла к Аврааму и с материнской гордостью сказала:

— Ну, ты слышал, как рассуждает твой младшенький…

Счастливая, радостная улыбка озарила всегда омраченное нуждой, озабоченное лицо Авраама, и он ответил:

— А что ты думаешь, сынок прав, и даже очень прав… Он как взрослый рассуждает. Совсем неплохо было бы, если бы дети наши работали в имении. Они научились бы обрабатывать землю… И может, бог даст, скоро все перекрутится, перемелется, и нам улыбнется счастье, заимеем кусочек землицы… И тогда станем на ноги, тогда добьемся того, о чем мечтали наши деды и прадеды, — найдем, как в песне поется, «в сохе — счастье»… Я давно присматриваюсь к жизни крестьян и вижу, что у них тоже немало нужды и горя. Но все же у кого клочок земли имеется, живет кое-как, собирает картошечку, немного пшенички, ржи… У кого коровка есть, имеет молочко, маслице… Илюсик — ребенок, и то это понимает, а ты хочешь детей только ремеслу учить… Подумаешь, какое счастье у сапожников или портных: когда подвернется какая-то работа, то кое-как перебиваются, а когда работы нет, то бегают с высунутыми языками и, как говорят, три раза в день умирают с голоду.

С минуту Зельда молчала, словно вдумываясь в его слова, потом, махнув рукой, сказала:

— Ой, Авраам, Авраам, не утешай себя несбыточной мечтой… Собственного клочка земли тебе не видать, как не видать своих ушей. Мой отец покойный, царство ему небесное, тоже мечтал об этом. Он даже собрал немного денег, дал задаток пану и думал уже, что вот-вот заведет хозяйство, купит лошадь, корову, но появился пристав и сказал, как в книге Шолом-Алейхема описывается про Тевье-молочника: «Изойди», это значит — вон из деревни, тут не место для тебя. Вам запрещено заниматься земледелием.

— Может быть, все же избавимся от этого зла и заживем как все люди, — вздохнув, сказал Авраам. — Вот я слышал, что существуют где-то на юге Украины земледельческие колонии и евреи — потомственные хлеборобы — работают на земле не хуже других…

— Дай бог, твоими устами да мед пить.

3

Везде и всюду уже знали, что в Петрограде скинули царя, но в имении, где работал Авраам, все шло по издавна заведенным порядкам.

В первые дни, как только до пана дошла эта ошеломительная весть, он в панике удрал куда-то, но тут же вернулся и по-прежнему властвовал в своем имении.

Сбежавшие с фронтов солдаты будоражили холопов, собирали митинги, призывали крестьян забрать землю и конфисковать имение помещика. В тревоге пан как в лихорадке метался, исчезал, снова появлялся, снова исчезал.

Однажды, поздно вечером, возвращаясь из дому в имение, Авраам еще издали увидел высоко вздымающиеся огненные языки, разлившие по горизонту багрово-красное зарево. Чем ближе он подходил к имению, тем отчетливее видел разбушевавшийся страшный пожар.

«Что случилось? — подумал он. — Что горит? Неужели никто не тушит пожар?»

Когда Авраам подошел к усадьбе, он увидел несколько человек с пылающими факелами в руках.

— Пойдем, Авраамка, пойдем, браток, лупить проклятого пана! — кричали они, хватая его за рукав.

Взбудораженный Авраам смотрел на них обезумевшими глазами и никак не мог понять, чего от него хотят.

— Ну что ты стоишь как истукан? — потянул его один из них, с белобрысой бородкой и закисшими трахомными глазами.

— Но что стряслось? — допытывался Авраам.

— Как — что? Ведь революция! — воскликнул мужичок с белобрысой бородкой.

У пораженного этим известием Авраама перехватило дыхание, он не смог вымолвить ни единого слова.

— Революция, браток, революция! — кричал третий парень, худощавый, с узким обросшим лицом. — Не веришь? Где ты был? С неба свалился, что ли? Революцию проспал!

— Вчера я весь день был дома… слышал, что на улице что-то творится: шумят, кричат, я и подумал, что солдат на войну гонят, — как бы оправдывался Авраам.

— Долой войну! Земля — крестьянам! — до хрипоты кричали батраки. — Пойдем-ка расквитаемся с паном, пойдем! Чего стоишь?

До сознания Авраама все еще не доходило, что здесь происходит. Еще в пятом году, когда был совсем молодым, он впервые услышал это магическое слово — «революция». Уже тогда холопы жгли помещичьи усадьбы. Огнем и дымом были охвачены многие губернии. Но солнце, которое ненадолго засияло для рабочего люда, вскоре закатилось в бездонной пропасти крови и слез.

Когда повстанцы и с ними Авраам с пылающими факелами подошли к усадьбе помещика, там уже было много народу. В зареве пожара горел помещичий дом. Авраам отчетливо видел, как разъяренный народ метался по двору, как врывался в распахнувшиеся двери дома и хозяйственных строений — искал помещика.

— Он уже удрал, скрылся… Испугался, дьявол проклятый, чтобы горячая пуля не угодила в его волчье сердце! — раздавались голоса.

Несколько человек с красными повязками на рукавах свиток и изношенных чумарок пробовали удержать разъяренную толпу, кричали:

— Успокойтесь! Спокойно, спокойно! Не жгите добро! Теперь оно наше… Мы хозяева! Нашей кровью, нашим потом нажито!..

Высокий, широкоплечий мужчина с темно-русым чубом взобрался на каменную ограду и, открывая митинг, энергично размахивая руками, громко и горячо заговорил:

— Товарищи и братья! Мы, бывшие холопы, панские рабы, вместе с нашими братьями, рабочими и крестьянами, становимся, значит… ну… мы становимся, как говорится… хозяевами… Наши мозолистые руки все это создали. Значит, пусть живет и здравствует революция!

Сотни голосов слились в единый громовой крик:

— Ура! Ура!.. Да здравствует революция!..

Несколько человек, стоявших у ограды, подхватили оратора, подбрасывая его вверх, начали качать:

— Ура! Ура!

Когда народ немного успокоился, на ограду взобрался другой оратор — бородатый, в грязной старой шинели; он снял единственной уцелевшей на войне рукой шапку с головы и, размахивая ею, что есть силы закричал:

— Мы, солдаты, более трех лет валялись в окопах и заявляем, что не хотим больше проливать кровь в интересах помещиков и буржуазии!.. Долой кровопролитную войну! Да здравствует революция! Ура!

— Ура! Ура! Ура! — подхватили все в один голос.

Не успел умолкнуть этот оратор, как на каменную ограду взобрался третий, четвертый…

Авраам стоял среди разбушевавшейся толпы и с затаенным дыханием прислушивался к каждому слову ораторов. Его голос сливался с возгласами других:

— Ура! Да здравствует революция!

Митинг затянулся допоздна. На следующий день опять митинговали, казалось, что этому конца не будет. Аврааму хотелось быть вместе со всеми, кричать, радоваться, шуметь, но его с неистовой силой потянуло домой, скорее сообщить Зельде и детям, что свершилась революция. Они ведь, бедные, сидят босые дома, не могут выйти на улицу и не знают, что в мире произошло. Не чувствуя под собой ног, он помчался домой. К счастью, по дороге ему подвернулась подвода, и он быстро добрался до дома. В дом он ворвался словно вихрь. По его возбужденному лицу Зельда сразу заметила, что стряслось что-то невероятное. Но пока она успела о чем-то спросить, он выпалил:

— Зельда, дети, революция!..

— Что случилось, Авраам? Говори толком, я ничего не понимаю, что ты говоришь. Скажи скорей, что стряслось?

— Я же говорю тебе, что революция!

— Почему же ты вдруг среди недели домой пришел?

— Я же говорю тебе, что революция!

— Так не работают?

— Конечно, не работают… Пан удрал.

— А имение? Что там будет теперь? Кто там будет хозяином?

— Говорят, что мы, рабочие, станем там хозяевами.

— А кто же работать будет?

— Мы будем работать.

— А кто же будет хозяином?

— Говорят же тебе, что мы.

Услышав рассказ отца, Илюсик понял, что немедленно нужно всем сообщить эту радостную весть, и стремглав побежал на улицу, крича изо всех сил:

— Революция! Революция! Революция!

Вместе со своими братишками и сестренками, вместе со всей детворой закоулка они вихрем носились по улицам и кричали:

— Да здравствует революция!..

…Авраам по-прежнему работал в бывшем помещичьем имении. По решению ревкома рабочие выбрали комитет, который взял на учет имущество, переданное в его распоряжение. Комитет следил, чтобы все было цело, ничего не растащили, и всюду навел строгий порядок. На Авраама была возложена обязанность следить за скотом. Днем он и несколько рабочих кормили скот, поили, доили коров и следили, чтобы в коровниках был порядок и чистота, а ночью Авраам стоял на посту и охранял имение от налетов банд, которые повсюду грабили и зверствовали.

Вырваться домой и отвезти семье паек, который комитет выдал рабочим, ему не удавалось.

«Что делать? Как быть?» — беспокоился он.

Набравшись смелости, он пошел к председателю комитета и выпалил ему все, что накипело на душе:

— Двенадцать детишек у меня… Они ведь, упаси бог, могут с голоду умереть… Даже паек, который получаю, я не могу им передать… Войдите в мое положение, пожалейте моих детишек и отпустите меня на пару часов.

— Ну посуди сам, как я могу тебя отпустить, когда кругом орудуют банды, каждую минуту они могут ворваться к нам, разграбить и разорить наше хозяйство… А кем мне тебя заменить?

— Это-то так, но все же нужно войти и в мое положение, — умолял его Авраам. — Детишки ведь голодают… Что делать?

Председатель беспомощно развел руками:

— Не знаю, прямо не знаю, как мне быть с тобой. Отказать тебе грех, а отпустить не могу. — Подумав немного, он добавил: — Знаешь что, зайди-ка завтра, может быть, что-нибудь соображу.

Хотя председатель ничего ему не пообещал, все же Авраам не терял надежды, что тот исполнит его просьбу. Ночью, стоя на посту, он с нетерпением считал часы и минуты, оставшиеся до утра. Как назло, время тянулось очень медленно. На рассвете вдруг раздались выстрелы и сразу же последовала команда: «В ружье!» Перестрелка усилилась. Бой был длительный и тяжелый. К утру все затихло, банда отступила.

«Все пропало, — с досадой подумал Авраам. — Теперь уж мне не вырваться домой».

Усталый и подавленный, он прилег отдохнуть, но заснуть никак не мог, вертелся с боку на бок. Когда наконец задремал, услышал голос:

— Мегудин, ты хотел отвезти семье продукты, давай побыстрей, сейчас пойдет подвода в город.

— Продукты для семьи… — бормотал он спросонья.

Ему казалось, что это сон, но, раскрыв глаза, он увидел председателя комитета, который тормошил его:

— Скорей, Мегудин, скорей! Комитет выделил немного продуктов и для твоей семьи.

— Выделил? — изумленно переспросил Авраам. — В самом деле? Ой, спасибо, большое спасибо вам!

— Скорей, подвода уже стоит около амбара. Смотрите только не задерживайтесь, сразу же обратно! — строго наказал председатель.

Пока Авраам добежал до амбара, подвода была уже нагружена картошкой, капустой, кулями с пшеном, мукой и даже дровами.

— Гайда, гайда, быстрей садись на подводу, — торопил председатель.

Увидев подводу с продуктами и дровами, Авраам оторопел, сразу не нашел слов благодарности за заботу о его семье.

— Спасибочко, спасибочко, — без конца повторял он. — Не беспокойтесь, я сразу же вернусь, — заверял он.

Давно уже у Авраама не было такого приподнятого настроения. Ему казалось, что он едет домой на большой праздник. Шутка ли, сколько продуктов привезет. А Зельда его такая хозяйка, что надолго растянет их. Муку она придержит на «приварок», а иногда, возможно, и побалует детишек, приготовит им запеканку или блинчики… Но сегодня они наверняка его не ждут. Хорошо, что он заявится неожиданно, да еще с таким добром. Если в доме совершенно пусто, Зельда быстро состряпает что-то вкусненькое, ведь она такая мастерица, все горит в ее руках.

Подвода незаметно подъехала к дому. Илюсик и Мишка услышали грохот колес, подбежали к окошку и радостно закричали:

— Папа! Папа приехал!

Разутые, они выбежали встретить отца.

— Куда вас несет в такой холод?.. А ну-ка марш в дом! Сию же минуту! — рассердился Авраам.

Весело подпрыгивая, дети вернулись в дом и с радостью сообщили:

— Папа что-то привез нам! Он сгружает узлы.

Дети натянули на себя что попало и кинулись опять на улицу к отцу, но Авраам начал уже вносить привезенное добро в дом.

— На, принимай вот, — поздоровавшись, подал Зельде узлы и тут же вернулся к подводе.

— Ой, картошка, капуста, смотри, даже мука! — радовались дети. Они, обгоняя друг друга, побежали навстречу отцу, который еле втащил в дом тяжелый мешок.

— Что ты еще привез? И это все нам? — спрашивали дети.

Зельда сложила узлы в сторонке, посмотрела, что в них, и, ошеломленная, спросила:

— Где же ты нашел такой клад? Неужели это все нам?

Авраам улыбался. Ему приятно было смотреть, как она все еще не может поверить, что все продукты он привез для них.

— Все это комитет мне отпустил…

— Какой комитет? Дай бог ему здоровья. Видно, хороший человек, пожалел наших детишек.

— Комитет — это не один человек, а несколько рабочих, которых мы выбрали, как бы тебе сказать, главными…

— Так пусть они все будут здоровы! Раз они из наших людей, они понимают наше положение и могут нам посочувствовать, — отозвалась Зельда. — А я уж, грешным делом, подумала, что раз ты стал вроде хозяина вместо помещика, то про нас забыл…

— Что ты говоришь, Зельда? Как такое тебе на ум могло прийти?.. — Авраам нежно погладил жену по голове. — Я еле вырвался на полчасика отвезти продукты и повидать вас. Ты представить себе не можешь, что у нас творится…

— А что творится, что без тебя обойтись нельзя? — спросила Зельда. — Даже пан, бывало, отпускал тебя каждую пятницу домой.

— Мы должны навести порядок в своем хозяйстве, — ответил Авраам. — Наш председатель говорит, что мы и рабочие и солдаты, должны и работать и охранять свое добро. Меня же поставили главным над скотом, и я должен следить, чтобы он был вовремя накормлю, напоен, чтобы всюду было чисто и ничего не растаскивали. Как видишь, забот немало.

Прощаясь с Зельдой и детьми, Авраам сказал:

— Если я не так скоро приеду, не волнуйтесь, я не всегда могу вырваться. Председатель комитета обещал, чем только можно будет, помочь нам.

Обратно Авраам вернулся вовремя, как обещал председателю. На следующий день, когда тот пришел в хлев проверить, как идут деда, он добродушно спросил:

— Ну, ты был дома?.. Как жена, детишки? Они довольны привезенным?

— Еще бы! Очень довольны. Спасибо вам! Большое спасибо!

Председатель уже собрался было уходить и вдруг, вспомнив что-то, спросил:

— Ты что делал прежде у пана?

— Везде работал: и в поле, и в лесу. Куда пошлют, там и работал.

— Понимаешь, сейчас уже надо подумать о севе. Зима пролетит, настанет время сева, а это может нас застать врасплох. Прежде всего, я думаю, надо посоветоваться с людьми, которые работали в поле, у них большой опыт, они знают, где, что и как сеять.

Аврааму было приятно, что председатель разговаривает с ним как с равным, советуется по хозяйственным делам. Прощаясь, председатель будто бы невзначай сказал:

— Постараемся весной выделить небольшие участки земли нашим рабочим, чтобы каждый мог посадить немного картофеля, капусты и другие овощи.

— Ох, как было бы здорово! Вот это дело! Просто спасете нас! — одобрительно воскликнул Авраам.

— Мы поможем распахать, постараемся снабдить семенами, — продолжал председатель.

От этой вести сердце Авраама радостно забилось, лицо засияло.

— Наконец-то мы заживем… Всю жизнь мечтал о клочке земли, на котором можно было бы что-то посеять и посадить… Скорее бы сбылось это!

4

Весть об участке земли, который комитет выделит своим рабочим, обрадовала семью Мегудиных — от мала до велика. Илюсик был на седьмом небе.

— Когда? Когда это будет? — не давал он покоя отцу, как только тот появлялся дома.

— Весной, весной… — отвечал он. — Как только снег сойдет.

— А сколько нам дадут земли? — интересовался Илюсик. — А что посеем? А ты меня возьмешь с собой?

— Возьму. Все поедут работать. Нам дадут семена, и мы все посеем, — радостно отвечал отец.

— Я буду погонять лошадей, — заявил Илюсик.

— А я буду сеять, — отозвался Мишка.

— Всем работы хватит, — сказала Зельда. — Слава богу, что дожили до этого. Если будем живы-здоровы, будет у нас своя картошечка, морковочка, лучок, свеколка… У меня, кажется, завалялось немного фасоли, мы посеем и ее. Посадим и тыкву… Увидите, какие блюда можно из нее приготовить. А какой цимес из морковки можно сделать, — размечталась она.

— Ну, а ты не верила, что у нас когда-нибудь будет свой клочок земли… — с достоинством сказал Авраам. — А когда есть землица и не поленишься обработать ее как надо, то все, все вырастет на ней.

Зима была суровая, не переставая бушевали метели. Начался отел коров, и Аврааму пришлось дежурить в коровнике. Зарывшись в сено, он не переставал думать о Зельде, о детях. Вырваться домой было невозможно, а морозы не ослабевали, метели не прекращались.

«Наверное, продукты кончились у них, дров нет, — тревожился он. — А детишки сквозь заледеневшие окна выглядывают, не еду ли я». Он представлял себе, как они сидят возле чуть теплой печки, греются и мечтают, чтобы скорее наступила весна и скорее приступить к работе на земле. Им, наверное, уже во сне снится, как растут картошка, морковка, фасоль и тыква.

Потом наступил день, когда рабочим начали выдавать пайки. Авраам взял подводу, погрузил продукты, дрова и поехал домой.

Дети сидели закутанные в одеяла и дрожали от холода. Увидев отца, они обрадовались, выбежали навстречу и начали помогать разгружать подводу. Зельда быстро затопила печку, сварила картошку, вскипятила чайник, накормила мужа и детей. В доме стало тепло, уютно и весело. Дети обступили отца и забросали вопросами:

— Когда же дадут землю? Когда будем сеять? Когда опять приедешь?

Как ни не хотелось Аврааму уезжать, но он не стал задерживаться, быстро собрался и, попрощавшись, отправился обратно.

Через несколько дней морозы ослабли, с юга подул теплый ветер, насыщенный запахами пробуждающейся земли, на деревьях набухли почки. Их приятный пьянящий аромат едва доносился сюда издалека, но Авраам уже ощущал его. Ослепительно яркое солнце на ясном небе, серебристые струйки талой воды, стекающие с крыш, темные пятна осевших снежных сугробов — все это предвещало, что весна приближается, что она уже близко. Из далеких теплых краев вот-вот прилетят с веселым гомоном птицы. Они будут петь и радоваться возвращению в свои села, в свои гнезда. Радоваться будут и его детишки: придет весна и осуществится наконец-то их мечта — копать, сеять на своей земле.

В бывшем имении в эти предвесенние дни шла усиленная подготовка к весне: ремонтировали инвентарь, подкармливали лошадей, готовили семена к посеву.

Неожиданно откуда-то поползли страшные вести. Из уст в уста передавали, что немецкое войско кайзера Вильгельма движется сюда и захватывает город за городом.

«Может, бог даст, их остановят и они к нам не доберутся», — утешал себя Авраам.

Но кайзеровские войска, словно саранча, приближались и приближались, нагоняя ужас и страх на жителей городов и деревень.

В эти тревожные дни жизнь в имении шла по строго установленному порядку. Хотя и доносились слухи, что вместе с оккупантами возвращаются обратно хозяева фабрик, заводов и помещики, работа здесь шла по-прежнему интенсивно.

В ясный солнечный день, когда по-весеннему весело шумели ручейки, заливая долины и овраги, наступил грозный час. Как черная туча перед бурей, ворвались сюда оккупанты.

Члены комитета и часть рабочих ушли в лес. Остальные едва успели скрыться кто куда. Еле волоча ноги, подавленный, Авраам ушел домой. Тихо, словно тень, он открыл дверь и увидел детей. Они, как обычно, начали прыгать и кричать:

— Папа, папа пришел! Уже весна, папа, когда же нам землю дадут? Когда же мы будем копать и сеять?!

Авраам с горечью и жалостью молча смотрел на детей, застыв на месте.

— Что с тобой, Авраам? Что случилось? Почему ты так расстроен? — забеспокоилась Зельда.

Авраам сокрушенно махнул рукой, тихо сказал:

— Конец, Зельда, конец…

— Что значит конец?

Авраам подошел к ней и едва слышно шепнул:

— Мы уже больше не хозяева имения, пан вернулся обратно…

5

Долгожданная весна пришла, но ни Илюсик, ни остальные дети уже и словом не обмолвились о земле, которую им обещали дать. Они молча сидели у окна и, прижавшись друг к другу, смотрели, как по улице маршируют чужие солдаты и поют песни на непонятном языке.

— Зачем они пришли сюда? Это пан их привел? Правда, что они хотят забрать нашу землю? — приставал Илюсик к отцу…

— Они, окаянные, затем и пришли сюда…

— А когда их прогонят отсюда?

— Скоро, скоро, сынок.

— Надо поскорее прогнать их, ведь уже весна, нам надо пахать и сеять…

Удрученный, печально смотрел Авраам на голодных детей и бормотал с болью в душе:

— Что делать? Что делать? Как будем жить?

— Не отчаивайся, Авраам, что-нибудь придумаем. Свет клином не сошелся… — утешала его Зельда. — Не нас одних постигло такое несчастье. Что люди будут делать, то и мы…

— Когда и другим тяжело, разве мне легче?

— Пойди пройдись немного, поговори с людьми, — посоветовала Зельда. — Послушай, что они собираются делать.

— Куда идти? О чем говорить? Они тоже не знают, что делать…

Немного погодя он все же вышел на улицу и подался сам не зная куда. На улицах было пусто, безлюдно. Кое-где прошмыгнет человек и сразу исчезает. Только возле рынка он заметил толпу людей. Подойдя к ним, он услышал, как один высокий, широкоплечий мужик в свитке рассказывал:

— Пан вернулся и начал буйствовать, жестоко расправляться со всеми, кто хозяйничал в имении, когда тут были красные. Панские прислужники ловят наших людей, убивают их, вешают, пытают и мучают до полусмерти… редко кому удается вырваться живым из рук палачей.

Это известие вконец пришибло Авраама. Осторожно оглядываясь, стараясь никому не попадаться на глаза, он побрел обратно. Неожиданно недалеко от своего дома он встретил соседа Моисея Кимблака. Сгорбившись, тот изо всех сил тащил нагруженную тачку с дровами. Авраам не сразу узнал бывшего кантора, которого привык видеть в синагоге всегда в атласном кафтане, опоясанном широким шелковым кушаком, в ермолке. Надрывая горло, кантор молил всевышнего, чтобы он пожалел людей и ниспослал им благодать. Теперь Моисей стал жалким, надломленным, согнувшимся под тяжестью нужды и горя.

«Вот что нужда делает с человеком, — сочувственно подумал Авраам. — Кантор, как лошадь, тянет груз. Может, и мне взяться за такое дело?»

Напрягая последние силы, Моисей Кимблак карабкался в гору со своей тачкой, нагруженной тяжелыми поленьями дров. Авраам чувствовал, что он вот-вот выбьется из сил и упадет вместе с тачкой, скатится вниз и, упаси боже, покалечится или разобьется. Авраам подтолкнул тачку, и она вкатилась на гору. Обернувшись, Моисей, весь мокрый от пота, увидел Авраама.

— А я думаю, почему это мне легко стало, — сказал Моисей, — оказывается, это вы руку приложили. Большое спасибо. Сам бог вас послал. Если бы не вы, я уже, может быть, лежал под горой.

— Что вам сказать? Конечно, было бы лучше, если бы этот груз лошадь тащила. Но что поделаешь? Когда нет лошади, сам превращаешься в лошадь, душу не выплюнешь… Для меня ничего нет трудного, лишь бы заработать на кусок хлеба.

Моисей сел на оглобли своей тачки, вытер пот со лба и, тяжело дыша, спросил:

— Откуда идете, реб Авраам?

— Ищу кусок хлеба для своих детей и не знаю, где его найти.

— Может быть, и вам хочется впрячься в оглобли?

— А почему бы нет? Наверное, придется… А что делать? Скажите правду, на хлеб можно заработать этим?

— Если бог посылает заработок, можно кое-как прожить.

Авраам только собрался поподробнее расспросить об этом, но тут подошел хозяин дров.

— Ради бога, прошу вас, скорее везите дрова. Я очень тороплюсь, — попросил он. — Отсюда уже недалеко.

Моисей покатил тачку дальше. Авраам постоял немного, глядя вслед, и быстро зашагал. Идти домой с пустыми руками и видеть своих детей голодными ему было тяжело, и он долго еще бродил по улицам. Зельда уже не знала, что и думать.

— Где ты пропадал целый день? — наконец увидев Авраама, обрадованно спросила она.

— Искал работу.

— Умойся, перекуси хоть немного.

— Ты что-нибудь сварила?

— А как же… Сварила. Я все углы обшарила и кое-что нашла.

Зельда подала мужу тарелку кулеша, которую он сразу же опустошил, добавила еще немного. Когда Авраам поел, она сказала:

— Моисей Кимблак ждал тебя и не дождался.

— Моисей Кимблак?

— Он сказал, что видел тебя сегодня.

— А что он хотел?

— Я поняла, что он хочет продать тебе тачку.

— Тачку? Видно, ему тяжело таскать се… Я видел сегодня, как он из последних сил карабкался в гору. Если бы я не помог ему, не знаю, что б с ним было.

— Ну, так что он хочет? Если ему трудно, тебе разве будет легче? Не по твоим силам это…

— Станет теплее, мне помогут дети, мы сможет подрабатывать… Но где взять деньги, чтобы купить тачку? Разве только кто-то даст в рассрочку?

— Она и даром нам не нужна… То, что не годится кому-то, и нам не годится… Я понимаю, что Моисей хочет купить лошадь и стать извозчиком.

— Извозчиком? Ох, дожить бы мне до того времени, чтобы мы могли купить лошадь! Кто бы тогда со мной сравнялся… Я думаю, что он подработал на тачке и может купить лошадь, — высказал Авраам предположение.

— Все равно не хочу, чтобы ты покупал тачку. Ни ты, ни дети твои не впрягутся, как лошади, в оглобли!..

Последние слова Зельда выкрикнула, словно бы рассердившись.

— Что же мне делать? Скажи сама… на что будем жить?

— Что-нибудь придумаем.

— Что ты придумаешь?

Авраам знал: Зельда может придумать такое, что ему никогда и в голову не придет. По ее глазам он заметил, что она уже что-то надумала.

— Ну, скажи, скажи — что? — приставал он.

— Вот увидишь… Все будет, с божьей помощью, хорошо, — не желая раньше времени говорить о том, что думает предпринять, старалась она ободрить его.

6

Как бы нужда ни давила на них, Авраам никогда не вспоминал про Зельдино приданое, хранившееся в сундуке с тех пор, как они поженились. Зельда же ни на минуту не забывала об этом. Шутка ли сказать, ведь ее мать начала собирать деньги, когда она была еще маленькой девочкой.

— Бог даст, подрастешь, станешь невестой, это будет твое приданое, — бывало, говорила мать, когда подходила к заветному узелку, добавляя еще несколько копеек.

После помолвки Зельды с Авраамом мать поехала в город и купила на собранные деньги подвенечное платье, шелковый шарф, пуховый платок, пару сережек, колечко и другие вещи. К этому она еще добавила все, что у нее осталось от наследства своей матери — Зельдиной бабушки: брошку, турецкий платок, одеяло, пару шелковых платьев, — и все это подарила ей в день свадьбы.

За всю свою жизнь Зельда почти не надевала ни эту одежду из приданого, ни серьги, ни другие украшения. Беспросветно протекала их семейная жизнь, без радостей и веселья. Угнетала постоянная забота о куске хлеба, о том, чтобы накормить детей, одеть их, обуть. Но они не унывали, верили: подрастут дети, наступят лучшие времена. Вот почему Зельда до сих пор, что бы ни случилось, не притрагивалась к заветному приданому. Она решила: когда дочери выйдут замуж — это будет их приданым. Но теперь наступила лихая година, и она задумала продать приданое, чтобы купить лошадь. Авраам станет извозчиком и сможет прокормить семью. Но всякий раз, когда она подходила к сундуку, где лежали вещи, у нее сжималось сердце. Наконец, овладев собой, она свернула все в узелок и понесла торговцу Арону Менакеру. Тот вертел эти вещи, ощупывал, осматривал с разных сторон, искал недостатки. Наконец, пренебрежительно спросил:

— Сколько вы хотите за это?

— А сколько даете?

Торговец назвал такую мизерную цену, что Зельду будто крапивой обожгли. Она плюнула, схватила узелок и возмущенная пошла к выходу.

Торговец побежал за ней:

— Вернитесь! Давайте поторгуемся, мы сойдемся в цене.

Зельда с презрением повернулась к нему:

— Чтоб вы сгорели! Вам бы только людей обманывать и наживаться на чужом горе и несчастье!

Но возвратиться домой с пустыми руками она не могла. Расстроенная, стояла и думала, что делать. Вдруг ее осенила мысль: ведь можно обратиться к людям и попросить у них денег взаймы. Она зашла к извозчику Пине Егесу, с которым Авраам много лет дружил. Не успела Зельда рассказать о том, как они бедствуют, Пиня сказал:

— Мы, как вы знаете, люди не богатые, но всегда готовы поделиться с вами последним… Я советую вам: займите деньги, найдутся люди, которые пойдут вам навстречу, и купите лошадь. Помогу и я вам чем смогу. Когда сможете, тогда и отдадите. Могу еще дать вам свои старые дрожки со сбруей, и пользуйтесь, пока не купите новые.

Вернувшись домой, Зельда рассказала Аврааму о том, что люди готовы поделиться последней копейкой, лишь бы помочь им встать на ноги. Авраам был очень тронут:

— Слава богу, что есть еще такие люди. Значит, не пришел еще конец света.

— Загляни к знакомым извозчикам, я уверена, что они помогут тебе купить лошадь. Дрожки и сбрую Пиня обещал дать. Вот и начнешь, в добрый час, зарабатывать, — сказала Зельда.

На следующий день Авраам раздобыл немного денег и, хотя, по его подсчетам, этого еще мало было для покупки лошади, все же пошел на ярмарку узнать цены. Долго бродил там, подходил к одному крестьянину, к другому, пробовал торговаться с ними и, якобы не соглашаясь с ценой, шел дальше.

— А мою лошадку не хочешь купить? — подозвал его цыган — борода с проседью, в широких шароварах, подпоясанный красным кушаком.

Авраам взглянул на его тощую кобылу и молча прошел мимо. Но цыган вцепился в него и не отпускал:

— Ты еще такого коня не видел. Не смотри, что он тощий, зато мчится как вихрь. Он просто загнан и изморен. Отдохнет — это будет не конь, а лев.

— Сколько просишь за него?

— Сколько даешь? Говори…

От цены, названной цыганом, Авраам предложил половину.

— Не торгуйся. Такой дешевки нигде не найдешь, — уговаривал его цыган. — Я отдаю тебе лошадь почти даром, а ты еще ломаешься… Просто так получилось, что я не могу держать коня, потому и продаю. Если бы я подкормил его немного, ты бы втрое дороже за него заплатил.

Цена действительно была небольшая. Аврааму не терпелось купить лошадь, но у нее был такой ужасный вид, что всякий раз, когда цыган бил по рукам, предлагая заключить сделку, у Авраама подкашивались ноги. К цыгану подошел второй покупатель, стал предлагать бо́льшую цену. Авраам хотел воспользоваться этим и ускользнуть от цыгана. Но тот, отталкивая второго покупателя, не переставал уверять Авраама, что еще уступит в цене, так как придерживается обычая не отпускать первого покупателя. Авраам пытался объяснить, что у него нет таких денег, цыган сбавил еще несколько рублей. Дрожащими руками Авраам вытащил из-за голенища деньги и забрал лошадь. Цыган насыпал в мешочек немного овса, немного ячменя и сказал:

— На, будет чем на первых порах кобылу накормить.

Как бы желая убедить Авраама в том, что он сделал удачную покупку, второй покупатель шел следом, предлагая ему возможность заработать, но Авраам и слушать не хотел, поспешил домой. Лошадь сначала шла нормально, но потом начала отставать. С трудом дотащившись с нею до дому, Авраам ввел лошадь в конюшню и вошел в дом.

— Ну, сторговал что-нибудь? — спросила Зельда.

— Купил лошадку.

По его тону Зельда догадалась, что муж не в восторге от своей покупки. Увидев доходягу, которую привел Авраам, Зельда чуть не потеряла сознание.

— Ой, горе мне, что ты наделал? — запричитала она, заломив руки. — Где были твои глаза? Я бы даром такую дохлятину не взяла, ее и собаки не станут есть.

Шум, поднятый женой, окончательно убил Авраама. Набравшись храбрости, он принялся ее утешать:

— Не кричи, Зельда. Лошадь не такая уж плохая, как тебе кажется… Она только изморена. Вот увидишь, когда она, с божьей помощью, отдохнет, это будет лошадь как все лошади, нужно только получше ее подкормить.

Как ни старался Авраам убедить Зельду, успокоить ее не мог. Она не переставала причитать:

— Не уговаривай меня. Это все равно что ты выбросил деньги собакам под хвост или у тебя их украли.

Узнав, что отец вернулся с ярмарки, дети побежали в конюшню. Увидев лошадь, они стали радоваться и плясать:

— У нас уже есть лошадь! Своя лошадь! Мы будем на ней кататься! Ездить верхом!

Отца забросали вопросами:

— Она наша? А во что мы ее запряжем? А где возьмем дрожки? А вожжи мы где возьмем? И кнут? А как зовут лошадь?

Мотелэ вскочил на кобылу, но Илюсик схватил его за ногу, начал стаскивать:

— Не мучь лошадку… Надо дать ей отдохнуть.

Авраам насыпал в корыто немного овса, и лошадь охотно начала хрупать.

— Так, так, — Авраам, довольный, погладил Илюсика по головке, — если она будет есть, она скоро поправится.

— А чем мы будем ее кормить?

— Надо достать, сынок, немного овса, половы и сена.

Отыскав старый мешок, Авраам пошел на базар купить корма для лошади. Илюсик вошел в дом потихоньку, чтобы никто не видел, отломил кусок макухи, которую мать купила вместо хлеба, и отнес лошади. Лошадь съела и макуху. Илюсик с любопытством смотрел, как она ест. Если бы он не боялся матери, то забежал бы в дом и крикнул: «Идите посмотрите, как лошадь уплетает макуху!»

Вернулся отец с мешком половы, а Илюсик все еще вертелся на конюшне возле лошади. Поставив мешок в угол, Авраам зашел в конюшню и увидел Илюсика.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Я кормлю лошадь, хочу, чтобы она скорее поправилась и набралась сил.

7

Отдохнув немного и подкрепившись, лошадка стала веселее, резвее и даже нередко озорно ржала.

— Ну, кормилица, давай испытаем счастье извозчика, — сказал Авраам, погладив лошадь.

На другой день Авраам привез от Пини Егеса дрожки, которые тот одолжил ему, обмыл их, смазал оси, упряжь, почистил и починил свою одежду, чтобы не выглядеть таким убогим, и начал готовиться к первому выезду.

Подкормив лошадь, он запряг ее в дрожки и выехал со двора.

Извозчики у вокзала встретили новичка с насмешкой.

— Посмотрите-ка на этого льва, которого впряг наш новичок в дрожки, — с усмешкой сказал один из них, широкоплечий крепыш с красным лицом. — Останемся мы теперь без куска хлеба. Пассажиры увидят такого льва, впряженного в карету, в нашу сторону и смотреть не захотят.

— Ты ошибаешься, — бросил в ответ другой, невысокий, с редкой черной бородкой. — Наоборот, они удерут от него, испугаются, что лошадь разнесет дрожки.

Авраама их насмешки раздражали, но он молчал. В конце концов он не стерпел:

— Чего ржете? Над бедностью смеетесь? Кляча может стать хорошей лошадью, а хорошая — клячей.

— Да, так, так! — раздались голоса. — Он прав… Чужую курицу, да еще плохонькую, всегда клюют. Если будут пассажиры, всем хватит… Ваш кусок хлеба никто не заберет.

Авраам целый день простоял у вокзала, но поезд не пришел. Изредка появлялись пассажиры, но к извозчикам не подходили. Извозчики разъехались в разные стороны без седоков, а Авраам все стоял, голодный и усталый, и терпеливо ждал: может, кому-нибудь понадобится.

Совсем стемнело, когда Авраам, разбитый, расстроенный, поехал домой.

Недалеко от дома его догнал Моисей Кимблак. Он сидел на облучке своего фаэтона в чумарке с кушаком. Черная борода его распушилась, пышущее здоровьем лицо сияло, глаза искрились от удовольствия, что его хорошо ухоженная лошадь мчится так быстро. Моисей вначале горделиво пронесся мимо Авраама, но тут же придержал лошадь, остановился:

— Реб Авраам, я вас не сразу узнал. Вы, в добрый час, купили лошадку?

— Да, купил… Но по сравнению с вашей лошадью моя — дохлая кошка.

— Ничего, реб Авраам, не огорчайтесь, это лучше, чем ничего. Со временем купите лучшего коня. Я тоже немало помучился, пока стал извозчиком, как говорится, не хуже других.

Моисей стегнул лошадь и хотел ехать дальше, но снова придержал ее, сказал:

— Я вижу, что вы едете порожняком. Пассажиры сегодня были?

— Пока почина не имел.

— Может, завтра, бог даст, придет поезд… Вы знаете, как идут теперь поезда. Останавливаются в пути, угля нет, машинисту приходится искать дрова, чтобы отправиться дальше… Вы должны ездить по улицам… Случается, пассажиры ищут нас, а мы — их… Завтра, если попадется хороший пассажир, я пошлю его к вам.

— Спасибо, ведь завтра пятница, авось бог пошлет кого-нибудь к субботе, — отозвался Авраам.

Домой он вернулся поздно вечером. Зельда с детьми уже поджидала его.

Увидев усталое, мрачное лицо Авраама, Зельда вздохнула, поставила на стол немного картошки, кусочки макухи и стакан чаю с сахарином Аврааму на ужин.

— Сегодня поезд не пришел, поэтому совсем не было пассажиров, — сказал Авраам. — Говорят, завтра пассажиры будут.

Едва волоча ноги, он добрался до постели и сразу заснул. Проснулся на рассвете, на улице еще было темно, но он захватил немного овса для лошади и сразу выехал, боясь, упаси боже, опоздать к поезду.

Город только начинал просыпаться. Куда-то торопились отдельные прохожие; оборванные и чумазые беспризорные дети с черными лицами выглядывали из котлов для варки асфальта, в которых они грелись, а сейчас решали, куда бы им направиться, чтоб стащить или выклянчить что-нибудь и заморить червячка. Нищий, которого Авраам еще вчера заметил на углу, уже стоял на своем месте. Обнажив искалеченные на войне руки, он пел душераздирающую песню и просил Христа ради милостыню.

Когда Авраам подъехал к вокзальной площади, там уже стояло несколько извозчиков. Он стал в стороне и принялся ждать.

Неожиданно появился Илюсик.

— Ты зачем прибежал? — рассердился Авраам.

— Почему без меня уехал?

— Что тебе тут делать? Зачем тащился в такую даль?

— Я на подводе доехал… Хочу тебе помочь.

— Сию минуту уходи домой.

— Не пойду, буду помогать… Увидишь, как помогу…

Вскоре резкий гудок локомотива всколыхнул предрассветную тишину.

Илюсик побежал навстречу выходящим из вагонов пассажирам с криком:

— Кому нужен извозчик? Пожалуйте сюда, а то мы скоро уезжаем!

Не успели извозчики оглянуться, как Илюсик уже привел двух пассажиров с чемоданами.

— Куда вам? — обратился Авраам к одному из них.

— На Раскопную, — ответил тот.

— А вам? — повернулся он ко второму пассажиру.

— На Садовую.

— Это в противоположных направлениях. Если хотите, подождите немножко, я приеду за вами, — предложил Авраам.

— Хорошо, — согласился пассажир.

Авраам хлестнул лошадь; он уже давно не был так счастлив, как в эту минуту, когда убедился, что его лошадь действительно тянет, что колеса дрожек катятся легко и что сегодня он принесет первый заработок — заработок извозчика.

Когда Авраам возвратился к вокзалу, второго пассажира уже не было. К счастью, вскоре прибыл второй поезд. Илюсик снова побежал на платформу и привел пассажира. Везти его нужно было далеко, и дорога предстояла нелегкая, но Аврааму не хотелось упускать такой случай. Он молил бога, чтобы лошадь не обессилела в пути и чтобы успел вернуться домой до зажжения свечей к субботней трапезе.

Надвигались сумерки, начинало темнеть, когда он с большим трудом довез пассажира до места и вернулся домой. Дома Зельда уже зажгла вечернюю лампаду и, прикрыв глаза ладонями, начала молитву над зажженными свечами.

Пока Авраам распрягал лошадь, кормил ее, Илюсик сообщил маме, братишкам и сестренкам радостную весть:

— Сегодня были пассажиры. Мы неплохо заработали!

Авраам умылся, поздравил всех с наступающей субботой и, подходя к Зельде, сказал:

— Сегодня я должен бы пойти в синагогу и поблагодарить бога за то, что он благословил нас к субботе неплохим заработком.

— Бог простит тебе, — отозвалась Зельда. — После такого тяжелого дня ты разве в силах идти в синагогу?

Она приготовила субботний стол. Вместо двух хал, как следовало по обычаю, она положила два куска макухи, накрыв их белой скатертью.

Авраам помолился, Зельда и дети уселись вокруг стола. Авраам произнес, согласно ритуальному обычаю, молитву «кидиш» и снял скатерть, но вместо двух кусков макухи там лежал лишь маленький кусочек.

— Где же макуха? — удивленно спросила Зельда. — Ведь я приготовила на столе два больших куска, куда они делись?

Илюсик покраснел и смущенно признался:

— Я отдал макуху лошади. Она сегодня заработала на хлеб и еще будет зарабатывать. Нужно, чтобы она набралась сил.

8

За субботний день лошадь отдохнула, подкормилась, повеселела. С воскресенья до четверга Авраам выезжал на вокзал, но не всегда находил пассажиров. В пятницу прибыли два поезда, и он неплохо заработал. Ему хотелось обрадовать семью, но, как назло, лошадь понуро плелась, и они только к вечеру приехали домой. Он надеялся, что за субботу опять подкормит лошадь, она отдохнет, наберется сил и в воскресенье они успеют на вокзал к первому поезду. И если улыбнется счастье и будет пассажир, а то и два сразу, как это было сегодня, и если даже с ним расплатятся не так щедро, как в этот раз, все равно будет неплохо, лишь бы вернуться домой не с пустыми руками.

Наскоро поужинав, Авраам вышел в конюшню. Он собирался на ночь замесить в корыте отруби с мякиной, но, услышав, что кто-то возится в стойле, испуганно спросил:

— Кто там?

— Это я, папа, — отозвался Илюсик.

— Что ты там делаешь?

— Я хочу покормить лошадь, но она ничего не ест.

— Дай ей отдохнуть. Она очень устала. Уходи оттуда, слышишь?

— Но почему она не ест? Я принес ей макуху и немного овса, а она и не притронулась к нему.

— Я тебе уже сказал, что лошадь выбилась из сил и ей надо отдохнуть, — еще больше рассердился Авраам. — Иди домой.

Илюсик пошел из конюшни, беспокойно спрашивая:

— Почему лошадь такая скучная? Почему она ничего не ест? Неужели только оттого, что устала?

Эти мысли тревожили Илюсика, он не находил себе места. И, хотя продрог и устал за день так, что еле держался на ногах, он решил все же еще раз заглянуть в конюшню. Войдя туда, он увидел отца, который нежно гладил лошадь по крупу, по гриве. Притаившись в уголке, Илюсик услышал:

— Ешь, милая, ешь, родная, набирайся сил, ты же наша кормилица… Мы ведь сегодня с тобой неплохо заработали, и я хочу тебя овсом побаловать.

Илюсику хотелось подойти к лошади и дать ей кусок макухи, который остался у него в кармане, но он не решался выдать себя.

— Господи, неужели она заболела? — прошептал отец, и от этих слов Илюсика бросило в дрожь.

Он осторожно выбрался из конюшни и побрел домой.

— Где ты был? Мало намаялся за день? Сию минуту спать! — приказала ему мать.

Илюсик лег, но сразу заснуть не мог. Он слышал, как вернулся отец, как молча беспокойно вздыхал. Но вскоре усталость взяла свое, и Илюсик заснул.

Сквозь сон он слышал, как отец несколько раз ночью вставал с постели и выходил из дома.

Проснувшись утром, он первым делом спросил:

— Ну, как лошадь, папа? Она уже отдохнула, начала есть?

Едва скрывая волнение, Авраам промолвил:

— Кажется, лучше…

Илюсик хотел встать и побежать в конюшню, но его не пустила мать:

— Рано еще, спи. Куда тебя несет?

Уловив момент, когда она вышла из дома, Илюсик побежал в конюшню. Как и вчера, лошадь стояла в стойле и была понурой. Когда мальчик к ней подошел, она обнюхала его и отвернула голову. Корм, который на ночь приготовил ей Авраам, лежал в корыте нетронутым.

«Неужели она так и не прикоснулась к нему? — подумал Илюсик. — Но ведь отец сказал, что ей легче. Он, наверное, видел, что лошадь ночью все-таки ела».

— А где папа? — спросил он у матери, вернувшись в дом.

— Ушел в синагогу, — ответила Зельда. — А зачем он тебе нужен?

— Наша лошадка, кажется, заболела, — сказал Илюсик.

— О господи, этого нам еще не хватало! Мы уже и так достаточно наказаны. Если бог есть на свете, он должен смилостивиться над нами, не допустить, чтобы на нас обрушилось еще одно несчастье.

— А услышит ли бог молитвы отца? Он же очень далеко…

— Кто знает, может быть, услышит.

Измученный бессонной ночью, с тяжелым сердцем пришел Авраам домой. По обычаю, он пожелал Зельде и детям доброй субботы. Но прежде чем сесть к столу, на котором стоял кое-как состряпанный чолнт, Авраам решил сходить в конюшню. Хотя Зельда и дети были голодны, они терпеливо ждали отца, чтобы вместе с ним приступить к субботней трапезе. Авраам вернулся из конюшни подавленный, пытаясь скрыть волнение. Зельда поняла, однако, что с лошадью неладно.

— Ну, как там наша кормилица? — спросила она.

— Ничего, только, видно, очень ослабла после вчерашнего… — уклончиво ответил Авраам.

— Почему ты скрываешь от меня беду? Думаешь, я не вижу, как ты маешься. На тебе ведь лица нет…

Авраам хотел как-то оправдаться, но не находил нужных слов.

Зельда начала упрекать мужа:

— Я же тебе говорила, что не надо было покупать эту клячу. Вот, наградил нас цыган добром. Всю жизнь будем его помнить…

Она хотела сказать, что еще, чего доброго, лошадь скоро сдохнет, но, посмотрев на бледное, полное печали лицо Авраама, вовремя сдержалась.

— Да, Зельда, лучше бы я сам вместо лошади впрягся в бричку…

— Перестань, Авраам, успокойся. Я погорячилась. Не думай ничего плохого, — начала утешать его Зельда. — Бог даст, лошадь поправится.

Авраам часто бегал в конюшню и то возвращался мрачный как ночь, то с улыбкой, надеясь, что лошадь скоро поправится. Прошло два дня, и Авраам совсем пал духом.

«Что делать? Как спасти кормилицу?» — думал он.

В доме давно уже нет крошки хлеба, да и макухи не на что купить. Чем кормить детей? Как поддержать больную лошадь?

На третий день лошадь повеселела. Она съела немного половы с отрубями, горсть овса и выпила воды. Авраам вывел ее из конюшни, провел по двору несколько раз туда и обратно и увел в сарай.

Приободрившись, он вернулся в дом, радостно сообщил:

— Слава богу, лошадь поправляется!

— И завтра мы поедем на вокзал за пассажирами? — спросил Илюсик.

— Надо ехать, сынок… Надо заработать на хлеб… Если все будет благополучно — поедем, — ответил Авраам.

Поднявшись чуть свет, Авраам накормил лошадь и никак не мог решиться поехать к вокзалу. Но желание заработать взяло верх. Не успел он запрячь лошадь, как подбежал Илюсик и спросил:

— Папа, ты поедешь к вокзалу за пассажирами? Подожди меня, я поеду с тобой.

— Не надо! Слышишь, не надо. Зачем тебе мерзнуть, ведь на улице холодно. Сиди дома.

— Поеду, поеду… Хочу тебе помочь, — упорствовал Илюсик.

Сколько его ни уговаривали остаться дома, ничего не помогало. Наконец отец с сыном сели на дрожки и отправились на вокзал.

До прибытия поезда оставалось мало времени, однако Авраам не гнал лошадь… На вокзал они поспели вовремя. На этот раз пассажиров было немного, они выбирали экипажи получше. Авраам остался без седока.

— Ну, что ты скажешь! Хоть бы один пассажир обратил на нас внимание! — с досадой воскликнул Авраам. — Все почему-то обходят нас стороной.

— Будем ждать следующего поезда, — отозвался Илюсик.

Вскоре вокзал опустел. Было слышно, как завывает пронизывающий холодный ветер. Продрогший Илюсик свернулся калачиком и задремал. Авраам прохаживался по вокзальной площади и упорно ждал, не подвернется ли случайно человек, которому надо подвезти какой-нибудь груз. Но каждый раз он возвращался к дрожкам ни с чем. Вскоре на вокзал стали съезжаться извозчики. Подошел второй поезд. Авраам и Илюсик что есть силы кричали: «Извозчик! Кому нужен извозчик! Кого подвезти! Недорого!» Но к ним так никто и не подошел.

— Ну, что поделаешь? — с досадой говорил Авраам. — Нас будто кто проклял. Поездов больше не будет, все уже разъехались…

— Как же мы вот так домой вернемся? Мама ведь нас ждет.

У Авраама слезы наворачивались на глаза, но он сдерживался. При виде расстроенного отца у Илюсика защемило сердце, ему тоже захотелось плакать.

— Может быть, кто-нибудь подойдет к нам, — утешал он отца.

Они постояли на вокзале еще немного. Когда шел мимо одинокий прохожий, Илюсик кричал: «Кому извозчик!» — но к ним никто не подходил. Начало темнеть.

— Уже поздно… Поедем домой, сынок. Может быть, завтра нам повезет больше… — сказал Авраам.

— Подождем еще немного, — попросил Илюсик.

Постояв некоторое время, они направились домой. Ехали медленно. Лошадь, опустив голову, еле плелась. Авраама стало клонить ко сну. Илюсик уже дремал на дрожках. Они проснулись от резкого толчка, лязга и грохота колес. Дрожки стремительно понеслись вперед.

— Смотри, папа, как лошадь побежала! — восторженно воскликнул Илюсик.

— Вот если бы она всегда такой резвой была, мы бы горя не знали, — ответил ему отец.

Но тут он увидел, что дрожки катятся с бугра. Авраам натянул вожжи, сдерживая лошадь, но та вдруг через несколько шагов начала валиться на землю.

— Ой, папа, лошадь падает! — испуганно закричал Илюсик.

Авраам торопливо соскочил с дрожек и подбежал к лошади. Освободив от упряжи, он попытался поднять ее, но она только смогла привстать на передние ноги и снова свалилась. Холодный пот прошиб Авраама. Дрожа от волнения, он попробовал поднять лошадь за хвост, но безуспешно.

— Помоги мне, сынок, — обратился он к сыну.

— А как? Чем?

— Я протяну вожжи под бок лошади, и мы поможем ей встать.

— А ей не будет больно?

— Не будет. У нее сил не хватает, вот мы и поможем ей. Возьми этот конец и крепко держи его, а я потяну.

Авраам напряг все силы, пытаясь приподнять лошадь. Она сделала попытку подняться, но тут же упала, вытянув ноги.

Наступила осенняя ночь. Густая тьма окутала все вокруг. Когда из-за густых облаков выглянула луна, лошадь открыла глаза и, словно прощаясь со своими заботливыми хозяевами, посмотрела на Авраама и Илюсика; они увидели, как лошадь содрогнулась всем туловищем и затихла. Авраам вытер градом лившийся с лица пот, глубоко вздохнул:

— Конец пришел нашей кормилице. Больше она уже не встанет.

— А что мы скажем маме? — спросил Илюсик, и слезы брызнули из его глаз.

9

Сколько Авраам ни уговаривал Илюсика уйти домой, тот остался с отцом. Было уже далеко за полночь, когда они, сняв упряжь с павшей лошади и впрягшись в дрожки, подошли к дому. Услышав их шаги, Зельда бросилась к двери:

— Авраам, Илюсик? Это вы? Что случилось? Я всю ночь глаз не сомкнула. Не знала, что и подумать.

Один за другим с постелей вскочили дети и обступили Авраама и Илюсика.

— Где вы были? Почему так долго не приходили? Мы уже думали, что на вас разбойники напали… — не могла успокоиться Зельда.

Немного погодя, заметив, что Авраам и Илюсик молчат, она вновь засыпала их вопросами:

— Ну что же все-таки с вами случилось? Что скрываете от меня? Ой, горе мое горькое!

Обняв Илюсика, она расплакалась, но тот, глядя на отца, ждал, пока он начнет рассказывать. Авраам хотел заговорить, но в горле будто ком застрял, на глаза наворачивались слезы, и он не смог произнести ни слова.

— Где лошадь? Где дрожки? — не унималась Зельда.

— Дрожки стоят во дворе, а лошадь…

— Лошадь околела? — наконец догадалась Зельда. — Я так и думала, что это случится.

— Что теперь говорить? Горю не поможешь! Разве я хуже хотел сделать, купив эту лошадь? А теперь ума не приложу, что делать? Хоть в петлю лезь…

Авраам хотел еще что-то сказать, но у него перехватило дыхание. Слезы душили его, он изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать.

— Почему бог нас так жестоко наказал? — произнес он. — За какие грехи? Ведь мы никому не делаем зла. И как мы теперь с долгами рассчитаемся? А дети? Чем кормить их будем? — Слезы ручьем лились из его потускневших глаз.

10

На следующий день утром, когда в ожидании поезда извозчики выстроились в ряд на привокзальной площади, Пиня Егес рассказал рядом сидящему на дрожках Шлеме Попелюхе о несчастье, постигшем Авраама Мегудина.

— Ой, ой, — сочувственно покачал головой Попелюха. — Жаль человека. Как он, бедняжка, жить будет? Какая бы ни была кляча, он все же мог что-нибудь заработать…

— Что и говорить, большое несчастье, — вздохнул Егес. — Надо было бы помочь ему.

— Надо, конечно, надо, — согласился Попелюха. — Думаю, что каждый из нас, чем сможет, не откажется выручить человека из беды.

— До прибытия поезда осталось минут двадцать. Можно еще успеть собрать немного денег, — предложил Егес. — Наверное, дома у него и куска хлеба нет.

— Пошли. Я первый даю двадцать рублей.

— И я столько же дам, а нужно будет — добавлю.

— И я добавлю.

Не успели Егес и Попелюха приступить к сбору денег, как извозчики, узнав, что у Авраама Мегудина околела лошадь, один за другим начали предлагать свою помощь.

Первым откликнулся Сендер Клафтер — щупленький человек в великоватой для него чумарке. Шепелявя, он сказал:

— Я готов помоц. У меня в кармане цервонец, даю его…

Червонец предложил и Тимофей Ковальчук — высокий, краснощекий, с жиденькой бородкой.

Пока поезд подошел, извозчики собрали больше двухсот рублей.

Пассажиров было мало. Егес и Попелюха решили до следующего поезда куда-нибудь податься, чтобы немного подработать.

— Давай по пути завезем Аврааму деньги, — предложил Егес. — Надо с ним поговорить, пусть чувствует, что его не оставили в беде.

— Ну давай, — согласился Попелюха.

Они сели на дрожки и поехали.

В доме Мегудиных было тихо, все были грустны, озабочены.

«Что делать? Как жить?» — сверлили голову Авраама тревожные мысли.

Как Зельда его ни утешала, он никак не мог прийти в себя от постигшего их несчастья.

Вдруг Авраам подумал: «Надо снять шкуру и подковы с околевшей лошади. Шкуру можно будет продать, а подковы могут еще пригодиться, если когда-нибудь заимею другую лошадь. Но как ее вывезти в поле? Придется попросить кого-нибудь из извозчиков помочь».

В это время в дом вошли Егес и Попелюха.

— Зельда, посмотри только, какие к нам гости пожаловали! — воскликнул Авраам, увидев их.

Зельда, возившаяся в соседней комнате, прибежала, предложила гостям стулья.

— Спасибо, мы спешим… Мы, проездом, решили ненадолго зайти к вам, — сказал Попелюха.

— Моему Аврааму уже некуда спешить, — вздохнула Зельда. — Вы уж, наверное, слышали о нашей беде…

— Слышали, слышали. Да, большое несчастье для извозчика, когда он лишается лошади… Но унывать не надо. Найдутся люди, которые помогут вам, — вмешался Егес.

— Кто нам может помочь? — отозвался Авраам. — И чем могут помочь?

— Вам нужно помочь купить новую лошадь, чтобы вы опять начали зарабатывать, — добавил Попелюха. — А пока что мы вам принесли немного денег…

— Денег? — удивился Авраам. — Если займешь деньги, надо их вернуть, а когда я смогу? Или вы собрали подаяние?

— Реб Авраам, извозчики решили поделиться с вами своей трудовой копейкой. Такое может с каждым из нас случиться. Как же пережить это тяжелое время, если мы друг другу не поможем? — сказал Егес, вынул из кармана деньги, завернутые в бумагу, и положил на стол.

— Заберите их! Я не возьму!

— Не упрямьтесь, реб Авраам, возьмите деньги. Не вечно же будет у вас такое тяжелое положение, — возразил Егес. — Вернется наша власть, начнете зарабатывать, станете на ноги и вернете их. Завтра или послезавтра еще принесем, купите другую лошадь.

Авраам колебался, но Зельда уговорила его, и он согласился взять деньги с условием, что вернет их.

Когда Егес и Попелюха собрались уходить, Авраам как бы невзначай сказал:

— Я еще шкуру с лошади не снял.

— Надо снять. За нее можно выручить немного денег. И подковы пригодятся, — отозвался Попелюха.

— А где она лежит? — спросил Егес.

— Под бугром, — ответил Авраам.

— Поедем, поможем вам вывезти ее в поле, — предложил Попелюха.

Взяв с собой старших сыновей Мотю и Мишу, Авраам поехал с извозчиками, которые отвезли лошадь далеко в поле и сразу же уехали. Авраам с детьми сняли с лошади шкуру и подковы и закопали тушу. Домой они вернулись под вечер и застали тут Моисея Кимблака с женой Этей — черноглазой шустрой женщиной, которая принесла полную корзину с продуктами, чтобы накормить голодную семью.

— Вам, наверно, не до еды было… — сказала она, выкладывая угощение на стол. — Ешьте, ешьте на здоровье.

Изголодавшиеся дети набросились на принесенное и жадно начали уплетать кому что попало. Разорвав на кусочки краюху хлеба, они хватали прямо из горшка картошку, а кто с ложкой набросился на кашу, кто из крынки пил простоквашу, кому достался кусочек мяса, кому селедка, а кому холодец.

— А вы почему не едите? — обратилась Этя к Зельде. — Божьим духом, что ли, сыты? Ешьте, надо набраться сил, чтобы пережить все невзгоды…

— Да, да, надо иметь много-много сил, чтобы перенести свалившиеся на нас несчастья, — тихо промолвила Зельда.

На ходу она немного поела и стала изливать Эте душу.

Вскоре вошел Авраам со старшими сыновьями, поздоровался с гостями, подсел к Моисею.

— Еще успеете поговорить. Сперва садитесь к столу, перекусите немного, — предложила Этя. — Вы, наверно, ничего не ели.

— Не до еды было, — ответила Зельда. — Спасибо вам за заботу…

Авраам сказал Моисею:

— Видите, как мне не везет… Только что снял шкуру и четыре подковы — вот все, что осталось от моей лошади.

— Знаю, все знаю, реб Авраам, — сочувственно глядя на соседа, ответил Моисей. — Но что поделаешь?.. Как вам помочь?

— Чем вы можете мне помочь? Разве только вздохом… Спасибо вам, что вы пришли… посидим хоть немного, поговорим… Горечь души своей отведу. Ведь я так надеялся, что наконец-то нам станет легче жить, так на́ тебе… — вздохнул Авраам.

Но Моисей, видимо желая отвлечь его от тяжелых дум, вдруг заговорил о другом:

— Знаете… задумал продать свою лошадь.

— Продать? А что случилось? Ведь лошадь у вас как будто хорошая.

— Лошадь отменная. Выносливая, крепкая. Но…

— Так в чем же дело?

— Видите ли, я собрал немного денег, мне подвернулась более видная лошадь к моему фаэтону, и я решил купить ее… Когда пассажир подходит к извозчику, он прежде всего смотрит на лошадь, затем на фаэтон, а уж потом на хозяина.

— У вас, слава богу, и так отбоя нет от пассажиров… Если бы мне бог помог заиметь такую лошадь, как ваша, я просто был бы счастлив.

— Я и хочу вам удружить ее.

— Вы что, смеетесь надо мной? — с горькой обидой отозвался Авраам. — Ведь вы знаете, что у меня и ломаного гроша за душой нет, а предлагаете купить свою лошадь.

— Реб Авраам, как вам могло такое прийти на ум, что я могу смеяться над вами?! Я знаю, что у вас нет денег. И все же я предлагаю вам купить мою лошадь. Мне известно, что извозчики собрали для вас немного денег и соберут еще. Сколько сможете, дайте мне, остальные я подожду…

Аврааму неудобно стало, что он великодушие Моисея принял за насмешку. Поблагодарив его, он сказал:

— Я еще старые долги не выплатил, и опять залезать в долги…

— Никто у вас пока ничего не требует. Когда у вас будут деньги, тогда и отдадите.

— Долг — это петля на шее, — ответил Авраам. — Я готов все что угодно делать, лишь бы не задолжать.

— Ничего, ничего, начнете зарабатывать, станете на ноги, дети подрастут, наступят лучшие времена, тогда расплатитесь, — уговаривал его Моисей.

— О, если в самом деле дадите вашу лошадь на выплату, вы просто спасете меня и мою семью. Но все же я боюсь воспользоваться вашей добротой. Ведь лошадь — живое существо; не дай бог, случится опять беда, что я делать буду? Я не только себя, но и вас подведу. Подумайте хорошенько об этом… Я ведь и так наказан, зачем же и вас подводить?..

— Верю вам, реб Авраам, верю, как себе. Я, и не только я, все, кто знают вас, вашу порядочность, переживают вместе с вами постигшее вас несчастье. Все извозчики, как только узнали об этом, предложили свою посильную помощь. Каждый готов был поделиться с вами последним куском хлеба. Помните, реб Авраам, как я со своей нагруженной тачкой карабкался в гору? Если бы не вы, я, может быть, лежал бы под горой… А теперь хочу вам помочь выкарабкаться из беды.

Слова Моисея Кимблака так тронули Авраама Мегудина, что он не удержался и громко сказал жене:

— Слышишь, Зельда, наш добрый сосед отдает нам свою лошадь на выплату!

Прослезившись, Зельда обняла Этю, душевно поблагодарила ее, затем подошла к Моисею, подняла руки вверх, как бы желая благословить его, и промолвила:

— Ангел небесный послал вас спасти нас и наших детей…

— Никакой ангел нас не посылал к вам, — ответил Моисей. — Долг каждого помочь человеку в горе…

Наутро Моисей Кимблак подъехал к Аврааму и, передавая ему свою лошадь, сказал:

— Возьмите, в добрый час, ее, и дай бог, чтобы она служила вам не хуже, чем мне. Кормила она меня неплохо. Хотя на вид она неприглядная, зато крепкая, поднимешь кнут — помчит.

Впервые после беды Авраам улыбнулся, запряг лошадь в дрожки и поспешил к поезду.

Извозчики встретили Авраама радостно, поздравили его, пожелали иметь много пассажиров и хороших заработков. А как только прибыл поезд, уступили ему первых двух пассажиров, и он вернулся домой с хорошим заработком.

Илюсик простудился ночью, которую он провел с отцом возле околевшей лошади, и проспал радостное событие, когда Моисей Кимблак привел к ним свою кобылу: не видел, как отец запряг ее в дрожки и поехал на вокзал. Он метался в бреду, ему мерещилась больная лошадь и то, как она околела. Утром он почувствовал себя лучше, а когда узнал, что отец уехал на новой лошади на станцию, хотел побежать туда, но мать его удержала. Ослабев от болезни, он тотчас уснул, проснулся поздно вечером, когда отец уже вернулся домой.

Авраам вынул из кармана первые заработанные деньги, Зельда одолжила у соседа немного керосина, и в доме сразу же стало светло. Раздобыла она и хлеб, и картошку, поставила варить ужин.

Как ни удерживали Илюсика, он соскакивал с кровати и бежал в конюшню посмотреть на новую лошадь. Возвращался оттуда радостный и счастливый:

— Она хорошо ест… Я ей подсыпал в корм отрубей, она тут же все проглотила… Значит, сильная и будет хорошо тянуть! — ликовал он.

Зельда подала на ужин только что сваренную картошку, нарезала хлеба, поставила чай с сахарином, и все наконец-то сытно поели.

С трудом удалось удержать Илюсика в постели еще один день, а поутру, прежде чем отец успел оглянуться, он уже сидел на дрожках и поджидал, когда начнут запрягать лошадь; как только прикрепили вожжи, они оказались в руках Илюсика.

— Я буду погонять. Я умею… — заявил он отцу.

— Куда ты поедешь? Ведь ты еще болен, сейчас же иди в дом! — сердился отец.

Крепко уцепившись руками за вожжи, невзирая на попытку отца уговорить его по-доброму остаться дома, Илюсик, как заправский извозчик, погнал лошадь.

Увидев в окно, что Авраам выехал, Моисей также поспешил на станцию.

Сегодня ему хотелось пощеголять. Гордый, самодовольный, он сел на облучок своего поблескивающего, недавно покрытого лаком фаэтона и, погоняя купленную вчера гнедую кобылу в нарядной упряжке, увешанной бубенчиками, будто хотел сказать: смотрите, едет на своем лихом коне Моисей Кимблак, уступайте ему дорогу.

Сынишка Моисея — Иосик мечтал о том, чтобы сесть с отцом на облучок, как Илюсик, взять в руки вожжи и помчаться на этой красивой резвой лошади, которая несется как вихрь.

Вчера, как только отец привел ее домой, он побежал к своему другу Илюсику.

— Пойдем, посмотришь, какую лошадь купил отец… Ни у кого такой нет… Ты и не видел такой красотки, — хвастался Иосик.

А Илюсику хоть бы что. Он только спросил:

— А ты умеешь вожжи держать? Удержишь лошадь?

— Конечно, умею. И удержу ее, еще как…

Иосика удивляло, что его друг не хочет поглядеть на их красивую лошадь и не завидует ему. Он был сейчас у родителей единственным ребенком. Шестеро детей у них умерло от разных детских болезней. Поэтому родители дрожали над ним, хорошо одевали и баловали, а он тянулся к хибарке Мегудина, к детворе этой семьи, особенно привязался к Илюсику. Нередко получал от друга колотушки, но не убегал от него, во всем старался подражать ему. Если в студеные дни Илюсик выбегал босиком на улицу, Иосик тоже разувался, но всегда простуживался и долго болел, а Илюсику же все сходило…

— Ты болеешь, потому что ты слабый, — дразнил его Илюсик. — А я не простуживаюсь, потому что сильный…

— Почему Илюсик говорит, что он сильный, а я слабый? — задетый за живое, спрашивал Иосик свою мать.

— Потому что он хорошо ест, а ты ешь плохо, поэтому и болеешь.

— Я дома ем плохо потому, что наедаюсь у Илюсика… — оправдывался Иосик.

— Чем ты там наедаешься? Похлебкой? У них ведь у самих нечего есть.

— Если бы ты знала, какая вкусная у них похлебка… Илюсик просит добавку, и я тоже прошу…

— Разве от этой похлебки будешь сильным?

— А Илюсик вот сильный! Посмотрела бы ты, какие сильные у него братишки.

— Ел бы ты хорошо дома, был бы сильнее их, — убеждала его мать.

— Я буду, буду есть, только уговори папу дать мне подержать вожжи, когда он поедет на станцию.

— Что ты, что ты, сынок! Разве можно? Лошадь же тебя, не дай бог, вместе с фаэтоном разнесет.

— А почему Илюсику дают?

— У них лошадь смирная, а у нас…

— Ничего, я ее удержу.

Не сразу мать согласилась на просьбу сына, но потом подсказала мужу, чтобы он разрешил Иосику держаться за вожжи, а сам управлял лошадью.

Иосик был на седьмом небе. Фаэтон Моисея Кимблака вихрем примчался на привокзальную площадь, со всех сторон обступили его извозчики:

— Вот это да!.. Вот так лошадь, орел, да и только!.. — раздались восхищенные голоса. — Теперь, Моисей, ты всех заткнешь за пояс.

Пронзительно засвистел паровоз, оповещавший о прибытии поезда. Извозчики побежали ловить пассажиров.

Вышедшие из поезда пассажиры шли к фаэтону Моисея Кимблака.

«Подвезите, пожалуйста, мне срочно нужно…», «И меня, я заплачу сколько захотите…», «И меня захватите…» — перебивая друг друга, слышались голоса.

В стороне, где стояли дрожки Мегудина, Иосик увидел Илюсика и его отца, которые поджидали пассажиров. Но никто не подходил к ним, и мальчик принялся звать их:

— Кому извозчик, кому извозчик?! Недорого возьмем…

Иосик соскочил с фаэтона, подбежал к Илюсику и вместе с ним во весь голос закричал:

— Кому извозчика, кому извозчика?! Недорого возьмем…

Днем после обеда у Мегудиных распахнулась дверь, и, по-субботнему разодетый, вошел Моисей Кимблак.

— Вот это гость! — пошел навстречу вошедшему Авраам и радостно воскликнул: — Зельда, Зельда, посмотри, кто к нам пришел.

— О, дорогой сосед, благодетель наш! — почтительно отозвалась Зельда. — Садитесь, пожалуйста, садитесь. Мы не находим слов, чтобы выразить нашу благодарность за все, что вы для нас сделали! Вы просто спасли нас и наших детей… Надеюсь, мы в долгу не останемся. С благодарностью вернем все, до копеечки… А всевышний с лихвой воздаст за ваше великодушие.

— Вы дали нам настоящую кормилицу, — добавил Авраам. — Каждый день бог присылает мне пассажира, иногда даже двух или трех. С пустыми руками я больше не возвращаюсь домой.

— Слава богу, что хоть немного зарабатываете на жизнь, — сказал Моисей. — Я очень рад, что сделал богоугодное дело… Конечно, я мог бы вывести свою лошадь на ярмарку и взять за нее больше денег, но мне хотелось определить ее в хорошие руки, а главное, помочь вам.

— Что-что, а кормилица наша ухожена: Авраам смотрит за ней и дети тоже, особенно Илюсик.

— А как вы ее назвали? — спросил Моисей.

— Так же, как вы ее называли, — Лован.

— В какой-то книжке я читал рассказ о лошади, которую тоже звали Лован, — сообщил Моисей, — она была очень сильной и смирной, и благодаря ей хозяин разбогател… Может быть, и этот Лован окажется таким, как та лошадь…

— Вашими устами да мед пить, — отозвалась Зельда. — Скорее бы выбиться из нужды и начать по-человечески жить.

— Я слыхал, что у извозчиков скоро будет много работы, — сказал Моисей.

— А что? Прибавится поездов? Пассажиров будет больше.

— Да нет.

— А что же? — интересовался Авраам.

— Говорят, вот-вот вернется наша власть и бедняков опять переселят из подвалов в квартиры богатеев.

— Этих бедняков из подвалов я готов перевозить даром, — сказал Авраам, — только была бы здорова моя кормилица.

— Надо, чтобы мы все были здоровы, — добавил Моисей.

Он приложил ладони ко лбу и тихо запел:

Чтобы быть живой-здоровой,

Ты, хозяюшка, должна

Всем налить нам по здоровой

Чарочке вина*.[3]

Моисей затянул известную песню извозчиков «Выезжаю я в ночку темную…».

Но! Вперед лошадки…

Хоть наш путь негладкий

И повсюду тьма,

Тешусь мыслью сладкой:

По пути корчма*.

Авраам, Зельда и дети подпевали ему. Вдруг из угла, где сидели дети, кто-то затянул новую песню:

Отречемся от старого мира!

По-своему переделав новую песню, Моисей Кимблак громко запел:

Ай, ай, ай, еще раз, отречемся от старого мира!

От-ре-чем-ся!

Все в доме подхватили:

Ай, ай, ай, отречемся от старого мира!

11

В городе прошел слух о том, что кайзеровское войско собирается покинуть город.

— Перед уходом они могут прихватить с собой наших лошадей, — высказал предположение Моисей Кимблак.

— А что вы думаете? Постесняются?.. — подхватил Пиня Егес. — Разве вы не видите, что день и ночь к вокзалу тянутся подводы и арбы, груженные хлебом, фуражом, вагоны загружаются лошадьми, коровами, свиньями, птицей, грабят наше добро…

Извозчики, у которых были хорошие лошади и дорогой красивый выезд, избегали показываться в городе.

«Моя лошадь не такая уж видная, — думал Авраам, — немцы на нее не позарятся». Он продолжал свободно разъезжать на своих дрожках в поисках заработка. Извозчиков стало меньше, и ему чаще, чем раньше, попадались пассажиры.

Внезапным ударом красные почти без боя захватили город. Отступая в панике, немцы бросали вооружение, обозы, эшелоны с награбленным добром.

В это предрассветное утро Авраам, по обыкновению, приехал на вокзал — авось придет какой-нибудь поезд. Но неожиданно увидел красные войска. Не веря своим глазам, он начал кричать:

— Наши, наши пришли!

И погнал лошадь обратно, чтобы скорее сообщить эту радостную весть дома.

Прошел день, второй, жизнь в городе начала налаживаться, но пока поезда не прибывали, и никто не знал, когда они появятся.

На третий день Авраам встретил на привокзальной площади Моисея Кимблака.

— Ну, я же говорил, что скоро появятся наши… — улыбаясь сказал Моисей. — Пока поезда пойдут, надо кое-как перебиться. Поезжайте в город, может, кого-нибудь подвезете…

Чтобы сократить путь, Авраам с большой привокзальной улицы свернул в закоулок, который вел к базару.

Вдоль базара тянулись ряды лавок, палаток с потемневшими от времени вывесками, на которых были намалеваны сапоги, шапки, замки, яблоки, груши, кочаны капусты, свекла… На дверях лавок и мастерских висели заржавевшие замки. Чем ближе к базару, тем отчетливее доносился шум и гам.

Слепые нищие играли на гармошках, пели грустные песни и просили милостыню. Шарманщики с попугаями и гадалки дурачили народ, обещая всякие блага. Продавцы любыми способами расхваливали свои товары. В шуме отчетливо доносилось чье-то пение:

Все почти задаром,

Подходи, плати.

Такого базара

В мире не найти*.

Авраам остановился в сторонке и стал следить за толпой — может, кто-нибудь подойдет и попросит что-нибудь отвезти. Вдруг раздались крики, визг, прогремели один за другим выстрелы. На базаре поднялась паника.

— Что случилось? Куда это все бегут? — пытался Авраам разузнать у бегущих мимо него людей.

— Не видите? — указал один из них в сторону базара.

Суматоха усилилась. Авраам стоял ошеломленный, не знал, что делать.

— Удирайте! Что вы стоите? Чего ждете? — подбежал к нему высокий человек в фетровой шляпе. — Убегайте! Налетела банда. Они убрали охрану и убивают каждого, кто попадается на их пути. Пока подойдут наши, они могут черт знает что натворить…

Авраам хлестнул лошадь. Но, когда он добрался до дома, уже и на их улице гремели выстрелы. Тут и там слышен был звон разбиваемых стекол, пух и перья из разорванных подушек носились в воздухе, словно пушистый снег.

Зельда металась по двору в поисках надежного убежища для детей.

— Быстрее распрягай лошадь и поставь на место! Ты слышишь, что творится? — сказала Зельда. — Боже мой, что же это за напасть на нашу голову! Эти головорезы могут в любую минуту ворваться в наш дом.

— Они могут, упаси боже, нашу лошадь забрать… Куда бы ее спрятать? — заволновался Авраам.

— Зачем им твоя лошадь? О чем ты думаешь, ведь наша жизнь на волоске…

С той стороны, где жил Моисей Кимблак, послышалась стрельба, донесся душераздирающий крик.

— Боже мой, убийцы совсем близко. Что ты мечешься, Авраам?! Прячься скорее! — закричала Зельда и толкнула его к погребу.

С жалобным плачем прибежал сын Моисея Кимблака — Иоська.

— Ой, ой, папу убили… Они хотели забрать лошадь, а он не отдавал, и они…

— Папу убили? Когда?.. — дрожащим голосом переспросила Зельда. — Какой ужас… Скорее идите в погреб! — Она схватила Иоську за руку и потащила за собой.

Крик и плач, доносившийся от дома Моисея Кимблака, все усиливался. Зельда хотела побежать туда, но вспомнила, что затолкала детей в яму и так накрыла их, что они могут задохнуться.

— Боже мой, что я наделала… Могла своими руками довести до беды!

Смертельно бледная, она откинула с ямы солому. Дети лежали там еле живые.

Иоська не переставая кричал:

— Хочу домой! Хочу домой! Хочу к маме!

— Вот немного поутихнет, пойдем к вам, — пыталась успокоить его Зельда.

Иоська вырвался из ее рук и побежал домой. Зельда бросилась за ним вслед, хотела вернуть. Навстречу ей бежала Этя. Она рвала на себе волосы, горько рыдала:

— Ой, горе мне! Что эти разбойники сделали?! Осталась я несчастной вдовой с несчастным сиротой. Моисей хотел спасти лошадь и потерял жизнь.

Увидев Иоську, Этя прижала его к груди:

— Что мы будем делать без отца? Куда мы денемся?

Вдруг она рухнула на землю.

— Воды! Скорей воды! — кричала Зельда. — Ей стало дурно!

12

На другой день после налета банды Строкопытова люди боялись показаться на улицах. Зельда всеми силами удерживала Авраама, а он рвался выехать с лошадью и дрожками на заработок.

— В таком несчастье люди, наверное, ищут извозчика, — размышлял он, — ведь уже все стихло, выстрелов не слышно. Чего же мне сидеть?

Улицы были пустынны, безлюдны. Стекла окон во многих домах были разбиты. Из дворов доносились крики и плач.

— Может, отвезете покойника? — спросил женский голос.

— Ой, какое несчастье! Покойника? — переспросил Авраам.

Страшное слово «покойник» прозвучало в ушах Авраама и отдалось болью в сердце.

— Ой, горе, какое горе! — ломала женщина руки.

— Кто мог подумать, что среди бела дня как саранча налетят бандиты, — отозвался Авраам с глубоким сочувствием. — Когда будут похороны?

— После полудня.

— Подъеду.

— Не забудьте, очень прошу вас, приезжайте.

— Как можно при таком горе забыть? Большая семья у вас?

— Семеро детей.

— Семеро детей?! — схватился он за голову. — Семь сироток, бедненьких, осталось…

Извозчик в чумарке с красным кушаком, промчавшись на фаэтоне, крикнул Аврааму:

— Чего ты медлишь? Сейчас должен прибыть первый поезд. Наверно, будут пассажиры.

Авраам дернул за вожжи и поехал. Но тут же со двора выскочила другая женщина и убитым голосом попросила:

— Пожалейте и доставьте жертву на ее вечный покой.

— Где взять силы перенести столько горя? Три несчастья сразу свалились на меня, — послышался третий голос.

«Что же делать? Ведь я уже обещал отвезти двух покойников», — подумал Авраам. Дрожь прошла по его телу от мысли о том, что есть столько жертв.

Плач, доносившийся из каждого дома, мимо которого он проезжал, не переставая преследовал его. Рыдания слышались на второй и на третьей улице, а лошадь, как назло, еле тащила ноги.

Недалеко от привокзальной улицы Авраам увидел Нисона Прира, низенького, сильно сгорбленного старичка с большим ящиком стекла на плечах.

— Куда вы едете, реб Авраам? — остановил Нисон извозчика.

— Куда же мне ехать? Ищу пассажиров и кому что подвезти.

— А мне бандиты подбросили заработок. Они разбили у людей стекла, и теперь у меня есть работа. Будь у меня много стекла, я мог бы разбогатеть.

— Для одного беда, а для другого еда, — печально сострил Авраам.

— Разве я виноват, что бандиты разбили у людей стекла, — оправдывался Нисон. — А если бы ураган их разбил, была бы обида на бога? Я стекольщик и свой кусок хлеба зарабатываю честно.

— А у кого я потребую деньги за свой труд? — огорченно отозвался Авраам. — У ангела смерти? Или у убитых? Или у несчастных вдов и бедных сирот? Это ведь несчастье, реб Нисон. Как же можно горе превращать в заработок?

— Но живой человек должен каждый день кормиться, — возразил Нисон. — А когда хочется есть, ищут заработок…

…Пока Авраам добрался до вокзала, пассажиров уже не было, а извозчики разъехались кто куда. Постояв с полчаса, Авраам потерял всякую надежду найти пассажира и поехал за покойниками.

Когда он вернулся после похорон домой, Илюсик спросил:

— Были сегодня пассажиры?

— Много пассажиров было сегодня. Убитых…

Зельда тяжело вздохнула:

— Ой, горе наше… Столько безвинных людей ушло на тот свет.

Зельда хорошо знала, что дома куска хлеба нет и ей нечего дать поесть Аврааму, но все же подошла к шкафчику, долго шарила там руками и наконец спросила:

— Может, хочешь выпить стакан кипятка?

— Не беспокойся, Зельда, ничего не хочу.

— У тебя, наверное, сегодня во рту и крошки не было?

— Ну и что же? Люди ведь постились, молили бога, чтобы он сжалился и больше не посылал горя на наши головы, и я тоже постился.

— Но нечем закусить после поста.

— Завтра похороны Моисея Кимблака, снова будем поститься. Но дети… Их жалко…

— Нужно что-то раздобыть… — отозвалась Зельда.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Долго стояли извозчики с опущенными головами вокруг мертвого тела Моисея Кимблака. Их лица были грустными и выражали горе, боль. Всю свою жизнь они привыкли произносить только «вье» и «но», и сказать несколько слов им было нелегко. Высокий широкоплечий извозчик тихо произнес:

— Ай-ай-ай, какой хороший человек был!

— Честная душа, — добавил другой.

— Он никогда никого не обижал, ни у кого не отбивал пассажиров, — отозвался третий.

— Наоборот, он старался подослать другому пассажира, — сказал Авраам, — старался, чтобы другой тоже заработал кусок хлеба. Царство ему небесное.

— И там, на том свете, пусть будет он нашим защитником, — со вздохом добавила Зельда.

Шлема Попелюха подошел к покойнику, вскинул голову, как набожный еврей перед молитвой, и сказал:

— Нужно быть большим разбойником, чтобы поднять руку против такого тихого человека и убить его… На его Ласточке помчится убийца и будет убивать людей. Так пусть же его, злодея, настигнет пуля, а на том свете рассчитаются с ним как со злодеем! Аминь!

Шлема Попелюха слегка наклонил голову, как Моисей Кимблак, когда он пел свою любимую песню «Выезжаю я в ночку темную». И траурным голосом начал заупокойную молитву:

Боже милостивый, находящийся в небесах…

Голос его постепенно повышался. Он вставлял и собственные слова в молитву, просил у покойника прощения, если когда-нибудь обидел его или причинил неприятности.

Четыре извозчика, высокие и здоровые как дубы, отнесли Моисея Кимблака на кладбище — на вечный покой.

Опечаленные и убитые горем возвратились с похорон Авраам и Зельда. Голод и переживания совсем свалили их с ног. Дети сидели изморенные в ожидании родителей. Увидев их в окно, Илюсик первый выбежал им навстречу.

— Ты голоден, дитя мое? — погладила Зельда его по головке.

— Я не голоден, мама, я лошадь кормил, чтобы завтра, когда папа поедет на вокзал, она лучше тащила.

— Ты все заботишься о лошади, — Зельда прижала мальчика к себе. — Сейчас что-нибудь приготовлю поесть.

Зельда развела огонь в печке и поставила варить картошку. Авраам вышел в конюшню посмотреть на лошадь. Возвращаясь обратно, он на пороге столкнулся с высоким худым мужчиной, в потрепанной шинели, в очках, с папкой под мышкой.

— Мегудин здесь живет? — спросил он.

— Здесь…

— Я записываю детей в школу.

— Вот как! — удивился Авраам. — Еще не успели похоронить жертвы погрома, и кто его знает, что случится завтра, а вы уже собираете детей в школу.

— Теперь, я думаю, уже будет спокойно, и дети смогут нормально учиться, — ответил пришедший. — Они и так уже много времени потеряли.

Авраам вошел с пришедшим в дом, подал ему стул и сказал Зельде:

— Товарищ пришел записать наших детей в школу.

— В школу? — переспросила она: — Очень хорошо, очень хорошо, что заботятся о наших детях.

— Учиться, учиться! — закричали дети. — Меня запишите! Меня запишите! Я хочу учиться! И я! И я тоже!

Пришедший вынул из папки большой лист бумаги и стал расспрашивать:

— Фамилия, имя? Сколько лет? Родной язык? Где учился? В каком классе?

Дети стали отвечать, перебивая друг друга.

— Подходите сюда по одному.

Представитель школы подозвал Илюсика:

— Как тебя зовут? Читать, писать умеешь? Ты уже учился в школе?

Побеседовав с Илюсиком и другими детьми, он все записал и сказал:

— Завтра приходите в школу, вам скажут, когда начнутся занятия.

— Уже завтра? — удивилась Зельда. — Это очень хорошо, но в чем же они пойдут в школу? Ведь они голые и босые. На всех одна пара сапог.

Представитель школы не знал, что ответить.

— Надо что-то придумать, — пробормотал он. — Я запишу, что детям не в чем ходить. Может быть, найдем средства для помощи остронуждающимся. В школе ежедневно будут давать горячие завтраки.

— Завтраки? Даже будут кормить детей, слышишь, Авраам? — обрадовалась Зельда.

— Я хоть босиком пойду в школу, лишь бы учиться! — воскликнул Илюсик.

— И я тоже! И я тоже! — галдели остальные дети.

— Конечно, детки, будете учиться, — успокоил их представитель школы.

— С одеждой мы что-нибудь да придумаем. Я перелицую, перекрою, — сказала Зельда. — Но как быть с обувью? Просто не знаю, что делать. Остается только на дрожках отвозить их в школу. Но ведь там тоже нельзя ходить босиком.

— Хорошо, Зельда, я их отвезу в школу, но когда я выезжаю за пассажирами, дети еще спят, — отозвался Авраам.

— Ну хорошо, я же сказал, что мы подумаем, — пообещал представитель школы. — С сегодняшнего дня вы — ученики трудовой школы номер одиннадцать, — на прощанье сказал он детям. — Школа находится недалеко от вас. Подвальная, двенадцать. Завтра, когда вы придете, вам скажут, в какую группу зачислены.

— Хорошо, хорошо, мы придем, обязательно придем! — кричали дети, провожая его.

Хорошие вести, которые принес представитель школы, немного отвлекли Авраама и Зельду от горя, дети даже забыли о голоде, томившем их. В котелке на печурке варилась картошка.

Вдруг Зельду осенило: просеять ячменную муку, купленную Авраамом для лошади, и засыпать в котелок, тогда вся семья досыта поест, да еще останется для детей на завтра.

Похлебка была горьковатой, и драло горло от колючек, но все же Авраам и дети облизывали пальцы и ели с большим аппетитом.

— Где ты взяла муки для такого блюда? — спросил Авраам Зельду.

— Украла у лошади, — призналась Зельда.

2

Когда Авраам проснулся, он никак не мог понять: день сейчас или ночь.

— Ты все еще не ложилась спать? — спросил он у Зельды, которая сидела при свете коптилки и шила.

— Светает уже, — ответила Зельда. — Я нашла твои старые валенки и решила сшить из них башмачки.

— Ты всю ночь шьешь? Что же ты сшила?

— Вот, посмотри, они у меня уже почти готовы.

Авраам подошел, посмотрел на башмачки и улыбнулся:

— Ай да молодчина ты, Зельда. Из ничего ты делаешь что-то… Какие башмачки… Будто их делал мастер. Очень хорошо, что ты до этого додумалась. Я уже не знал, что делать. Мне и к поезду нужно поехать, и детей отвезти в школу. Кто знает, успею ли я к тому времени.

Авраам умылся, съел тарелку вчерашней похлебки и поехал к вокзалу. Через полчаса проснулся Илюсик, протер заспанные глаза.

— Где папа?.. Мы не опоздаем в школу?

— Спи, спи, еще рано. Папа уехал на вокзал.

— Он же может там задержаться, как же мы в школу пойдем?

— Вы сами пойдете в школу. Я вам сшила башмачки.

— Башмачки? Какие башмачки?

Илюсик соскочил с кровати, схватил пару башмачков и надел их на ноги.

— Ой, хорошо, мама, хорошо! А Мотелэ ты тоже сшила?

— Всем сшила. Девочкам я уже давно сшила такие башмачки. Я тебе еще курточку сошью. Я ее уже начала и скоро закончу.

— Сшей мне поскорее, мама…

Зельда примерила Илюсику курточку, которую перешила из своего старого костюма.

Услышав разговор про курточку для Илюсика, Мотелэ соскочил с постели:

— Ты только Илюсику шьешь? А мне?.. Мне тоже не в чем в школу ходить.

— У тебя есть что надеть, Илюсик же совсем раздет, — сказала Зельда. — Но я сошью курточку так, чтобы ее смог и другой надеть… Ну-ка, попробуй, сынок, примерь.

Мотя примерил курточку. Зельда, где нужно было, немного поправила ее.

— Точно на тебя сшито. Мне не хватает лишь кусков для карманов… Даст бог, когда папа начнет зарабатывать как следует, мы вам купим новую одежду.

Зельда еще не успела дошить курточку, как Илюсик уже надел ее и вместе с братьями и сестрами пошел в школу.

Каждый из них потом рассказал, что он видел и слышал в школе.

— Через несколько дней нас уже начнут учить читать и писать, — радовался Илюсик. — Учитель сказал, что мы много времени потеряли и должны будем за год пройти несколько классов сразу. Меня вызвали к доске и велели писать и считать. Я все выполнил, и учитель сказал, что я молодец.

Те дни, когда Илюсик ходил в школу, были для него самыми счастливыми. Он мог и учиться, и побегать с ребятами, и к тому еще съесть вкусный завтрак.

Придя домой, он сразу принимался за уроки. Вечером, когда Авраам возвращался, усталый и разбитый, домой, он слушал, как Илюсик читает:

— Ма-ма, па-па, ко-са, ро-са.

— Слышишь? — радовался, подмигивая Зельде, Авраам.

— Слышу, слышу, — отвечала Зельда, счастливо улыбаясь. — Он читает, не сглазить бы, как Миша.

— В былые времена паренек с такой головой мог стать бухгалтером у пана, а то и управляющим, — радовался Авраам, — а при Советской власти он сможет стать кем захочет.

На улице становилось все холоднее и холоднее. Выпал снег, наступили морозы, и начались большие метели. Башмачки, которые сшила Зельда, давно уже порвались, теплой одежды тоже у них не было, и мальчикам приходилось поочередно надевать единственную пару сапог и рваный ватник и по очереди ходить в школу. Девочкам Зельда на зимнее время отдавала свои валенки с заплатами, плюшевый жакет и старый турецкий платок, и они также по очереди ходили в школу.

В те дни, когда Илюсик не ходил в школу, он смотрел через маленькое, затянутое льдом окно на улицу. Его как магнитом тянуло туда, но мать не пускала. Однажды, когда отец, как всегда, уехал на вокзал к поезду, а мать ушла за чем-то на базар, Илюсик намотал на себя тряпье и выскочил на улицу, взобрался на нанесенный ветром снежный сугроб и, размахивая руками, начал кричать:

— Долой буржуазию… Да здравствует революция!

Пылкий оратор провалился по уши в глубокий снег и еле выбрался из него. Все же он пытался влезть на более высокий сугроб и опять провалился. Красный от мороза, он снова еле выкарабкался и начал лепить снежных солдатиков, «вооружая» их палками, которые обозначали у него винтовки, и командовать:

— По белым пли!.. Пли!..

В самый разгар «стрельбы» появился Иоська, начал кидать в солдатиков Илюсика снежки и кричать:

— По белогвардейцам огонь!.. Пли!

— Почему мои солдатики белогвардейцы?

— Потому что я большевик, — отвечал Иоська.

— Почему ты большевик?

— Потому что я сильнее тебя.

— Сейчас я тебе покажу, кто сильнее.

Илюсик повалил Иоську в снег и начал лупить его кулаками по лицу. У Иосика из носа пошла кровь.

— Ну, кто сильнее? Кто?.. — кричал Илюсик.

— Ты в самом деле думаешь, что ты сильнее? Думаешь, я терпеть буду?.. — И Иоська налетел на Илюсика, впился ногтями ему в лицо.

Снег стал красным от крови обоих ребят. Кто знает, сколько длилась бы эта «схватка», если бы не пришла Зельда. Увидев, как Илюсик и Иоська лежат на снегу, колотят друг друга, она ужаснулась.

— Что вы делаете? — крикнула она. — Почему деретесь как петухи? Смотрите, снег покраснел от вашей крови…

— А почему он говорит, что сильнее меня и не хочет быть буржуем? — орал Илюсик. — Вот я ему и доказал, кто сильнее.

— Вовсе не доказал… Мы еще посмотрим, кто сильнее, — защищался Иоська.

— Сию минуту прекратите драку! — приказала Зельда. — Идите в дом, я вас умою…

Одной рукой она обхватила Илюсика, другой Иоську и потащила в дом. Они вырывались, пытались снова напасть друг на друга, но в конце концов Зельда уняла их.

— Вы же можете остаться без глаз, — сердилась она.

— Он первый полез, — оправдывался Иоська. — Хотел, чтобы я был буржуем. А почему он не хочет быть буржуем?

— Тоже мне буржуй, — рассмеялась Зельда.

— Мы ведь играли, — пояснил Илюсик.

— Ничего себе игра… Дерутся до крови, и это называется игрой? Смотрите, чтобы больше этого не было, — предупредила Зельда. — Ведь Иоська сирота, его нельзя обижать… — Она погладила его по голове, сказала: — Идем в дом, я тебя накормлю. Мама твоя ушла и не скоро вернется.

— Не пойду к вам, — обиженно заявил Иоська. — Я вашему Илюсику еще покажу!.. Я ему задам…

— Ах так, да я тебе сейчас… — Илюсик кинулся на Иоську.

— Опять полез драться? — Зельда схватила Илюсика за руку. — Хватит! Слышишь? Лучше помиритесь.

— Ни за что! — воскликнул Илюсик.

Угрожая друг другу, они разошлись по домам.

3

Прошло несколько недель, а Иоська все не появлялся в хибарке Мегудиных. Илюсику же так хотелось помириться со своим другом. Он с нетерпением ждал того дня, когда подойдет его очередь надеть единственные в семье сапоги, чтобы пойти в школу. Но Иоську он там не встретил.

«Что случилось? — подумал Илюсик. — Может быть, он заболел после того, как я его поколотил?»

Не терпелось зайти к Иоське домой, но он побаивался. После долгих раздумий Илюсик решил подождать, может, все-таки встретится с ним в школе. Но Иоська опять не явился на занятия.

В этот раз учитель вызвал Илюсика к доске, он отвечал уверенно, четко, без запинки.

— Кто тебе передает домашние задания, когда ты не ходишь в школу? — спросил его учитель.

— Раньше ко мне каждый день приходил Иоська Кимблак, теперь никто не приходит…

— А как же ты готовишь уроки? Кто тебе помогает?

— Никто. Сам понемногу готовлю по учебнику.

— А почему Иоська Кимблак не приходит в школу? Он заболел?

— Не знаю.

— Как это ты не знаешь, ведь он твой друг?

— Мы с ним поссорились.

— Из-за чего же?

— Просто так…

— Скажи, пожалуйста, что значит просто так? Может, он тебя обидел?

— Нет.

— Так в чем же дело?

— Я хочу с ним помириться.

— Так и надо. Очень плохо, что не интересуешься, почему он в школу не ходит. Прошу тебя зайти к нему домой и узнать, что с ним случилось.

Илюсик слушал учителя опустив голову.

— Хорошо, я зайду, — пообещал он.

На пороге Иоськиного дома Илюсика встретила Этя:

— Вот гость какой! Почему так долго не заходил?

— Некогда было…

— Тоже нашелся занятой человек! Ты лучше скажи, за что Иоську так избил?

— Он меня тоже избил.

— Значит, вы квиты… Ну, проходи, проходи, чего стоишь?

— А Иоська что, болен?

— Нет, подожди немного, он скоро придет.

От горя и свалившихся на нее забот лицо Эти осунулось. Она спросила:

— Ну как у вас дома? Что-то давно маму не видно.

— Она немного приболела…

Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошел Иоська.

Илюсик бросился к нему.

— Почему ты не приходишь в школу? Почему не заходишь ко мне? — он спрашивал Иоську так, будто они совсем не ссорились. — Учитель просил узнать, что с тобой…

— В школу я больше ходить не буду.

— Почему?

— Я должен помогать маме, мы ведь скоро уезжаем в Америку.

— В Америку? — переспросил ошарашенный Илюсик. — Это, наверное, очень далеко?

— Да, далеко, так далеко, что когда у нас день — у них ночь, а когда у них ночь — у нас день. Мы будем ехать туда три недели: сначала поездом, а потом пароходом.

— А почему вы уезжаете так далеко?

— Там живет мой дядя. Он прислал письмо и приглашает нас переехать к нему. В письмо дядя вложил шифкарту[4]. Там нарисовано море и кораблик. Я бы показал тебе, только мама ее спрятала.

— А что вы там будете делать, в Америке?

— Дядя пишет, что он нас устроит.

— Ты не знаешь, в Америке тоже была революция?

— Не знаю… Если не была, то, наверное, будет.

…Возбужденный этой вестью, Илюсик побежал домой.

— Вы знаете, Иоська уезжает в Америку!.. Он уже не ходит в школу и помогает матери собираться в дорогу, — едва отдышавшись, сказал он родителям.

— Что ты говоришь! — воскликнула Зельда. — Это ведь так далеко, на краю света… Я слышала, что у Эти там живет брат. Он, наверное, узнал об их горе и решил помочь. Надо было давно проведать ее. Я все время собиралась, но никак не могла выбраться. Столько дел, что даже не знаю, на каком я свете.

— Пойди, обязательно пойди, — вмешался Авраам, — узнай, не нужно ли им чем-нибудь помочь. Мы ведь им деньги должны. Покойный Моисей, царство ему небесное, нас тогда так выручил… Надо немедленно им отдать долг, ведь деньги могут в пути пригодиться.

— Я пойду с мамой, — заявил Илюсик, — мне хочется посмотреть на шифкарту. Иоська говорит, что там нарисован корабль… Папа, ты когда-нибудь видел настоящий корабль?

— Нет, не видел. У нас тут нет кораблей. Они плавают по морям и большим рекам.

Мотя взял учебник географии и стал рассматривать карту.

— Вот тут Америка, — указал он, — она со всех сторон окружена водой.

— Так мир устроен, — сказал Авраам, — воды больше, чем земли. Лучше было бы все наоборот. Тогда бы и нам, может быть, достался клочочек земли.

4

Илюсик с нетерпением ждал наступления весны. Отец говорил, что весной будут делить помещичью землю и они тоже смогут получить хотя бы небольшой участок. Он ждал, что вот-вот отец разбудит их рано утром и скажет: «Ну, дети, пора вставать, сейчас запряжем лошадь и поедем пахать». Но проходит день за днем, а он будто забыл об этом. Так прошла весна.

По целым дням Авраам мотался на своих дрожках, то спешил на вокзал к поезду за пассажирами, то к рынку или к какому-нибудь складу, — может, надо кому-то перевезти груз.

Вдруг он услышал, что на панской земле выделяют участки под огороды.

— Надо было и нам похлопотать, — говорили ему извозчики. — Сходи туда.

— Да, да, надо сходить, — соглашался Авраам, но никак выбраться не мог.

— Ты уже был в имении? — приставал к нему Илюсик. — Когда ты наконец соберешься?

— Пойду, пойду, сынок, — отвечал он.

Как-то, когда Илюсик особенно приставал к отцу, вмешалась Зельда:

— Ну, сходи наконец, почему так долго собираешься? Ведь все тебя просят, может, и в самом деле можно выхлопотать клочок земли…

— Ладно, пойду, обязательно пойду, — твердо пообещал Авраам.

— Знаешь, папа, ты иди в имение, а мы с Мишкой вместо тебя поедем на вокзал. Если подвернется заработок, мы его не упустим.

— Хорошо, хорошо, — согласился Авраам.

С того времени, как он последний раз был в имении, здесь все изменилось до неузнаваемости: скот и инвентарь разграбили, помещения стали разрушаться, земля заросла бурьяном, все кругом одичало. Лишь кое-где попадались обработанные под огороды участки.

«Мы ведь тоже могли бы иметь огород и не мучиться, — досадовал Авраам. — Напрасно я долго собирался… Нашлись более расторопные люди…»

По пути домой Авраам узнал от хозяина одного огорода, что на землях бывшего имения создали совхоз, который уже начал работать, и рабочей силы им больше не требуется.

«Значит, землю здесь уже не получишь», — с досадой подумал Авраам.

Эта весть огорчила извозчиков. Они часто собирались в доме Авраама и обсуждали, как им дальше жить.

— Надо подать прошение, чтобы нам выделили землю в другом месте, — предложил Попелюха.

— Кому же? — спросил Пиня Егес.

— Ясно кому, — ответил Авраам. — Надо обратиться к тем, кто ведает землей… Наверное, в исполком, там сидят люди умные, они разберутся и помогут нам.

— Правильно говорит реб Авраам, но мне кажется, что следует обратиться повыше, — посоветовал Попелюха.

— Цто знацит — повыше? — спросил Клафтер.

— К самому Калинину надо обратиться, — ответил Попелюха. — Надо написать и объяснить, что уже появляются автобусы и скоро извозчики не нужны будут. Поэтому просим войти в наше положение и выделить немного земли, чтобы мы могли с нашими лошадьми обработать ее и кормить жен и детей.

— Неужели у Калинина нет других забот, как думать о нас, — возразил Егес.

— А я думаю, цто луцце обрацица к мештной влашти. Они на меште шкорее разберуцца, — отозвался Сендер Клафтер.

— Что тут спорить, — сказал Авраам, — можно написать и Калинину и местной власти. Думаю, так скорее решится наш вопрос.

С тех пор как Илюсик узнал, что извозчики написали письмо Калинину, он покоя не давал отцу:

— Нет еще ответа от Калинина?

— Нет, сынок, пока нет. Извозчиков в России много, а забот у Калинина хватает и без нас, — пояснил ему отец. — Во всех городах появились автобусы, трамваи, и отовсюду извозчики пишут ему и спрашивают, что делать. Кроме извозчиков пишут, наверное, и портные, и сапожники, и кузнецы, все, кому что нужно, обращаются к нему. Вот надо землю пахать, но у крестьян не хватает ни лошадей, ни плугов. Хлопот у Калинина много… Надеюсь, что он и о нас, извозчиках, не забудет, поможет нам. А пока нам трудно приходится. Даже извозчики, которые имеют шикарные фаэтоны с лихими конями, упряжь с бубенцами, тоже ходят без дела. На каждом шагу только и слышно, что люди продают лошадей, подводы, чумарки, кушаки и устраиваются кто куда.

Среди обездоленных извозчиков, у которых другого выхода нет, как прозябать тут и часами простаивать в надежде, что какой-нибудь пассажир опоздает на автобус или кому-то надо подвезти груз, был и Авраам Мегудин.

Прошло уже немало времени, а ответа из Москвы все нет и нет. Все же Авраам не падал духом, подбадривал извозчиков:

— Надо набраться терпения… Быстро, как нам хочется, ничего не делается… Товарищ Калинин и даже работники нашего райисполкома, к кому мы обращались, люди занятые… У них забот по горло… Пройдет немного времени, и мы получим ответ, увидите, получим!

Порой случалось, и сам Авраам терял надежду, что придет ответ.

— Что будет, Зельда, если нам не ответят, сколько можно мучиться, у меня уже больше нет сил… — в отчаянии говорил он.

А Зельда, как всегда, подбадривала, старалась успокоить его. И он опять уезжал в надежде найти какой-нибудь заработок.

Рано утром, когда Илюсик проснулся, дома не было ни отца, ни матери.

Выучив стихотворение, заданное в школе, Илюсик подошел к окну и увидел сверстников: они весело резвятся, а ему нечего надеть на ноги, и он вынужден сидеть дома. Мимо окна прошмыгнул паренек в великоватом для него ватнике и повернул к ним во двор. Вскоре постучали в дверь.

— Кто там? — спросил Илюсик, подбежав к двери.

— Здесь живет Мегудин? — послышался голос.

— Да, а что вам нужно?

— Откройте, вам письмо.

— Письмо? — переспросил Илюсик.

Он стремительно открыл дверь и схватил письмо.

— От Калинина, — прошептал он дрожащим голосом и, вскрыв его, прочитал:

«Ваше письмо товарищ Калинин переслал в Гомельский исполком с просьбой помочь вам».

Илюсику хотелось скорее сообщить отцу эту радостную весть, но не во что было обуться, а на улице уже холодно. Была бы мать, он надел бы ее ботинки. Но усидеть в доме не мог. Выбегал босиком на улицу и тут же возвращался, снова выбегал и снова возвращался. Через минуту опять выбежал и с письмом в руках хотел ринуться на вокзал, и тут пришла мать. Увидев его босым на улице, ужаснулась:

— Ты что? С ума сошел? Куда тебя несет в такую холодину?.. Немедленно беги домой, слышишь?.. Иди, иди…

— Письмо, письмо! — крикнул Илюсик, помахивая конвертом.

— Какое письмо?

— От Калинина… Дай мне свои ботинки, я отнесу его отцу…

Дома Зельда сняла ботинки, протянула их Илюсику.

— Надо срочно найти отца, — сказала она, — сбегай на вокзал, может быть, он еще там.

— Я найду его, мама, непременно найду.

Зажав в руке конверт, Илюсик убежал. Он был полон гордости, что к ним в дом пришло письмо от самого Калинина, хотелось остановить каждого встречного и поделиться этой новостью. Быстро добравшись до вокзала, он стал искать глазами отца и не находил его.

— Где отец? — отдышавшись, спросил он Пиню Егеса, который замыкал очередь извозчиков.

— Повез пассажира. А что случилось?

— Письмо пришло от Калинина! Письмо! — еле сдерживая волнение, сообщил Илюсик.

— Вы слышите! Письмо от Калинина! — крикнул Пиня.

Извозчики столпились вокруг Илюсика.

— Читай! Скорее читай! — слышалось со всех сторон.

— «Товарищу Мегудину, — начал читать Илюсик. — Ваше письмо товарищ Калинин…»

В это время на привокзальной площади появились дрожки Авраама.

— Реб Авраам! Скорее сюда! Письмо от Калинина! — закричали извозчики.

Авраам пробрался к Илюсику, взял письмо. Пробежав листок глазами, он сказал:

— Надо поехать в исполком. Калинин просил, чтобы там срочно разобрались с нашим делом.

— В исполком! Скорее в исполком! — послышалось со всех сторон.

Забыв о пассажирах, извозчики отправились к зданию исполкома.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

В исполкоме извозчиков принял уполномоченный по переселению — высокий худой человек с длинной шеей, продолговатым лицом и большими черными глазами.

— Вы, значит, хотите переселиться на землю? — уточнил он, усадив посетителей.

— Да, мы написали об этом товарищу Калинину и вот получили ответ, — отозвался Авраам, протягивая конверт.

— Я об этом знаю, — сказал уполномоченный, — товарищ Калинин просил нас помочь вам.

Он встал из-за стола, вынул из сейфа папку.

— Вы ведь обратились с такой же просьбой и к нам, — продолжал он, найдя нужную бумагу. — Этот вопрос скоро будет рассмотрен в исполкоме. Мы получаем много заявлений и от кустарей, которые хотят переустроить свою жизнь. Они тоже просят помочь им. Но свободной земли в нашем районе мало. Вот и придется, наверное, расселить вас в других местах.

— Скорее бы все решалось, — сказал Попелюха, — а то сил больше нет. Порой день и ночь стоишь на вокзале, а пассажиров нет. Так не только семью, но и лошадь не прокормишь. Того и гляди, что она протянет ноги.

Извозчики поддержали товарища. Уполномоченный внимательно выслушал их.

— Товарищи, я хорошо понимаю ваше положение, — сказал он, — но тут одного сочувствия мало. Вам нужна практическая помощь. Я думаю, что, пока вопрос о переселении на землю будет разрешен, вам надо найти какую-нибудь работу.

— Вот-вот, это дело, — отозвался Пиня Егес.

— С транспортом у нас плохо, — продолжал уполномоченный, — а строительство разворачивается большое, вот мы вас и используем. Пока не прибудут машины, нам очень нужны ломовики… Я сейчас позвоню товарищу из транспортного отдела и расскажу о вас. Что касается сельскохозяйственного коллектива, то попрошу представить список желающих и указать состав семьи, тягловую силу и имеющийся у вас инвентарь. Когда все будет готово, зайдите ко мне.

Немного выждав, он спросил:

— Может быть, у кого-нибудь есть вопросы?

— Я хочу уточнить, — поднялся Попелюха. — Список людей мы составим, а насчет имущества могу вам сказать, что, кроме нужды, у нас ничего нет…

— Есть еще и жены и дети, которые просят есть, — добавил Пиня Егес.

— Я знаю, что вы не богачи и что у вас есть жены и дети, — улыбнувшись, ответил уполномоченный. — Но речь идет о создании сельскохозяйственного поселения, и нам необходимо знать количество трудоспособных людей, тягловой силы, инвентаря, чтобы определить, какие наделы земли вам предоставить и какую помощь оказать.

— Вы хотите учесть тягловую силу, — сказал Пиня Егес, — однако лошадь лошади — рознь. У многих из нас не лошади — клячи.

— Ну что ж, вы правы, — согласился уполномоченный. — Укажите, пожалуйста, еще количество рабочих лошадей.

— Хороший хозяин может из плохой лошади сделать хорошую, — сказал Авраам, — все зависит от ухода. Был бы только корм.

— Правильно! Правильно! — раздались голоса со всех сторон.

— Это все верно, — заметил уполномоченный, — только с вашей тягловой силой нельзя построить крепкое хозяйство. Вам потребуются еще лошади. Государство выделит для этого кредиты, и вы закупите все, что вам необходимо на первых порах.

— Вот было бы здорово! — оживился Попелюха. — Тогда мы спасены.

— Будет! Все будет! Подождите немного, — успокоил извозчиков уполномоченный.

2

Шло время. Дети Авраама незаметно подрастали, но, как и прежде, в стужу они ходили в школу по очереди — кому достанутся сапоги. Прошел уже почти месяц с того времени, как при содействии исполкома Авраам начал работать на складе строительных материалов. В его обязанности входило нагружать и выгружать различные грузы. Тяжелая работа сильно утомляла Авраама. Почти не чувствуя ног, он возвращался домой. Корма для лошади по-прежнему было мало. Впряженная в телегу с большим грузом, она едва волочила ноги.

— Ничего, потерпи немного. Скоро все образуется, — утешала Авраама Зельда.

Сэкономив немного денег от скудного заработка Авраама, она купила на базаре поношенные ботинки для Моти и Миши, и вскоре старшие сыновья уже помогали отцу в работе. Время от времени Авраам заходил в исполком узнать, как обстоит дело с переселением на землю, но нигде в окрестностях города не находилось свободных земельных участков.

В один из хмурых осенних дней в хибарку Мегудиных зашел щуплый пожилой извозчик в бурке, спросил:

— Где реб Авраам?

По его возбужденному виду Зельда поняла, что он принес какие-то важные вести.

— Он на работе. А что случилось?

Извозчик извлек из кармана газету, протянул ее Зельде:

— Почитайте, тут написано о земле. Мне эту газету дал пассажир…

Извозчик, видимо, был не силен в грамоте и ждал, что кто-нибудь выполнит его просьбу. Илюсик оторвался от уроков, которые готовил в эту минуту, взял в руки газету и развернул ее. На первой странице крупными буквами было написано: «Постановление ВЦИК СССР о выделении земли для нужд трудящихся евреев в северной части Крыма».

Эта весть быстро распространилась по городу. В дом Мегудиных стали приходить извозчики. В тяжелых сапогах, чумарках, подпоясанных цветными кушаками, с кнутом в руках, они не раздеваясь шли в комнату и становились в кружок около Илюсика, которому сегодня уже много раз пришлось читать вслух постановление. Среди них были Пиня Егес, Попелюха и даже те извозчики, которые были редкими гостями у Мегудиных.

— Дайте мне своими глазами взглянуть на эту газету! — потребовал Иона Штепер, здоровенный, широкоплечий человек с большим шрамом на правой щеке, бывший буденновец. Он взял из рук Илюсика газету и, беззвучно шевеля губами, принялся читать.

Когда вконец уставшие после тяжелого трудового дня Авраам, Миша и Мотя вернулись домой, тут было полным-полно народу.

— Вы слышали, реб Авраам? — спросил Иона.

— О чем?

— О постановлении.

Газета вернулась к Илюсику, и он снова медленно, с расстановкой начал ее читать. Извозчики молча вслушивались в каждое слово постановления.

— Вы помните, я первый предложил написать Калинину! — после недолгой паузы заявил Попелюха, когда Илюсик кончил читать.

— Помним, помним, — отозвался Пиня Егес. — Но ведь мы не одни писали. По этому декрету придет помощь не только нам, извозчикам, но и другим беднякам.

— Шкажите мне, што это за Крым? Там што, много швободной земли? — спросил Сендер Клафтер.

— Крым?! — оживился Иона Штепер. — Я хорошо знаю Крым, мы оттуда Врангеля выгнали. Ох и трудно же было выкуривать оттуда белых! По горло в холодной воде переходили Сиваш… Вы слышали, что такое Сиваш?.. А Перекоп?.. Ну и тяжелые же там были бои! Сколько крови пролилось!

— А я слышал, что там всегда тепло, — заявил Пиня Егес, — что бурки, чумарки, кожухи и валенки можно будет продать.

— Ну, это сказки про белого бычка, который летал по крышам, — возразил ему Иона Штепер. — Когда я воевал с белыми, на Перекопе случались холодные ветры и сильные морозы. Так что не торопитесь продавать шубы и валенки, они вам еще сгодятся.

— А где нам будут давать землю, возле Перекопа или там, где тепло? — спросил лысый извозчик.

— В постановлении сказано, что в районе Джанкоя и Курман-Келемчи, — заметил Авраам. — Может, кто-нибудь знает, где это?

— Как раз в Джанкое стоял наш штаб, — ответил Иона. — Я там несколько раз видел Буденного. В бою под Джанкоем убили мою кобылу… Вот это была лошадь! Неслась как вихрь. Я буду счастлив, если когда-нибудь заимею такую же…

— А как там в районе Джанкоя? — спросил лысый.

— Кругом степь, конца и края не видно.

— Почему степь? — недоумевал Попелюха. — Ведь я слышал, что в Крыму море и люди ездят туда лечиться. И если там так много хорошей земли, почему ее никто не использует? Неужели там нет крестьян?

— Я тозе хотел задать этот вопрош, — вмешался Сендер Клафтер.

Их слова сильно озадачили извозчиков. Они вопросительно поглядывали на Штепера и ждали, что он скажет.

— Я видел только голую степь… И еще отары овец. Мы тогда ели одну баранину. Нам говорили, что эта земля принадлежала помещику, который разводил там овец… — отвечал он.

— Ну что ж, — заметил Авраам, — я долгое время был батраком у помещика и хорошо знаю, что такое земля. Она требует рук, а мы все привыкли к тяжелому труду, и нам ли его бояться? Мой отец и дед мечтали о том, чтобы купить хотя бы малый клочок земли, а тут нам дают ее бесплатно да еще обещают оказывать всякую помощь…

Извозчики с вниманием слушали Авраама. Некоторые из них в знак согласия кивали головами.

— Мои родители тоже хотели иметь немного землицы, — заявил Попелюха.

— Да, многие из нас желали этого, — сказал Авраам, — но закон запрещал нашему брату владеть землей, даже тем, у кого были деньги. Я помню, что, когда был еще маленьким, в нашем доме собирались гости и пели песню «В сохе — счастье».

— И у нас тоже, — поддержали его другие.

— С каким упоением ее пели! — продолжал Авраам. — Ведь земля — это наша мечта.

— А теперь она сбылась, — добавил Попелюха, — бери землю и как хочешь хозяйничай на ней!

На минуту в комнате стало тихо. И тут кто-то крепким голосом затянул: «В сохе — счастье…»

Несколько голосов его дружно поддержали:

И зиме мы рады,

Снег нам, как награда,

Думать нам не надо:

Где бы взять взаймы.

Летом тары-бары

Не разводим даром,

И полны амбары

С лета до зимы.

Возчики пели с большим чувством. Кто-то уже переделал песню на свой лад и хриплым голосом пропел:

В благодатном поле

С верною сохою

Балагулы доля

Станет иной.

Илюсик тихо сидел в сторонке и внимательно прислушивался к разговорам старших. Но когда извозчики начали петь, он запел вместе со всеми, и перед его глазами предстала картина, подобная той, которую видел в школе: он идет по полю вслед за плугом с кнутом, закинутым за плечо, а отец с торбой в руках идет за ним следом и рассеивает по вспаханной земле зерна. Илюсику стало досадно, что рядом с ним сейчас нет Иоськи. Вот бы, наверное, он обрадовался. Если бы немного раньше дали землю, они, может, не уехали бы… А если написать ему письмо: «Дорогой Иоська! Приезжай скорей. Нам дают землю в Крыму. Мы с тобой будем пахать и сеять…» Но куда ему писать? В Америку, Иоське? Совсем как в рассказе, который недавно читали в школе: «На деревню, дедушке».

3

Уполномоченный по делам переселенцев хорошо знал положение извозчиков и, когда Иона Штепер зашел к нему, сразу же посоветовал:

— Не тяните с переездом. Срочно посылайте в Крым ходоков. Пусть они ознакомятся с обстановкой и выберут место, где поселиться. Тогда сразу же будет решен вопрос о кредитах для хозяйственных нужд и средствах для переезда.

Тепло попрощавшись с уполномоченным, Иона пошел домой. Там его уже ждали извозчики, записавшиеся в переселенческий коллектив.

— Он сказал, что надо послать в Крым ходоков, чтобы они выбрали для нас землю… — сказал Иона.

— Это дело серьезное, — отозвался Шлема Попелюха, — ведь землю, как жену, выбираем на всю жизнь.

— И поэтому не надо медлить, — добавил Пиня Егес, — ведь кроме нас, наверное, есть и другие переселенцы, как бы они не захватили лучшие земли.

— Давайте шкорее выбирать ходоков, — предложил Сендер Клафтер.

— Ну что ж, тогда проведем собрание, — заключил Иона Штепер, — ведь здесь почти все записавшиеся в переселенческий коллектив. Какие будут кандидатуры?

— Я думаю, что самый подходящий человек — это Иона Штепер, — предложил Пиня Егес. — Кто из нас лучше его знает те места?

— А я предлагаю Авраама Мегудина, — сказал Попелюха, — реб Авраам человек степенный и мудрый и к тому же знает толк в земле.

— Правильно! — послышались со всех сторон голоса.

Когда Авраам вернулся домой и сообщил, что его выбрали в ходоки, Илюсик даже подскочил от восторга.

— Поезжай! Скорее поезжай, папа! — закричал он. — Мне так хочется в Крым!

Зельда сразу же начала собирать Авраама в дорогу. Положила в сумку смену белья, полотенце и немного еды.

— Смотрите, дети, слушайтесь маму, помогайте ей, — наказывал Авраам. — А вы, Миша и Мотя, каждое утро выезжайте на вокзал, а если там не будет пассажиров, то узнайте, не требуется ли перевезти какие-нибудь грузы на складах…

— Не беспокойся, папа, — заверил его Мотя, — все сделаем.

— А я буду ухаживать за лошадью, — заявил Илюсик, — точно так же, как это делаешь ты, папа.

Весь этот вечер в дом Мегудиных наведывались извозчики, и каждый из них напутствовал Авраама. Одни просили выяснить, что растет на крымской земле, какая там земля и много ли выпадает дождей; другие интересовались, есть ли там поблизости базар и какие там цены. На следующий день все желающие переселиться провожали ходоков. Когда поезд тронулся, извозчики, стараясь не отставать, шли за вагоном. И даже стук колес и свисток паровоза не заглушали их голосов.

— Не забудьте захватить с собой немного земли… Узнайте, как там насчет воды! — кричали они.

Прошло всего несколько дней, а извозчики уже начали ждать своих ходоков.

— Когда же наконец они вернутся? — интересовались они. Илюсик каждый день бегал на вокзал встречать поезд и вглядывался в окна вагонов, не увидит ли там отца.

Ходоки приехали на восьмой день поздно ночью, когда город уже давно спал. Тем не менее уже рано утром об их приезде знали все извозчики и тотчас собрались у дома Мегудиных.

— Ну, рассказывайте скорее, как там и что, — попросил Попелюха, когда Авраам показался в дверях.

— Давайте подождем Иону, — предложил Авраам, — мы с ним договорились, что рассказывать будем вместе.

Однако извозчики продолжали настаивать, и Авраам начал свой рассказ:

— Ну, что вам сказать? Это степь, голая степь, конца и края не видно. Куда ни глянь — везде земля с небом сливается. Хоть бы одно деревце или кустик где-нибудь встретились…

— Совсем как в то время, когда мы воевали с Врангелем, — добавил подошедший Иона Штепер, — поэтому и белых оттуда было нелегко выкурить. От пуль и снарядов укрыться негде было.

— А море там далеко? — поинтересовался Пиня Егес.

— Далековато, — ответил Иона, — только ветерок оттуда часто дует.

— Ну, а земля? Какая там земля? — спросил Попелюха.

Авраам достал из кармана небольшой мешочек и высыпал его содержимое себе на ладонь.

— Вот она, эта земля, — сказал он и стал растирать ее на ладони, — в вагоне совсем высохла. А на вкус немного солоновата.

И, чтобы еще раз удостовериться в этом, Авраам лизнул ее языком.

— Не земля, а клад, если только попадет в хорошие руки, — продолжал он. — Мы заходили в колонию, где живут немцы. Какие там богатые хозяйства! Вот нам бы такие…

— Ну, а дожди там часто бывают? — спросил Пиня Егес.

— Когда мы приехали, как раз прошел дождик, — ответил Авраам, — слякоть была такая — ног из земли не вытащишь. Что ни говори — чернозем. Местные жители говорят, что места там засушливые — дождей очень мало. Глубокие колодцы роют.

— Што там раштет? — послышался голос Сендера Клафтера.

— Да все: пшеница, ячмень, овес, просо, подсолнух, только картошка, говорят, плохо растет. Но на том участке, который нам выделили, сейчас, кроме трав, ничего нет. Раньше эта земля принадлежала помещику Люстиху. Он в этих степях большие отары овец разводил.

— Я слышал, что овцы любят жесткую траву, — сказал Попелюха.

— Да, трава там жесткая, — подтвердил Иона Штепер. — Это — курай, буркун, осот, свинорой. Мы привезли с собой эти травы. Кто захочет, может на них посмотреть.

— И черный перец там растет? — в шутку спросил Попелюха.

— Черный перец растет там, куда мы прогнали белых, а в Крыму растет только красный, — пояснил ему Иона. — А еще там растут арбузы, дыни, огурцы, помидоры, яблоки и груши…

— Ого! Так это же в самом деле настоящий клад! — заявил Попелюха.

4

Илюсик еще никогда не видел степь, но она влекла его к себе с могучей силой. Подражая отцу, он растирал между ладонями землю, которую привезли ходоки, и даже языком пробовал ее на вкус. С большим любопытством он всматривался в степные травы. Их названия он сразу же запомнил.

По рассказам отца он ясно представлял себе степь, ее залитые солнцем бескрайние просторы и мысленно видел себя окунающимся в высоко поднявшиеся травы, которые щекочут его и укрывают, как птиц, зайцев и других степных обитателей. Хотелось поскорее попасть в степь, и он не давал покоя отцу.

— Когда же, папа, мы, наконец, поедем в Крым? — спрашивал он.

— Сколько раз я тебе говорил, что там, кроме земли и неба, ничего нет. Даже от дождя и ветра негде укрыться, — отвечал ему Авраам.

— Ничего, папа, я на голой земле спать буду. Дождя и ветра я не боюсь, — настаивал Илюсик.

— Тебя там, не дай бог, может змея укусить, — пугала его Зельда.

— А я и змеи не боюсь, — отвечал Илюсик. — Я разрублю ее лопатой, и она сразу же умрет. Если, папа, ты не возьмешь меня с собой, я все равно туда убегу.

— Ну что это за чертенок, — ворчал Авраам, — другие дети как дети, а этот как задумает что-нибудь, никак его не остановишь. Вот смотри — Миша и Мотя остаются здесь, чтобы работать и помогать матери. И ты тоже должен ей помогать в хозяйстве и учиться. Там ведь школы нет. А когда я построю дом, тогда мы все переедем в Крым.

— А я тебе буду там помогать, — не унимался Илюсик.

Никакие доводы и даже угрозы не помогали — Илюсик стоял на своем. Скрепя сердце Авраам решил взять его с собой.

Несколько дней, отведенных для сборов в дорогу, прошли довольно быстро. И вот уже все извозчики, пожелавшие переселиться в Крым, погрузив вещички, ожидали отхода поезда. Провожающие их родственники и друзья шумели, кричали, шутили, некоторые из них вытирали выступавшие на глазах слезы. Наконец, медленно набирая скорость, поезд тронулся в дальний путь. Вагоны будто проплывали мимо полей и лесов. Монотонный стук колес убаюкивал пассажиров. Свободные от повседневной суеты и непрерывных поисков заработка, извозчики ушли в свои думы.

— Нас, словно деревья, вырывают с корнем из земли, где мы родились и жили, и пересаживают в другое место, — сказал со вздохом кто-то в глубине вагона.

— Не беспокойтесь. Эти деревья попадут на более плодородную почву. Они укоренятся и еще как будут расти! — заверил всех Иона Штепер.

5

Поезд шел медленно, останавливаясь на всех полустанках. Когда же случались крупные станции, где он стоял подолгу, пассажиры выходили из вагонов и на кострах варили кто что: одни — картошку, другие — кашу из овсянки, третьи — затирку, четвертые — кулеш. Коротая время в долгом и утомительном пути, рассказывали друг другу разные веселые истории, смеялись, играли в разные игры, пели. Как-то, когда окна вагонов начала затягивать вечерняя мгла и многие пассажиры стали дремать, Попелюха, словно под впечатлением невеселых дум, затянул песню:

Но! Вперед, лошадки…

Хоть наш путь негладкий…

Извозчики подхватили:

Вье, вье, лошадки*…

Они пели о своей тяжелой жизни, а колеса вагона упрямо выстукивали другую песню — о новой доле, которая ждет их в крымских степях.

Время от времени извозчики спрашивали ходоков:

— Ну как, далеко еще?

— Еще далеко, — отвечал Иона Штепер, — вот когда подъедем к Перекопу, считайте, что мы почти на месте. Перекоп — это ворота Крыма. Когда приедем туда, я вам покажу место, где с нами разговаривал Фрунзе. Простой он был человек. Ел с нами из одного котелка. И даже ложку, кажется, как наш брат красноармеец, хранил за голенищем. А что за конь у него был! Одной масти с моим, только у его коня грива была погуще и хвост подрублен. Фрунзе меня называл по имени — Иона, а не красноармеец Штепер, как было положено. Значит, он за близкого друга меня считал. Кабы я знал, что нам придется переехать в эти степи, то выбрал бы для нас самый лучший участок земли. Но разве тогда я мог думать об этом?

Илюсик где-то видел картинку «Взятие Перекопа» и не мог себе представить, что в этом сражении участвовал Иона Штепер, тот самый извозчик, которого он встречал почти каждый день. Ему хотелось задать Ионе очень много вопросов, но трудно было оторвать взгляд от бескрайних полей, тянувшихся вдоль дороги. Они были покрыты темно-бурыми прошлогодними травами. Местами темнели полоски свежевспаханной земли, над которыми кружились стаи ворон. Время от времени в окнах вагона видны были села, которые совершенно не походили на те, что встречались в начале пути. Хаты здесь были белые с черной окантовкой у земли и небольшими окошками, а крыши соломенные или камышовые.

Смеркалось, когда показалась Таврия. С каждой минутой становилось все темнее, и степь, о которой так много рассказывали ходоки, исчезла во мраке.

— Перекоп проедем на рассвете, — заявил Иона Штепер, — если хотите его увидеть, ложитесь пораньше спать.

Но Илюсик не мог уснуть. Он не отходил от окна, силясь что-нибудь разглядеть в темноте. Скоро, однако, усталость взяла свое, он присел, чтобы немного вздремнуть, и крепко заснул.

— Перекоп! Перекоп! — услышал он сквозь сон, вскочил со скамейки и подбежал к окну.

— Где? Где Перекоп?

— Смотри, вон там, — показал ему Иона.

Поезд стремительно мчался по крымской земле, которую так мечтал увидеть Илюсик.

6

От станции Курман-Келемчи, куда переселенцы прибыли, до выделенного им участка было еще довольно далеко. Все стремились как можно скорее добраться до места, но идти на ночь глядя с большими узлами в руках никто не решился. Ночевать пришлось в тесном и грязном здании полустанка. Илюсик проснулся, когда еще не рассвело, в окошко видно было, как в слегка посветлевшем небе проплывают едва заметные тучки. Быстро наступил рассвет, и переселенцы один за другим начали подниматься. Вскоре они уже тронулись в путь. Сразу же за небольшим станционным поселком начиналась степь. Утренний холодный ветерок шевелил мокрую траву. Влажный воздух был насыщен запахом залежной земли, перепревших трав и горькой полыни. На востоке в ярко-красном зареве показалось солнце. Залитая его сиянием, во всей своей красе предстала перед путниками степь.

— Смотрите, сколько земли! — захлебываясь от волнения, воскликнул Илюсик. — И что, вся эта земля будет нашей? Сколько же хлеба и картошки тут можно посадить!

От широкого простора захватывало дух.

— Вы думаете, что степь кончается там, где небо сливается с землей? — спросил Иона Штепер и показал пальцем вдаль. — Нет, братцы, там тоже степь. Бывало, еду я на лошади, уже сотни верст отмахал, а конца степи все не видно.

— Вот это да! — воскликнул Попелюха. — А я всегда думал, где бы найти клочок земли, чтобы посадить тыкву для цимеса к субботнему столу.

Ослепительно яркое солнце уже высоко поднялось над степью и сияло в голубом небе, по которому проплывали белые облачка. Утренние росинки на травах сверкали точно жемчужины, искрились оранжево-золотистыми огоньками. Вдруг где-то впереди зашевелилась трава, и показался перепуганный заяц. Он на мгновение застыл на месте, подняв уши, и пустился наутек от непрошеных гостей.

— Тю-ю-ю! — закричал ему вслед Попелюха.

Илюсик побежал было вслед за зверьком. Но неожиданно почти из-под его ног выскочил другой заяц и вскоре исчез в траве.

— Еще один…

Внимание Сендера Клафтера привлек маленький серый зверек, который шмыгнул в свою норку.

— Это суслик, — пояснил Авраам.

— Шушлик? — обрадовался Клафтер. — Мне рашкажывали, што шнимают шкуру ш шушлика и шьют шубы.

— Вот начнут они пожирать наш урожай, тогда еще посмотрим, кто с кого будет шкуру снимать… — заметил Авраам.

— А как же от них избавляются? — спросил Пиня Егес.

— Я слышал, — ответил ему Авраам, — что в их норки льют воду и тогда они выскакивают оттуда…

— Но для этого надо, чтоб было много воды, а здесь, говорят, с водой очень плохо, — возразил ему Пиня Егес.

— Воду можно добыть из-под земли, только для этого колодец надо вырыть, — пояснил Иона. — А ведь посмотрите, трава растет здесь сама по себе, значит, и другое что-нибудь может вырасти.

Солнце поднималось все выше и выше, и вскоре стало нестерпимо жарко. Нагруженные тяжелыми узлами и тюками, переселенцы едва передвигались по степи. Даже ветерок, который обдувал их и раньше приносил прохладу, теперь не освежал. Никто уже не замечал ни зайцев, ни сусликов, ни других обитателей степи.

— Далеко еще идти? — то и дело спрашивали извозчики.

Впереди показались долгожданные два небольших кургана, которые служили ориентиром для ходоков.

— Если справа есть лощинка, то это — наша земля, — заявил Авраам.

— Вы, наверно, даже сами не знаете, куда нас завели, — с отчаянием сказал Пиня Егес.

Все остановились. Иона бросил на землю свои пожитки, распрямился и быстро зашагал куда-то в сторону.

— Эге-е-е, — вскоре издалека послышался его голос.

Возчики оглянулись и увидели, что Иона бежит к ним, размахивая руками.

— Это здесь! Здесь! — кричал он.

Переселенцы в изнеможении уселись на свои вещи, отдыхая после трудной дороги. Солнце неумолимо пекло, но спрятаться от него было негде.

— Давайте поставим палатку, — предложил Авраам.

— Прежде всего надо помолиться, — заметил Попелюха и нараспев начал: — Да будет благословенна земля, которая нас кормит и станет нашим родным домом.

— И руки, которые ее обрабатывают, пусть тоже будут благословенны, — добавил Авраам. — Земля без рук только траву питает…

Переселенцы развернули извозчичий брезент и начали ставить палатку. Узлы и тюки вскоре были разложены по местам, но никто, несмотря на усталость, не располагался тут отдыхать: людям не терпелось осмотреть свои будущие владения. Им было еще трудно представить себе, что эта пустынная, поросшая травой земля скоро станет для них родным домом.

Авраам ходил по степи, внимательно вглядываясь в знакомые ему приметы. Все было вроде бы так, но, с другой стороны, и не так по сравнению с первым их приездом. Он вспомнил, что неподалеку находится полуразрушенный домик, который, по рассказам старожилов, был построен еще в те времена, когда в крымских степях хозяйничал помещик Люстих. Екатерина II подарила эту землю его предкам, и они использовали ее как пастбище для огромных отар овец. А этот домик долгое время в ненастную погоду служил убежищем для пастухов, но теперь уже пришел в негодность.

— Ну что, прогуляемся немного? — предложил Авраам Ионе.

— Куда мы пойдем?

— Ну, хотя бы к тому домику, что стоит на пути к немецкой колонии Ной-Берлин.

— Что ж, хорошо. Заодно зайдем в колонию и наберем там воды.

— Я тоже пойду за водой! — заявил Илюсик и выхватил из рук Ионы ведро и чайник.

Некоторое время все шли молча.

— Я думаю, что этот домик можно отремонтировать, — сказал Авраам.

— Сейчас посмотрим, — откликнулся Иона.

Домик стоял на пригорке. Отсюда, видимо, пастухам было удобно наблюдать за отарами овец. С пригорка открывался вид на немецкую колонию Ной-Берлин.

— Так, значит, воду можно набрать там? — спросил Илюсик. — Я быстро сбегаю.

— Подожди, тебе будет тяжело, — сказал Авраам.

— Ничего, папа, я наберу только полведра, — успокоил его Илюсик и побежал.

Вдоль дороги тянулись еще не убранные кукурузные и подсолнечные поля. Очарованный открывшейся перед ним красотой, Илюсик с любопытством рассматривал ярко-желтые шляпки подсолнухов. Ему хотелось подойти к ним поближе и дотронуться до них рукой, но он так и не решился сделать это. С противоположной стороны дороги на столь же длинных стеблях раскачивались под ветром закутанные в листья увесистые початки кукурузы с белыми кисточками на концах. Немного поодаль тянулись темно-желтые полоски конопли и льна, а чуть в стороне от них, среди перепутанных засохших плетей, лежали на земле темно-зеленые и полосатые арбузы и светло-желтые дыни.

Солнце уже клонилось к закату, а Илюсик все стоял и смотрел на диковинные растения, которых раньше никогда не видел. Мысль о том, что скоро стемнеет и он не найдет обратную дорогу, испугала Илюсика. Он побежал по дороге и вскоре был уже в колонии Ной-Берлин. В нерешительности остановился посреди ровной широкой улицы, не зная, куда ему дальше идти. Он оглядывался по сторонам и видел повсюду просторные дворы, огороженные со всех сторон белокаменными оградами. Ограды были все на один лад и как две капли воды походили одна на другую. В палисаднике в строгом порядке росли фруктовые деревья, а за ними виднелись дома, покрытые черепицей или дранкой. Несколько в стороне стояли хозяйственные строения, стога сена, соломы и аккуратно сложенные стебли кукурузы.

Увидев во дворе одного из этих домов колодец, Илюсик решил зайти туда. Калитка легко отворилась, и тут же, почуяв чужого человека, залаял огромный пес. Из дома выскочил полный мужчина с темной, тронутой сединой бородкой, посмотрел на стоящего неподалеку от калитки паренька и раздраженно-зло спросил:

— Чего тебе надо?

— Я хотел бы набрать у вас немного воды…

— Кто ты такой?

— Мы переселенцы… Только приехали…

— Какого черта ты шляешься здесь! Скорее убирайся отсюда, чтобы духа твоего больше не было!

Пораженный потоком ругани, Илюсик выскочил со двора словно ошпаренный кипятком. Мужчина подошел к собаке и спустил ее с цепи. Пес подбежал к ограде и заметался возле нее с бешеным лаем. На пороге дома показался Пауль, сын хозяина, — светловолосый подросток с упитанным, круглым лицом.

— Что случилось? Почему ты кричишь? — спросил он.

— Какой-то бродяга забрел сюда, вот я его и выгнал. Да так, что он, наверное, забудет сюда дорогу.

— Вот я сейчас ему покажу! — Пауль, приоткрыв калитку, остановился, вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул.

Илюсик обернулся и увидел, что со двора на него мчится огромный пес. От неожиданности он выронил на землю ведро и чайник и что было силы бросился бежать. Пес в несколько прыжков догнал Илюсика и, вмиг разодрав своими острыми зубами в клочья одежду, принялся кусать его, впиваясь зубами в голые икры.

Услышав крики мальчика, откуда-то выскочил мужчина с палкой в руках и отогнал разъяренную собаку.

— Пошел вон! Пошел вон, проклятый! — кричал он.

Пес отступил, но Пауль снова стал натравливать его на Илюсика.

— Сейчас же прекрати! — приказал ему мужчина. — Ну и зверюга же ты! Зачем спустил собаку на парня?

— А чего он лезет к нам во двор? — забубнил Пауль.

— Что значит лезет? Я был во дворе и все видел. Вы с отцом еще ответите за это! — пригрозил мужчина и, взяв за руку дрожащего от обиды и боли Илюсика, повел к себе в дом.

7

Прошло много времени, как Авраам расстался с сыном, но Илюсик все не возвращался.

— Наверное, осматривает степь. Он же у вас такой любознательный, — успокаивал его Иона Штепер.

Стало темнеть, и Авраам не на шутку испугался.

— Зачем его отпустил одного, — корил он себя, — ведь парень мог заблудиться. Но, кажется, я хорошо объяснил ему, как идти. Дорога здесь прямая… Что же могло с ним случиться?

Когда темнота полностью окутала степь, вконец отчаявшийся Авраам пошел в колонию Ной-Берлин, чтобы узнать, не видел ли там кто-нибудь сына. Не пройдя полдороги до полуразрушенного домика, он при свете луны узнал впереди силуэт невысокого человека, который шел навстречу.

— Илюсик? — с тревогой в голосе спросил Авраам.

— Па-а-а-па! — отозвался сын и, не обращая внимания на боль в ногах от укусов, бросился к отцу.

— Где ты пропадал? Ты весь продрог, — сказал Авраам, прижимая к себе дрожащего Илюсика. Пальцы его нащупали голое тело, проступающее через разодранную одежду сына. — Что случилось? — тревожно спросил он.

— Они… они… — начал было Илюсик, но слезы душили его, и он заплакал.

Наутро все переселенцы знали о приключившейся с Илюсиком беде.

— Это дело нельзя так оставлять. Идем в сельсовет! — решительно заявил Иона Штепер.

В немецкую колонию Ной-Берлин они пошли вчетвером: Иона, Авраам, Сендер Клафтер и еще слабый после вчерашнего дня Илюсик. Он узнал двор, где хотел набрать воды. Авраам приоткрыл калитку, и тотчас, почуяв чужих, залаяла собака. Пес рвался с цепи, захлебываясь от лая, но на сей раз из дома никто не выходил. Выждав немного, переселенцы пошли по улице. Над домом из кирпича с железной крышей, выкрашенной в зеленый цвет, развевался красный флаг. Это был сельсовет. Авраам, Илюсик и Сендер Клафтер остались во дворе, а Иона вошел в полутемный коридор, который вел в большую комнату, где стояли канцелярский стол, небольшой шкаф и множество стульев. Справа была дверь, на которой висела табличка с надписью по-немецки. Иона догадался, что это кабинет председателя сельсовета. Приоткрыв дверь, он увидел немолодого кряжистого человека в выцветшей гимнастерке с черным, тронутым сединой чубом. Тот сидел за столом и что-то писал. По шинели и шапке, висевших на вешалке, Иона сразу же признал в нем буденновца. Спустя минуту они уже беседовали как старые добрые друзья. Узнав, что привело Иону в сельсовет, председатель нахмурился и опустил голову.

— Да, я знаю об этом возмутительном случае, — сказал он. — Это позорное пятно на всей нашей колонии. Гражданина, совершившего такое злодеяние, мы будем судить и строго накажем.

Председатель немного помолчал и добавил:

— А я уж собрался идти разыскивать вас. Кстати, где сейчас хлопец?

— Он во дворе.

— Надо, чтобы его осмотрел фельдшер. Пойдемте, я провожу вас.

Во дворе Иона представил землякам председателя сельсовета:

— Знакомьтесь — товарищ Фридрих Зигфрид, буденновец.

Председатель крепко пожал всем руки, сказал:

— Ну что ж, поздравляю вас с приездом. Теперь мы будем соседями, и надеюсь, что станем добрыми друзьями. Хочу вас заверить, что такой позорный случай, как вчера, больше никогда не повторится.

Потрепав по голове Илюсика, он спросил:

— Ну, как себя чувствуешь, хлопец?

— Уже лучше.

— Спасибо тому доброму человеку, что промыл его раны и перевязал их, — поблагодарил Авраам.

По пути к фельдшеру Фридрих расспрашивал переселенцев об их жизни, о нуждах, которые они сейчас испытывают.

— Сюда приехала пока только небольшая группа, — сказал Авраам. — Мы должны подготовиться к приезду весной остальных членов нашего коллектива. А пока нам нужно срочно приступить к строительству домов и хозяйственных помещений, вырыть колодцы и где-нибудь приобрести инвентарь и семена.

— Об этом надо поговорить в районе, — посоветовал председатель. — Как раз завтра мне нужно быть в райцентре, вот и заеду за вами. А если понадобится наш совет или помощь — приходите.

— А где нам на первых порах брать воду? — озабоченно спросил Авраам.

— Ну, это совсем просто, — ответил председатель. — Во дворе сельсовета есть общественный колодец. Приходите и пользуйтесь им, сколько вам нужно. — Улыбнувшись Илюсику, он добавил: — Спускать собак на вас больше никто не посмеет.

Пока фельдшер делал Илюсику укол и обрабатывал раны, Фридрих стоял во дворе с переселенцами и что-то оживленно с ними обсуждал.

8

Возвращающихся из колонии Ной-Берлин Сендера Клафтера и Илюсика первым заметил Шлема Попелюха.

— Швежую воду нешем! Швежую воду! — радуясь как ребенок, еще издалека закричал Сендер.

— Воду! Воду принесли! — передавали друг другу переселенцы.

Все прибежали со своими стаканами и кружками и, обступив со всех сторон ведра, по очереди черпали воду.

— Какая вкусная водица! Холодная! — почти после каждого глотка приговаривал Попелюха.

Когда все вдоволь напились, Пиня Егес вылил остаток воды в котел, поставил его на треножник и принялся варить кулеш. Попелюха принес большую охапку курая и со словами: «На тебе, жги и ужин скорее вари» — бросил его в костер. Курай пылал, и ветер подхватывал и гнал по степи клубы дыма. Попелюха и Егес, приплясывая, кружились вокруг костра и пели песенку, которую сложили совсем недавно:

Суп кипит, идет парок

Без печей и кочерег.

Чай готов, готов пирог,

Суп хлебай, глотай чаек.

Будет пламень полыхать,

Землю будем мы пахать.

Мы засеем ширь полей,

Чтоб жилось нам веселей*.

К костру подошли Авраам и Иона, отставшие от Илюсика и Сендера Клафтера.

— Стоило нам принести немного свежей воды, как вы все уже развеселились, — улыбнувшись, заметил Авраам.

— Когда цыган поет? Когда он голоден, — отозвался Попелюха. — Проголодавшись, поют, чтобы скоротать время, пока готовится ужин.

Кулеш получился на славу. Все ели с большим аппетитом, черпая еду ложками прямо из котелка. Насытившись, переселенцы перебрались в палатку и, зарывшись в солому, засыпали один за другим.

Наутро к переселенцам подкатила двуколка. Председатель сельсовета, приветствуя всех, поднял кулак вверх, как это делали немецкие коммунисты:

— Рот фронт!

— Рот фронт! Рот фронт! — послышались голоса Илюсика и Сендера Клафтера, которые радостно встретили товарища Фридриха.

Авраам и Иона в это время в отдалении промеряли участки, планируя, где строить дома. Они были настолько увлечены работой, что не заметили приезда председателя. И, лишь вернувшись к палатке, увидели двуколку и Фридриха, который стоял с переселенцами и беседовал.

— Рот фронт, геноссен! — приветствовал он Авраама и Иону. — А я за вами. Ну как, поедем в районный центр?

— Конечно, — отозвался Авраам, — мы с товарищем Штепером как раз обдумываем, как нам строить поселок.

— Может быть, я смогу вам чем-то помочь, — предложил Фридрих. — Давайте посмотрим вместе.

Иона, Авраам и председатель пошли по степи, оживленно беседуя. Илюсик неотступно следовал за ними.

— Сначала надо выяснить, где ближе всего вода, и на этом месте вырыть колодец, — посоветовал Фридрих.

— А рядом с колодцем можно построить коровник, — вмешался в их разговор Илюсик.

Председатель с любопытством взглянул на него:

— Почему ты так думаешь?

— Я это видел у вас в колонии.

— Вы посмотрите-ка на него, за ним гналась собака, а он все успел углядеть, — сказал Фридрих, и все рассмеялись. Он потрепал Илюсика за вихор и добавил: — Я думаю, что со временем из него получится хороший хозяин.

Когда они вернулись к двуколке, все переселенцы были уже в сборе. Фридрих сел на двуколку и спросил:

— Ну, кто же из вас со мной поедет?

— Реб Авраам! Пусть едет реб Авраам! — послышались со всех сторон голоса.

— Ну что ж, если так, то поедем, — сказал Авраам и прыгнул в двуколку.

Фридрих натянул вожжи, и они тронулись с места.

— Не забудьте о кредитах. Не забудьте о стройматериалах! Привозите хорошие вести! — кричали им вдогонку.

Когда двуколка скрылась из виду, Сендер Клафтер задумчиво произнес:

— Какой хороший целовек этот предшедатель. Мы ему цузие, а он так бешпокоитшя о нас.

— Мировой парень! Недаром он — буденновец, — согласился с ним Иона Штепер.

— А что значит «Рот фронт, геноссен!»? — поинтересовался Попелюха.

— «Рот фронт» — это их приветствие, что-то вроде нашего «шолом алейхем»[5], — пояснил Иона, — а «геноссен» — это товарищи. В колонии я слышал, как председателя сельсовета все называют «геноссе Фридрих».

— Наверное, слово «геноссе» употребляют, когда говорят о почтенном человеке. Что, наверное, то же самое, что наше «реб», — сказал Пиня Егес.

— Замечательно! — заявил Попелюха. — Пускай они у себя в колонии называют его «геноссе Фридрих», а для нас он будет — «реб Фридрих».

Понемногу переселенцы разбрелись кто куда, а Илюсик вернулся на место, где предполагалось строить поселок. Подражая Ионе, он измерял шагами участки земли.

«Вот на этом месте, — думал он, — может, будет стоять наш дом. Но не такая хибарка, как раньше, а красивый большой дом. А кругом, там, где сейчас голая степь, будут поля, через которые протянутся дороги. По дорогам будут ходить и ездить много-много людей. И куда бы они ни уезжали отсюда, их будет тянуть домой, так же как птиц, которые всегда возвращаются в свое гнездо. А вот здесь, на этом месте, может быть, выроют колодец, без которого, как говорил председатель сельсовета Фридрих, невозможна жизнь в степи. Без воды не могут существовать ни человек, ни животные, ни растения. Сюда, к колодцу, придут люди после тяжелого трудового дня, чтобы утолить жажду. А неподалеку от него будут стоять длинные корыта с водой». Такую картинку Илюсик видел в школьном учебнике. Из одного корыта будут пить тучные коровы и маленькие телки. А возле другого, вытянув длинные шеи, будут толпиться стаи белоснежных гусей и уток. А потом, утолив жажду, они, переваливаясь с ноги на ногу, цепочкой потянутся домой.

Замечтавшись, Илюсик на мгновение забыл, что он стоит в голой степи, где, кроме неба и земли, ничего нет. Ветерок задорно посвистывал, и Илюсику казалось, что степь — это колдун, который покажет еще много чудес, а сейчас напевает ему знакомую песенку и зовет к себе:

Ой, пойдем ко мне, пойдем,

Обо всем об остальном

Ты узнаешь, но потом*.

За время пребывания в степи Илюсик заметно окреп, подрос, стал серьезнее. Повседневные заботы, как лучше устроить жизнь на новом месте, заставили его вникать во все дела переселенческого коллектива и взвалить на себя непосильную по его молодым годам ношу. Быстрая хватка, меткие замечания, рассудительные высказывания по самым насущным интересам коллектива, будь это вопрос о севе, уборке, закупке стройматериалов и скота или планировании будущего поселка, создали ему доброе имя трудолюбивого, смекалистого парня, которому можно все доверить. И переселенцы все чаще и чаще стали его называть вместо привычного Илюсик — Илья.

Когда в коллективе возникла необходимость закупки нескольких лошадей и быков, решили посоветоваться об этом с председателем сельсовета Фридрихом Зигфридом. Переговорить с ним поручили Аврааму. Илья напросился пойти туда вместе с отцом.

На следующий день они отправились в сельсовет Ной-Берлин, но председателя на месте не застали. Авраам и Илюсик вышли из сельсовета на улицу и увидели, что у соседних ворот стоит, опираясь на палку, высокий сутулый старик с густой окладистой бородой, широким лицом и большой шишкой на лбу.

— Гутен таг, — поздоровался с ним Авраам. — Может быть, вы знаете, где геноссе Фридрих Зигфрид?

— Он недавно уехал на своей двуколке, должно быть в райцентр. А зачем он вам нужен?

— Надо поговорить с ним об одном деле… А вы случайно не знаете, не продает ли кто-нибудь здесь лошадей?

— Лошадей? Нет. Нам самим не хватает. Когда здесь были белые, они забрали у нас лучших коней, остались одни клячи. А когда пришли красные, они отдали нам своих раненых и измученных лошадей, которые были им больше непригодны. Вот все, что у нас осталось.

— Да мы особенно хороших коней не ищем, — заметил Илья. — Нам нужны лошади или быки для работы в хозяйстве.

— Так, так, — кивнул головой немец. — Сходите вон в тот двор, третий отсюда, справа, его хозяин, кажется, хотел продать кобылу, она тощая, но резвая. Такую лошадь можно купить за небольшую плату. Наших таврических коней тут осталось мало, а лошади из других краев тяжело переносят наш климат, и бывают случаи, что даже гибнут…

— Выходит, что из других краев нельзя приводить сюда лошадей? — спросил Авраам. — Вот мы привезли издалека своих, и слава богу…

— Трудно сказать, как когда… Иногда они хорошо приживаются, а то и тяжело болеют, — ответил немец. — Когда на Перекоп наступали красные, они оставили тут много раненых и ослабших коней из Сибири, Киргизии, Украины. Они переболели и теперь стали такими же выносливыми, как и наши, местные.

— Я вижу, что вы большой знаток лошадей, — сказал Авраам.

— У вас столько волос не будет на голове вместе с бородой, сколько лошадей мне на своем веку пришлось видеть и лечить. Мой отец был здесь ветеринаром, и я с ним разъезжал по деревням и хуторам Таврии, а когда он умер, я заменил его и сам начал выхаживать лошадей…

— Ну, так где же нам купить лошадей или быков? Может быть, стоит сходить в ближайшие селения и попробовать прицениться?

— Я думаю, тут не стоит покупать. Тут могут вам всучить таких лошадей, от которых хозяева хотят избавиться… Больших деревень у нас нет, кругом одни хутора, где живет беднота — переселенцы из разных областей, батрачившие у помещика Люстиха… Много лет они вообще были безлошадными… А вы-то сами откуда будете?

— Мы переселенцы. Поселились в степи неподалеку от вас.

— Ах, зо[6], я так и думал… Один подлый человек тут недавно натравил собаку на вашего парня… Собака чуть не разорвала его… Это не ваш ли сын пострадал?

— Да, он.

— Ум готтес виллен![7] — воскликнул немец. — Я слышал, что будет суд и этого подлеца как следует накажут.

— Куда же нам податься? — недоумевал Авраам. — Что вы посоветуете?

— Сходите на ярмарку. Туда приводят лошадей со всего нашего Тавричанского края. Но будьте осторожны, там бывает всякий люд… Глядите, чтобы вас не обманули.

— Спасибо за добрые советы, — поблагодарил Авраам.

Тепло попрощавшись, Авраам с Ильей пошли своей дорогой.

9

Авраам убеждал сына, что нет смысла идти дальше, надо вернуться домой.

— Все равно ничего тут не найдем, лучше, следуя совету, пойдем на ярмарку, — может быть, там будет что-нибудь подходящее…

— Нет, нет, папа, давай пойдем в ближайшие хутора, посмотрим, как люди живут, может, узнаем у них что-то новое, — упорствовал Илья.

— Еще успеем побывать у них. Без особой надобности некогда расхаживать. Ты ведь и сам знаешь, сколько у нас дел: колодец надо выкопать, с минуты на минуту могут привезти стройматериалы.

— Тогда я пойду один!

— Что значит один? Я тебя не отпущу! Ты забыл, как тебя травили собакой?

Сколько Авраам ни уговаривал сына вернуться домой, Илья твердо стоял на своем, и отец уступил. Они расстались на развилке дорог. Вскоре, однако, Авраама охватила тревога.

«Что я наделал, где была моя голова? — корил он себя. — Зачем отпустил его одного… Раз он так заупрямился, надо было пойти вместе с ним… Ведь кругом степь, глушь…»

Он готов был побежать вслед, догнать сына, но в какую сторону податься? Разве можно найти песчинку в необъятных просторах степи?

Не чувствуя ног, Авраам с трудом добрался до палатки и упал на свою постель.

— Что случилось, реб Авраам? — с тревогой спросил Попелюха.

— Ничего, — слабым голосом ответил Авраам. — Я просто устал.

Узнав о его возвращении, в палатку стали заходить переселенцы.

— Ну что хорошего вы узнали? — поинтересовался Иона Штепер.

— В немецкой колонии лошадей никто не продает. Нужно ехать на ярмарку.

— А где Илья?

— Пошел дальше. Мне не удалось уговорить его вернуться домой. Я так беспокоюсь о нем… Кто знает, что может случиться с ним в пути.

— Не беспокойтесь, реб Авраам, — такой парень, как ваш Илюша, нигде не пропадет. Это даже хорошо, что он пошел посмотреть на окрестные села. Вот увидите, он принесет нам интересные новости.

— Здесь так разбросаны хутора… Как бы не заблудился…

— Кто-кто, а Илья не заблудится, — вмешался в разговор Попелюха. — Вы плохо знаете своего сына… Он скорее нас всех найдет дорогу…

У Авраама стало легче на душе, и, когда все вышли из палатки, он крепко заснул. Сумерки уже сгустились над степью, когда он проснулся, а Ильи все еще не было. Надвигалась ночь, все кругом затихло. Лишь Авраам не находил себе места, сидел у входа в палатку, вслушиваясь в каждый шорох, доносившийся из степи. Ему представлялось, что Илья сбился с дороги и бродит по ночной степи или ходит по незнакомому хутору от дома к дому и не может найти себе ночлег. Чудилось, что на него напала свора свирепых собак. Наутро, вконец измученный, Авраам решил пойти искать сына. Он приготовил небольшой узелок и собирался уже отправиться в путь, как увидел, что к палатке подкатила двуколка. Сидевший в ней человек остановил лошадь, спросил:

— Здесь живут переселенцы?

— Да. А кто вам нужен?

— Я хочу видеть главного…

— А что?.. Если у вас какое-то дело, говорите…

Человек спрыгнул с двуколки, хотел что-то сказать, но словно ком застрял в горле, он не смог вымолвить ни слова.

— Откуда вы? — заинтересовался Авраам.

— Из колонии Ной-Берлин.

— Кто вас послал сюда?

— Председатель сельсовета Фридрих Зигфрид. Я должен вырыть вам колодец.

— Ах, это вы?! Дорого мы заплатили за полведра воды! — вырвалось у Авраама.

— Покажите, где мне работать?

— Подождите, я посоветуюсь.

Авраам хотел найти Иону, но вспомнил, что тот недавно уехал в райцентр.

Вдруг послышался чей-то голос:

— Илья! Где ты пропадал? Отец уже собрался идти тебя искать.

Авраам бросился навстречу сыну, обхватил его, прижал к груди и взволнованным голосом спросил:

— Ну, где ты был? Я уже не знал, что подумать… Но слава богу, что благополучно вернулся… Ты, наверное, голоден? Сейчас я тебя накормлю.

Авраам взял в палатке миску, наполнил ее кулешом из котла на треножнике.

— Иди, сынок, поешь, — ласково позвал он Илью.

Закончив разговор с Попелюхой и Егесом, Илья повернул в палатку. Проходя мимо немца — Ганса Бютнера, остановился в изумлении. Бютнер резко отвернул голову, избегая встретиться с ним взглядом.

Пока Илья ел, Авраам вышел к немцу.

— Вы мне покажете наконец, где копать? — с затаенной злобой спросил Бютнер.

— Человек, с которым я должен посоветоваться, уехал.

Раздраженный, Бютнер прыгнул в двуколку и взялся за вожжи.

— Вы даже не взглянули на парня, которого чуть не растерзала ваша собака! — упрекнул его Авраам.

Избегая неприятного для него разговора, Бютнер натянул вожжи, и двуколка тронулась с места. На ходу он бросил:

— Когда мне приехать?

— Приезжайте завтра утром!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Илья подробно рассказывал о том, что видел и слышал в окрестных селах, хуторах и поселках, где он побывал. Глаза его загорались, когда он говорил о коммуне в Кара-Чокраке, о ее людях, полях, садах, о лошадях и коровах, о несметных богатствах, нажитых коммунарами.

— Научиться бы нам так работать! — с воодушевлением восклицал он. — На полях, где растут пшеница и рожь, ни травинки не найдете, а лошади и коровы упитанные, красивые, как на картинках, а сколько кур, гусей, уток и другой живности — просто не счесть. Новенькие, выкрашенные в красный, зеленый и другие цвета плуги, сеялки, веялки, жатки, все названия машин даже не упомнишь.

Когда переселенцы собирались у костра за обедом или ужином, они засыпали Илью вопросами:

— Когда организовалась коммуна? Какие там снимают урожаи? Как живут коммунары?..

На все вопросы Илья отвечал четко и ясно:

— Как только прогнали белогвардейцев с крымской земли, сразу и организовали коммуну, а организатор — красный командир-буденновец.

Услыхав это, Иона Штепер вскочил с места:

— Буденновец? А как его фамилия?

— Кузич.

— Кузич?.. Подожди… Я слышал о таком командире. Он, кажется, командовал эскадроном… Как же он додумался организовать коммуну?

— А что тут удивительного? — отозвался Попелюха. — Шутка ли, человек командовал эскадроном, так разве он не сумеет собрать людей, чтобы обрабатывать землю, да еще когда государство помогает ему и во всем идет навстречу…

— Э-э, не говори, — возразил ему Иона Штепер, — можно быть геройским командиром, командовать эскадроном, саблей крошить врагов, но землю обрабатывать, братцы, это дело тоже не шутейное… Тут надо знать, как пахать, как держать в руках косу, тяпку, когда и что сеять, да еще руководить людьми, обучать их, показывать, как надо работать, а это совсем не легкое дело… К тому же надо знать толк в земледелии…

— Наверно, этому он научился, — сказал Илья. — Мудрость, как вести хозяйство, он перенял у одного бывалого старожила степей — деда Никитича. Нашел его не Кузич, а командарм Фрунзе перед самым штурмом Перекопа. Тогда нужно было найти такое место в Сивашском заливе, где можно было бы провести вброд войска и вооружение. Начали искать человека, который хорошо знает эту местность. Таким оказался дед Никитич. Он знал, где какая возвышенность, где какая лощинка, в которой можно укрыться от противника и где враг мог закрепиться. Дед исходил Сиваш вдоль и поперек и без особого труда указал подходящее место, через которое красные войска, искусно маскируясь, незаметно перебрались на другой берег и нанесли смертельный, удар белогвардейской армии Врангеля. Фрунзе вызвал Никитича к себе, выразил ему благодарность за помощь, оказанную красным полкам, штурмовавшим Перекоп, и приказал выдать ему шинель, буденновку и зачислить почетным буденновцем. Когда отгремели бои в Крыму, Кузич отыскал деда Никитича и попросил найти подходящий участок земли, чтоб создать коммуну. Никитич подобрал хорошее поле для зерновых культур, низину для овощей, склон для сада и виноградника. Кузичу понравилось это место, которое находилось вблизи поселка Кара-Чокрак. Тут поселились бывшие буденновцы. Государство отпустило кредиты для устройства хозяйства, и коммунары приступили к работе. Первый урожай сразу же дал им возможность стать на ноги. Но больших успехов коммуна добилась после того, как Кузич с дедом Никитичем побывали в Москве у Ленина и с его помощью получили первый трактор «фордзон».

— Трактор получили? — переспросил ошарашенный Попелюха. — Как, ты сказал, его называют? «Фердзон»? Это, наверно, на чужом языке. «Ферд» — по-нашему «лошадь», а «зон» что значит? Это на чужом языке…

— Не «фердзон», а «фордзон», — поправил его Илья. — Это американское название.

— Все равно лучше его называть «фердзон», — отозвался Попелюха, — ведь он тащит, как лошадь… — Обращаясь к Илье, он спросил: — Ты сам видел этот трактор?

— Конечно, я видел его, — ответил Илья. — Его и называют «стальной конь».

— Его надо назвать не стальной, а золотой конь, — начал острить Попелюха, — кормить его не надо, подгонять кнутом тоже не нужно, а тащит он, говорят, за тридцать, а то за все пятьдесят лошадей… Был бы у нас хоть один такой трактор, мы бы горы перевернули…

— Увидите, будет у нас не один, а много тракторов, — сказал Илья, — надо только научиться работать, как в коммуне. Дед Никитич мне кое-что пояснил… Я уже знаю, как надо пахать, когда и как надо сеять, какие семена нужны и сколько. Еще о многом-многом он мне рассказал и обещал нам помочь…

— Надо будет подойти туда, — отозвался Иона. — Если там действительно так, то я, можно сказать, там свояк… Почему председатель сельсовета ничего не говорил о коммунарах-буденновцах?.. Мы же, можно сказать, соседи… Я хочу поговорить с бывшим командиром; может быть, он меня даже знает и мы с ним друзья-приятели… и он нам чем-нибудь поможет… Если в коммуне свой трактор, то что им стоит вспахать нам пару десятинок…

— Дед Никитич обещал приехать к нам, — продолжал Илья. — Как только я объяснил, где мы поселились, он сразу сказал, что это бывшая земля помещика Люстиха. Он даже знает, что в домике, в котором мы живем, останавливались на отдых пастухи помещичьих отар. Когда он услышал, что я расспрашиваю людей, как обрабатывать эту землю, что лучше всего сеять на ней, он мне сказал: «Приходи ко мне домой, я помогу тебе разобраться». Хозяйка его меня очень хорошо приняла, накормила, приготовила ночлег. Дед всю ночь со мной беседовал, отвечал на все мои вопросы, рассказал о разных происшествиях, совершившихся тут, в крымских степях. Рассказывал он со всеми подробностями, как в свое время поведал ему его отец, который слышал об этом из уст своего деда.

Одно из таких сказаний особенно запомнилось Илье.

С незапамятных времен в таврических степях жили люди. В поте лица обрабатывали землю и кормились тем, что дарила им матушка-земля. Летом тут нещадно палило солнце и, когда не было дождей, сжигало все дотла, и часто людям угрожала голодная смерть. Они молились всевышнему, чтобы сжалился над ними, напоил их поля, чтобы хлеб уродил и был корм для скота. Но бог был неумолим, не внимал их мольбам, и посевы часто выгорали. Однажды летом, когда хлеба начали наливаться, пошел дождь, он очень обрадовал людей. Дождь не переставая лил день и ночь, затопил поля, и люди начали просить бога сжалиться над ними и остановить дождь. Но ливень лил и лил, пока не погибли хлеба и скот, и люди в отчаянии начали разбегаться кто куда. Степь превратилась в пустыню. Ветры оплакивали матушку-землю, оставшуюся на вечные времена безлюдной и одичалой. Только один мудрый человек, понимавший тайны земли, не ушел отсюда. Пока лили дожди, он собирал воду, сберег ее, и, когда снова наступила засуха, эта вода спасла ему жизнь, и он, как и раньше, самозабвенно и преданно трудился на земле, которая его кормила.

Закончив этот сказ, дед Никитич просил передать людям, которые поселяются на древних землях крымских степей, чтобы они берегли и ценили каждую каплю воды, ибо вода здесь основа основ и без нее нет жизни.

2

Строительство поселка для коллектива «Красный извозчик» не прекращалось до поздней осени. Наступившие раньше обычного холода застали переселенцев врасплох. Не закончены были постройки домов, амбара и хлева, да и колодец пока не был вырыт. Жить в неотапливаемой времянке стало невыносимо трудно, поэтому Иона Штепер предложил вернуться домой, к семьям, с тем, чтобы ранней весной приехать сюда опять и продолжить начатое.

— Разве можно бросить все на произвол судьбы? — возразил Авраам. — К весне тут всё растащат, и нам заново придется строить. Я думаю, что нужно поднатужиться и закончить несколько домов и хлев. Авось и погода скоро изменится, и мы сможем продолжить работу.

Однако извозчиков тянуло домой, к семьям. После долгих споров решили все же закончить один дом и хлев, оставить здесь на зиму Шлему Попелюху и Сендера Клафтера, которые нанялись на зиму батраками в близлежащую немецкую колонию к гроссбауэру[8] с тем, чтобы они присматривали за добром коллектива.

…Чем ближе подходил поезд к родным местам, тем больше ощущалась зима. В окне вагона теперь уже чередовались окутанные глубокими сугробами леса и поля, сливаясь в ослепительно белые дали. Тут и там виднелись крестьяне на санях, которые прокладывали колею между двумя затерявшимися в снегах деревушками. В родные края поезд прибыл на третий день пути, когда уже стемнело. Весть о возвращении извозчиков быстро облетела город. Всем хотелось знать новости от переселенцев, и люди отовсюду стекались в их дома. Особенно многолюдно было у Мегудиных. Сюда пришли извозчики, которые еще не решились записаться в переселенческий коллектив, назвавший себя «Красный извозчик», кустари-одиночки — сапожники и портные, мелкие торговцы и деклассированные элементы, стремившиеся приобщиться к продуктивному труду. Хоть и трудно было им тронуться с насиженных мест, но далекая степь, «земелька» манила их, манила надежда на лучшую жизнь, но и пугала. И как только Авраам Мегудин появился, его обступили, засыпали вопросами:

— Расскажите, реб Авраам, чем пахнет эта земелька? Стоящее ли это дело? Может ли нас кормить?

— Кто будет работать — будет сыт… — ответил Авраам. — Земля любит трудовые руки… Манна небесная нигде не сыплется на голову. Пока что там голая степь. Небо и земля — больше ничего там нет.

— Кто ищет легкую жизнь, — вмешался Илья, — там он ее не найдет…

— Зачем пугаешь людей? — упрекнул отец Илью. — Кто желает переселиться на землю, понимает, что едет туда не в бирюльки играть…

— Верно, верно, реб Авраам, — угодливым тоном отозвался Арон Каминер — бывший зажиточный торговец, который стал прикидываться бедняком и изо всех сил старался пролезть в коллектив и поселиться на земле. — Волков в степи нет, а с людьми всегда можно поладить.

Арон Каминер из кожи лез вон, старался задобрить Авраама, чтобы тот простил ему попытку за бесценок купить у Зельды вещи, которые она хотела продать. Готов был объясниться, попросить прощения, но передумал: может, это забылось, зачем напоминать…

«Лучше внести деньги в коллектив для приобретения хозяйства», — решил Арон Каминер и даже закинул пару словечек об этом, как ввалились две женщины — одна высокая, худая, с турецкой шалью на голове, а другая низенькая, черноглазая, с огрубевшим смуглым лицом.

Едва переступив порог, высокая пискливым голосом воскликнула:

— Где мой?! Почему не приехал? Не случилось ли с ним что-нибудь, а вы от меня скрываете?

Низенькая женщина вторила ей:

— Почему мой не приехал? Что случилось?

— Успокойтесь, ничего не случилось, оба живы и здоровы, — ответил Авраам.

Но высокая не переставала кричать:

— Почему же он не приехал со всеми, если ничего не случилось? Или он забыл, что оставил здесь жену и детишек?

— Они остались работать в соседнем селе у хозяина, — объяснил Авраам.

— Убейте меня, но я не поверю, чтобы мой Сендер не захотел со всеми приехать домой! — кричала низенькая женщина.

— Не заговаривайте нам зубы, — не унималась жена Попелюхи. — Может быть, вы их уговорили, чтобы они остались в степи?

— А они, дураки, послушались, — добавила жена Сендера.

Женщины кричали, шумели. Авраам еле успокоил их, и, как только они ушли, разговор о степи возобновился.

Усталый с дороги, Авраам лег спать поздно, но, едва начало светать, был уже на ногах. Поспешил в конюшню, а там уже возился Мишка.

— Слава богу, уже есть помощь от детей, — сказала Зельда вчера, сообщая домашние новости. — Мишка ни дать ни взять — настоящий извозчик. Он, не сглазить бы, ловко научился подхватывать пассажиров, находить клиентов, которым нужно перевезти груз. Если бы ты видел, с какой гордостью он передает мне заработанные деньги…

Пока Мишка собирался выехать за пассажирами, Авраам осмотрел лошадь, заглянул в корыто.

«Слава богу, лошадка в теле», — подумал он.

Выйдя из конюшни, увидел Мишку со сбруей в руках, собиравшегося запрячь лошадь в дрожки.

— Куда поедешь?

— Сейчас поезд должен прибыть, а если пассажиров не будет, надо успеть на рынок, на склад.

— Хорошо, что справляешься без меня. Мне нужно будет заняться нашим переездом. Возможно, и теперь не все поедут… В степи еще жить негде. Пока снимем первый урожай, вам придется тут задержаться.

Мише было приятно, что отец считает его взрослым и разговаривает как с равным.

— Занимайся своими делами, а я останусь и сделаю все, что нужно будет… Извозчиков стало меньше, так что пока можно тут подработать.

Встала Зельда, затопила печь, замесила поставленное на ночь тесто, чтобы оно взошло. Ей хотелось к завтраку испечь Аврааму и Илюсику пару коржей. Она была рада, что сберегла немного муки, которую Миша принес с рынка, когда случился хороший заработок. Сегодня в доме будет праздник — вся семья поест пшеничного хлеба.

Зельда отгребла в сторону жар, очистив под, посадила хлеб и закрыла печь.

Проснулся Илья и остальные дети. Они быстро умылись и сели завтракать. На столе исходил паром только что сваренный картофель в мундирах и стояло кислое молоко в крынке. Свежеиспеченные коржи были так вкусны, что Авраам и Илья, давно не евшие домашней снеди, никак не могли насытиться. Зельда радовалась, глядя, с каким аппетитом все едят приготовленный ею завтрак. Несколько раз она подходила то к одному, то к другому, добавляла в тарелки картошку, подливала из крынки кислого молока, подавала коржи:

— Ешьте, ешьте! На здоровье!..

Когда все позавтракали и стали подниматься из-за стола, пришел Иона Штепер.

— Ну как? Отдохнули немного? — спросил он Авраама. — Может, пройдемся с вами на рынок, посмотрим, что можно купить для хозяйства нашего коллектива…

— А что за спешка? Вы же только вчера приехали, — вмешалась Зельда.

— Нам каждый день дорог, — пояснил Авраам. — Если даже ничего не купим, то хоть приценимся и подсчитаем наши возможности. В хозяйстве все важно и нужно, даже мелочи. Лавок там пока нет, и за всякой всячиной придется ехать к черту на кулички. Поэтому надо постараться все, что возможно, закупить здесь. Надо нам привезти с собой упряжь, подковы, гвозди, войлок, чтобы подложить под холки лошадям, разные винты, болты, замки…

— Вы правы, реб Авраам, надо действительно не терять времени, сразу же приступить к закупке необходимого и начать с мелочей, ибо без них нельзя обойтись, — сказал Иона, присев к столу.

— Может, перекусите немного? — пригласила Зельда Иону.

— Спасибо, я уже завтракал.

Зельда убрала со стола, дети разошлись кто куда. Только Илья остался сидеть на месте, слушая разговор отца с Ионой.

— Возьмите кусок бумаги или записную книжечку и запишите все, что надо купить, — предложил Иона.

— Мне кажется, — сказал Илья, — что надо захватить с собой сколько-нибудь бревен и досок для постройки землянки или домика. Там, в степи, ведь леса нет.

— Вот-вот! Молодец! Нам это не пришло в голову, — подхватил Иона. — Это очень важно. Запишите, реб Авраам.

— Нужно захватить еще лопаты, грабли, мотыги, — продолжал Илья. — Запиши это, папа.

— Лопаты? Зачем лопаты? — удивился Иона. — Каждый человек, который поедет, сам захватит с собой лопату.

— Весною, говорит дед Никитич, как можно скорее надо вспахать землю… Плугов у нас мало, так мы лопатами будем копать… — пояснил Илья.

— Резонно, — согласился Иона, — надо закупить побольше лопат, и, как только прибудем в степь, сразу же начнем копать.

— А посевной материал где мы возьмем? — спросил Авраам.

— Я думаю, что зерно мы на месте достанем, а семена овощей надо тут заготовить, особенно картофель.

Илья подбежал к сундуку, вытащил оттуда коробочки и мешочки, положил на стол.

— Я давно собираю семена тыквы, арбузов, дынь, гороха.

— Вот какой хозяин, — похвалил Иона. — Реб Авраам, у вашего сына жилка настоящего земледельца.

3

Была глубокая зима, стояли большие морозы, но во всех переселенческих семьях усиленно готовились к переезду на новое местожительство, распродавали годами валявшиеся ненужные вещи. День за днем носили и возили на тачках на толкучку разный домашний скарб: старую мебель, побитую шашелем, которая по наследству переходила из поколения в поколение, изношенную одежду, обувь.

Хоть Авраам знал, что весной семья полностью не сумеет выехать в степь, все же он велел упаковать и отправить все, что можно, чтобы легче было потом тем, кто останется здесь, двинуться в путь. Даже дырявое сито и треснутую макитру, которые Зельда хотела выбросить на свалку, он требовал захватить с собой, ибо в хозяйстве все может пригодиться.

— Да, да, папа, — поддержал Авраама Илья, — когда играл с Андрейкой, я видел, что его мать сажала наседку в такое сито, а в такой же макитре пищали цыпляточки и утята.

— Вот видишь, Зельда, все надо знать…

Когда женщины, готовившиеся в дорогу, пришли к Зельде советоваться, что взять с собой в степь, она рассказала им о дырявом сите и треснутой макитре:

— Иди знай, что даже такие вещи, которые наверняка надо выбросить, могут там пригодиться. Выходит, что все надо брать с собой…

В напряженные дни перед выездом Авраам и Иона были так заняты покупками для нового хозяйства, что о своих домашних делах им некогда было подумать, и поэтому их женам пришлось самим готовиться в дорогу.

Наконец все было готово к переезду, начали перевозить домашний скарб в специальные вагоны.

Одна за другой подъезжали нагруженные подводы, дрожки, тачки. Несколько человек, которые стояли около вагонов, не успевали укладывать привезенное, как подъезжали новые и новые подводы с ящиками, бочками, столами, кроватями, корзинами, ведрами…

Разгоряченный, вспотевший Илья помогал нагружать вагоны. Издали он увидел, что Пиня Егес с женой из сил выбиваются, помогая изнуренной лошади дотащить до места подводу с барахлом. Илья быстро перекинул в вагон наваленные узлы и освободил дорогу, чтобы можно было подъехать ближе. Вдруг с подводы с грохотом посыпались заржавевшие ведра, котелки, сковородки, горшки, самовар, медная кружка, бочки и перина, в которой была упакована посуда. Из рваной перины полетели пух и перья.

— Собирайте перья, а то Пиня с женой в степи будут спать на голой земле, — пошутил кто-то.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь, хватит перьев в перине, — отозвалась Хана, жена Пини, — лишь бы крынки и посуда уцелели.

— Вот это хозяйка, — похвалил ее Илья, — молока еще нет, а крынки уже подготовила.

— Я даже маслобойку везу, — похвалилась Хана. — Мы ведь, можно сказать, крестьяне, так неужели у нас не будет коров, а раз будут, то и молоко и сметана будет…

— Если будем хорошими хозяевами, то все будет, — отозвался Илья.

Илья сунул в вагон несколько узлов, освободил дорогу новой подводе, но вагон уже был переполнен. Он собрался залезть в вагон, навести там порядок и вдруг увидел нагруженную тачку, которая медленно приближалась сюда.

«Может быть, это Минна Хасина», — подумал он.

С самого утра он выглядывал, не везет ли она вещи. Вчера ее мать была у них дома и сказала, что Минна с двоюродным братом подвезут часть вещей, а остальные они заберут с собой.

«Нет, это, кажется, не она, — решил он, всматриваясь в приближающуюся тележку. — Может быть, они решили вовсе не ехать? — подумал он. — Тогда мы с Минной расстанемся навсегда. Хотя бы попрощаться с ней…»

В школе он часто заглядывался на синеглазую, стройную, шуструю девчушку, она и теперь ему покоя не дает. Вчера ее мать сказала, что они твердо решили ехать, а их почему-то нет и нет.

Пиня Егес с женой перепаковали вещи и начали подавать их в вагон. Из какого-то ящика вдруг выскочила курица.

— Вы и кур везете? — спросил Илья. — Значит, мы будем иметь в дороге свежие яйца. А сковородка для яичницы у вас тоже есть?

— И петуха тоже везете? — отозвался какой-то шутник. — Очень хорошо, он нас завтра разбудит, а то мы можем проспать, ведь мы едем без проводника.

Илья засмеялся. Он помог уложить в вагон только что привезенные вещи и тут увидел Минну, катившую переполненную узлами тележку, девушке помогал двоюродный брат.

— Дайте-ка я вам помогу, — подбежал к ним Илья и схватился за тележку. — Как ты дотащила такой груз? Наверно, тебе трудно было?

По покрасневшему, мокрому от пота лицу видно было, что она очень устала, но не хотела в этом признаться.

— Ничего, ничего, кое-как дотащили, — ответила Минна улыбаясь.

Илья подвез тележку к вагону. Минна взялась за узел, но Илья остановил ее:

— Отдохни, я сам справлюсь.

Когда все вещи были уже в вагоне, Илья аккуратно сложил их и велел Минне проследить, чтобы остальное, что подвезет на подводе мать, положили туда же. Выскочил из вагона и, увидев издали подводу, пошел навстречу. Там были тюки сена, несколько мешков половы, овса и картошка.

— Зачем везете в степь корм для лошадей? — удивленно спросил Илья.

— Это остатки, там пригодятся, — пояснил Иона. — На первых порах, пока что-то вырастет, будет трудно. Трава там выгорает рано… А картошка будет для еды и на семена.

Иона Штепер озабоченно носился с одного места на другое, указывал, где и что надо сделать, к какому вагону проложить настил, чтобы завести туда лошадей, затем влез в вагон и по-хозяйски огляделся, определяя, как оборудовать стойла, где поставить корыта и построить нары для сопровождающих. Вернувшись на платформу, он хотел что-то сказать Илье, но с другого конца эшелона, где переселенцы все еще грузились, прибежал Авраам и, схватив сына за руку, запыхавшись, сказал:

— Идем, надо помочь разгрузить подводы, которые сейчас прибудут.

Минут через пять подъехали подводы, нагруженные плугами, боронами и еще каким-то инвентарем, необходимым на первых порах для хозяйства коллектива.

Авраам, Илья, Иона и еще несколько человек погрузили инвентарь, распрягли лошадей, вкатили подводы в вагон, ввели лошадей в теплушку, и, когда все было налажено, люди разошлись по своим местам. Паровоз звонко и протяжно загудел и потянул состав.

Илья крикнул:

— До свиданья, родной город! До свиданья, старый дом!

Ему казалось, что вокзал, с которого переселенцы уезжают, площадь, где он с отцом, как и другие извозчики, зимой и летом, в дожди, снегопады и метели стояли в ожидании пассажиров, все дороги кругом, все улицы и рынки, которые они исколесили на своих дрожках и фаэтонах, все друзья и товарищи — все провожают их и желают им счастливого пути.

И в самом деле, он услышал многоголосые возгласы провожающих:

— Счастливого вам пути! Счастливого пути…

По дороге они видели, что из-под снежного покрова тут и там проглядывают черные лоскуты земли. Напоенные ароматом пробужденной земли, теплые ветры оповещали, что идет весна, что она уже близка. И чем ближе подъезжали к новому месту, тем сильнее чувствовалось ее дыхание. Лучи весеннего солнца, проникавшие сквозь щели теплушек, согревали продрогших от ночного холода переселенцев, наполняли их сердца живительной силой.

— Ой, как хорошо, как приятно! Наконец-то свои косточки согреем! — слышались голоса.

По названиям станций, которые Илья запомнил в предыдущей поездке, он знал, что эшелон скоро проедет мимо озера Сиваш. Иона тоже напомнил об этом:

— Ночью, сынок, мы проедем Сиваш; если не проспишь, я тебе покажу место, где мы разбили Врангеля.

Это предложение Илье было по душе. Они с Минной посмотрят Сивашский залив, о котором слышали много преданий и легенд, видели в школе на картинках.

— Хорошо, я обязательно приду, — согласился Илья.

— Сейчас будет большая станция, напои лошадей, задай им на ночь корм и приходи к нам, а кто-нибудь пусть вместо тебя побудет возле них, — посоветовал Иона.

— Хорошо, хорошо, — обрадовался Илья. — Так и сделаю.

На этой станции эшелон стоял меньше положенного времени. Илья едва успел напоить лошадей, как локомотив загудел и поезд тронулся. Ему не удалось перейти к Ионе в вагон, и, как назло, поезд до следующей станции шел медленно, часто останавливаясь. Когда эшелон прибыл на ближайший полустанок, вечерние сумерки так сгустились, что кругом ничего не было видно. Илья подбежал к вагону, в котором ехала Минна, вскочил на подножку и открыл дверь. При слабом лунном свете и единственном фонаре, мерцающем на полустанке, он ничего не мог разглядеть.

— Кто там? — услышал он голос Минны.

— Это я, — тихо ответил Илья, приближаясь к ней. — Ты не спишь?

— Нет. Жду тебя, — прошептала она.

— Как медленно идет поезд… У Сиваша будем только поздно ночью, Иона хочет нам показать место, где разгромили Врангеля.

— Я знаю. Он говорил…

В вагоне было тихо, все спали. Они разговаривали шепотом, чтобы никого не разбудить. Им было так хорошо друг с другом, что они совершенно забыли об окружающих. Илья накрыл ладонью руку Минны и осторожно погладил ее. Он почувствовал, как девушка встрепенулась. Илья придвинулся к ней, крепко обнял и поцеловал.

— Перестань… Не надо… перестань, — шепотом попросила Минна, слегка отстраняясь.

Вдруг они услышали шаги, кто-то приоткрыл дверь.

— Сиваш! Подъезжаем к Сивашу! — крикнул Иона.

4

Илья и Минна стояли у приоткрытой двери вагона и при свете луны вглядывались в зеркальную гладь Сивашского залива.

— Смотрите, вот там мы ударили по Врангелю, — громко рассказывал Иона, чтобы Илья и Минна слышали его при усилившемся стуке колес. — Ох и громили мы его!.. Вода красной стала от крови… Такие там были бои.

— Где, где это место? — полюбопытствовал Илья. — Ничего не видно.

— Вот там, смотри туда! — кричал Иона, указывая пальцем.

— Где, где? — вглядываясь в даль, спросила Минна.

Все кругом было окутано густым туманом. На темном синеватом небосводе еле пробивались сизые пятна рассвета. Где-то далеко-далеко зажглись утренние звезды и погасли в густом предрассветном тумане.

— Скоро прибудем в наш новый дом? — послышался голос.

— Да, уже скоро, — отозвался Иона.

Как нарочно, поезд задерживался на всех станциях и полустанках. Наконец он замедлил ход и остановился на станции Курман-Келемчи…

— Приехали… Стоп! Приехали… — из вагона в вагон передавалась радостная весть.

Из раскрытых дверей теплушек выскакивали люди на пустую, неуютную платформу заброшенного, захолустного полустанка. Единственный фонарь, висевший около большого медного колокола, потух, сквозь поредевший туман показалась степь. Она пролегала сразу за глухой станцией.

— Боже мой! Посмотрите только, в какую глушь мы заехали! — воскликнула Хана. — Кругом только земля и небо…

— Хоть бы какое-то деревцо росло… Чем тут топят и как люди живут?.. — удивлялась вторая женщина.

— Будут деревья, и будет чем топить, — успокаивал их Авраам. — Хватит болтать, лучше помогите разгружать вагоны.

Переселенцы побежали к своим вагонам. Навстречу им шли мужчины, женщины, дети с мешками и узлами в руках.

— Складывайте все по порядку в одном месте, — распорядился Авраам. — Постель, котелки, продукты, посуду и другие вещи первой необходимости кладите в сторону… Это надо будет переправить в первую очередь, чтобы люди, прибыв на место, могли поесть и отдохнуть.

Пока выносили вещи из вагонов, Авраам, Иона, Илья и еще несколько человек выкатили брички, телеги, вывели лошадей, накормили и напоили их.

Позавтракав, начали загружать подводы домашним скарбом.

— Сразу захватить всех не удастся, придется несколько раз ехать туда и обратно, — предупредил Иона. — От каждой семьи останется тут человек смотреть за своими вещами.

Авраам велел привести в порядок построенные дома и землянки и перенести туда вещи; попросил Егеса, Илью и Клафтера сразу же вернуться с подводами на полустанок за остальными людьми.

— Смотрите не перегружайте подводы, лошади и так ослабли, дорога плохая, — предупредил Авраам. — Лучше лишний раз съездить, чем застрять в пути.

Добравшись до места, Авраам разместил людей по домам и землянкам и после ужина, который успели приготовить на треножнике, прилег в уголке и задремал.

Проснулся поздно ночью и услышал, что рядом кто-то возится.

— Подводы уже вернулись? — спросил он сонно.

— Мы еле дотащились, — услыхал он голос Ильи. — Лошади пристали… Одна подвода застряла в пути.

— Послали людей на помощь?

— Иона Штепер верхом поехал туда.

— А ты ел?

— Еще не успел.

— Сам поешь и накорми приехавших с тобой. В котле оставлена для вас еда.

— Люди очень устали и заснули на своих узлах.

— Иди, иди поешь и ложись спать, — приказал отец. — Ты ведь намаялся за день… Иди, иди…

— Хорошо, папа, сейчас пойду…

Авраам снова задремал. Поднявшись через час, подошел к постели сына, но его там не оказалось, и Ионы с подводой тоже не было.

«Где же Илья? — подумал он. — То ли с людьми возится где-то, то ли гуляет. Вот что значит молодость — придет на рассвете, вздремнет часок и утром опять на ногах…»

5

С последней подводой Иона вернулся под утро и чуть свет прибежал к Аврааму. Посоветовавшись, они решили сегодня же поехать в район узнать, как обстоит дело с семенами и инвентарем, которые еще осенью обещали коллективу выдать в кредит.

Илье хотелось поехать с ними, своими глазами поглядеть на новенькие, только с завода, покрашенные в зеленый и красный цвет плуги, бороны, сеялки, веялки. Но отец не разрешил:

— Ехать с нами в район тебе незачем, сами справимся… Завтра или послезавтра надо будет еще раз туда поехать… Главное — выписать то, что нам обещали… Привезти как-нибудь сумеем… Работы здесь по горло. Проследи, чтобы Попелюха отправил пару подвод за оставшимся на станции инвентарем. Остальные лошади пусть до пахоты отдыхают. Если у тебя будет время, сходи в поле, посмотри, можно ли уже на холмистых местах пахать.

— Сделаю! — ответил Илья.

Когда отец и Иона уехали, он с лопатой в руках отправился в поле и на высоких местах копнул землю. Почва была влажной и липкой, но лопата легко врезалась в нее. Переворачивая лопату за лопатой черную землю, он убедился, что пора начинать пахоту, и решил, пока отец вернется, вскопать, сколько успеет, лопатой.

Увлеченный работой, Илья не заметил, как к нему подошел Пиня Егес.

— Что ты тут делаешь?

— Вы же видите… Пробую копать, копается легко… Надо всем приступать к работе.

— Лопатами хочешь землю обрабатывать? — удивился Пиня.

— Сегодня еще нельзя пахать плугом, а лопатами можно вскопать очень много… Нельзя терять ни минуты…

— Ты прав, — подумав, согласился Егес.

— Созывайте людей, пусть захватят лопаты и начинают работать, — предложил Илья.

Минут через пятнадцать Илья увидел Пиню, спешившего к нему. Размахивая лопатой, он кричал:

— Люди идут! Все откликнулись… Скоро будут здесь.

Щуря глаза от ослепительно яркого солнца, Илья посмотрел в сторону, где должны были появиться люди, сказал:

— Да, идут. Пока что давайте распределим, где кто будет работать, чтобы не мешать друг другу.

— Раз ты первый начал копать, будь за старшего и командуй, — предложил Егес.

Илья отмерил полоски земли и расставил подошедших людей по местам.

Взглянув на вскопанный Ильей кусок земли, Пиня, добродушно улыбаясь, похлопал его по плечу, сказал:

— Да, ты работяга что надо. Видно, что ты крепко тут потрудился… Если бы все копали, как ты, мы быстро управились бы с севом.

— А как же, если работать, так работать… Если дружно взяться, можно весь этот кусок земли лопатами перекопать, — заявил Илья.

— О, слишком замахнулся… Половину бы перекопать, и то будет хорошо, — отозвался Егес.

От непривычки люди быстро начали уставать. По их лицам градом катился пот, но никто не посмел заявить, что устал, пока Илья сам не предложил:

— Ну, теперь передохнем немного.

Когда опять приступили к работе, вдруг пришла Минна.

— Я совсем не знала, что здесь работают, — краснея, оправдывалась она. — А когда узнала…

— Кто хотел — узнал и пришел… — упрекнул Илья.

— Как только узнала, что все вышли в поле, я тут же собралась идти, но Иона Штепер меня задержал и велел чинить мешки для семян.

— Зачем же ты сюда пришла? Поставили тебя на другую работу — и работала бы себе, — раздался чей-то голос.

— Она там все сделала и пришла сюда помогать, — пояснила мать Минны.

— Ну ладно, пришла сюда — работай, — отозвался Илья.

— А где мне копать? — смущенно спросила Минна.

— Вот тут, — указал Илья на узенькую полоску земли рядом с собой.

Взяв лопату, Минна стала копать. Увлекшись работой, она быстро устала. Лицо ее пылало, со лба катился пот, но она ни за что не хотела отставать от Ильи.

— Не захватывай много земли, легче будет копать, — передохнув немного, сказал Илья. — И глыбы надо разбивать…

— Где ты научился так быстро и хорошо копать? — полюбопытствовала Минна.

— Особого ума для этого не требуется, надо только захотеть… — ответил Илья.

Он подошел к ней якобы помочь разбить глыбу и, наклонившись, тихо шепнул:

— Выходи вечером после работы, я тебя буду ждать около твоего дома.

Послышался чей-то голос:

— Эй вы, труженики! Что делаете?

Илья повернул голову и увидел Попелюху, возвращавшегося со станции с нагруженной инвентарем подводой.

— Копаем. А что? Ждать, пока вы привезете плуги и бороны? — тем же тоном ответил Пиня Егес. — Отвезите инвентарь и приходите копать.

6

Наработавшись за день, Илья не чувствовал ни рук ни ног, но не ложился спать. Он решил подождать, пока приедут отец с Ионой, которые, по его расчетам, давным-давно должны были вернуться из района.

Поздно ночью Илья наконец услышал тарахтенье подводы.

«Это, наверно, они», — решил он и отправился к амбару. По дороге Илья встретил отца.

— Ну, мы кое-что привезли, — обрадовал Авраам сына. — Начнем завтра пахать.

— А что вы привезли? — спросил Илья.

— Иди, посмотришь и поможешь занести инвентарь в амбар, а я пойду еще кого-нибудь позову.

— Все уже спят. Они так устали за день, что еле добрались до постели.

— Если так, то придется самим управляться. Пошли.

Илье хотелось скорее рассказать отцу, что успели сделать за день, но времени не осталось, они уже подошли к подводе и принялись ее разгружать.

— Это еще не все. Через несколько дней получим остальной инвентарь, — сказал Иона. — А завтра надо ехать за семенами.

Разглядывая при свете луны новый плуг, сеялку, бороны, Илья восторженно воскликнул:

— Ну, теперь работа у нас пойдет!

Когда распрягли лошадей и поставили все на место, Авраам, Илья и Иона пошли домой. По дороге Илья начал рассказывать:

— На буграх уже подсохло, и мы раскопали большой кусок земли.

— Уже раскопали? Вот молодцы! — обрадовался Авраам.

— И даже забороновали, завтра там можно сеять, — продолжал Илья.

— Хорошо, что привезли лопаты, вот они и пригодились, — отозвался Иона.

Чуть свет Илья вышел в поле, лопатой копнул в одном месте, в другом, взял горсть земли, растер меж пальцев.

«Можно пахать», — подумал он. И, вернувшись домой, сообщил отцу:

— Я был в поле, за день хорошо подсохло, кажется, можно пахать.

— В такую рань ты уже сходил в поле?

— Что-то не спится… Нельзя терять ни минуты…

— Ну пойдем посмотрим.

Авраам проверил готовность земли к обработке, наметил несколько холмов для перекопки лопатами. Придя домой, он составил план полевых работ, позвал Иону и Пиню, чтобы обсудить его. В этот же день все вышли в поле.

Первый плуг повели Авраам с Ильей. Наметив пахотный круг, Авраам взялся за ручки плуга, лошади потянули, и лемех врезался в землю.

Илья радостно воскликнул:

— Пашет, ох как здорово пашет! Смотри, папа, как глубоко врезается лемех в землю!

На втором круге Авраам показал сыну, как правильно держать лемех в борозде, а сам, взяв вожжи в руки, сказал:

— Ты, сынок, проводишь первую борозду, как первоклассник пишет первые палочки в тетрадке. Научишься пахать — и вспашешь не одно такое поле, а будешь поднимать целые степи… В добрый час, сынок! В добрый час!

7

На недавнем собрании коллектива выбрали правление во главе с Авраамом Мегудиным. Оно сразу же развернуло большую работу. Вместе с полученным инвентарем были также пущены в ход все плуги и бороны, привезенные из дому. Попелюха и Егес, которые работали по соседству с Ильей и Клафтером, старались не отставать от них.

Авраам следил, чтобы вспашку проводили на должной глубине и не оставляли огрехов. Вслед за плугами пустили бороны. Корни курая, пырея и других сорняков забивали зубья бороны, приходилось их часто чистить.

Илья, решив бороновать свой участок вдоль и поперек, чтобы удалить оставшиеся корни и лучше разрыхлить почву, начал отставать от остальных пахарей. Зато во время сева у него сошники не забивались и огрехов не было.

Вскоре прошел теплый весенний дождик, и через неделю показались ровные дружные всходы зерновых.

Сердце Ильи наполнилось радостью.

— Первые ростки! — шептал он про себя.

Зеленя быстро пошли в рост, рядки сомкнулись, и еще недавно голая земля скрылась под ярко-зеленым покровом.

На баштане взошли арбузы, дыни, тыква. Хорошие всходы дали и пропашные культуры.

Срочно надо было все прорыхлить и прополоть, а рабочих рук не хватало.

В эту горячую пору у Ионы Штепера открылись раны, полученные в боях под Перекопом, и все тяготы легли на плечи Авраама Мегудина. Он из сил выбивался, чтобы самые срочные работы, которые нельзя было откладывать даже на час, были выполнены вовремя.

…Осмотрев посевы, Авраам к обеду вернулся домой и на пороге неожиданно встретился с Ильей.

— Что ты тут делаешь? — спросил он у сына.

— Жду тебя.

— А что случилось?

— Ничего. Утром, когда проснулся, тебя уже не было. Не знали, что делать, и мы, несколько человек, взяли мотыги и вышли на баштан.

— Только что был там. Заметил, что прополото, и решил, что это твоя работа.

Они вошли в дом, и Авраам начал изливать сыну свою душу:

— Что делать? Хоть разорвись… Когда Иона был здоров, я имел надежную опору, а теперь как бы лишился правой руки. С людьми надо работать, каждому показать, где и что делать. Везде нужен глаз да глаз, а работать некому… Поле огромное, а нас горсточка, если мы сегодня-завтра не закончим прополку и рыхление пропашных культур, трава их заглушит и наш труд пропадет.

— Знаю, папа, знаю. Об этом и хочу с тобой поговорить… Не могу видеть, как все чахнет и гибнет.

— А что я могу сделать?

— Надо немедленно вызвать всех, кто остался дома, — посоветовал Илья, — иначе мы с работой не справимся. Если даже кое-как закончим прополку, то сенокос и уборку сами не одолеем.

— Я сам об этом думал. Но как решиться вызвать людей, среди которых много стариков и детей… Летом еще так-сяк, а что будет, если мы до наступления холодов не успеем закончить дома?

— Перебьемся как-нибудь, нам нужны люди, без рабочих рук все пропадет, — настаивал Илья.

— Не хочу сам решать этот вопрос… Пусть каждый под свою ответственность вызывает свою семью. — Подумав немного, Авраам добавил: — Пожалуй, лучше будет обсудить это на общем собрании.

…Вечером переселенцы собрались в доме больного Ионы Штепера.

— Вы знаете, друзья, что дождя нет, посевы горят… — начал Авраам.

— Когда горит — надо тушить, а тушить нечем, — перебил его Попелюха.

— Когда горит, не ждут, пока все сгорит, тушат всеми силами, — продолжал Авраам.

— А нам чем тушить? — спросил Егес.

— Мотыгами, руками, кто чем может, — ответил Авраам. — Вот сегодня несколько человек пропололи большой кусок баштана, и ростки арбузов и дынь сразу ожили… Надо спасать и кукурузу, и подсолнух, иначе все погибнет. Необходимо, чтоб завтра все, как один, с мотыгами в руках вышли в поле. Пока это единственное спасение. Конечно, с мотыгами мы далеко не уйдем, надо срочно доставать культиваторы.

— Почему об этом не подумали раньше? — раздался чей-то голос.

— Мы не знали, о чем раньше думать. Готовили то, что требовалось к севу, и не успели вздохнуть, как нагрянули эти работы, — ответил Авраам. — Завтра поеду в район, может быть, там достану несколько культиваторов. Но теперь мы должны решить еще один важный вопрос: как быть с теми, кто остался дома? Без них нам никак не обойтись.

— Надо их вызвать… Давно надо было вызвать… Чего они там сидят?! — раздались голоса.

— А где мы их поместим? Ведь жилья еще нет. Вызвать, чтобы мучились? — спросил Авраам.

— Правильно! Верно!

— А разве нам хорошо без шемей… Надо шкорее штроить! — воскликнул Клафтер.

— Тише! Тише! Успокойтесь! — превозмогая боль, привстал на постели Иона. — Я думаю, что пока нужно вызвать только работоспособных.

— Правильно! Правильно! — поддержали его дружно.

8

Когда Авраам пришел на баштан, прополка шла полным ходом.

— Ну как, усвоили эту премудрость? — спросил он.

— Какая тут премудрость… — отозвался Попелюха. — Вырывать траву и беречь плети. Да еще не отставать друг от друга.

— Вот, вот, это главное, — кивнул головой Авраам.

Авраам шагами измерил, сколько пропололи и сколько еще надо сделать.

— Думаю, что сегодня вы кончите полоть баштан, — сказал он, — а завтра перейдете на кукурузу и подсолнухи… Я поеду в район и постараюсь достать культиваторы, и тогда дела пойдут у нас веселее…

Солнце так нещадно палило, что люди изнывали от жары и все же продвигались вперед. Густые облака пыли поднимались из-под их мотыг. Вокруг ничего не было видно.

— Ой, больше не могу, пить хочется. Хоть бы глоточек воды жажду утолить… Хоть бы на минутку солнце скрылось… — услышал Илья жалобный голос женщины, работавшей недалеко от него.

С разных сторон доносились глухие стоны и причитания измученных зноем людей.

Илье показалось, что и Минна, которая работала рядом с ним, начала сдавать. Он подошел к ней, хотел ей помочь и вдруг увидел выдернутые ростки арбузов.

— Чья это работа? — сердито спросил он.

— Не знаю, — смутилась Минна.

— Что значит не знаешь, если это на твоей полосе?

— Какая разница, все равно все погибнет, — вмешалась Шифра, подойдя к ним.

— Конечно, пропадет, если так работать, — упрекнул Илья. — Разве можно быть такой разиней?

— Что ты пристаешь к ней? — вспылила Шифра. — Из-за нескольких травинок поднимаешь такой шум… Как тебе не стыдно…

— Из таких травинок вырастают арбузы… Сколько труда нам стоило вспахать землю, посеять, сколько сил еще надо приложить, чтобы выросло… И потому больно смотреть, когда уничтожают ростки на корню, — возмущался Илья.

Эти слова очень задели Минну, от обиды ей хотелось плакать, но она изо всех сил постаралась сдержаться. Ведь она так стремилась не отставать от него, добросовестно работать, и вдруг такое…

— Посмотри мои рядки, увидишь, что нигде нет пробелов. Наверное, я проредила… А ты горячишься… — оправдывалась Минна.

Илье стало неловко:

— Если это так, то извини…

Горячий ветер, который подул с юга, усилился. Поднимая пыль, он хлестал, обжигал лица. Еще с большим упорством все старались закончить работу.

9

Поздно вечером измученные и усталые люди возвращались с баштана домой. На сей раз Минна шла не рядом с Ильей, а между матерью и Попелюхой и даже не смотрела в его сторону.

Попелюха бодрился, шутил и спел песенку, которую сам сочинил на мотив народной песни:

Что поникла головою?

Думы черные отринь,

Чтоб не вырывать и дынь

Вместе с сорною травою*.

Все дружно захохотали.

— Может быть, хватит… — смутившись, попросила Минна.

— Разве нельзя пошутить? — недоумевал Попелюха.

— Сейчас не до шуток! — пристыдила его Шифра. — Кто знает, что еще принесет нам пыльная буря, которая не перестает буйствовать?..

— А что делать? Унывать, плакать?.. — возразил Попелюха, прислушиваясь к ветру. — Хочется хоть на минутку забыться…

— Да, сгорит наш посев, — со вздохом сказал кто-то. — О боже, что нас ждет…

Добравшись кое-как домой, переселенцы поужинали и легли спать.

Илья сильно устал, но заснуть не мог. Досада, что ни за что обидел Минну, не давала ему покоя. В конце концов сон одолел его, и он заснул. Сквозь сон слышал голос отца, который о чем-то говорил с Ионой.

Когда Илья проснулся, отец уже встал.

— Вы закончили прополку баштана? — спросил Авраам.

— Закончили, закончили. А вы поздно приехали?

— Ночью. Еле добрались. Такая черная буря, такая буря. Никак не утихает.

Ветер навевал гнетущую тоску на Авраама, но, услыхав, что закончили прополку баштана, он немного повеселел, на его мрачном лице даже показалась улыбка.

— Как только немного стихнет, надо сразу приступить к прополке кукурузы и подсолнухов, — сказал Авраам сыну. — Полоть вон сколько еще, а рабочих рук раз, два и обчелся.

— А людей уже вызвали из дому? Написали им, что захватить с собой? — спросил Илья. — Велели лошадей привезти?

— Все, все сделали, — успокоил Авраам сына. — Сегодня придется еще раз поехать в район, кое о чем похлопотать…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

На другой день Илья с нетерпением ждал возвращения отца. Услышав шаги, он выбежал на улицу.

— Папа, это ты? — спросил он, ничего не различая в темноте.

— Да, я.

— Ну, рассказывай, какие новости привез?

— Нам дали культиваторы. Теперь нам будет легче. Если поднатужимся, то через пару дней закончим рыхление и прополку кукурузы. Для тех, кто должен приехать, обещали выдать заимообразно немного продуктов и помочь завершить строительство домов… Временно поживут в палатках или землянках.

— Когда, ты думаешь, они приедут?

— Наверное, скоро. Мы просили их не задерживаться.

— Надо уже готовиться к сенокосу и уборке.

— Да, да. Нам обещали дать в кредит пару жаток.

— Каких? Лобогреек?

— Точно не знаю. Через пару дней сообщат, когда приехать за ними.

Утром Илья запряг лошадей в подводу, положил культиватор и поехал с отцом на кукурузное поле. Пока люди пришли туда с мотыгами, они успели обработать все междурядья, и прополка в рядах пошла быстрее.

Суховей утих, но солнце не переставало нещадно палить. За несколько напряженных дней удалось справиться с кукурузой и тут же переключиться на подсолнухи.

К этому времени прибыл эшелон с вызванными семьями переселенцев. Авраам Мегудин, Попелюха, Егес и еще несколько человек пришли на полустанок встречать их. Вырвавшись из крепких объятий своих близких, они поспешили вывести лошадей из теплушек, скатить подводы и помочь вынести из вагонов пожитки переселенцев. Когда всё выгрузили, запрягли лошадей в подводы и сложили на них вещи.

Увидев своих хозяев, лошади, как бы обрадовавшись, весело заржали. Только лошадь Авраама стояла понурив голову. Он подошел к ней, погладил по холке, заботливо сказал:

— Чего ты, Красотка, приуныла? Ты же опять с нами, вместе будем испытывать нашу крестьянскую долю… Не пассажиров и не багаж будешь возить, а пахать, сеять, жать, молотить…

Садясь на подводу, Зельда поглядела вокруг и, ужаснувшись, воскликнула:

— Ой, горе нам! В этой пустыне, между небом и землей, мы и будем жить?!

— Чего ты гвалт подняла? Приедем на место, увидишь — все не так страшно, как тебе кажется. В дворцах ты ведь никогда не жила, а если придется перебиться, тоже не беда, — успокаивал ее Авраам.

Нагруженные подводы одна за другой тронулись в путь. Желто-коричневая, зноем опаленная степь тянулась и тянулась вдоль дороги. По сторонам здесь и там мелькали полоски пшеницы, ячменя, кукурузы и подсолнухов.

Невыносимый зной сразу пришиб новоприбывших. Со всех сторон послышались жалобные возгласы:

— Задыхаюсь… Больше не могу… Дышать нечем… Как жить в этом пекле…

Суховей, который вчера немного притих, забушевал с новой силой, поднимая черные клубы пыли.

Насмерть перепуганные женщины, прижимая к себе детей, заплакали, запричитали. А ветер все больше усиливался, выл и кружил, засыпая все кругом пересохшей землей. Лошади начали биться и кружить во все стороны, невозможно было их удержать.

— Надо переждать, а то собьемся с пути! — кричал Авраам, но ветер заглушил его голос.

Когда стало чуть тише, донесся душераздирающий крик старика, который, подняв руки вверх, молил бога:

— О господи, помоги и помилуй! Останови ураган, а то мы погибнем в степи!

Наконец первая подвода двинулась дальше, за ней покатились остальные. Пока доехали до поселка, буря затихла.

Подъехали к поселку. Илья, поджидавший их, еще издали увидел мать, Мишку, остальных братишек и сестренок. Побежав им навстречу, он на ходу вскочил на подводу. Мать обняла его, поцеловала и плача сказала:

— Боже мой, как ты изменился, еле тебя узнала. Какой ты худой, измученный. Наверно, недосыпаешь, недоедаешь…

— Что ты, мама, мне тут хорошо, совсем нетрудно. И вам тут понравится.

Илья хотел перемолвиться словом с братишками и сестренками, но мать не выпускала его из своих объятий и все говорила и говорила:

— Ветер такой поднялся в степи, что я уже думала, что не доедем к тебе, мой ненаглядный, и мои глаза тебя никогда не увидят… Первый раз в жизни я вижу такую напасть… В разгар лета — метель, черная пыльная метель. Такая встреча, сынок, может быть, не к добру. Степь твоя, которую ты так полюбил, не хочет нас принять. А может, она тебе уже надоела?

— Нет, мама, нет. Она дикая, неосвоенная… Когда-то все домашние животные — коровы, лошади и птицы, вся домашняя живность были дикими, а теперь они нас кормят. Мы привыкнем к дикой степи, освоим ее, и она нам станет близкой и дорогой.

Подводы с переселенцами остановились.

— Ну, мы приехали, — объявил Авраам.

Илья быстро снял с подводы пару узлов, поднес к землянке, сказал:

— Пока мы тут будем жить.

— Ой, боже милосердный, куда нас завезли? Живой в могилу лезть, — схватилась за голову Зельда.

— Успокойся, ведь это временно, пока дом построим, — объяснил ей Авраам. — Мы можем жить в общей комнате нового дома, где мы с Илюсиком жили, но там не хватит для всех места.

— Под землей я жить не буду, лучше уж в палатке.

— Как цыгане будем жить, — вмешалась в разговор женщина, которая с узлами в руках прошла мимо. — Мы оставили дома, где жили как люди, и поехали черт знает куда, чтобы жить в голой степи, среди змей и ящериц. А что стоит пережитое нами сегодня и кто знает, что ждет нас тут, в пустыне…

— Кто знает, кто знает, что нас ждет… Но зачем думать о плохом? — начала утешать ее Зельда, хоть у самой было тяжело на душе.

Женщина махнула рукой и пошла своей дорогой. Со всех сторон раздавались недовольные голоса, выкрики и брань. Только Зельда немного успокоилась, смирилась со всеми неурядицами, подумав, что не от хорошей жизни они подались сюда. Вместе с детьми она перенесла вещи в землянку, разложила все по местам, убрала, и сразу стало уютно, тепло, как дома. Управившись с вещами, Зельда пошла в соседнюю землянку поглядеть, как устроились соседи.

Пока Илья ушел в поле посмотреть, не нанес ли суховей ущерб хлебам. Он был несказанно рад, что ветер особого вреда не причинил пшенице, только кое-где помял и засыпал землей.

Неожиданно Илья увидел Иону Штепера. Ослабленный и истощенный после болезни, он все же вышел осмотреть хлеба.

— И ты здесь? — удивился Иона. — Обошел все поля?

— Нет, только что пришел. Мне кажется, что пшеница не очень пострадала.

— А я как следует еще не разглядел.

— Виделись ли вы с людьми, которые приехали?

— Кое-кого видел. Надо помочь им устроиться, чтобы завтра они могли выйти на работу.

— Я хочу пойти посмотреть траву в долине. Она, наверное, в этом зное уже горит. Срочно надо косить…

— Да, да, немедленно надо приступить к сенокосу. Люди прибыли, косы есть, чего ждать? Все равно в долине жатки нельзя пускать.

— Поговорите об этом с отцом, а я пока все осмотрю…

Когда Илья вернулся домой, отца дома не было.

— Куда ты исчез? Я ведь тебя почти не видела… — начала жаловаться мать. — Побудь со мной немного, пообедай.

— Сейчас не могу, мама, скоро приду… Где отец?

— Он, наверно, пошел к Ионе.

— Мне срочно нужно его видеть.

Стремительно выбежав из землянки, Илья помчался к Ионе. Увидев отца, он, запыхавшись, выпалил:

— Был в долине…

— Знаю, знаю, — перебил его отец. — Завтра приступаем к сенокосу.

2

Рано утром все переселенцы с косами, вилами и граблями вышли на сенокос. Мрачные мысли, охватившие их в первые минуты приезда, рассеялись. Никто больше не ныл, не жаловался, не шумел, все работали усердно, дружно и добросовестно. К концу дня сено в долине было скошено, собрано и заскирдовано.

К вечеру Авраам привез из района две жатки. Утром их пустили в ход, и работа закипела.

— Зима долгая, все, что может пойти в дело, нельзя оставлять в степи, — твердил Авраам. — То, что не пойдет на корм скоту, используем на подстилку и топливо.

Вслед за жатками и косарями шли подростки и граблями подбирали все, что оставалось в поле. Скошенное сено перевезли на скотный двор и заскирдовали.

К этому времени поспели хлеба. На высоких местах почти все сгорело, а на пологих и равнинных урожай был очень скудный, колоски тощие, зерна мелкие, усохшие. Все собрали до единого зернышка.

…Люди знали, что зимой у них хлеба вдоволь не будет, но не падали духом. Созрели кукуруза, подсолнух, бахча. Огонек надежды вновь вспыхнул в их душах, когда увидали крупные початки кукурузы на высоких стеблях, большие головки подсолнухов, заполненные семечками, огромные полосатые арбузы и золотистые, с зеленоватым отливом, дыни.

— Вот видите, это мы всё мотыгами отвоевали у разбойника-суховея, — сказал Авраам. — Будем и впредь с ним драться…

Эти слова еще больше ободрили Илью. Еще не закончили уборку пропашных и бахчи, а Илья и Клафтер уже начали готовить поле к осенней посевной. Землю, вспаханную весной, теперь легче было обработать, но правление решило расширить посевной клин. Пришлось вновь поднимать целину. На ней, как и весною, торчала дернина, и тяжелыми дисковыми культиваторами, которые недавно приобрели, легче было разбивать комья.

Всю осень Илья безвыездно жил в полевом стане, полностью отдаваясь работе в поле, пока не закончил вспашку и сев озимых. За то время, что Илья не был в поселке, строительство домов намного продвинулось. Между двумя рядами застроек подводы, подвозившие строительный материал, обкатали проезжую дорогу. От дома к дому появлялись тропинки, во дворах возились люди, всюду видны были признаки зарождающейся жизни. Среди домов, похожих один на другой, трудно было найти свой дом.

Возвращаясь с поля, Илья шел по поселку и, прежде чем повернуть к землянке, в которой еще жила его семья, решил взглянуть на новый строящийся для них дом. Неожиданно он увидел Минну с граблями в руках, убиравшую свой двор. Взгляды их встретились. Илье хотелось подойти к ней и сказать: «Ну, хватит, Минна, сколько можно? Что я тебе такое сказал, что ты никак не можешь меня простить?..» — да появилась Шифра, а в присутствии ее матери он не хотел объясняться с девушкой. Минна, помедлив немного, ушла. Илья осмотрел свой дом и вышел в неогороженный палисадник, который был завален мусором и щебнем.

«Надо это срочно убрать», — подумал он, но почувствовал усталость и собрался домой. Вдруг он услышал голос Шифры:

— Куда идешь, Илюша?

— Домой.

— Почему тебя так долго не было видно? Ты уезжал куда-то?

— Да нет. Все время был в степи, пахал, сеял…

— Ну и закончили?

— Как будто бы. Вот завтра буду убирать палисадник, выкопаю ямки, потом достану саженцы и посажу фруктовые деревья.

— Дом еще не готов, а ты уже хочешь сад посадить… Хороший хозяин.

— Пусть растут пока…

— Нам тоже надо было бы, но… это нам не по силам.

— Пусть Минна начнет, я ей помогу.

— Спасибо, большое спасибо, Илюша. У тебя, кажется, хватает дел и без нас.

— Не беспокойтесь, найду время и для вас. Пусть только Минна начнет. Скажите ей…

— Скажу, непременно скажу…

Обещание Ильи помочь им тронуло Шифру. Она считала его гордым, заносчивым, а он, оказывается, чуткий, обходительный и добрый. Она поспешила сообщить об этом дочери.

— Послушай, доченька, Илюша хочет помочь нам вскопать палисадник и посадить фруктовые деревья. Хватит дуться, иди, он тебя ждет.

3

Зельда уже знала, что Илья вернулся с поля. Но прошел час, другой, а его нет да нет.

— Что могло случиться? — встревожилась она.

Илья явился домой радостный, сияющий.

— Мама… Я очень голоден…

— Сейчас, сейчас, сынок, я давно жду тебя с обедом, — засуетилась Зельда, накрывая на стол. — Где ты так задержался? Сендер Клафтер давно мне сказал, что вы приехали.

— Зашел посмотреть на наш дом, там почти все готово… Надо убрать двор, палисадник, — сообщил Илья.

— Ты бы раньше отдохнул, поел.

— Зашел на минутку и задержался…

— Что же ты там делал? — поинтересовалась Зельда.

— Хотел навести порядок в палисаднике… Соседи уже убрали свой двор, собираются вскопать палисадник, а мы…

Зельда догадалась, о каких соседях он говорит.

«Значит, помирился с Минной», — подумала она.

Ей доставляло удовольствие смотреть, как сын с аппетитом ест и, видимо думая о чем-то приятном, все время улыбается. Она подсела к нему в надежде, что он расскажет, поделится с ней. Но Илья молчал. Наконец спросил:

— Где папа? Где Мишка, Соня и все наши? Почему никого нет дома?

— Ребята после работы поели и ушли куда-то, а папа… Он либо хлопочет по хозяйству, либо ушел в правление. Недавно он забегал и спрашивал, не пришел ли ты. Может быть, он тебя ищет.

— Тогда я пойду, найду его… Мне он очень нужен.

— Посиди еще, сынок, он сам придет, — пыталась задержать его мать.

— Не могу, мама, не могу.

Ему не терпелось рассказать отцу, как они с Сендером Клафтером завершили вспашку и сев. Отец каждый день наведывался к ним, но почему-то перед окончанием работы не явился. Ему хотелось поговорить с ним и насчет саженцев, которые нужно срочно достать, чтобы до зимы успеть посадить в палисаднике. А главное, он спешил поделиться мыслями, осенившими его насчет коллективного сада.

Выйдя из землянки, Илья прежде всего направился в правление, но по дороге заметил, что возле дома Ионы стоит двуколка председателя сельсовета.

«Значит, и отец здесь», — подумал он. Тихо приоткрыв дверь, Илья увидел отца, сидящего за столом, рядом с Ионой; на другой стороне стола, положив ногу на ногу, увлеченно беседовал с ними председатель сельсовета Фридрих Зигфрид. Заметив Илью, он обратился к нему:

— А, молодой Мегудин. Как дела?

— Работаем, — бойко ответил Илья.

— Вспашку закончили?

— Да, закончили и уже посеяли озимые.

— Молодцы! Завтра пришлют вам трактор на несколько дней, станет легче. Сможете расширить яровой клин. За эти дни вы поднимете большой массив целины.

— Трактор? — удивленно переспросил Илья. — В самом деле трактор пришлют?

— Да, да. Об этом мне сообщил районный уполномоченный по переселению…

— О, трактор, шутка ли — трактор!..

— Постарайтесь использовать его как следует, чтобы не простаивал зря. Выделите людей в помощь трактористам, заранее наметьте, где и сколько поднять целины.

— А сколько человек нужно выделить?

— Двоих-троих, — ответил председатель.

— Кого бы нам послать? — спросил Авраам.

Илья надеялся, что назовут его. Но все молчали.

— Я думаю, что надо созвать правление и все обсудить, — предложил Иона.

— Да, да, — согласился Авраам. — Сегодня же и созовем.

— Мне пора, — поднимаясь с места, сказал председатель. — Приготовьтесь как следует и постарайтесь поднять как можно больше целины.

Поглощенный мыслями о тракторе, Илья забыл о саженцах и коллективном саде. Вспомнил об этом, когда председатель уже попрощался, сел в двуколку и уехал.

…Заседание правления закончилось поздно вечером. Обслуживать трактор выделили Илью, Попелюху и Клафтера.

Чуть свет Авраам и Егес выехали в степь, чтобы наметить массив для вспашки.

По дороге несколько раз останавливались, осматривали степь, старались выбрать наиболее подходящий участок.

— Какая разница, где пахать, — доказывал Егес, — степь обширна, и земля всюду одинакова.

— Но сеять будем весною, — значит, надо выбрать такое место, которое больше всего подходит для яровых культур, — пояснил Авраам.

Осмотрев некоторые косогоры и их отлогие места, решили расширить освоенный яровой клин.

— Так, пожалуй, будет лучше, — сказал Авраам, — посевы окажутся в одном месте и ближе к поселку.

Когда Авраам и Егес вернулись домой, люди, выделенные для обслуживания трактора, стояли возле правления в полной готовности: лошади были впряжены в подводу, на ней бочка с водой, лопаты и другой инвентарь, необходимый в поле.

Илья ежеминутно выбегал на дорогу, вглядывался в даль, не едет ли трактор. Увидев его наконец, крикнул:

— Едет! Едет!

— Где? Где? — подбежали к нему Попелюха и Клафтер.

— Смотрите, вон, вон!.. Даже грохот слышен…

— Шейчаш он будет ждешь! — воскликнул Клафтер: — Вот цорт, как он нешетшя шюда. Цей ум выдумал эту штуцку?

— В Америке, говорят, выдумали это, — отозвался Попелюха. — А я его еще не вижу.

— Да вот! Совсем близко! — кричал Илья. — Неужели не видите?

— Сейчас вижу! — обрадовался Попелюха.

С нарастающим грохотом трактор подъехал к правлению. Перепуганные, впряженные в подводу лошади, став на дыбы, рванулись вперед.

— Тпр… Тпр, — схватив вожжи, еле удержал их Клафтер.

Тракторист в больших защитных очках горделиво посмотрел на людей, которые мгновенно собрались тут, спросил:

— Кто председатель?

— Я, — отозвался Авраам, поздоровавшись с ним. — С нетерпением ждем вас… Горючего хватит?

— Думаю, что хватит. А воду подготовили?

— Да, да, полную бочку везем.

Когда тракторист выключил мотор и соскочил с трактора, Илья подошел к нему, спросил:

— Это «фордзон»?

— Да, «фордзон». Откуда знаешь, ты что, тракторист?

— Нет, просто знаю… Я был в коммуне и видел такой трактор.

— Вы слышите, как наш Илья объясняется с трактористом?.. Он уже и в тракторе толк знает, — громко сказал Егес, чтобы все слышали.

Тракторист, посмотрев радиатор, сказал:

— Не мешает подлить водицы.

— Сейчас, сейчас принесу, — Илья побежал за ведром.

— Мы вам выделили трех человек в помощь, — сказал Авраам. — Что нужно, они подадут и сделают. Может, подкрепитесь перед работой, позавтракаете?

— Спасибо, уже завтракал.

— Обед и ужин вам подвезем, поставим палатку, чтобы не мотаться туда-сюда.

Тракторист долил радиатор водой, включил мотор, трактор затарахтел, выпуская клубы дыма, и рванулся вперед, следуя за подводой, на которой ехали Авраам и его люди.

Прибыв на место, тракторист развернулся и, врезаясь лемехом в почву, начал первую борозду.

Попелюха затянул частушку, которую сочинил в честь прибытия трактора:

Шире путь, дорогу дайте!

Трактор песнями встречайте!

Конь железный землю вспашет

И засеет поле наше.

Будет жито колоситься,

А мы будем веселиться.

4

Минна знала, что Илья с трактором снова уехал в поле, но все же надеялась, что он урвет минутку и забежит к ней. Когда были в ссоре и девушка сторонилась парня, она и тогда не переставала тосковать и думать о нем, а теперь снова ощутила прилив нежности к нему. Ей было приятно, что Илья хочет помочь им перекопать палисадник, но она решила: пока он придет, сама все сделает.

Земля в палисаднике была твердая как камень, с глубокими травяными корневищами. Лопата с трудом врезалась в нее, но Минна не сдавалась и, натирая мозоли на руках, продолжала копать. Видя, как ей трудно, мать просила:

— Хватит, доченька, надрываться, бросай. Разве это по твоим силам? Илья освободится, поможет…

— Сама вскопаю, не белоручка. Сама начала, сама и закончу.

Упорство дочери было по душе Шифре, но вместе с тем она и жалела ее. Пыталась помочь, но Минна возражала:

— Не надо, мама, сама справлюсь, прошу тебя, не надо. Ведь сейчас тебе нельзя нагибаться.

— Хорошо, хорошо, доченька, ухожу. Только прошу тебя, отдохни немного, зачем через силу…

Шифре хотелось, чтобы все видели, какая Минна работяга, но, как назло, никто не появлялся.

Как-то проходя мимо землянки Мегудиных, она увидела Зельду. Поздоровавшись, спросила:

— Почему вы не бываете в своем новом доме? С божьей помощью, наверно, скоро переберетесь…

— Все собираюсь и никак не могу выбраться. Недавно Илюша был там, сказал, что соседи уже убрали двор… Наверно, это вы?

— Да, да… Илья к нам заходил. Слава богу, они помирились… Разве он вам не рассказал?

— Нет, ничего не говорил.

— Обещал даже помочь нам перекопать палисадник и посадить саженцы, — похвасталась Шифра.

— Очень хорошо, а почему бы не помочь соседям… — отозвалась Зельда.

Шифра ожидала другого ответа. Затаив обиду, она попрощалась и собралась уходить, но Зельда, как бы невзначай, сказала:

— Дети сами разберутся… Они еще не раз будут ссориться и мириться.

…Закончив пахоту, Илья захватил лопату и отправился в свой двор наводить порядок. Проходя мимо дома соседей, увидел Минну, усердно вытиравшую стекла окон. Незаметно подкравшись сзади, Илья руками закрыл ей глаза.

— Кто? — вздрогнув, воскликнула она, пытаясь освободиться. — Илюша, ты?

— Нет, нет, — запищал он не своим голосом.

— Пусти, пусти…

Илья убрал руки, и они рассмеялись.

— Давно закончил работу? — спросила Минна.

— В обед. Вижу, ты без меня вскопала свой палисадник. А ямки для саженцев я выкопаю.

— Где возьмешь саженцы?

— Достану.

Вечерело. Илья спешил до темноты выгрести мусор из палисадника, чтобы начать копать. Работал он быстро, переворачивая лопату за лопатой. Тихо садилось солнце на темно-синем небе. Откуда-то доносилась знакомая песенка:

В поле под луной

Плохо ли весной?

Очень даже плохо:

Тебя нет со мной!

«Это Минна поет свою любимую песню», — подумал он.

Звуки песни таяли в вечерней мгле. Илья тоже запел, вторя этим словам:

В степи раздольной*…

Он положил лопату, тихо подошел к Минне и, прислонившись к ней, таинственно произнес:

— Мы посадим сад. Деревья вырастут, зацветут… Это будет твой и мой сад…

Когда Илья впервые увидел трактор в коммуне, ему казалось, что это чудо, волшебство. И только теперь, когда три дня наблюдал за его работой, трактор стал для него реальностью. Пытливо присматриваясь к приемам тракториста, он старался вникнуть в механизм действия каждого узла, каждого винтика в моторе, но сразу постичь их магическую силу не мог. Всей душой он загорелся мыслью стать трактористом и, как этот парень с большими защитными очками, уверенно водить трактор по степным просторам. Но куда двинуться, куда податься? Вот-вот зима нагрянет, а у него нет ни обуви, ни одежки. Это его не пугало, он все больше задумывался о том, как разлучится с родителями, с Минной и со степью, к которой так упорно стремился.

Тоскливо завывающие ветры напоминали, что скоро наступит зима, надвинутся холода, а не все дома еще готовы. Как напряженно ни работали строители, они завершили только часть домов поселка. Дольше жить в сырой землянке невозможно: топлива было в обрез, корма для скота мало. Авраам из сил выбивался, искал выхода из тяжелого положения и ничего путного сделать не смог. Один за другим переселенцы заявляли, что уезжают отсюда.

— Сколько сил мы положили, чтобы устроить тут жизнь, крепко обосноваться на земле в степи, и вот на тебе — люди все бросают и разъезжаются, — жаловался отец Илье. — Из нашей семьи тоже мало кто останется, Соня скоро выйдет замуж и уедет, Мишку возьмут в армию…

«Как мне заикнуться, что и я собираюсь покинуть дом?» — подумал Илья.

— Идет зима, что теперь тут делать? — пробовал он намекнуть отцу.

— Работа найдется…

— Какая там работа? Кормить скотину, чистить конюшню или ходить за плугом я уже научился, погонять волов и поворачивать цоб-цобе тоже немудрено, а я хочу научиться чему-то более путному.

— Поехать учиться, получить специальность — другое дело… Но куда поедешь и чему хочешь научиться? Ты ведь так мечтал переехать в степь и стать земледельцем. Сколько мы пережили, пока переселились сюда, а теперь хочешь уехать? А куда?

— Найду куда. Трактористом хочу стать…

На суровом лице Авраама появилась улыбка. Он беспомощно развел руками, вздохнул и, покачав головой, сказал:

— Фантазер ты, сынок. Придумываешь такое, чего достичь нельзя. Где ты научишься этому? Сколько тракторов у нас в районе, сколько в губернии? Не так много, раз-два и обчелся. Мы были рады, когда заимели несколько лошадей, а тебе уже трактор давай…

— Но вот дали же нам трактор на три дня, а в будущем году дадут на больший срок.

— «Дадут»… — с горькой иронией взглянув на сына, сказал Авраам. — Сейчас нам его дали как переселенцам. Неужели каждый год нам будут трактор давать, разве больше некому помогать?!

— Появится, увидишь, появится много тракторов, а трактористов не будет…

— Тогда и думать будем, — прервал его отец. — Вот ты задумал саженцы посадить — это дело. А насчет коллективного сада надо похлопотать и рано весною посадить деревья, пусть растут. Помаленьку начнем врастать в землю, освоим ее. А ты задумал уехать кто знает куда…

Илье было жалко отца, он не мог видеть, как тот волнуется, переживает. Ему хотелось успокоить его, но не знал как.

— Мы достанем саженцы и посадим в нашем палисаднике, а насчет коллективного сада сейчас ничего уже не успеем, придется весной подумать.

— Кто, кто будет думать? — вскипел Авраам. — Что думать, руки нужны, а их у нас все меньше и меньше становится.

Зельда, все время прислушивавшаяся к разговору мужа с сыном, молчала. Не выдержав, она подошла к Аврааму и начала его успокаивать:

— Илья уже не маленький, он хорошо подумает, прежде чем покинет нас, а если уедет учиться, мы только радоваться должны… Я не раз говорила ему, что надо научиться какому-то ремеслу. Надо выбрать такую специальность, которая требуется везде, такую, как бухгалтер, агроном, ветеринар или врач.

— А тракторист кому нужен сейчас, кому? — продолжал кипятиться Авраам. — Если есть где-то трактор, то там и тракторист есть. А новые трактора когда еще будут? Может, лет через десять.

— Будут, и будут скоро! — убеждал Илья. — Иначе мы землю в степи не подымем. Целую осень от зари до зари пахали плугом — и десятой доли не сделали того, сколько трактор вспахал за один день.

— Разве я против трактора? — более спокойно проговорил Авраам. — Но пока его нет, нам не удастся скоро освоить землю, которую выделили нашему коллективу.

5

Зельда знала, что убедить Илью отказаться от задуманного почти невозможно. Все же она попыталась уговорить его остаться дома, никуда не уезжать. Прошло несколько дней, и в доме Мегудиных страсти как будто улеглись. Илья отправился в коммуну к Ивану Никитичу, принес оттуда саженцы, часть посадил у себя в палисаднике, а остальные понес к Минне.

Не застав ни ее, ни матери, он сам выкопал ямки и посадил их.

На следующий день, когда Илья пришел к ней, она, задумчивая, грустная, стояла в палисаднике и смотрела куда-то вдаль. Увидев Илью, Минна встрепенулась:

— Ой, Илюша! Хорошо, что пришел… Большое спасибо за саженцы, но неизвестно, кто будет пожинать плоды с этих деревьев…

— Почему? Мы с тобой…

— Мне сказали, что ты собираешься уезжать. Это правда?

— Да. Я пришел попрощаться.

— Даже так? А почему так поспешно?

— Надо. Хочу стать трактористом.

— И я хочу учиться.

— Посмотрю там, есть ли где, и сообщу тебе.

— Мама хочет вернуться обратно в город, а без меня она не поедет. Может, поедешь с нами?

— Пока не могу. Мне нужно поработать, накопить деньжат, купить что-то из одежки, а там увидим…

В полночь они расстались. На рассвете Илья сложил свои вещи в узелок и сказал матери:

— Дай мне позавтракать и что-нибудь на дорогу.

— Ты все-таки уезжаешь? — всполошилась мать. — Куда поедешь голый, босый, без копейки за душой? Пропадешь ведь.

— Ничего, мама, не волнуйся, руки есть, везде заработаю, — успокаивал ее Илья.

— Прошу тебя, сынок, подумай, — прослезилась Зельда. — Куда идешь и зачем — скитаться на чужбине?..

Вошел отец; увидев слезы на глазах Зельды, спросил:

— Что случилось? Почему плачешь?

— Илюша оставляет нас. Я успокоилась, думала, что он забыл о своей затее, а он опять…

— Зачем ты, мама, подняла такой шум, даже расплакалась? Я пока пойду в коммуну, Иван Никитич повезет меня в совхоз, где имеются машины и трактор, постараюсь там устроиться работать, заработаю немного денег, приоденусь. К тому же научусь работать на тракторе.

— Только и слышу: трактор да трактор, будь он неладен! — рассердилась Зельда. — Еще раз прошу тебя, сынок, не уезжай, появится у нас копейка, приоденем тебя, тогда, как и все, поедешь в город учиться.

— Зачем ты его уговариваешь? — отозвался Авраам. — Сколько можно толковать об одном и том же? Разве его переубедишь? Пусть, пусть едет в совхоз, — может быть, и в самом деле чему-то полезному научится там.

6

Несколько месяцев Илья проработал в совхозе, так и не увидев ни трактора, ни машины.

— Они на ремонте, — сказали ему.

Илья стал допытываться, где ремонтная мастерская. Узнав, что в межрайонной мастерской главным образом ремонтируют трактора, он упросил директора совхоза помочь ему устроиться там, чтобы получить возможность изучить трактор.

Работа в мастерской оказалась очень трудной и поглощала много времени. Редко когда ему удавалось видеть, как трактористы испытывают после ремонта трактор, и извлечь что-нибудь полезное для себя.

К одному из трактористов, уже немолодому, среднего роста, с худым длинным лицом и нежными синими глазами, Илья особенно привязался. Открыв ему свою душу, рассказал, кто он, откуда и как очень хочет стать трактористом. Тот выслушал его и сказал:

— Трактор, браток, тебе не лошадь. Когда лошадь устанет, подхлестнешь ее кнутом, она пойдет дальше, а трактором надо уметь управлять. Он состоит из многих частей и деталей, и даже из-за самого маленького винтика эта железная махина может остановиться.

— Но не родились же вы трактористом, наверное, где-то научились управлять им. Скажите, где я могу познать эту премудрость? — спросил Илья.

— Когда привели эти трактора, приехал человек и начал объяснять, что такое карбюратор, радиатор, зажигание… Сразу трудно было запомнить названия всех частей. Изучили мотор, разбирали его, собирали, и под руководством приезжего я начал водить трактор. Но где этот человек — не знаю, и где можно научиться этому делу — тоже не могу сказать.

— А как же мне научиться? — допытывался Илья.

— Ну, как тебе помочь? Когда подремонтируют мой трактор, я вернусь в совхоз. Поезжай со мной. Хозяйство у нас богатое, земли много. Ты молодой и, наверно, никогда не видел помещичье имение…

— Как раз видел, — прервал его Илья. — Отец мой работал у пана, самого помещика не довелось видеть, во время революции он удрал, а в его бывшем имении бывал; правда, я тогда был еще маленький…

— Земля помещика, на которой находится наш совхоз, занимала чуть ли не полгубернии, — продолжал тракторист, — сам понимаешь, что на лошадях и волах ее не вспашешь, вот и говорят, что помещик купил за границей трактор… Хоть он старенький, наши механики починили его, и мы до сих пор работаем на нем. Можешь посмотреть, он в мастерской на ремонте. А мой трактор новый, он здесь на профилактическом ремонте, скоро закончим и поедем… Ну как, поедешь со мной? Будешь мне помогать, присматриваться, что будет непонятно, спросишь, все тебе растолкую, и постепенно подучишься… Смотри только без моего разрешения не лезь к трактору, это тебе не игрушка, что-нибудь испортишь, обоим будет худо.

— За это можете быть спокойны, — заверял его Илья, — все буду делать как надо…

Вскоре Илья с трактористом уехали в совхоз. Весна была холодная и дождливая. Во время пахоты приходилось в сырости валяться в поле и мерзнуть, недоедать. Но все эти тяготы не сломили волю Ильи. Он был счастлив, когда тракторист допускал его к трактору и однажды, посадив за руль, сказал:

— Ну, включай мотор, браток, и веди. Смелее веди трактор. Хорошо, хорошо… Так, так, помаленьку и станешь настоящим трактористом.

…За все время, что Илья ушел из дому, он получил несколько коротких писем. В одном из них отец с горечью сообщил, что Иона умер.

«Зима была у нас очень тяжелая, — писал отец, — пришлось пережить много невзгод. Это сильно ухудшило здоровье Ионы. Он мужественно боролся с недугами и не выдержал, умер. Мы его похоронили на земле, на которой он как боец-буденновец героически сражался…»

В другом письме он сообщил, что их соседка Шифра с дочерью, не успев переселиться в свой новый дом, покинули поселок и куда-то уехали.

«Зря ты так старался посадить им саженцы», — укорил его отец.

С болью в душе воспринял Илья сообщение, что Минна покинула поселок.

«Вот почему она не отвечала на мои письма, — подумал он. — Куда она могла уехать? Неужели в тот вечер, когда я пришел к ней попрощаться, мы расстались навсегда?»

В каждом письме отец задает ему один и тот же вопрос: думает ли он вернуться домой?

Илья знал, что он там очень нужен. За время, что скитается с трактористом, он обносился, пришлось опять зимовать в совхозе и подработать немного денег, чтобы обуться и одеться.

В стране широким фронтом развернулась коллективизация. Газеты пестрели сообщениями о первых успешных шагах колхозов, о разбойничьих кулацких выстрелах, нацеленных в активистов — создателей новой жизни в деревне, о тракторах, которые двинулись на колхозные поля.

Теперь Илья мог осуществить свою мечту, поступить на курсы трактористов, которые повсеместно создавались, подучиться немного и стать трактористом. Но этим он уже не довольствовался. Прежние мечты развеялись. Илья уже увидел многое и по-новому начал думать и рассуждать, понял, что одного самоотверженного труда мало, надо учиться.

Теперь, когда перед ним открылась дорога, которую так долго и мучительно искал, он должен был решить: вернуться домой или поступить учиться.

И вдруг его потянуло в родной город, где родился, рос и учился. С тех пор как уехал в степь, он там ни разу не был. Может быть, и Минна там?

Приехав в город, он устроился на работу и поступил на вечерний рабфак. В напряженном труде и учебе проходили день за днем, но мысли о Минне его не покидали.

«Где она? Что с ней? — думал он, не найдя ее здесь. — Значит, уехала с матерью в другой город!»

Все же он не переставал искать Минну и случайно встретил ее.

Ошеломленные, они несколько минут стояли молча.

— Илюша, ты!.. — наконец воскликнула Минна. — Какими судьбами? Вот не думала, не гадала встретить тебя сегодня…

— А я давно тебя ищу… Потерял всякую надежду… Почему не ждала моего письма, как договорились? — упрекнул ее Илья.

— Я не могла… Если бы ты знал, какая тяжелая была зима… Мама заболела, надо было спасать ее, — пыталась оправдываться Минна.

— Знаю, все знаю. Но не все же уехали, другие мужественно пережили невзгоды…

— Я бы тоже осталась… Но мама…

— Эх, ты!.. А я, как устроился, написал тебе, но письмо вас уже не застало… Ну, как ты? — спросил Илья после короткого молчания.

— Учусь, а мама работает… Расскажи о себе, где был, что делал?

— Работал в совхозе, в ремонтной мастерской. Там многому научился, а теперь вот приехал сюда…

— Тебе надо учиться, я все время об этом говорила, а ты упорствовал, не хотел покидать степь…

— Трудно было уехать, работа меня там захватила. Я и теперь скучаю по степным просторам. Там трудно, очень трудно, но зато интересно, все приходится брать с боем.

— Ты уже давно здесь? Где живешь? — желая переменить разговор, спросила Минна.

— Живу в общежитии, работаю и учусь.

Они долго гуляли по улицам, вспоминали детство, школу, проходили по привокзальной площади, на которой Илья с отцом и другие извозчики ожидали пассажиров.

На следующий день Илья пошел к Минне домой. Мать как раз была во второй смене. Снова они долго вспоминали детство, жизнь в степи. Илья рассказывал ей о письмах отца, о новостях в поселке. Засиделись допоздна, забыв, что чуть свет надо идти на работу, а вечером — на занятия.

Встреча с Минной всколыхнула его душу. Хотелось скорее увидеться, снова и снова видеть ее, рассказать обо всем, что пережито за время их разлуки.

Урвав часок, он опять пришел к Минне.

— Где ты пропадал? Почему так долго не появлялся?..

Она хотела сказать, что с нетерпением ждала его, тосковала о нем, но сдержалась.

— Трудновато работать и учиться… Программа большая, приходится наверстывать упущенное… Много надо заниматься, свободного времени совсем нет, — оправдывался Илья.

— Учись, учись, я этому только рада, — нежно глядя на него, сказала Минна. — Приходи, когда сможешь…

В напряженной работе и усиленной учебе проходили месяц за месяцем, и все же Илье удавалось выкроить время, сходить с Минной в театр, кино, погулять по городу. Но письма отца часто заставляли его задумываться о доме, о полюбившейся ему степи.

— Меня так тянет туда, — признавался он Минне, — так тянет, что просто спасу нет… Отец пишет, что в поселке жизнь бурлит, как весеннее половодье… Тракторов полно, создали машинно-тракторную станцию, всю степь перепашут…

— Илюша, не надо бросать учебу. Ты ведь сам говорил, что умеешь ходить за плугом, а разбираться в машинах без знаний — нельзя.

— Ничего, там быстрее научусь… Первую борозду я ведь проложил, а теперь хочу перепахать всю степь…

— Я тебе давно советовала учиться. Если бы послушался меня, не стоял на своем, не торчал в степи, скоро стал бы агрономом или инженером… А сейчас опять собираешься совершить ошибку. Подумай, Илюша, хорошенько подумай.

— Не беспокойся, Минна, занятий не брошу, буду учиться и там. Поедем вместе…

— Что ты, что ты! Это же безумие — прервать учебу… Да и маму я на кого оставлю?

— Она поедет с нами.

— В степь мама больше не поедет.

— Почему не поедет? Если ты поедешь, и она поедет…

— Я считаю, что и тебе не надо ехать.

— Все же даю тебе время на размышление. До отпуска, решай…

7

Незадолго до каникул Илья стал просить отпуск у начальства, чтобы съездить домой. О своем предстоящем приезде в письмах он и не намекал, и поэтому его появление в поселке было для всех неожиданностью. Первым его увидел Пиня Егес и всем попадавшимся на пути говорил:

— Илья приехал… Илья приехал… Смотрите, вон идет!

— Где он?.. Где? — спрашивали возбужденные новостью люди.

Илью окружили со всех сторон жители поселка, среди них были Попелюха и Клафтер.

— Гошть, какой гошть! — громче всех кричал Сендер. — Так долго не давал о шебе жнать, мы уже думали, што шовшем жабыл наш.

— Ну, рассказывай, где был? Что видел? Надолго приехал или насовсем? — спрашивали Илью.

Илья не успел ответить, как прибежал отец.

— Пустите реба Авраама к сыну, пустите! — воскликнул Попелюха. — Расступитесь же!

Илья кинулся к отцу, который, прижав его к груди, радостно промолвил:

— Сынок, дорогой, так неожиданно! Идем скорей, обрадуем маму!

Они направились домой, и все собравшиеся пошли за ними.

— Какой красивый поселок стал, прямо не узнать! — восхищался Илья, глядя на два ряда домов, между которыми пролегала широкая улица с хорошо укатанной, наезженной дорогой.

Каждому хотелось о чем-то спросить его, что-то рассказать о жизни в поселке. Слушая их, Илья глядел на белокаменное, под черепицей, здание новой школы, на колодец с журавлем среди улицы, на множество тропинок, которые вели к коровникам, к амбарам, к дворам, где привольно гуляли птицы и хрюкали свиньи.

Илья горд был тем, что его отец и все переселенцы достойно пережили невзгоды, выпавшие на их долю, и, как растения во время засухи, глубже пустили корни в землю, закрепились в ней.

— «Новые Всходы» назвали поселок? — спросил Илья. — Но это уже не всходы, а плоды — плоды напряженного труда.

— Нет, нет, это лишь начало роста, — отозвался Попелюха. — Трудно нам было, ох как трудно, но мы выстояли и только теперь начинаем помаленьку приходить в себя. А сейчас, когда будем обрабатывать землю тракторами, мы покажем, на что способны.

Недалеко от дома выбежала навстречу мать, которой кто-то сообщил радостную весть. Обняв сына, она нежно поцеловала его, тихо приговаривая:

— Сыночек! Радость моя, счастье… Такой желанный гость… Почему не дал знать, когда приедешь? Мы бы встретили тебя.

— Ничего, мама, зачем меня встречать, я и сам приехал. Я так соскучился по вас… Как у вас дела?

— Зайдем в дом, обо всем поговорим, — сказал Авраам.

Из коротких писем, полученных от Ильи, Зельда и Авраам не могли понять, чем он занимается. Поэтому им хотелось как можно скорее остаться с сыном наедине. Но, как назло, сопровождали люди, которые не отпускали его.

Возле бывшего палисадника Минны Илья остановился. Смотрел на молодые деревца, которые посадил, и думал о Минне.

— Видишь, как они разрослись, — сказала Зельда, как бы читая мысли сына. — Наши деревья уже в этом году цвели.

— А кто теперь живет в этом доме? — спросил Илья, заглядывая во двор.

— Новый переселенец — хороший хозяин, — ответила Зельда. — Теперь при всех домах есть палисадники.

— Я вижу.

Незаметно они подошли к своему дому.

— Вот и наш дом, — сказала Зельда.

Илья смотрел на дом, на нарядившиеся в зеленый наряд деревья в палисаднике, которые, шелестя листьями, словно приветствовали своего хозяина.

— Как выросли, какими красавцами стали мои саженцы. Какая красота в палисаднике!.. — восхищался Илья.

— Это уже мамина работа, — отозвался Авраам.

— Успеешь, успеешь все увидеть, — сказала Зельда. — Идем скорее в дом, умоешься, перекусишь и отдохнешь, ты ведь, наверно, устал с дороги.

— Нет, мама, я не устал.

Зельда поспешила в дом, накрыла на стол и стала зазывать гостя:

— Ну, хватит, сколько можно… Успеете наговориться, ведь все остывает.

Люди наконец разошлись, и Авраам с сыном зашли в уже обжитый дом, полный тепла и уюта. На окнах висели белые занавески, комод, привезенный из старого дома, был застлан вышитым полотенцем, на нем расставлены фотографии — память разных лет.

Зельда большой медной кружкой набрала воды, налила в рукомойник и велела сыну умыться и поесть.

— Если бы знала, что приедешь, я наготовила бы столько — не уместилось бы все на столе, — говорила она.

— Что ты, мама, разве мало еды, и все так вкусно, просто объедение, давно такого не ел.

Авраам и Илья с аппетитом закусывали и увлеченно беседовали о колхозных делах.

— Дай ему хоть отдохнуть с дороги, — просила Зельда мужа. — Сколько можно говорить об одном и том же… Опять земля, пахота, лошади… Неужели вам это не надоело?

— А разве хлеб когда-нибудь надоедает? — возразил Илья. — А чтобы был хлеб, надо пахать, сеять, убирать…

— Я думала, ты уже забыл о земле. Кажется, немало поработал на ней… Хватит… Расскажи лучше о своей учебе.

— Я немного подучился, а теперь хочу работать.

— Уже выучился?.. Так скоро? Неужели возьмешься за старое: опять пахать, сеять?..

— Может быть… Попробую здесь работать и учиться.

— У кого тут будешь учиться? — спросил Авраам, недоумевая.

— Найду у кого.

— Почему не хочешь, как все, — учиться и потом работать? Почему ты делаешь все наоборот?.. Или будешь надрываться, чтобы успеть и то и другое? Работать всегда успеешь, а учиться надо, пока человек молод, — убеждала сына Зельда.

— Мама права, сынок, — отозвался Авраам. — Я бы сам начал учиться, если бы мог. Управлять лошадьми или быками — дело немудреное: скажешь «но», «цоб-цобе» или хлестнешь кнутом — и пошли. А с техникой справиться нелегко, сперва надо хорошенько получиться…

— На месте технику легче изучить… Механизаторы и трактористы мне помогут. Достану книги, буду читать и сам разберусь.

Отпуск Ильи близился к концу. Он должен был решить: вернуться в город или остаться дома.

Родителям хотелось, чтобы сын, их любимец, получил специальность, устроился, женился и жил возле них. Дочери замуж вышли, сыновья разбрелись кто куда, из всей семьи с ними осталась самая младшая, Генечка. И вот Илья надумал прервать учебу, и они огорчились.

— Почему молчишь? Почему не поговоришь с Ильей, чтобы не бросал учебы? — без конца теребила мужа Зельда. — Еще раз объясни ему, что он губит себя…

— Сколько можно говорить с ним об этом? Не надо больше напоминать, может, бог даст, передумает, вернется в город и будет учиться.

— Дай-то бог, но чует мое сердце, что это не так. Разве не знаешь Илюшу — что надумает, так и сделает.

— Хорошо, попытаюсь еще раз уговорить его, но уверен, что никакого толка от этих разговоров не будет, он все равно сделает по-своему.

— Все же попробуй; может, задумается и послушает родителей, — уговаривала Зельда.

…Усталый, весь в пыли, пришел Илья из степи. Взглянув на осунувшееся лицо сына, Зельда спросила:

— Наработался?

— А что, я должен смотреть, как другие работают?..

Он быстро помылся, переоделся. Мать подала обед, он ел и рассказывал, что успел сегодня сделать.

— Ты приехал сюда отдыхать или работать? — негодовала мать. — Тебе скоро уезжать надо, а ты с утра до вечера в поле.

— Я не устал. Я ведь не гость в колхозе, как же мне не помочь…

— Хорошо, что помогает, мы просто задыхаемся, рабочих рук мало, а работы по горло, — отозвался Авраам. — Но теперь, я думаю, сынок, тебе действительно уже надо немного отдохнуть, ведь там — работать и учиться — тоже нелегко…

Избегая смотреть матери в глаза, Илья сказал:

— Я, наверно, не вернусь в город…

— Ты все же решил неучем остаться?! Все парни и девушки, которые уехали отсюда в город, твои братья и сестры остались там — учатся и работают. А ты со своей светлой головой будешь простым хлеборобом, — с горькой обидой упрекнула мать.

— Не огорчайтесь, увидите, все будет хорошо. Я ведь остаюсь с вами, постараюсь освоить трактор, комбайн и все машины, которые тут имеются, и буду учиться…

— Да, ты действительно нужен тут, даже очень нужен, — вмешался отец, — но боюсь, что втянешься в работу и забудешь об учебе. Некогда будет тебе учиться, да и не у кого, а практики у тебя достаточно… Способности у тебя большие… Ну, предположим, станешь тут трактористом или бригадиром, а ведь можешь быть агрономом, ветеринаром или инженером. Неужели, имея крылья, не хочешь подняться выше?..

— Да, да, золотые слова. Так хочется, сынок, чтобы ты учился, я уверена, что станешь большим человеком, — внушала ему мать. — Когда закончишь, будешь иметь специальность, приедешь к нам работать.

Илья внимательно выслушал родителей, затем тихо, не спеша, словно взвешивая каждое слово, сказал:

— Нет, никуда не поеду, остаюсь здесь… Я поднял тут первую борозду, хочу продолжать…

Илья никак не мог решить: устроиться в МТС или остаться дома. Хотя урожай был скудный, но уборка затянулась. На стерне валялись колосья, оставшиеся после жатки, их надо было срочно подобрать, чтобы начать осеннюю пахоту. Неубранным остался большой массив кукурузы и подсолнуха, а рабочих рук очень мало.

Председатель метался, не знал, что раньше делать. Ему не хотелось упустить трактор, который получили по наряду МТС. Вот-вот он должен закончить вспашку одного участка, и, если не успеют убрать пшеничное поле, трактор будет простаивать или его заберут в другой колхоз. Несмотря на то что Авраам спешил в МТС, он на своей двуколке поехал в степь наметить, куда перебросить трактор. Вернувшись в поселок, возле правления он увидел Илью.

— Я очень тороплюсь, Илюша, — сказал Авраам, — прошу тебя, сходи в поле, справа около косогора пашет тракторист из МТС… Скажи ему, что, когда закончит, пусть переедет на пшеничный клин рядом с кукурузой… Ты знаешь, где это?

— Найду, не беспокойся, — ответил Илья. — Я вчера там проходил, хотел тебе сказать, что…

— Вечером поговорим, — прервал Авраам сына на полуслове и уехал.

Еще издали за околицей Илья заметил сквозь белую дымку тумана, окутавшего степь, трактор, но вскоре он скрылся.

Подходя ближе, он снова увидел трактор, но рокота не было слышно.

«Почему трактор стоит?» — подумал Илья.

Вблизи дороги, по которой шел Илья, он увидел двух парней — высокого, белобрысого, в старом ватнике, который погонял измученную лошадь, впряженную в борону, и второго — коренастого, смуглого, со смолисто-черными лохматыми волосами; он шел рядом и длинным шестом с железным наконечником очищал зубья борон от корней и травы. Забитые землей бороны скользили по поверхности, перескакивая через груды и глыбы.

Вглядываясь в лица ребят, Илья заметил, что смуглый парень как две капли воды похож на Попелюху.

«Наверно, сын его», — подумал Илья. Чтобы убедиться в этом, спросил:

— Как тебя зовут?

— Сема.

— А фамилия?

— Попелюха.

— А тебя? — спросил он у белобрысого.

— Гриша Мержин. Я недавно живу в поселке.

— Вам показывали, как надо бороновать? — спросил Илья.

— Тут был председатель, и какой-то дед приезжал с ним, — ответил Гриша. — Говорят, что его прислали помочь нам в работе. Он показывал, как чистить бороны.

— Но у нас что-то не получается… — робко сказал Сема. — Председатель ругался, что плохо вспахано. И еще что-то сказал…

— Что надо было бы дисковать, — подсказал Гриша.

— А чем вы чистите бороны?

— Вот этим… — Семка показал на длинную палку, лежавшую на земле. — Но бороны каждую минуту забиваются, и нам без конца приходится останавливать лошадей, а дед чистит их на ходу. Вот нам бы так научиться.

— Давайте я вам покажу, — сказал Илья.

Взяв палку с железным наконечником, он быстро и ловко на ходу прочищал бороны, выкрикивая:

— Давай, Семка, быстрей, быстрей! Погоняй!

Откуда-то появился тракторист — стройный парень с чумазым лицом и маленькими черными глазами.

— Пришлось остановить трактор, вся вода в радиаторе выкипела, — сказал он.

— Почему вовремя не запасли воду? — сурово взглянув на тракториста, спросил Илья.

— Обещали подвезти.

— Почему не подвезли?

— Уже везут, скоро подвода подъедет…

— Шляпы! — выругался Илья. — Надо было заранее запастись…

Он еще раз объяснил ребятам, как бороновать, и пошел в лощинку к трактору.

Пока тракторист наливал воду в радиатор и заправлялся горючим, Илья внимательно осматривал трактор.

— Это «Интернационал»? — спросил он.

Тракторист кивнул головой.

— Мощный трактор и новенький… С таким трактором стыдно так пахать.

— Почему стыдно? — вспылил тракторист. — Ты можешь лучше — паши сам!

Илья проницательно посмотрел на тракториста и с укором сказал:

— Зубастый ты парень, я вижу… Наверно, недавно курсы закончил… Только что вылупился из яйца, и уже гонору столько… При такой вспашке хлеб не вырастет!

— Чеши, чеши языком сколько хочешь, я тебе все равно не подчиняюсь, — огрызнулся тракторист.

— Мне председатель поручил присмотреть за вспашкой… Смотри, забракуем твою работу, почешешься…

Выругавшись, тракторист завел мотор, и трактор тронулся.

— Гляди, чтобы плуг не выскакивал из борозды, — сказал Илья прицепщику, — и так уже огрехов много.

Илья вернулся к парням, которые бороновали.

— Ну, я вижу, что ты еще не умеешь чистить бороны на ходу, — сказал он Гришке. — Дай-ка мне палку и внимательно смотри.

Не прошло и получаса, как Илья весь взмок от пота, но не сдавался, покрикивая:

— Давай, давай, Семка, быстрей погоняй…

Сделав круг недалеко от дороги, Илья увидел двуколку, на которой с кем-то сидел отец. Двуколка остановилась, и седоки пошли по вспаханной земле навстречу. Илья по походке узнал Ивана Никитича, бросился к нему, крепко обнял:

— Иван Никитич! Дорогой мой, как я рад вас видеть.

— И я тоже. А ты, соколик мой, говорят, давно приехал и не показываешься, — упрекнул Иван Никитич.

— Я был у вас, но никого не застал, — оправдывался Илья. — Собирался еще раз зайти…

— Вот видишь, я сам заявился… Ты что, в гости? Соскучился или как… Приехал ты в самый раз. Тут нужны твои молодые руки и смекалистый ум. Из района просили наш колхоз прислать к вам человека в помощь, вот меня и выделили.

— У вас же коммуна, — сказал Илья.

— А теперь уже колхоз, и, так как мы научились лучше других вести по-новому хозяйство, надо поделиться опытом с теми, кому труднее работать.

— О, если вы тут будете, то я уж непременно возле вас кое-чему научусь.

— А чему ты научился в городе?.. — поинтересовался Иван Никитич.

— Многому… Но еще надо учиться и учиться, — ответил Илья. — Ведь теперь обрабатывают землю не руками, а техникой.

— Век живи — век учись, — сказал Иван Никитич.

Он увидел, что Илья весь мокрый от пота и рубашка на спине стала белая.

— Когда весь пот из тебя вышел и соль пошла, — сказал Иван Никитич, хлопая Илью по плечу, — только теперь, мой милый, ты по-настоящему узнал цену хлеба.

— Но плохо еще обработана наша земля. Не успеют появиться всходы, как их заглушают сорняки, тянут соки.

— Вот этого допускать нельзя… Надо знать, мой дорогой, что, пока посеянные зернышки обильно не оросишь своим потом, они как следует расти не будут. Надо вовремя напоить их, защитить от холода, сорняков и всяких вредителей. Обо всем этом должен помнить хлебороб, если хочет, чтобы его труд не пошел насмарку. Ты понял, Илюша?

— Понял, понял, — отозвался Илья.

8

Незаметно Илья все больше и больше втягивался в дела колхоза и перестал думать о переходе на работу в МТС.

От Минны он получил несколько писем. Она интересовалась, как живется ему в степи, как он работает, а главное, не забросил ли учебу. Сознаваться, что за все время пребывания здесь не удалось урвать часок, чтобы взять книгу в руки, ему не хотелось. Но, зная, что сейчас горячая пора и он целиком отдается работе, она сама догадывалась об этом и в каждом письме напоминала: «Колхозные дела тебя затянут, и ты забудешь обо всем…» Да, Илья надеялся, что полевые работы скоро закончатся и он сумеет нагнать упущенное. А на деле все получилось иначе.

Трактор, присланный МТС, распахал землю, но не хватало борон, дисковых культиваторов, тягловой силы и мало было рабочих рук, чтобы подготовить землю к осеннему севу.

В первый же день, как только Иван Никитич приехал в колхоз, объезжая с председателем поля, он увидел большие глыбы и частые огрехи на вспаханной земле и забил тревогу:

— Кто так пахал? Последние капли влаги пропадают… Какой урожай может быть на такой земле?.. Надо срочно закрыть влагу! Срочно забороновать поле! Каждый час промедления будет стоить десятки пудов хлеба.

— Знаю, все знаю, Иван Никитич. А что я мог сделать, когда такое получилось, хоть караул кричи… Но теперь-то как выйти из этого положения? — И Авраам начал изливать перед ним боль своей души: — Тракториста нам прислали нерадивого, за ним надо было смотреть да смотреть, а я замотался… Бороны, что были у нас в коллективе, пришли в негодность. Их, может быть, можно было отремонтировать, но мы надеялись, что МТС пришлет нам свои, а они дали только одну, чтобы прицепить к трактору, а тракторист этого не сделал. Пришлось на лошади бороновать. А сколько целинной земли можно забороновать одной бороной?.. Люди измучились, лошади устали, а толку от этого чуть… Нам бы еще один дисковый культиватор, но как его раздобыть?

— Раздобудем, — отозвался Иван Никитич, — поедем в МТС, если там не достанем, поищем в других местах. У нас в колхозе он, кажется, есть. И бороны надо еще достать.

…Осенняя вспашка и боронование не были еще закончены, когда сюда прибыл старший агроном МТС — высокий, худой, с продолговатым лицом и прямым носом. Увидев Илью, он остановил его, спросил:

— Ну, как у вас идут дела? Пахоту закончили? К севу готовы?

Илья догадался по виду приезжего, по его тону, что перед ним какой-то начальник. Он не успел ответить на вопросы, как подошел отец с Иваном Никитичем. Агроном поздоровался с ними и что-то выяснил. Затем они пошли по вспаханному полю, о чем-то спорили. Вскоре Илья, который возился вместе с Семкой и Гришкой возле бороны, услышал голос отца:

— Мы еще не готовы к севу. Не забывайте, что земля наша в основном целинная… В отдельных местах пришлось снова перепахивать и еще раз бороновать.

— Земля сильно пересохла, — добавил Иван Никитич, — Надо обождать, вдруг дождик все же пойдет…

— Будет или нет… Спросите у господа бога, — перебил его агроном. — А когда сеять будете? Есть постановление, и я его не могу отменить.

— Но тот, кто выносил такое постановление, возможно, и не знал, что земля в этом колхозе сильно запущена и долгие годы не обрабатывалась… — сказал Иван Никитич.

— Вы, наверно, думаете, что умнее всех…

Илья услышал категорическое возражение агронома.

Все же Авраам и Иван Никитич под разными предлогами оттянули сроки сева. Они достали дисковый культиватор и бороны и начали обрабатывать вспаханный массив. Работа была очень трудной и потребовала большого напряжения сил.

Авраама вызвали в райцентр и потребовали, чтобы колхоз начал сев, а он доказывал, что из-за плохой вспашки, проведенной МТС, нельзя сеять, пока хорошо не подготовят почву.

В районной газете резко пробрали Авраама за то, что колхоз имени Свердлова долго не включается в сев. Ему даже вынесли выговор, но он спокойно продолжал готовить землю.

Когда уже больше тянуть нельзя было, Иван Никитич спросил Авраама:

— А кому поручите сев? Учтите, что это ответственное дело. Говорят же, что посеешь, то и пожнешь… Можно еще сказать: как посеешь, такой и урожай…

— Верно, верно, — согласился Авраам. — Хорошо было бы, Иван Никитич, если бы вы сами могли засеять первые гектары и показали кому-то из наших, как обращаться с сеялкой, как регулировать норму высева, как правильно устанавливать сошники.

— Хорошо, — согласился Иван Никитич. — Я покажу, покажу… Мне кажется, что думать тут особенно и нечего, к сеялке надо поставить Илью, он, наверно, это дело знает, а если не знает, то быстро освоит.

— Лучше кого-нибудь другого… Он ведь сильно измотался на бороновании, надо было бы дать ему передышку, — сказал Авраам.

— Ничего, молодой — вытянет.

Сразу же после разговора с председателем Иван Никитич поговорил с Ильей.

— Но разве можно сеять по таким глыбам? — недоумевал Илья.

— А что делать, не сеять вовсе?

— Сеять-то надо, но хоть бы еще раз пробороновать.

— Больше нельзя… Лошади устали, сев подорвем, — отозвался Иван Никитич.

Все же частично, там, где были особенно большие глыбы, еще раз пробороновали и сразу же приступили к севу.

Одно поле, которое было более подготовлено, Илья засевал под руководством Ивана Никитича. На втором он уже сеял сам. Но вскоре заметил, что сошники выскакивают из почвы и забиваются остатками корневищ, семена не высеваются. Он без конца прочищал их, но что делать с огрехами, не знал.

Вдруг его осенила мысль пройти с сеялкой вдоль и поперек, тогда меньше или совсем не будет огрехов. В совхозе, где он работал, для опыта сеяли таким способом. Перекрестный сев дает значительную прибавку урожая, но увеличивается норма высева.

Согласовывать свою затею с отцом Илья не решался: «Наверняка откажет». Посоветоваться с Иваном Никитичем тоже боялся — может заупрямиться, не поддержать его. Иного выхода, как взять все на себя, не было. «Риск — благородное дело», — решил он.

Илья вспомнил, что в совхозе один старик рассказывал ему, как сам сеял таким способом и получил большой урожай. Недолго думая, он решил: «Будь что будет, попробую».

Окрыленный этим замыслом, он велел Семке быстрее погонять лошадей, впряженных в сеялку, и тот, не жалея ласковых слов, похлестывал кнутом и кричал:

— Но, милые, но… быстрей, быстрей!

Когда засеяли поле вдоль и почти заканчивали поперек, вдруг откуда-то донесся голос:

— Что ты там чудишь?

Илья повернул голову и увидел невдалеке Ивана Никитича.

— Сошники забиваются, и много огрехов, и я…

— Кто тебе разрешил самовольничать? — резко перебил его Иван Никитич. — Что это тебе, игрушки?.. Тебе поручили такое ответственное дело, а ты…

— Иван Никитич… Иван Никитич… — пытался возражать Илья.

— Почему ты любишь делать все по-своему, не так, как люди делают?.. Что за вздор — сеять вдоль и поперек?! — кипятился Иван Никитич. — Как такое могло прийти тебе в голову?! Шутка ли, столько семян выбросить на ветер!.. Зачем ты это сделал? Зачем?! Сколько семян у тебя ушло на это?

— Не знаю. Сколько надо было, столько и ушло.

— Разве ты не знаешь, что существует норма высева?.. Имей в виду, за то, что ты такое натворил, тебя по головке не погладят.

— Иван Никитич, я уверен, что пропали бы не только семена, но и труд, если бы я сеял как обычно, а так…

— Что «так»? — еще больше вспылил Иван Никитич. — Не ожидал от тебя такого. Ты не только меня подвел, но прежде всего своего отца…

Илья выждал, пока Иван Никитич успокоится, и, утешая, сказал:

— Уверен, что не навредил колхозу, а пользу принес. Вот увидите…

Уверенность Ильи немного успокоила Ивана Никитича, он подумал: «Не зря же. Себе во вред Илья не полезет в такое дело…»

Более спокойно поговорив с Ильей и выслушав его, он все же решил сказать председателю:

— Не знаю, как быть, Илья натворил такое, что ему несдобровать…

— Что, что случилось?! — с тревогой спросил Авраам.

Выслушав Ивана Никитича, тот пришел в ужас.

— Как быть теперь? Что делать?.. — растерявшись, спросил Авраам. — Вот сорвиголова… Мне-то влетит за это в первую очередь. Как это я мог допустить? Чуяло сердце, что натворит беды… Мне так не хотелось, чтобы он сеял, — укорял себя Авраам.

Успокоившись немного, Авраам мало-помалу смирился с совершившимся фактом. Он никак не мог допустить, что Илья сделает такое, что может навредить колхозу.

«Наверно, он уверен в хорошем исходе, — утешал себя Авраам. — Но где взять семена, чтобы покрыть перерасход?»

Сколько он ни старался замолчать это, все же дошло до главного агронома, и тот поднял большой шум.

— Кто вам разрешил нарушать установленный порядок сева и транжирить драгоценный семенной материал? — суровым голосом спросил он Авраама.

— Никто мне не разрешал, я сам взял это на себя, — ответил Илья, который стоял рядом. — Земля была плохо вспахана; сколько мы ни старались ее обработать, ничего не получилось. Зря сеять я не хотел, было много огрехов, да и всходы заглушили бы сорняки, и погиб бы урожай.

— Сорняки надо полоть, — посоветовал агроном. — Я вижу, ты, парень, очень самоуверен… Кто тебя надоумил фокусничать? Вместо того чтобы сеять, как все, ты выдумал черт знает что!

— Я не выдумал, так делали на отдельных участках в совхозе, где я работал…

— Меня не интересует, кто что делал. Вы ответите за перерасход семенного материала и, если хотите, еще за срыв посевной. Ведь в колхозе не хватит семян, — значит, земля останется незасеянной…

— Я хотел сделать как лучше, — уверенно ответил Илья, — а вы мне угрожаете…

— Может быть, где-то и сеяли так, — уже спокойнее настаивал на своем агроном, — но учтите, то, что приемлемо в одних условиях, неприемлемо в других… За сев в районе нашей МТС отвечаю я. Если у вас было плохо вспахано поле, вы должны были прежде всего обратиться ко мне, и я бы решил, что делать, а не самовольничать… Придется привлечь вас к ответственности.

На всех заседаниях и совещаниях в районе без конца упрекали Авраама за перерасход семян, писали об этом в районной газете.

— Не отчаивайтесь, — утешал его Иван Никитич. — Надо терпеливо ждать до весны, тогда увидим, что даст посев Ильи.

С наступлением холодов, когда кончились все работы в поле, Иван Никитич решил вернуться домой. Авраам тепло попрощался с ним, поблагодарил за большую помощь, оказанную колхозу, и просил почаще приезжать к ним в гости.

— Перезимую дома, а весною в любом случае увидимся. Мне очень хочется знать, чем все кончится у Ильи… Парень у вас что надо. Какое мужество надо иметь, чтоб сделать такое… Не каждый осмелился бы идти на такой шаг.

— Ему надо обязательно каждый раз что-то новое придумать. Без этого он жить не может. А если задумает что-либо, уже не отступится, своего добьется.

— Что и говорить, хороший хлопец. Я давно прикипел к нему сердцем, но он слишком горяч, иногда надо его сдерживать.

— Попробуйте его сдержать! — отозвался Авраам. — Жаль только, что не учится.

— Ничего, жизнь заставит учиться, и он далеко пойдет, — сказал Иван Никитич. — Он, может быть, еще найдет такой клад, который нам и не снился. Возможно, я был с ним очень резок, но думаю, что он меня простит…

…Нагрянула зима. Теперь только, когда Илья освободился от полевых работ, его с новой силой потянуло к Минне.

«Может быть, и стоит вернуться в город, продолжить учебу и быть возле Минны», — все чаще и чаще думал он. Но вместе с тем и чувствовал, что долго не усидит там, душа его будет здесь, в степи, он постоянно будет думать о засеянном поле пшеницы, за которое его так ругали. Прав ли он был или просчитался? Как он будет смотреть людям в глаза, если не получится так, как он думал? Уехать — значит уйти от ответа. А потому надо оставаться, быть на месте.

Весна только подступала, но в колхозе уже начали готовиться к весеннему севу: ремонтировали инвентарь, готовили семена, чинили сбрую, подкармливали лошадей.

Пока МТС еще не успела в полной мере обеспечить хозяйство необходимой техникой, правление решило прикупить лошадей. Среди тех, которым было поручено подыскать их, был и Илья.

— Проветришься немного, рассеешься, повидаешь людей, — говорил отец. — Поедете в наши края, посмотришь, как люди живут в нашем родном городе, в окрестных селах, — может быть, останешься там…

Упустить случай побывать в родном городе, встретиться с Минной, от которой давно не было писем, ему не хотелось.

Дорога была долгой и тяжелой. Прошла неделя и вторая, и никаких известий от уехавших за лошадьми не поступило. Вдруг объявился Сендер Клафтер:

— Ох и купили мы лошадей, крашавчы, картинки, вше кнуты мозете шпрятать.

— А где остальные? — спросил Авраам.

— Ведут лошадей и шкоро приедут.

Прошла еще неделя, они не появлялись. Только на второй неделе поздно ночью кто-то постучал в окно.

— Кто там?

— Я, папа, открой!

— Наконец-то! Что случилось? Почему вы так долго ехали? — спросил Авраам, открывая дверь.

Вместо ответа Илья сказал:

— Идем скорее на станцию, тебя ждет Пиня.

Когда они подошли к вокзалу, Авраам увидел Пиню Егеса, ходившего взад и вперед возле теплушки. Лицо его было черное, мрачное, как после несчастья.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Авраам.

Пиня раздвинул двери теплушки:

— Посмотрите, какая беда!

У Авраама потемнело в глазах. Он увидел пять тощих кляч и трех околевших.

— Сендер же сказал, что вы десять купили? — спросил Авраам подавленным голосом.

— Две в пути пали, — опустив голову, ответил Егес.

9

Илья долго не мог прийти в себя после несчастного случая с лошадьми. Не сразу он смог рассказать, как все случилось, вспоминая каждый раз новые и новые подробности.

А было это так.

Эти десять лошадей Илья с Егесом и Клафтером купили не сразу. Они ходили по селам, побывали на нескольких ярмарках. Пиня Егес и Сендер Клафтер — старые извозчики — понимали толк в лошадях, они осматривали их, щупали, заглядывали в рот и по зубам определяли, сколько им лет. Купленных лошадей ставили у знакомых извозчиков в родном городе и продолжали ходить по селам и ярмаркам, подыскивая новых. Пять лошадей они купили дешево и были очень довольны выгодной покупкой. Но потом оказалось, что лошадок накачали воздухом, и новые хозяева их, вернувшись из поездки, увидели вместо упитанных лошадей кляч. Одна лошадь была больна и в первый же день околела, пала и другая, ее выбросили в пути из теплушки. Одна за другой пали еще три лошади, когда поезд уже приближался к таврическим степям. Потрясенные случившимся, Илья и Пиня Егес еле добрались домой.

Уже запахло весной, потеплело. В колхозе усиленно готовились к весеннему севу. Уцелевшие, недавно купленные лошади едва передвигались, но благодаря хорошему уходу их удалось спасти.

По ходатайству правления Ивана Никитича снова прислали в помощь колхозу. Не засеянный осенью клин озимых засеяли чистосортной, приспособленной к местным климатическим условиям яровой пшеницей.

На поле, где Илья посеял озимую пшеницу, взошли ярко-зеленые, сочные всходы. Увидев этот зеленый ковер, Илья побежал к Ивану Никитичу и отцу сообщить радостную весть.

— Ну, зря я потратил семена? Сравните мой посев с обычным… Увидите, какая разница. Теперь делом могу ответить на все выпады против меня.

Урожай на этом поле был в несколько раз больше, чем в других местах. Об успехе Ильи заговорили на собраниях и совещаниях. В районной газете на все лады расхваливали его инициативу. Когда прибыл корреспондент уточнить некоторые подробности сева на этом участке, Илья сказал:

— Почитайте статью в вашей газете… Тогда требовали наказать меня за растранжиривание семян.

— Да, но мы хотим, чтобы наши читатели разобрались в этом вопросе, ведь это в какой-то мере новшество.

Не успел Илья закончить разговор с корреспондентом, как появились Иван Никитич с агрономом. Поздравив Илью, агроном сказал:

— Хорошо то, что хорошо кончается… Победителей не судят!

— Я тоже хотел накрутить ему уши за баловство, — пошутил Иван Никитич. — Я тогда очень испугался, когда увидел, что он не соблюдает установленных норм высева и что не хватит семян засеять остальную площадь, отведенную под озимую пшеницу. Пусть это будет добрым началом в его жизни, и пожелаем ему новых успехов…

— Такой метод сева нам известен, но он не испытан еще, — сказал агроном, — возможно, это случайный успех. Надо будет выделить опытное поле и исследовать разные методы сева, нормы высева…

— Верно, совершенно верно, — горячо поддержал это предложение Иван Никитич, — надо сейчас же договориться с председателем об этом, и пусть Илья работает и учится.

— А где председатель? — спросил агроном.

— Он уехал в район, должен скоро вернуться, — ответил Илья. — Зайдемте пока в правление, посидим, поговорим.

Они уселись за столом председателя.

— Я поговорю в районе, — сказал агроном, — чтобы создать у вас опытное поле, обеспечить его хорошими, проверенными семенами, удобрениями и техникой. Непременно похлопочу об этом.

— На маленьком клочке земли, где будут созданы благоприятные условия, немудрено получить высокий урожай, — заметил Илья.

— Чтобы применить агротехнические мероприятия на больших площадях, необходимо раньше проверить их в опытных условиях… — возразил агроном.

— Мы же не на опытном поле работали, а на плохо обработанной земле, — заметил Илья, — а какая пшеница уродилась.

— Золото, а не пшеница, — добавил Иван Никитич.

— Но это же был риск, — возразил агроном.

— Не риск, а смелый шаг, — сказал Иван Никитич.

Завязался спор между Ильей и агрономом.

Иван Никитич молча прислушивался к их разговору. И вдруг вспомнил легенду, которую слышал из уст отца. Когда агроном с Ильей умолкли, он рассказал ее.

— В наших краях с незапамятных времен жил мужичок, — начал Иван Никитич. — В поте лица мужичок обрабатывал свой надел земли, а хлеба досыта не ел. Однажды ему посчастливилось, и на его землице выросла высокая колосистая пшеница. Мужичок радовался: пшеница обеспечит его семью хлебом, они весь год будут сыты. Подул суховей, начало палить солнце, и хлеб сгорел. Несчастный мужичок пошел по миру, стараясь спасти жену и детей от голодной смерти. Идет мужичок, идет по дороге, встречается ему человек.

— Куда идешь и что ищешь? — спросил человек.

Мужичок рассказал ему, куда идет и что ищет.

— Зачем тебе так далеко идти, когда около тебя лежит клад.

— Что за клад, дорогой человек? — заинтересовался мужичок.

— Надо уметь только добраться до него, он лежит, этот клад, глубоко в земле.

— Как же мне добраться до него?

— Вот видишь, течет река, в этой реке тоже имеется клад. Иди к ней и расскажи о своем несчастье, может, она тебе поможет в твоем горе.

Пошел мужичок к реке, стал на колени, перекрестился и сказал:

— Дорогая река, смилуйся надо мной, именем всевышнего прошу тебя: спаси меня, мою жену и детей. Добрый человек сказал мне, что у тебя есть клад, помоги же мне, и несчастной жене, и нашим детям… Мы оросили землю своим потом, надеялись, что она родит хлеб и накормит нас, но, откуда ни возьмись, напал разбойник-суховей и, как кровожадный зверь, поглотил до единой капли соки земли, зной и засуха все сожгли, мы остались без куска хлеба и, если нам не поможешь, погибнем с голода.

Выслушав несчастного мужичка, река прожурчала:

— Мы готовы подарить тебе наш клад… Бери его, бери. Сколько тебе надо — бери, но как ты донесешь наш дар и как нам добраться до тебя? Злой дух суховея и лучи палящего солнца не допускают нас, потому что наши воды потушат жар засухи.

Расплакался мужичок и спросил:

— Что же мне все-таки делать? Моя единственная надежда на тебя.

— Не плачь, мужичок, — утешала его речка, — не долго тебе осталось ждать… Скоро придут умные люди и сотворят такие чудеса, которые помогут тебе раздобыть из-под земли потаенный клад, и воды наши придут к тебе…

— Так оно и будет, — сказал агроном, — а пока надо все делать, чтобы ни единой капли воды в почве не пропадало даром. Вот это действительно наш клад, который надо изо всех сил беречь!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

На очередном заседании правления Иван Никитич поставил вопрос о назначении Ильи бригадиром полеводческой бригады.

— Илья доказал, что ему, несмотря на его молодость, можно доверить это дело, — заявил он, — а я, если помните, давно просил отпустить меня домой. Когда понадоблюсь — всегда помогу вам. Да что говорить, здесь — мой второй дом…

— Илья-то, может, и справится с этой работой, — сказал Авраам, — но все равно его сейчас рано назначать бригадиром. Ему учиться надо. На курсы бы его послать! А пока пусть на опытном поле поработает. Потом видно будет! Бригадир-полевод, будем надеяться, выздоровеет… Тебя же, Никитич, не отпустим. Помоги нам, пока на ноги не станем.

После долгих уговоров Иван Никитич согласился остаться, но при одном условии — что Илью все же назначат бригадиром.

— У нас тогда появится надежная опора, — убеждал он. — Илья такой парень, что на него всегда можно положиться. Кто-кто, а он не подведет.

— У бригадира нет покоя ни днем ни ночью, а Илья еще молод, — упорствовал Авраам.

Но Ивана Никитича поддержали другие члены правления, и он вынужден был сдаться.

По окончании полевых работ Илья уехал на курсы. Вернувшись домой, он сразу же приступил к своим обязанностям. Хозяйство в колхозе разрослось, еще больше стал ощущаться недостаток рабочих рук. Это значительно осложняло работу, и Илья с удвоенной энергией взялся за дело. Его бригада состояла в основном из пожилых людей, и ему предстояло руководить ими. В работе порой приходится кого-то одернуть, отругать за недобросовестное отношение к делу или нерадивость. Это особенно сильно смущало Илью. На первом сборе бригады он кратко объяснил обязанности каждого ее члена и заявил: будет добиваться, чтобы все ценили каждую рабочую минуту, не теряли времени без толку, каждое задание выполняли добросовестно, в срок.

— На работу надо выходить вовремя, без опозданий, — заключил он.

— Значит, придется вставать вместе с петухами? — уточнил Попелюха.

— Когда понадобится, будем вставать и еще раньше, — ответил Илья. — Ведь хороший хозяин, уходя на работу, обязательно накормит свою скотину. А наряды будем намечать накануне вечером. Каждый из нас должен трудиться с полной отдачей сил, бороться за честь бригады. А если кто станет работать спустя рукава, подведет не только себя, но и всю бригаду.

На следующий день Илья пришел на хозяйственный двор на рассвете. Внимательно осмотрел инвентарь, валявшийся на земле под открытым небом. Заметив, что некоторые металлические части стали покрываться ржавчиной, покачал головой, затем, отобрав несколько плугов, дисковых культиваторов, борон и сеялок, заботливо прикрыл их кусками толя, который валялся посреди двора. За этим занятием и застал его Сендер Клафтер.

— Знацит, еще никого нет? — спросил он, поздоровавшись за руку с Ильей. — А я боялся, цто опоздаю.

— Как это — никого нет? — удивился Илья. — Я давно уже здесь. Мы ведь договорились встретиться сразу после того, как прокричат первые петухи.

— А цего нам шпешить? Еще ушпеем ш пошевом…

— Наоборот, реб Сендер, надо торопиться, — возразил Илья. — Первым долгом надо везде навести порядок. Когда вы были извозчиком, разве дрожки мокли под открытым небом, как этот инвентарь? Так все наше хозяйство быстро пойдет прахом. Вы заботились о дрожках потому, что они вас кормили. А тут, значит, можно шаляй-валяй… Как будем сеять, если сошники сеялок заржавеют?

— Штарый бригадир не раз штавил вопрош перед правлением, што надо поштроить навеш, — оправдывался Сендер, — но не было материала.

— Надо по-настоящему хотеть, и все найдется, — сказал Илья. — Разве трудно найти несколько бревен и кусок толя?

Пришли еще несколько членов бригады. Илья разъяснил им, что надо делать, и все приступили к работе.

— А тем, кто опоздал, мы для первого раза вынесем порицание. Ясно?

— Ясно, — в один голос ответили все.

2

Через несколько дней полеводческая бригада приступила к осенней вспашке. Утром, до прибытия тракторов и подвод с боронами, Илья уже был на месте. Измерил участок земли, который надо было вспахать, разбил его на две части — для каждого трактора, наметил место, куда подвезти горючее и где поставить вагончик для отдыха и ночлега трактористов. Все до мелочей было учтено для бесперебойной работы тракторов.

Целый день Илья не выпускал их из поля зрения. Он следил, как они пашут, боронуют, подмечая недочеты, помогал их исправить.

— Гляди, как наш новый бригадир мечется, ни минуты не сидит на месте, — сказал Пиня Егес своей жене, поварихе бригады. — Смотри, чтобы обед был вовремя. На минуту опоздаешь — влетит тебе…

— Не волнуйся. Обед будет готов минута в минуту. Илья распорядился, и мне подвезли продукты, воду и посуду. Чуть свет меня разбудил и строго наказал, чтобы обед был вовремя.

Точно в назначенное время повариха расстелила брезент, расставила на нем алюминиевые мисочки, нарезала хлеба. Трактористы и их помощники с аппетитом ели ароматный украинский борщ и хорошо зажаренную баранину с гречневой кашей.

Илья оглядел вспаханный массив и после обеда сказал трактористам:

— Ребята, много огрехов делаете и оставляете слишком большие глыбы.

— Ты что, в самом деле думаешь, что трактор — это мельница, которая все перемалывает? — отозвался Зяма Мецнер, невысокий коренастый парень. — Бывает же, что лемех выскакивает, вот и получаются неровные борозды.

— Не оправдывайтесь, я знаю, как трактор работает, — ответил Илья. — Отдельные места придется перепахать.

— Перепахать? — возмутился второй тракторист, Ефим Гонтов, круглолицый, с темно-серыми мечтательными глазами. — Зачем? Никогда от нас этого не требовали. А кто за нас выполнит норму? Ты?

— Не кипятись, — остановил его бригадир, — плохую работу не приму!

— Мы пашем не хуже, чем в других колхозах, — более спокойно заговорил Ефим. — Впервые слышу такие жалобы…

— Значит, плохие были хозяева, если принимали такую работу… — отозвался Илья. — Не буду срывать вам выполнение плана, только надо работать как полагается. Все же некоторые места надо будет перепахать.

— Это мы еще увидим, еще поторгуемся с тобой, — упрямился Зяма Мецнер.

— Заранее вас предупреждаю, ничего вы у меня не выторгуете, — решительно сказал Илья и ушел проверить, есть ли вода для заправки тракторов.

— Тяжелый человек наш новый бригадир, — издали услышал Илья. — Он нас замучает… Слишком горяч!

— Ничего, скоро ему надоест, увидите, что надоест… Он недавно стал бригадиром, потому так старается. Новая метла всегда чисто метет.

— Вы его не знаете. Он еще горяцее штанет, — предупредил Сендер Клафтер. — Это целовек, который никогда не уштает. Он никого не подгоняет, люди шами идут жа ним, цтобы не отштавать от него.

— Если это так, то вам придется крепко поднатужиться, — заметил тракторист, — мы вам не завидуем.

— Мы и тянемся за ним, — отозвался Сендер.

После того как бригадир сделал замечание трактористам, они начали пахать лучше. Илья дневал и ночевал в степи. Никто не знал, когда он приходит туда и когда уходит. Даже тогда, когда он на считанные часы уходил домой, душа его оставалась там. Он следил за малейшим ветерком, за каждым шевелением только-только распустившихся ростков, которые надо накормить, дать им силу для роста. Никто так не следил за тем, как всходит солнце и как оно заходит, с какой стороны подул ветер и что он нагонит — тучи, чтобы напоить землю, или принесет беспощадный зной, который высосет последние капли влаги из почвы, — предвестник засухи.

С каждым днем члены бригады и трактористы все больше привыкали к бригадиру, к его строгим требованиям, к его трудолюбию, которым он всех заразил. Они знали, что бригадир все до мелочей замечает, ничто не укроется от его глаз. Строго следит за тем, чтобы все было на месте, не валялось без толку, всюду был порядок. Вначале трудновато было выполнять его требования, но постепенно все вошло в привычку, и уже казалось, что иначе и быть не может.

— Случается ли, бригадир, что ты не замечаешь недостатков? — как-то раз добродушно спросил Ефим Гонтов.

— Бывает, что человек работает хорошо, но может еще лучше, — ответил Илья, — как же не сказать ему об этом. Понимаете, ребята, если бы я не был требовательным, делал вам поблажки, вы бы работали все хуже и хуже, а теперь должен вам признаться, что с каждым днем у вас все лучше и лучше получается…

Трактористам приятно было услышать наконец доброе слово от бригадира.

3

Зима была на носу, когда трактористы собрались уехать в МТС.

Илья попрощался с трактористами тепло, по-братски, перед отъездом даже выпил с ними по чарочке.

— Ну, братцы, вы, наверно, хотите, чтобы оценили ваш труд? — спросил Илья, взяв в руки стакан вина. — Кто, думаете вы, может оценить ваш труд?

— Конечно, в первую очередь бригадир, который с нами работал, — отозвался Зяма Мецнер.

— Нет, не он, — сказал Илья.

— А кто же? — в один голос спросили трактористы.

— Ну, правление, МТС, — пробовал угадать Ефим Гонтов.

После короткой паузы бригадир сказал:

— Урожай… Только по урожаю оценят ваш и наш труд.

Проводив трактористов, полеводческая бригада вернулась домой. В тот же день Илья получил письмо от Минны. Она писала, что все время ждала его приезда и уже потеряла надежду встретиться с ним.

Освободившись от полевых работ, Илья готов был поехать к ней, но задержали новые заботы бригады, и, только когда наступили холода, он наконец собрался в путь.

Вскоре вернулся домой, угрюмый, расстроенный.

Зельда сразу почувствовала, что с ним что-то неладно. Пыталась завести разговор о его поездке в родной город, о Минне, но он отмалчивался.

Как-то в минуты, когда Илья был в хорошем расположении духа, мать спросила:

— Что-то ты в последнее время загрустил…

— Это тебе кажется, мама.

— Я же вижу, что ты тоскуешь, сынок, места себе не находишь… Ну, скажи, что с тобой?..

— Ничего со мной не происходит.

— Почему ты ничего о Минне не рассказываешь? Вы поссорились? — пыталась вызвать его на откровенный разговор Зельда.

— Зачем ссориться?.. Просто она не хочет сюда ехать, вот и все.

— Так езжай ты к ней.

— Нет, не поеду, — решительно сказал Илья.

А письма, одно за другим, от Минны шли и шли. Илья читал их, перечитывал, долго писал ответ, рвал написанное и снова писал…

…Зима прошла быстро. Теплые ветры и ослепительно яркое солнце предвещали приход весны. Напоенные соками озимые зазеленели, ожили. Посев яровых и пропашных культур бригада Ильи Мегудина провела быстро. Пока появились всходы, они успели подкормить и прополоть озимые, которые быстро пошли в рост.

С первых дней весны установилась сухая, жаркая погода. Накаленная земля источала белое марево, которое переливалось в блеске солнечных лучей.

Осматривая каждый день молодые всходы, Илья щурясь поглядывал на небо: нет ли намека на облачко? Но небо было прозрачное, лазурно-чистое. На траве у дороги и на невспаханной земле в часы сильного солнцепека листочки начали сворачиваться. Это очень встревожило Илью, но хлеба, кукуруза, подсолнух и баштаны пока стояли свежие, будто напоенные соками, готовые выстоять под зноем в засуху.

«Дождика бы, хоть одного дождика, и мы спасены, — поднимая глаза к небу, думал Илья. — Хоть бы ветер не подул».

Через несколько дней земля стала трескаться и всходы начали вянуть. Это расстроило Илью так, что он даже почернел, как после болезни. Зельда, которая не видела его эти несколько тревожных дней, обомлела, когда он вошел в дом.

— Что с тобой, сынок? Посмотри на себя, на кого ты похож… Может, ты заболел? Скажи правду, что с тобой?

— Ты разве не видишь, мама, что творится? Хлеба горят! Мы столько сил положили, и все пойдет прахом.

Усталый и измученный ввалился в дом Авраам.

— Где ты пропадаешь?.. — спросил он у Ильи. — Я всю степь обошел. Не знал, что и думать…

— Как можно сидеть сложа руки, когда хлеба гибнут? Что делать, что делать? — Илья вынул из кармана несколько колосков и подал отцу.

Разглядывая растертые на ладони колоски, Авраам сказал:

— Они уже набирают молочную спелость. Еще немного, и они созреют…

— Потому-то я и тревожусь. Думаю, как спасти урожай. Ох, как нужен дождь… Только один дождь… и это бы нас спасло.

— Не падай духом, выстоит урожай, — утешал Авраам сына. — Ты отдохни немного, а я пойду.

— И я должен идти, меня люди ждут, — сказал Илья.

Зельда схватила его за руку, начала умолять:

— Отдохни хоть немного, ты ведь с ног валишься. Никуда я тебя не пущу!

Илья противился желанию матери, но сон его все же одолел. Присев на кушетку, он мгновенно заснул. Разбудил его страшный гул. Он подбежал к окну. На улице было темно. Вой ветра бил в уши, словно ножом полоснул по сердцу.

— Пропало, теперь уж все пропало! — воскликнул он.

Разбушевавшийся ветер рвал и метал, подымал клубы пыли.

— Боже праведный, гляди, что творится… Где отец? Может, он в поле? — начала беспокоиться Зельда.

Илья выбежал на улицу.

— Куда помчался, куда?! Посмотри, что кругом творится! — плачущим голосом кричала вслед мать. — Прошу тебя, вернись…

Неистовый ветер не давал Илье и шагу ступить.

«Вот напасть… Откуда это взялось на нашу голову?» — шептал Илья.

Он готов был ринуться на поединок с разъяренным зверем, который не переставал реветь и выть…

4

Едва немного утихло, Илья выехал в поле посмотреть, не нанес ли ветер урон урожаю. Еще издали он увидел полегшие ряды кукурузы и подсолнуха. Они лежали на земле где вырванные совсем, а где с оголенными корнями. Ближе к середине массива кукуруза и подсолнух стояли нетронутые. С трепетом в сердце он подошел к хлебам. Озимые только кое-где полегли. Илья вырвал пару колосьев, растер их пальцами, подумал: «Да, хлеба начинают созревать».

Он обошел пшеничное поле и, убедившись, что тут почти все в порядке, поспешил домой, чтоб сообщить всем радостную весть: хлеба целы и невредимы.

Навстречу ему на двуколке ехал отец. Еще издали увидев сына, Авраам крикнул:

— Ну, как там?

— Почти все уцелело.

— Неужели уцелело?

— Да, да! Все в порядке!

Из уст в уста по поселку передавали:

— В поле все уцелело!

Нарочным отправили в район экстренное сообщение:

«Ураган, который пронесся по нашей степи, урожаю колхоза имени Свердлова вреда почти не нанес. Только в некоторых местах полегли кукуруза и подсолнух. Хлеба мало пострадали».

Через несколько дней полеводческая бригада приступила к пробной уборке. Когда взвесили намолоченное зерно, то ни председатель, ни бригадир и никто из колхозников не поверили, что урожай такой высокий.

— Это, наверно, ошибка! — больше всех кричал Сендер Клафтер. — Давайте перевешим.

При повторном взвешивании получилось то же самое.

— Может быть, это только на маленькой площади… — высказал опасение Пиня Егес.

На следующий день бригада выехала убирать другой массив. Урожай был почти такой же: местами немного ниже, а местами чуть повыше.

Весть о высоком урожае в бригаде Ильи Мегудина молниеносно разнеслась по всей округе. На своей «эмке» приехал секретарь райкома партии и корреспондент районной газеты. Они зашли в правление и попросили вызвать бригадира полеводческой бригады.

Илья явился с поля загорелый, весь в пыли. Улыбаясь, секретарь взглянул на Илью, спросил:

— Вы бригадир полеводческой бригады?

— Да, я.

— Поздравляю вас и вашу бригаду с большим успехом, — торжественно приветствовал Илью секретарь, пожимая его руку. — Расскажите нам, пожалуйста, как вы добились такого урожая?

— Это какое-то чудо, — вмешался Авраам, — чудо из чудес… После невзгод, какие мы пережили, трудно было поверить, что мы вообще соберем какой-то урожай…

— Чудес, товарищ Мегудин, не бывает. Не наговорами, а руками бригадир и его бригада заколдовали землю, — сказал секретарь райкома. — Так расскажите нам, товарищ бригадир, как вы добились таких успехов.

— Трудом, упорным трудом, — коротко ответил Илья.

— Это понятно, — согласился секретарь, — но как вы организовали работу? Какие агротехнические мероприятия применяли?.. Хорошие, трудолюбивые люди есть во многих колхозах, но таких урожаев они не снимают… Тридцать восемь центнеров с гектара в наших условиях — явление небывалое.

— Я сам не ожидал, что получим такой урожай… Наша бригада все сделала, что было в наших силах, чтобы земля дала как можно больше хлеба.

— Все же, конкретно, что вы сделали, чтобы добиться такого урожая? Расскажите, пожалуйста, поподробней, — попросил корреспондент. — Мы хотим все это рассказать читателям нашей газеты… Наверное, многие бригадиры полеводческих бригад захотят последовать вашему примеру, им надо рассказать, как вы работали. С чего вы начали, какие трудности были у вас, как вы их преодолели.

Илья не знал, с чего начать.

— Кажется, легче работать, чем отвечать на столько вопросов, — сказал он.

— Конечно, получить такой урожай — дело не легкое: много самоотверженного труда вы вложили, большие трудности преодолели, большое упорство проявили, чтобы побороть стихию. Но для этого требуются знания, опыт. Пожалуйста, расскажите нам об этом.

Постепенно у бригадира развязался язык: он начал рассказывать, как расставлял силы во время сева и уборки, как преодолевал возникшие препятствия. Говорил он тихо, спокойно, с юмором. Корреспондент задавал все новые и новые вопросы, записывая ответы в блокноте. Затем начал выяснять подробности из жизни Ильи и его отца — председателя колхоза. Отвечать на эти вопросы помогали присутствовавшие здесь члены бригады.

Секретарь райкома во время беседы корреспондента с бригадиром разговаривал с председателем колхоза. Под конец он подвел некоторые итоги:

— Высокий урожай, который получила бригада Мегудина, — важное явление не только для вашего колхоза. Бригада доказала, каких успехов мы можем достичь, если будем как полагается обрабатывать наши поля… Она получила урожай с пятнадцати гектаров по сорок два центнера и на сорока — по тридцать восемь при среднем урожае колхоза девятнадцать центнеров с гектара. И это, конечно, немалый урожай. И я, дорогие товарищи, хочу спросить вас: сумеете ли вы получить рекордный урожай на большей площади?

Илья молча смотрел на своих людей, будто спрашивая их: «Справимся ли с такой задачей?»

— Попробуем, — ответил он уверенно.

5

В местных и даже в центральных газетах появились статьи о небывалом для этих мест урожае в бригаде Мегудина. В колхоз приезжали председатели, бригадиры и другие работники сельского хозяйства, чтоб выяснить, как здесь добились такого успеха. Райком партии решил рекомендовать Илью Мегудина председателем одного из соседних колхозов.

— Илья вырос у нас, и мы его никому не отдадим! — раздались голоса. — Мы его воспитали, он пережил с нами все невзгоды и должен и впредь работать здесь.

Когда Авраам узнал, что Илью хотят забрать отсюда, он поставил перед правлением вопрос, чтобы его освободили от обязанностей председателя колхоза и, если народ желает, выбрали вместо него Илью.

— Мне уже трудно стало работать, — сказал Авраам. — Я неоднократно обращался к вам с этой просьбой… Когда Илья стал бригадиром, я еще тогда предупредил, что мне неловко оставаться председателем, но правление не посчиталось с этим. Я думал, что это временное явление: Илья молод, он вот-вот уедет учиться… А теперь, поскольку его рекомендуют возглавить соседний колхоз, лучше, если пожелаете, он здесь останется вместо меня… Здесь он вырос, тут его все знают и он всех знает, здесь он сможет принести больше пользы, чем в другом месте.

Правление единодушно приняло предложение Авраама и решило обратиться в райком партии с просьбой поддержать решение членов колхоза имени Свердлова и оставить Илью на месте.

Было это в разгар уборки урожая. Поэтому Илья не смог принять дела от отца, да и прервать работу в своей бригаде тоже не мог, и пока все шло по-старому. Но Илья уже почувствовал, что на его молодые плечи лег большой груз, многие заботы. Теперь он должен будет отвечать не только за свою бригаду, но и за весь колхоз, за все его хозяйство, за всех людей. Новые заботы пробудили в нем свежие силы, в голове рождались все новые и новые планы. А пока он обдумывал, с чего начать, как сделать первые шаги.

Прежде всего он решил побывать в окрестных колхозах и посмотреть, как они работают, есть ли у них какие-либо новшества и можно ли что-нибудь из этого позаимствовать.

По пути Илья решил завернуть к Лизе. С тех пор как она зимою, в канун Нового года, во время переписи скота, появилась у них в колхозе имени Свердлова, он не переставал думать о ней. Вспомнил, как она пришла в их дом. Это было утром, во время завтрака. Как бы снова зазвучало в ушах ее приветствие: «Здравствуйте!» Он поднял глаза и увидел ее — в сером пальто с белым меховым воротником, в шерстяной вязаной шапочке, из-под которой выглядывали черные как смоль косички. Ее круглое, полное лицо зарумянилось.

— У вас имеется скот? — спросила она.

— Да. У нас корова и телка, — ответила Зельда. — Что вы стоите, заходите…

Девушка вошла в дом, села за стол, разложила ведомость.

— По решению правительства проводится перепись скота… Как ваша фамилия? — спросила она.

— Мегудин.

— Имя, отчество хозяина?

— Авраам Давидович.

— Значит, у вас корова и…

— И телка, — ответила Зельда, — но она принадлежит сыну, Илье Абрамовичу.

— Он с вами живет или у него своя семья?

— Какая разница? Это его телка. Он ее вырастил. Семьи у него еще нет, но, надеюсь, будет.

— Ну хорошо, — девушка записала все в ведомость.

Илья смутился, ему было неловко от слов матери: он, комсомолец, в глазах девушки, наверное тоже комсомолки, выглядел собственником.

— А разве наш сын не может иметь свою телку? Разве это грех? — словно читая мысли сына, продолжала Зельда.

Девушка пристально посмотрела на Илью, их глаза встретились.

— Вы уже вписали в ведомость мою телку? — шутливым тоном спросил Илья.

— А как же, записала, — ответила она в тон ему.

— Как видите, я увеличил поголовье нашей страны почти на корову…

— Вы, конечно, сделали доброе дело, — ответила девушка, вкладывая ведомость в папку.

Она уже собралась уходить, но почему-то задержалась. Зельда заметила, что девушка не очень торопится и Илья, который всегда спешит, спокойно сидит и беседует с нею.

Зельда отошла в сторону, чтобы не мешать им, и, не спуская с них глаз, старалась уловить, о чем они разговаривают. Ей хотелось подойти к столу и угостить гостью, но прервать их разговор долго не решалась. Наконец, улучив момент, она подошла и спросила:

— Может, выпьете стакан чаю и немного закусите?

— Спасибо, я уже завтракала, очень спешу.

Все же Зельда подала яичницу, масло, чай, нарезала свежего хлеба.

Илья уже позавтракал, но выпил чаю с девушкой. Она поблагодарила Зельду за угощение и, попрощавшись, ушла. Илья пошел за нею.

В окно Зельда видела, что они остановились у палисадника и долго еще беседовали.

«Никак не расстанутся, — подумала Зельда. — Может быть, это его судьба».

Она переживала, что с тех пор, как Илья расстался с Минной, он ни с кем не встречался и его молодые годы проходят в непрерывном тяжелом труде.

В тот вечер Илья пришел поздно.

— Где ты был, сынок, так долго? — спросила мать.

— Задержался, — неопределенно ответил Илья.

— Папа сказал, что видел тебя около фермы с какой-то девушкой. Это та самая, что скот переписывала?

— Да, я ее провожал.

— Она откуда? Из района?

— Нет, из Ратендорфа.

— Хорошая девушка, видать, вежливая, обходительная. Зельда заметила, что сыну приятна была ее похвала.

Через пару дней Илья поехал в Ратендорф. Вернулся домой радостный, глаза его сияли. Матери сказал, что был у Лизы.

С этого дня Илья зачастил к девушке: то проездом завернет в Ратендорф, то специально выберется к ней. О своих встречах он не всегда рассказывал, но мать догадывалась, что Лиза ему по душе, он тянется к ней.

…Когда появилась статья о рекордном урожае бригады Ильи Мегудина, отовсюду посыпались письма и поздравления, но Лиза ни словом не откликнулась.

«Не иначе, что-то с ней случилось», — встревожился Илья и отправился к ней, но дома ее не застал.

«Значит, она не больна». Успокоившись, Илья завернул в правление колхоза.

Председатель, высокий широкоплечий мужчина, увидев Илью, громовым басом воскликнул:

— Вот это гость! Какими судьбами?

Обняв его, он долго жал своей крепкой ладонью руку Ильи и без конца повторял:

— Ты, парень, молодец!.. Молодец!.. Тебе можно только позавидовать.

Он усадил Илью за свой стол, засыпал вопросами:

— Верно ли, что ты сам отсчитал по сорок миллионов отборных зерен на каждый посеянный гектар и что в этом секрет твоего рекорда?.. Не можешь ли ты, Илья, сказать, какой сорт ты высеял?

Илья не успевал отвечать на вопросы, а председатель задавал все новые и новые. И в это время в правление вбежала взволнованная Лиза.

— Кого я вижу! — воскликнула она изумленно.

— Вы что, знакомы? — спросил председатель Илью.

— Конечно, знакомы, — ответил Илья, смутившись.

— Кто не знает нашего зоотехника. Она во всем нашем округе известна! — хвастливо сказал председатель.

— Извините, пожалуйста, Михаил Львович, — резко оборвала его Лиза. — Вы мне очень нужны.

— Что случилось? Вы же видите, какой дорогой гость у нас… Может быть, можно подождать?

— Нет, нет! Понимаете, телка заболела…

— Ну так что?

— Подозревают, что болезнь инфекционная…

— Инфекционная! — воскликнул председатель тревожно. — Еще этого нам не хватало! До сих пор бог миловал, ни одного эпидемического заболевания у нас не было.

— Не знаю, может быть, обойдется, нужна срочная помощь ветеринара. Ответственность на себя не хочу брать.

— Что ж, надо немедленно послать за ветеринаром. Извините, пожалуйста, товарищ, — взглянув на Илью, сказал председатель. — Я быстренько отправлю машину за ветеринаром и сразу же вернусь.

— А мы с товарищем Мегудиным пойдем на ферму, — предложила зоотехник. — Хотите?

— Пойдем, пойдем, — согласился Илья.

По дороге их нагнал почтальон. Он вынул из сумки газету и, отдав ее Лизе, сказал:

— Получите!

На первой странице крупными буквами было напечатано: «Что показал рекордный урожай бригады Ильи Мегудина».

— Вот каким известным стал Илья Мегудин, — сказала Лиза, указывая на статью в газете. — Ну, теперь загордишься!

— Чем? Кто захочет, может этого добиться.

— Видишь, не у всех получается. А ты даже не счел нужным со мной поделиться… Я на тебя очень обиделась.

— За что? За то, что я не шумел, заранее не хвастался… Кто знал, что у нас получится такой результат? Сами не знали.

— Ты не сказал мне, когда все уже было известно. Так не поступают настоящие друзья. Поэтому я тебя и не поздравила, решила, что ты загордился…

— Как ты могла такое подумать?

Когда они подошли к ферме, председатель их уже поджидал.

— Машина за ветеринаром ушла, — сообщил Михаил Львович. — Где больная телка? Пойдемте туда.

— Она в изоляторе.

Увидев в руках Лизы газету, председатель спросил:

— Почта уже была? Это сегодняшняя?

— Да, сегодняшняя, — Лиза отдала ему газету.

— Опять статья о рекорде Мегудина… Глядите, не перестают писать о вас. Орел!

— Скоро и о вас напишут, обязательно напишут, не о полеводах, так о животноводах или о чем-то другом. У вас же тоже есть такое, о чем можно и нужно написать.

6

Авраам с нетерпением ждал сына. Тот рано утром уехал по делам в соседний колхоз и почему-то долго там задерживался. Авраам то и дело подходил к окну и выглядывал на улицу. Когда наконец-то к правлению подкатила колхозная двуколка, он выбежал на крыльцо и, прежде чем Илья успел остановиться, закричал:

— Тебя направляют в Москву! Слышишь, сынок, в Москву!

Илья соскочил с двуколки и, недоуменно пожимая плечами, спросил:

— В Москву? Кто меня направляет в Москву? Откуда ты это взял?

— Приезжал представитель райкома и просил передать, что тебя посылают на совещание в Кремль…

Весть о том, что Илья поедет в Москву, разнеслась по всему поселку. Когда они с отцом вошли в дом, там уже было полно людей. Все горячо поздравляли его.

— Будешь в Москве, — напутствовал его Попелюха, — расскажи там о нас, о нашей работе, как нам трудно было осваивать дикую степь…

— Илья и сам знает, что говорить, — перебил его Пиня Егес. — Башка у него варит… Он расскажет, кем мы были и кем стали.

Зельда прислушивалась к разговорам, и лицо ее светилось от радости, а на глазах проступали крупные росинки слез. Вместе с Авраамом она радушно встречала гостей.

— Заходите, заходите, пожалуйста… — приглашали они входящих.

— Разве вы могли мечтать о том, что вашего сына — сына бедного балагулы — пригласят в Москву, в Кремль, вместе со знатными людьми всей страны, — не переставал удивляться Пиня Егес.

— Илья это честно заслужил, — сказал Попелюха.

Долго еще собравшиеся высказывали свои соображения о предстоящем совещании в Кремле.

Радостную весть омрачила мысль: в чем проводить сына в дорогу, ведь в такой убогой, видавшей виды одежде нельзя ехать в Москву. Давно уже Зельда просит Илью зайти с ней в магазин, чтоб купить ему хоть какой-нибудь костюм.

— Ты выступаешь на собраниях, совещаниях, тебя слушают люди, а ты так одет… Нехорошо! — говорила она ему.

— Не беспокойся, мама, успеем. Не могу сейчас, полевые работы в самом разгаре, минуты свободной нет, — всегда отвечал он.

Такие разговоры Зельда заводила особенно усердно, когда увидела, что Илья начал заглядываться на Лизу.

— Как ты можешь приезжать к девушке в таком виде? — упрекала она сына. — Неужели тебе не стыдно?

— Ну, погоди еще немного, мама. Освобожусь, и мы с тобой поедем… — обещал Илья.

Он откладывал покупку костюма с зимы на лето, с лета на зиму. Но теперь, когда ему предстояла почетная поездка в Москву, Зельда решила во что бы то ни стало купить для него костюм. А тут, как назло, в магазине ничего подходящего не оказалось.

— Может быть, он в Москве что-нибудь купит, — предложил Авраам.

— Нет, в таком виде я его из дому ни за что не выпущу, — заявила Зельда. — Из-под земли надо достать…

И вдруг ее осенило.

— Знаешь, что я придумала, — неуверенно начала она, — только не смейся, пожалуйста…

— Ну скажи, что, что ты придумала? — заинтересовался Авраам.

— Мы сошьем ему костюм из… из суконного одеяла!

— Ну, ты просто умница! Мне бы это никогда в голову не пришло, — отозвался Авраам. — Только кто сошьет костюм? Здесь портных-то нет… и швейную машину найдем ли…

— Говорят, что Сендер Клафтер и Пиня Егес когда-то учились шить, — сказала Зельда. — Если они согласятся, я смогла бы им помочь.

Авраам отправился к Клафтеру, постучал в окно.

— Цто шлучилошь? — спросил Сендер, выйдя на крыльцо.

— Говорят, ты когда-то был портным?

— Какой я портной, ты же жнаешь, што я был балагулой. Правда, я немного уцилшя, но вше забыл. Вше же иголку могу держать в руках. А зацем тебе портной?

— Илье костюм надо срочно сшить. Он едет в Москву!

— Тогда обратитешь к Пине Егешу. Он был парижшким портным, а я, ешли нужно, помогу. Когда мне прийти?

— Сейчас. Прямо сейчас.

Когда Авраам вернулся домой вместе с Пиней, Зельда и Сендер Клафтер со всех сторон рассматривали одеяло и прикидывали, выйдет ли из него костюм.

— А вот и наш парижский портной, — сказал Авраам, указывая на Пиню. — Оказывается, он во время мировой войны сшил одному полковнику мундир.

Пиня выложил на стол иголки, нитки, ножницы, кусочек мела и попросил Зельду приготовить утюг. Затем надел очки и принялся осматривать одеяло. Когда в комнату вошел Илья, Пиня снял с него мерку, и работа закипела.

Всю ночь Егес мастерил костюм со своими двумя подмастерьями. Наутро, когда Илья, по обыкновению, собрался пойти в правление, его остановил Пиня:

— Одну минуточку, давай примерим костюм. А то тебя потом сюда не затащишь, и мы не успеем закончить.

Увидев, что костюм сидит на Илье хорошо, он прищелкнул языком и запел известную песню портных:

Стежок, стежок и два стежка.

Как сахар жизнь моя сладка.

Нет иглы иль есть игла,

Хороши мои дела.

Песню подхватил Сендер Клафтер:

В руки я беру иголку,

Шью и шью, да вше беж толку*.

— Почему без толку? Ведь уже заканчиваете, — сказала Зельда.

— Это же песня, — отозвался Пиня Егес.

Вечером, когда Илья вернулся домой, костюм был готов.

— Ну, что ты скажешь? — спросил довольный Пиня. — Настоящий мундир, не хуже, чем у того полковника. В таком костюме и в Кремле не стыдно показаться.

До отъезда оставались считанные часы, но Зельда не переставала суетиться. Она что-то утюжила, зашивала, укрепляла пуговицы и укладывала чемодан. Не забыла положить даже иголку с ниткой.

— Хватит, мама, ведь уже все готово, отдохни немного, — говорил ей Илья.

Когда машина тронулась с места, Зельда крикнула вдогонку:

— Приедешь в Москву, не забудь написать нам… Будь осторожен, там ведь много машин…

— Хорошо, хорошо, мама, не беспокойся…

…На вторые сутки поезд прибыл в Москву. Выходя из бурлящего вокзала, который был переполнен гомоном уезжавших и приезжавших пассажиров, Илья сразу почувствовал ритм большого города с бесконечным потоком людей, грохотом быстро мчавшихся автобусов, троллейбусов, машин, звоном трамваев. Ему казалось, что закованная в асфальт земля, опоясанная рельсами, дребезжит от нарастающего гула и грохота, как во время бури или шторма.

Илья поднял глаза, хотел увидеть солнце, но оно спряталось где-то за многоэтажными домами.

— Садитесь, товарищи, — сказал один из тех, кто встретил делегатов, указав на автобус.

Все заняли свои места, и автобус тронулся.

— Смотрите, сколько народу, сколько машин, — сказал кто-то, глядя в окно.

— Да, жизнь здесь бьет ключом… — отозвался другой.

Автобус подъехал к многоэтажному серо-желтому зданию, на фасаде которого была вывеска «Гранд-отель». Отсюда виднелись позолоченные башни Кремля.

На следующий день утром, после завтрака, делегаты пошли на открытие совещания. Вскоре перед их глазами во всей своей красе предстала величественная Красная площадь.

От сознания, что он ступает по легендарной площади, сердце Ильи забилось сильнее.

Посланцы — хлеборобы нашей страны — задержались у Мавзолея Ленина.

— Ленин… Ленин, — услышал он шепот делегатов.

Молча они прошли мимо Мавзолея и повернули к Спасским воротам, откуда направились к белокаменному дворцу, в котором должно было открыться совещание. Мегудин на минутку задержался у высокой массивной двери с причудливыми, вырезанными из орехового дерева орнаментами и вместе с делегатами поднялся по мраморным светло-серым ступенькам лестницы, которая вела в вестибюль. Когда Илья вошел в просторный зал, мощный поток света переливающихся всеми цветами радуги хрустальных люстр ослепил его, словно степное крымское солнце с синим небосводом перенеслось сюда. С затаенным дыханием он начал осматривать зал, стены и потолок, которые были окаймлены мозаикой из драгоценных камней. Очарованный увиденным, Илья стоял и вглядывался в волшебную красоту Кремлевского дворца.

В торжественной тишине раздался голос председателя, объявившего об открытии совещания колхозников-ударников.

…Совещание в Кремле, на котором было много сердечных встреч и интересных сообщений, продолжалось четыре дня. Здесь Илья получил возможность взвесить свою работу и труд своей бригады на строгих весах, измерить его мерой в масштабе успехов всей страны. Ему стало ясно, как мало и ничтожно содеянное им по сравнению с тем, что рассказывается здесь, и решил, что, наверное, поэтому никто и не вспоминает о его рекордном урожае.

В конце совещания, после заключительного слова докладчика, председатель объявил, что Центральный Комитет партии и Всесоюзный Центральный Исполнительный Комитет решили наградить ряд передовиков сельского хозяйства. К трибуне подошел секретарь ВЦИКа, вынул из папки несколько листков бумаги и начал вызывать награжденных на трибуну. Каждая вызванная фамилия сопровождалась бурными аплодисментами.

Неожиданно для себя Илья услышал: «Мегудин Илья Абрамович — председатель колхоза имени Свердлова Курманского района, Крым, награжден орденом Ленина».

Илья встал. Зал гремел от аплодисментов… Как в степи во время засухи, когда растения тоскуют по капле влаги, а потом вдруг зашумит теплый летний дождь и все оживает, так и в его душе заклокотала радость, когда он шел по шумному рукоплещущему залу к трибуне, чтобы получить высшую награду страны — орден Ленина.

Когда Калинин прикрепил орден к лацкану его пиджака, Илья вспомнил наказ членов своей бригады: «Расскажи там, кем мы были и кем стали».

Михаил Иванович жал ему руку, а зал неистово гремел от аплодисментов. Илье казалось, что во дворце стало еще светлее, еще ярче засверкали светильники и люстры.

— Обещаю работать еще лучше, постараюсь оправдать столь высокую награду!.. — как клятва вырвалось у него из груди.

Илья сам не знал, как он набрался смелости выступить на встрече участников совещания с руководителями партии и правительства. Он не мог не высказать то, что его волновало, не давало покоя.

С юношеским задором попросил слова и запальчиво сказал:

— Считаю нужным обратить ваше внимание на то, что в колхозах, где выращивают хороших лошадей, почти всех их забирают для армии, а там, где похуже, они остаются в хозяйстве. Мне кажется, что такое положение не стимулирует выращивание хороших лошадей в колхозах.

— Правильно!.. Совершенно правильно… — раздались голоса.

Кончив говорить, Илья почувствовал на себе строгий, проницательный взгляд Сталина и долго не мог прийти в себя.

После встречи с руководителями партии и правительства участники совещания разбрелись по просторным залам дворца. В одном из них, около массивной колонны, на которой золотыми буквами были высечены имена многих героев, вошедших в историю России, Илья остановился посмотреть картины, воплощающие исторические легенды и былины.

Когда Илья повернул в вестибюль, к нему подошел высокий мужчина в очках и спросил:

— Вы Илья Абрамович? Мегудин?

— Да.

— Вы из Крыма, Курманского района?

— Да.

— Я председатель Комзета[9], — представился он. — Товарищ Калинин поручил мне передать вам, что он приглашает вас завтра, в двенадцать часов дня, в свою приемную на Воздвиженке.

— Меня?

— Да, вас, — подтвердил председатель Комзета. — Вы знаете, как добраться на Воздвиженку? Это возле Александровского сада.

— Не беспокойтесь, найду, — ответил Илья. Он попрощался с председателем Комзета и ушел к себе в гостиницу.

Всю дорогу он не переставал думать о встрече с Калининым. Зачем он приглашает к себе? О чем хочет говорить?..

Илья вспомнил, что Калинин побывал в еврейских переселенческих колхозах Крыма и, наверное, поинтересуется, как идут там дела. Всплывали все новые и новые предположения, о чем он может спросить.

На следующий день в назначенный час Илья вошел в приемную Калинина и неуверенно спросил секретаря:

— Товарищ Калинин пригласил меня сегодня…

— Как ваша фамилия?

— Мегудин.

— Пожалуйста, подождите немного, сейчас выясню.

Секретарь зашел в кабинет Калинина и, вернувшись, сказал:

— Михаил Иванович освободится и примет вас.

Прошли считанные минуты, Калинин широко раскрыл двери своего кабинета и сказал:

— Пожалуйста, товарищ Мегудин, заходите.

Илье показалось, что живой Калинин сошел с портрета, который он так много раз видел в школе, на стенах клуба и в книгах. Он предстал перед Ильей — простой, задушевный, с добродушной улыбкой.

— Садитесь, товарищ Мегудин, — гостеприимно показал Калинин на кресло у своего стола. — Расскажите, как живете, что делается у вас в колхозе?.. Изо всех награжденных орденом Ленина вы, кажется, самый молодой. Сколько вам лет?

— Двадцать два года.

— Ну вот, к двадцати двум годам вы уже заслужили такую высокую правительственную награду… В ваши годы знаете какую награду я получил? Каторгу… Нелегко было завоевывать новую жизнь. Наше государство нуждается сейчас в хлебе, сырье и во всем, что вы, хлеборобы, даете народу. Вот почему мы так высоко ценим ваши старания — добиться больших урожаев на колхозных полях.

Калинин, слегка наклонившись и внимательно глядя на Мегудина, спросил:

— Значит, вы теперь председатель колхоза? А до этого что делали?

— Мне было тринадцать лет, когда мы переселились в крымские степи, и с тех пор я работаю в сельском хозяйстве. Когда у нас в поселке был создан колхоз, я стал бригадиром — полеводом.

— Какие урожаи снимали раньше? И какие теперь?

— Как когда, в зависимости от погоды. Когда были дожди, снимали по пятьдесят — шестьдесят пудов с десятины, а в засушливые годы даже посевного материала не собирали.

— Вы не знаете, какие урожаи на этой земле были при помещике?

— Не знаю. Но какой урожай мог быть, если лемех плуга даже не касался этой земли… Рассказывают, что весной, бывало, несколько холопов выходили с полными торбами пшеницы за плечами и разбрасывали зерно по полю, потом выгоняли отары овец, которые втаптывали семена во влажную землю… Эту запущенную, затвердевшую землю нам пришлось поднять, обработать; несмотря на постоянные суховеи и засухи, мы получаем неплохие урожаи…

Калинин внимательно выслушал Мегудина, сказал:

— Среди евреев всегда были искусные мастера-ремесленники, трудящиеся, которые тянулись к земледелию, но царское правительство загнало их в черту оседлости и не допускало к полезному труду… Советская власть с первых же шагов положила конец национальному угнетению неравноправных при царизме народов… и создала все условия для их развития.

— Еще во время гражданской войны мой отец и другие извозчики из Гомеля мечтали о клочке земли. Наладилась жизнь в стране, они написали вам письмо и просили помочь им осуществить их чаяния, как сейчас помню тот день, когда получили ваш ответ… Мой отец и другие извозчики стояли у вокзала в ожидании пассажиров, а я босиком в мороз побежал сообщить им эту весть.

— Переселить десятки тысяч еврейских семей в то время было большим государственным делом… Вначале им было нелегко приспособиться к новым условиям жизни, они преодолели много трудностей, но выстояли. Теперь евреи обрабатывают землю не хуже других и успешно строят свою новую жизнь.

— В старое время — более ста пятидесяти лет тому назад — на юге Украины были созданы еврейские земледельческие колонии. Рассказывают, что предки колонистов, насильственно высланные царским правительством из западных губерний России в южные степи Украины, долго не могли приспособиться к новым условиям жизни и в большинстве своем погибали в пути и на местах от голода и эпидемий. А мы буквально за несколько лет в этой безводной степи стали на ноги, потому что Советская власть нам во всем помогла.

— Это замечательные плоды ленинской национальной политики… — заговорил Калинин, но его прервал телефонный звонок.

Михаил Иванович снял трубку, лицо его стало сосредоточенным.

— Да, да, верно, совершенно верно.

Когда Илья услышал слова: «Он сейчас у меня… Да, доводы обоснованные», — он понял, что речь идет о его вчерашнем выступлении.

— До свидания, Семен Михайлович, — закончил разговор Калинин.

Илья догадался, с кем говорил Михаил Иванович.

— Звонил Семен Михайлович Буденный. Сталин предлагает, чтобы ВЦИК принял постановление о порядке сдачи колхозами лошадей для нужд армии. Значит, вы правильно поставили этот вопрос. Надо поощрять тех, кто выращивает хороших лошадей.

— Очень хорошо… Это очень важно! — обрадовался Илья.

— Такое постановление будет принято, — заверил Калинин. — А теперь скажите, в чем вы нуждаетесь?

— В первую очередь нам нужна вода… Без воды наше хозяйство не может развиваться.

— Понимаю, что в крымских степях вода — вопрос жизни. Поговорю об этом с председателем Комзета, и вместе подумаем, как вам помочь.

Прощаясь с Мегудиным, Калинин пожелал колхозникам новых успехов в их работе.

7

Авраам Мегудин отправился в райцентр по делам, которые поручил ему перед отъездом Илья. Недалеко от соседнего поселка он поравнялся со всадником, который остановил его:

— Куда вы едете в такую пору? У вас там, наверное, праздник в самом разгаре?

— Праздник? Какой праздник?

— Вы что, радио не слушаете?

— Нет, почему же, каждый день слушаю. А что случилось?

— Как же это вы пропустили такую новость?.. Ваш председатель, кажется, сейчас в Москве, на этом, как это… собрании, что ли? Ну, в общем, куда съехались передовые колхозники.

— Ну и что?

— Как — что? Сегодня сообщили, что Илью Мегудина из колхоза имени Свердлова наградили орденом Ленина.

— Как? Вы сами это слышали?

— Ну да…

Эта новость так потрясла Авраама, что он с минуту стоял на месте, не зная, что ему делать — ехать ли дальше или вернуться домой. Немного придя в себя, он развернул двуколку и, стеганув лошадь, помчался обратно. Ему хотелось поскорее сообщить новость Зельде, детям и всем, с кем работал Илья.

Проехав немного, он приостановил лошадь.

«А может быть, это не так? — подумал он. — Может, это какой-то другой Мегудин? Но ведь сказали, что из колхоза имени Свердлова…»

Авраам снова погнал лошадь домой. Когда он въехал к себе во двор, лошадь была вся в мыле. Авраам быстро соскочил с двуколки, увидел Зельду, стоявшую на крыльце, и подбежал к ней.

— Ты слушала радио?.. — запыхавшись, спросил он.

— Что случилось, Авраам, почему ты вернулся? Чем ты так взволнован? — забеспокоилась Зельда.

— Говорят, по радио передали, что нашего Илью наградили орденом…

— Что ты говоришь!.. Орденом?..

Прибежали Попелюха и Егес. Перебивая друг друга, они восклицали:

— Поздравляем! Поздравляем! Илью орденом наградили!

— Это правда? — спросил Авраам.

— Я своими ушами слышал, что Мегудина Илью Абрамовича — председателя колхоза имени Свердлова — наградили орденом Ленина! — выпалил Попелюха. — Ясно? Может ли быть другой такой Илья Мегудин?..

— Это он, наш председатель, наш Илья! — захлебываясь от радости, подхватил Пиня Егес.

К Мегудиным начали собираться стар и млад. Женщины обнимали Зельду, целовали ее, мужчины поздравляли Авраама, Зельду и друг друга.

— Такая радость… Такая честь для родителей, для всех нас… Когда он уже приедет? Ох и будет праздник у нас, всем праздникам праздник!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

В поселке Новые Всходы с нетерпением ждали возвращения Ильи Мегудина из Москвы, чтобы достойно встретить его и поздравить с высокой наградой. Готовились торжественно отметить это событие и в районе, но Илья никому не сообщил, когда вернется домой.

На маленький полустанок поезд пришел поздно ночью. Единственный фонарь, висевший рядом с медным станционным колоколом, тускло мерцал, едва освещая платформу. Кругом было тихо и безлюдно.

Поезд постоял с минуту, паровоз, выпустив клубы пара, загудел, сотрясая, тревожа ночную мглу, и пошел дальше, а Илья, оглядываясь, будто искал кого-то, направился к выходу, надеясь найти попутную машину или подводу, на которой можно будет добраться домой. И вдруг он увидел отца, который, запыхавшись, озираясь вокруг, бежал по платформе. Илья пошел ему навстречу.

— Илья, Илюша! Наконец-то приехал! — воскликнул Авраам, обнимая и целуя сына. — Почему не сообщил, когда приедешь? Несколько дней подряд выезжаем к поезду, машину высылали, а тебя все нет да нет.

— Зачем меня встречать? Что я, сам дорогу не найду? Зачем надо было гнать машину, людей отрывать от работы? — сердился Илья.

— Илюша, ведь люди ждут тебя, волнуются, хотят скорее увидеть тебя, услышать новости.

— Я почти за час до отхода поезда не знал, успею ли справиться с делами и смогу ли выехать, — оправдывался Илья. — Мог ли я известить?..

Он положил на двуколку чемодан, и они тронулись в путь. Доро́гой Илья спросил:

— Как мама, сестры, братья? Какие новости в колхозе?

— У нас-то все по-старому… Что может быть особенного? Вот ты расскажи, ты много видел, много слышал. В Москве побывал, в Кремле… Своими глазами видел наших руководителей. В Москву, в Кремль на совещание посылали ведь заслуженных, достойных людей. Значит, ты встречался с умными людьми, слушал их, говорил с ними. Узнал что-то новое, поучительное…

— Да, много умных людей видел и слышал. Даже с Калининым говорил…

— С самим Калининым? Неужели? Ты сам подошел к нему?

— Он мне велел прийти к нему в приемную.

— Откуда он тебя знает?

— Руководители партии и правительства устроили прием для участников совещания, ну и я там взял слово…

— Ты выступил? И после этого Калинин тебя вызвал? Молодец, не оробел перед такими большими людьми. О чем таком, сынок, говорил, что Калинин заинтересовался? Он хоть помнит, что был у нас в переселенческих поселках?

— Помнит, все помнит. Он даже спросил, как мы живем, в чем нуждаемся…

— Ну, ты ему сказал?..

Илья сбивчиво, кратко рассказал о совещании в Кремле и успел сказать всего несколько слов о встрече с Калининым, как двуколка подкатила к дому.

…Ожидая сына, Зельда в эту ночь глаз не сомкнула. Вот уже пятый день, как у нее тревожно на душе. Совещание в Кремле кончилось, а от сына ни слуху ни духу. С того дня, как Илья вместе со всеми посланцами колхозов находился в Кремле, она ни на минуту не отрывалась от радио, перечитывала газеты, надеясь что-нибудь услышать или прочитать о сыне. Все, что говорилось по радио и писалось в газетах, казалось ей, было о нем, о его колхозе.

Сердце ее дрогнуло, когда радио принесло радостную весть о высокой правительственной награде, которой он удостоился. С этой минуты она жила одной мыслью: скорее увидеть его здоровым и счастливым. И теперь, услышав тарахтенье колес въехавшей во двор двуколки, Зельда побежала к наружным дверям. Она не успела еще спросить: «Кто там?» — как до ее ушей донесся стук и сразу раздался голос Ильи:

— Открой, мама, это я.

— Наконец-то, — едва сдерживая волнение, молвила Зельда.

Дрожащими руками она открыла дверь. Увидев сына на пороге, Зельда прижала его к груди, долго целовала и тихо промолвила:

— Радость моя, гордость наша… Мы ведь ждем тебя уже пятый день, еле дождалась тебя! Ведь собрание, или как это там называлось, в Кремле уже давно закончилось! Почему ты так долго задержался?

— Дела были, пришлось похлопотать кое о чем. День за днем откладывал отъезд… До последнего часа не знал, когда смогу выехать, потому и не сообщал, когда приеду.

— А мы так волновались, не знали, что и подумать…

Зельда зажгла свет. Илья вошел в столовую, поставил чемодан и снял пальто. На лацкане костюма, который шил «парижский портной» Пиня Егес вместе с подмастерьем Сендером Клафтером, сверкал орден Ленина.

— Это он, тот самый ордер? — спросила Зельда, подойдя к сыну.

— Не ордер, а орден, — осторожно поправил Илья мать.

Поставив лошадь и двуколку на место, вошел Авраам.

— Ты видел?! — кинув ликующий взгляд на орден, спросила Зельда.

— Это дают большим героям… — горделиво сказал Авраам.

— А разве Илья наш не заслужил эту награду? Смотрю я на него и радуюсь, горжусь нашим сыном. Там, в Кремле, наверно, все известно о нем, всё там подсчитали и оценили… Знают там, что каждая пядь колхозной земли орошена его потом и потом его товарищей… Знают, сколько сил они положили, борясь с черными буранами и суховеями, оберегая каждую каплю влаги, спасая урожай… Так разве он не заслужил этой награды?

— Заслужил, Зельда, конечно, заслужил.

— Хватит меня расхваливать, — сказал Илья. — Дали нам награду как аванс, чтобы лучше работали.

— Так, так, сынок, будем стараться лучше работать, — сказал Авраам и, лукаво подмигнув Зельде, тихо добавил: — У тебя, кажется, там кое-что приготовлено… Возьмем по чарочке и поздравим нашего дорогого сына, чтобы он нам всю жизнь только счастье и радость доставлял, чтобы мы всегда гордились им.

2

Как только Попелюха и Егес узнали, что Илья вернулся из Москвы, они побежали в правление поздравить его.

— Председатель приехал? Он уже был в правлении? — спросил Попелюха у низенького сутулого колхозного счетовода Монеша Малкиса, который сидел над конторскими книгами и что-то подсчитывал.

— Председатель только что куда-то уехал, — ответил счетовод.

— Уехал? Так рано? Ночью приехал и уже с утра куда-то умчался, — отозвался Егес. — Куда же он подался?

— Председатель мне не докладывает, куда он едет и когда вернется, — ответил Малкис. — Поспешил, наверно, по срочному делу.

— У председателя часто бывают срочные дела. Просто так он никогда не уезжает, — отозвался Егес. — Но сегодня, что бы ни случилось, он должен был задержаться дома.

— Может быть, он уехал спешно, чтобы пораньше вернуться домой, — высказал предположение Попелюха. — Пока что надо договориться, когда соберемся отметить наш праздник.

— Да, радость большая для нас всех, — поддержал его Егес, — Илья наш питомец, он вырос на наших глазах. Как можно не радоваться его заслуженной награде?

— Зайдем к нему домой, Авраам или Зельда, наверно, знают, куда он уехал и когда вернется, — предложил Попелюха.

— Да, да, дома могут сказать, — согласился Егес, — только вряд ли Авраама сейчас застанем дома, но попробуем зайти.

Попелюха и Егес пошли к двери, как вдруг счетовод, сосредоточенно сидевший над своими бумагами, увидев в окно Авраама, произнес:

— Реб Авраам легок на помине… Вот он идет сюда.

— Кто? Кто идет? — оживился Попелюха.

— Вот он, — и счетовод указал на вошедшего Авраама.

— Что такое? Что случилось? — удивленно спросил тот.

— Вы знаете, где Илья?

— Откуда… Может быть, вы знаете, где он? Не успев позавтракать, куда-то заторопился. Не иначе, по каким-то важным делам в район уехал.

— Мы хотим поздравить его, реб Авраам, порадоваться вместе с ним, — сказал Пиня Егес. — Илья для нас как сын родной… Раз он заслужил такую честь и своей работой прославил наш колхоз, можно ли не отметить такое событие?

— Мы, бывшие балагулы, немало хлебнули вместе с вами горя и гордимся успехами Ильи, — добавил Попелюха.

— Милости просим, рады будем видеть вас в нашем доме, — отозвался Авраам.

— Если даже не позовете — все равно придем, — вмешался Егес, — ведь это не только ваш семейный праздник.

— Возможно, вы и правы. Но нужно ли отмечать это событие, и где, и как — должно решить правление, — сказал Авраам.

— А вы разве чужой человек в правлении? — спросил Попелюха.

— Чужой не чужой, но…

— Илья не только ваш сын, — продолжал Попелюха, — но и наш председатель, и мы все должны его чествовать. Мы все — члены правления, давайте сейчас решим этот вопрос. Кто против? — спросил он.

— Сам председатель будет против, — ответил Авраам.

— Это надо устроить без него, он даже знать об этом не должен, — посоветовал Егес. — Подготовим все и пригласим его на вечер.

К вечеру в поселок стали съезжаться гости из соседних колхозов.

— Где председатель? Где Мегудин? — слышались голоса. — Мы приехали поздравить его, бросили все дела, спешили, боялись опоздать, думали, что торжество в самом разгаре, а виновника торжества нет.

— С утра уехал в район, — отозвался счетовод, — наверно, скоро приедет.

В правлении собралось столько народу, что невозможно было протиснуться в комнату.

— Надо в клуб перебраться, — предложил Пиня Егес.

— Зачем переходить туда, если председателя, еще нет? Подождем… — раздались голоса.

— Все же придется туда перебраться, тут все не разместятся, — твердил Егес.

Видя, что в правлении собираются люди, нововсходовцы, вернувшиеся с работы, пошли туда.

— Что случилось? Что за собрание? — спрашивали они друг друга.

— Это гошти… Они нашего предшедателя приехали пождравить, — объяснил Сендер Клафтер. — Пиня Егеш хоцет, цтобы вше пошли в клуб…

Среди гостей нашелся весельчак и балагур, который шутками и прибаутками веселил собравшихся.

А люди все подходили и подходили. Вскоре один за другим собравшиеся перебрались в недавно отстроенный клуб, который находился рядом с правлением.

Заиграл патефон, зазвучали веселые, задорные песни. В просторном коридоре у входа в зал закружился хоровод.

— Эй, чего стоите? Идемте в круг! — кричал Пиня Егес. — Пошли, Хана, Сендер, Шлема… Живее, живее… ведь сегодня праздник у нас… Давайте веселиться…

Он увидел Авраама и Зельду, — счастливые, чуть улыбаясь, стояли они в дверях, ожидая появления сына.

— Чего стоите, реб Авраам, и вы, Зельда? Идите в круг! Идите!.. — Пиня Егес все больше и больше людей вовлекал в хоровод.

Протанцевали «шер»[10] и перешли на «фрейлехс»[11]. В быстро вращающийся круг вливались все новые и новые танцоры. Круг распадался на несколько мелких, снова соединялся. Плясали так бурно, что пол трещал. Когда чуть стихло, кто-то в зале затянул песню, которая родилась тут, в крымских степях:

Если ехать в Севастополь,

То проедешь Симферополь

И еще разъезд такой

Под названием Джанкой.

Все в зале дружно подхватили:

Ой, джан, ой, Джанкой,

Ой, джан, джан, джан*.

В это время в зал вошли Илья Мегудин с секретарем райкома Любецким.

Уезжая утром в район, Илья рассчитывал, что он зайдет в райком, поговорит с секретарем, разрешит свои дела и быстро вернется обратно. Но Любецкий собрал партактив и попросил его поделиться своими впечатлениями о совещании колхозников-ударников в Москве. Сейчас Илья хотел на месте разрешить некоторые важные вопросы с секретарем, но, узнав, что в клубе собрались гости и хозяева, чтобы поздравить его с наградой, они пошли туда.

Замолкли певцы, прекратились пляски, все расселись по местам. Когда стало тихо, Любецкий, открыв торжественное собрание, от имени райкома, райисполкома и всех трудящихся района горячо и сердечно поздравил Илью Мегудина с высокой правительственной наградой и пригласил его, Авраама и Зельду в президиум.

Попелюха, Егес и Клафтер были уверены, что им отдадут предпочтение и предоставят слово первым, но, пока они переглядывались между собой, решая, кому начать, Любецкий дал слово председателю соседнего колхоза Вениамину Гиндину, потом Ивану Никитичу. После этого слово взял Попелюха. Крепким, уверенным шагом он поднялся на сцену и, обратившись сначала к собравшимся, спросил:

— Вы знаете, кто такой Илья Мегудин?

— Знаем, знаем! Что за вопрос?! — раздался голос.

— Знаете, что такое балагула? Только мы, испытавшие эту горькую долю, знаем, что такое труд извозчика. В ненастную, холодную осень, в трескучий мороз, в метель дни и ночи напролет стоять со своей клячей и ждать пассажира или груза и вернуться с грошовым заработком, а чаще без ломаного гроша за душой к голодным детям — таков удел был у бедного балагулы. И когда беспросветная жизнь становилась невмоготу, мы собирались в хибарке у Мегудиных и мечтали о сытой жизни и пели песню «В сохе — счастье». Илья, тогда еще ребенок, пел с нами, и сколько души он вкладывал в это пение. И нашел это счастье на земле, которую пашет не соха, а трактор. Он проложил первую борозду в степи сохой и вместе с нами перепахал нашу землю тракторами… Успехи Ильи — это и наши успехи. Много, много успехов тебе и счастья, Илья!..

Не успел Попелюха закончить свою речь, как все поднялись и зааплодировали огрубевшими от работы, мозолистыми руками.

— Браво! Браво! — громче всех кричал Пиня Егес.

А Сендер Клафтер изо всех сил старался перекричать его:

— Илья наша гордошть!

Когда в зале успокоились, Любецкий дал слово Илье Мегудину.

Илья говорил тихо, не спеша. Он сказал, что Калинин обещал ходатайствовать о выдаче колхозу имени Свердлова средств для постройки скважины. Все в зале радостно закричали:

— Вода! Ох вода… Какое счастье, когда будет вода!

— Будет вода — будут сады, виноградники, фермы… Перестроим наш поселок Новые Всходы, полностью электрифицируем его, проложим дороги и тротуары и станем жить, как в городе, — закончил Мегудин.

3

Средства, которые обещали выдать колхозу имени Свердлова, еще не поступили, но Мегудин уже начал хлопотать о приобретении необходимых материалов для бурения скважины. Он простить себе не мог то, что, будучи у Калинина, на вопрос Михаила Ивановича, в чем колхоз нуждается, попросил только помочь построить скважину и ни слова не сказал ни об электрификации и благоустройстве поселка, ни о других нуждах. Но когда он пришел к председателю Комзета, которому Калинин обещал позвонить о необходимой помощи колхозу имени Свердлова, Илья полностью изложил ему все нужды, и тот обещал удовлетворить его просьбу.

Хоть Мегудин еще сам не знал, какую помощь им окажут, но заранее наметил для себя, что надо будет сделать в первую очередь, а что — попозже, и думал, как экономнее использовать средства, чтобы сделать возможно больше.

Заблаговременно пытаясь выяснить, что можно будет достать из нужных материалов в районе, что надо заказать в заготовительных организациях, а что придется искать на стороне, Мегудин советовался со специалистами о делах, в которых недостаточно был осведомлен.

Но, как ни был озабочен и заморочен, он все же не переставал думать о Лизе. По пути в район хотел хоть на полчасика завернуть к ней, выяснить, что с ней случилось. За несколько недель до поездки в Москву он проводил ее в Ленинград, куда она поехала к родным проводить свой отпуск. Из Москвы написал ей теплое, задушевное письмо.

«Лизонька, — писал он, — если б ты знала, как я хотел, чтобы ты сидела рядом со мною в Кремле и слышала, как с трибуны говорят о том, о чем мы с тобою думаем и что нам так близко и дорого. Представь себе, что я встретил здесь, на совещании, зоотехника, как две капли воды похожую на тебя. Я прямо-таки был поражен, когда услышал, как ее подруга, что сидела возле меня, назвала ее Лизой. Мне даже почудилось, что это и в самом деле ты… Но присмотрелся — и увидел другую Лизу. Напиши мне, дорогая, как ты проводишь время. Я уже считаю дни, когда мы увидимся».

После того как сообщили по радио, а потом опубликовали в газетах о награждении его орденом Ленина, посыпались поздравления от родных, друзей, знакомых и даже незнакомых, а Лиза не только не откликнулась, но даже на письмо не ответила.

«Что же могло случиться? — не переставал он думать. — Не иначе как с ней что-то стряслось».

Илья решил заехать к ней в Ратендорф и все выяснить. Но незадолго до отъезда он зашел в райисполком и там неожиданно увидел Лизу.

— Лиза! — обрадовался он. — Хорошо, что я тебя встретил. Отсюда собирался к тебе заехать…

Девушка смутилась, зарделась, подала ему руку и тихо промолвила:

— Поздравляю тебя…

— Спасибо!.. Но что с тобой? Почему тебя не видно? Ты давно из Ленинграда приехала? — начал расспрашивать Илья.

— Я уже четыре дня дома. Совещание в Москве ведь закончилось давно, а ты не показываешься. Наверно, забыл меня. Загордился…

— Я? Я тебя забыл? Может, наоборот? Не понимаю, о чем ты говоришь. Ты чего-то недоговариваешь. После совещания я по разным делам задержался в Москве. Домой приехал ночью и рано утром уехал в район, думал на обратном пути завернуть к тебе. Но меня там задержали, и я только вечером вернулся с Любецким в поселок, а там уже народ собрался… Думал, и тебя увижу.

— Меня? Где ты думал меня увидеть?

— Ну, у нас… на встрече, ваши же там были…

— Меня никто не приглашал.

— Никого не приглашали. Кто хотел, тот приехал. Встреча была неожиданной для меня. Я ведь был в районе, а когда вернулся, застал много людей. Они просили, чтобы я рассказал им о совещании в Москве.

— Я иду только туда, куда меня приглашают.

— А я тебя искал…

Лиза минуту молчала, затем тихо сказала:

— Зачем искать, ты разве не знаешь, где меня можно найти?

— Я тебе уже сказал, что собирался заехать к тебе узнать, что с тобой. Почему ты не ответила на мое письмо?

— На какое письмо? Я никакого письма не получила.

— Как — не получила? Ведь я тебе писал о всех новостях…

— Я же сказала, что ничего от тебя не получила. Мне было очень обидно. Я получала много писем, а твоего письма, которого так ждала, не получила.

— Ничего не понимаю, — не переставал удивляться Илья.

Лиза никогда не замечала, чтобы Илья говорил неправду, но сейчас она ему не совсем поверила.

Из кабинета председателя вышел Любецкий и, увидев Илью, спросил:

— Товарищ Мегудин… Что ты тут делаешь?

— У меня здесь дела.

— Ты долго задержишься?

— Думаю, что недолго.

— Знаешь, давай ко мне. Надо поговорить.

— Хорошо, сейчас приду. Ты подождешь? — повернулся он к Лизе. — Очень прошу тебя, подожди. Думаю, что я недолго задержусь.

Лиза что-то невнятно ответила. Не поняв, что она сказала, он пошел к Любецкому.

Секретарь райкома, приглашая сесть, указал на стул и спросил:

— Ну, как твои дела?

— Помаленьку работаем… Ждем средств, которые нам обещали в Москве. Пока еще не знаем, во что это выльется. Скважину наверняка обещали помочь пробурить… Возможно, сумеем электрифицировать и благоустроить колхоз. Поэтому заранее хочу выяснить, сумею ли тут, на месте, достать нужное оборудование, найти мастеров для бурения скважины. Время не терпит, надо обо всем заранее подумать. Пока что решил посоветоваться со специалистами, как целесообразнее использовать средства, сэкономить кое-что на другие хозяйственные нужды.

— Очень хорошо, что и скважину думаешь бурить, и колхоз благоустроить, — заметил Любецкий, — но нельзя думать только о себе, о своем колхозе, надо помогать и соседним колхозам стать на ноги.

Мегудин не понял, что Любецкий имеет в виду, куда целит.

— Нам нужно прежде всего самим стать на ноги, — сказал он.

— Нет, нет, товарищ Мегудин, надо подумать и о других колхозах… Хорошо, что ты побывал в Москве и имел возможность поговорить о нуждах вашего колхоза, но их не меньше и в других, и мы обязаны помочь им. Может быть, скважину бурить надо так, чтобы соседний колхоз мог пользоваться ею. Может, удастся электрифицировать и другие колхозы и благоустроить их. Наша МТС хорошо оснащена передовой сельскохозяйственной техникой, но ее надо умело использовать, от этого в большой степени зависит урожай наших полей.

— Надо следить за тем, как трактористы пашут, требовать, чтоб они работали как следует, — отозвался Мегудин.

— Это верно, но это еще не все, — продолжал Любецкий, — нужно всю работу МТС заново перестроить. Хотелось бы, чтобы ты высказал свое мнение по этому вопросу.

Мегудин сделал несколько существенных замечаний, как улучшить работу МТС. Любецкий с большим вниманием выслушал его и спросил:

— Может, ты возьмешься навести порядок в МТС?

Мегудин удивленно посмотрел на него:

— Я? Как я могу взяться за такое дело?..

— А что? Руководитель МТС должен знать не только сельхозтехнику, но и сельское хозяйство, а ты знаешь и то и другое. Но даже если не всю технику знаешь, можешь подучиться. В МТС есть механики и другие специалисты, с кем можно посоветоваться, когда нужно.

— Я не могу взять на себя такую работу, с которой я не очень знаком. Нужно найти более подходящего человека.

— До того как райком сделал такое предложение, мы это всесторонне обдумали, — заявил Любецкий. — Более подходящей кандидатуры, чем ты, мы не нашли.

— Все же я прошу принять во внимание мою просьбу.

— Я думаю, что твоя просьба необоснованна и поэтому ты должен приступить к работе, — повторил Любецкий.

4

Выйдя из райкома, Мегудин начал искать Лизу, но нигде найти ее не мог.

«Значит, не захотела ждать, все еще обижается на меня, — с досадой подумал он. — Неужели это все из-за письма? Возможно, что в спешке перепутал адрес, а может, по другой причине письмо к ней не дошло, ну так что? Неужели на это стоит так реагировать?.. Нет, здесь какая-то другая причина. Как бы то ни было, нужно снова поговорить с ней».

Домой Мегудин вернулся поздно вечером. Как только он вошел в дом, мать подала ему письмо. По почерку он сразу узнал, что это пишет Минна. Он быстро вскрыл конверт и начал читать. Зельда следила за тем, с каким интересом сын читает письмо, и подумала: «Значит, он ее еще не забыл».

Делая вид, что не знает, от кого письмо, она, подавая ужин, сказала:

— Остынет еда, потом почитаешь. Что там такое написано, что оторваться не можешь?

Илья отложил письмо, начал есть, но сразу же снова стал всматриваться в густо исписанный листок бумаги.

«Я горжусь тобою и твоими большими успехами, — писала Минна. — Но и теперь советую тебе учиться, чтобы добиться еще большего…»

— Мама, знаешь, от кого это письмо? — спросил Илья.

— От кого?

— От Минны.

— От Минны? Что это она вдруг вспомнила? Она ведь давно о себе не давала знать. А я думала, что вы поссорились. Что же она пишет?

— Она меня поздравляет.

— И больше ни о чем?

— Вспоминает, как мы переезжали в степь, как жили и трудились…

— Да, сынок, у нее есть многое, о чем вспомнить…

Илья почувствовал, что они думают об одном и том же.

— А если бы ты теперь позвал ее приехать сюда, она согласилась бы?.. — спросила Зельда.

Илья не знал, что ответить матери.

«Минна ведь ничего не пишет о себе. Может быть, это обыкновенное дружеское письмо. Может, она давно забыла меня и полюбила другого, — подумал он. — А может, испытывает меня, интересует ли еще меня ее судьба».

Он был уверен, что время приглушило его чувства к Минне, но после ее письма его снова потянуло к ней. Зельда, как только сын взял письмо в руки и начал читать его, инстинктивно это почувствовала.

Каждый раз, когда он приезжал из района, она спрашивала:

— Ты Лизу видел? Что у нее слышно?

А сегодня Зельда ни словом не обмолвилась о ней. Она догадывалась, что между ними пробежала черная кошка. Но все же как бы невзначай сказала сыну:

— Ведь Лиза даже не поздравила тебя с наградой. Совершенно незнакомые люди присылали тебе поздравления, а от нее ни слова. Что же случилось?

— Ничего не случилось, — ответил Илья. — Она была в Ленинграде.

— Но теперь она уже вернулась? — поинтересовалась Зельда.

— Да, я ее уже видел… — Илья оборвал разговор и куда-то заспешил.

— Куда ты торопишься? — пыталась задержать его мать. — Ты даже не поел как следует, а вернешься, наверное, только ночью, выпей хоть стакан чаю.

— Не хочу, мама, мне некогда.

— Когда уж ты перестанешь спешить? — недовольно зароптала Зельда. — И поесть по-человечески у тебя никогда нет времени.

Илья забежал в правление, захватил какие-то бумаги и, не задерживаясь, уехал в МТС. По дороге он завернул к Лизе, на ферму. Но там ее не оказалось. В правлении никого не застал. Поехал к ней домой и от ее матери узнал, что Лизу вызвали на сессию заочного института, куда она недавно поступила.

— Когда она уехала? — спросил он удрученно.

— Позавчера, — скупо ответила мать.

«Не захотела подождать, пока я выйду от секретаря, не захотела объясниться и, даже не попрощавшись, уехала», — с огорчением подумал он.

Расстроенный, сел в двуколку, стеганул лошадь, и она понеслась.

Приехав в МТС, Мегудин сразу направился к директору. Секретарша, пожилая женщина с седыми кудрявыми волосами и синими глазами, мило улыбаясь, сказала:

— Михаил Степанович только что уехал. Но вы можете обратиться к Кириллу Гавриловичу, его заместителю, он сейчас придет.

— Где он? На территории МТС? — спросил Мегудин.

— Он ушел в мастерские.

— Хорошо, я его разыщу.

Во дворе Мегудин увидел несколько человек в комбинезонах, которые возились у своих тракторов.

— Вот идет, кажется, тот… о котором в газетах писали, как его… — тихо сказал плотный паренек с полными щеками и белокурыми волосами. — Я его узнал по фотографии.

— Да, это Мегудин, — отозвался Зяма Мецнер. — Мы с Ефимом Гонтовым работали у него в колхозе, когда он еще бригадиром был… Я слышал, что он будет у нас директором. У него на работе курить не будешь и болтать тоже, у него железная дисциплина.

Мегудин подошел к трактористам, поздоровался с ними, начал расспрашивать:

— Ну, как дела? Как продвигается работа?

— Работа как работа… Если она не идет, ее подталкивают, — пошутил Зяма.

Мегудин посмотрел на него и, улыбаясь, сказал:

— Ты все еще подшучиваешь?

— А что, разве нельзя?

— Можно, но надо знать, где и когда. Вы помните, как я заставил вас перепахать землю?

— Конечно, помним, — отозвался Ефим Гонтов, — тогда мы немного поспорили с вами, а потом даже выпили по чарке.

— Зато на той земле, которую мы перепахали, вы получили рекордный урожай и заслужили такую награду, — добавил Зяма.

Во дворе появился Еремчук — начальник ремонтной мастерской, невысокий мужчина с седыми усами. Увидев Мегудина, он почтительно приветствовал его.

— Знакомитесь с нашими ребятами?

— Многих трактористов я и раньше знал. Они у нас работали.

— МТС собирается прикрепить к каждому колхозу постоянных трактористов, — сказал Еремчук.

— Это хорошо, очень хорошо. Давно пора покончить с обезличкой, — отозвался Мегудин. — Надо сделать так, чтобы каждый тракторист отвечал за свой трактор и за свою работу.

Он обвел глазами двор, будто ища кого-то.

— Где сейчас можно найти замдиректора? — спросил он. — Мне сказали, что он где-то здесь, на территории.

— Я его не видел, могу послать кого-нибудь разыскать, — предложил Еремчук.

— Не надо. Он, наверно, скоро придет. А пока мы с вами поговорим.

— А что вас интересует?

— Нашему колхозу предстоит выполнить важную работу, хотелось бы выяснить, чем вы нам сможете помочь.

— А в какой помощи вы нуждаетесь?

— Вы ведь механик, и я хочу вас попросить помочь нам построить небольшую ремонтную мастерскую. Кузнец у нас есть, слесарь тоже, нужен еще только механик.

— В этом я вам помочь ничем не могу.

— Может быть, одолжите нам ненадолго механика?

— Как это можно одолжить человека?

— Так говорится… Просто чтобы вы на время прислали механика, который бы смог организовать это дело и подучить человека.

Такой вопрос был для Еремчука неожиданным. Он был уверен, что Мегудин приехал сюда принимать дела у директора МТС, а он обращается к нему за помощью.

«Что бы это значило? — недоумевал Еремчук. — Неужели это ложный слух?»

— Да, но… — Он хотел спросить у Мегудина об этом, но передумал и продолжал: — Создать мастерскую в колхозе, конечно, можно и нужно, но сможем ли мы дать механика, не могу вас обнадежить. Это не от меня зависит. Я лично могу в свободное время заехать к вам и в чем-либо помочь. Могу также подучить человека, если вы его пришлете к нам.

— Хорошо, я еще посоветуюсь об этом с руководителями МТС. Заодно хотел бы выяснить, сумеете ли нам дать грузовые машины и трактора, когда закончатся осенние полевые работы. Но об этом можно и потом поговорить.

— Давайте зайдем в контору, может, заместитель уже пришел, — предложил Еремчук.

Во дворе повсюду валялись куски железа, болты, детали. Мегудин отбрасывал ногою все, что попадалось на пути.

— Сколько ни требовал, чтоб не выбрасывали, а они свое делают. Настоящую свалку устроили, — послышался голос.

Еремчук повернул голову и увидел заместителя, который догонял их. Поравнявшись, он поздоровался с Мегудиным и спросил:

— Вы приехали принимать дела?

— Нет, пока вопрос еще не решен, я окончательного согласия не дал. Сейчас я тут по другим делам.

— Ну, идемте поговорим, — заместитель пригласил Мегудина к себе в кабинет.

5

Мегудин все еще не знал, остается ли он у себя в Новых Всходах, или ему придется перейти работать в Курманскую МТС. Пока что он заготавливал материалы для бурения скважины, подыскивал бурильщиков и собирался пригласить специалиста для определения стоимости этой работы и других намеченных мероприятий. Да и повседневные дела колхоза поглощали все время так, что ему некогда было даже подумать о себе.

Получил письмо от Лизы, в котором она извинилась, что не смогла сообщить ему о своем отъезде, так как ее срочно вызвали на внеочередную сессию заочного отделения института.

«Пришлось собраться и уехать, не попрощавшись, — писала она. — Как только вернусь, постараюсь встретиться с тобой и поговорить…»

Письмо изобиловало многоточиями. Илья не понимал, о чем Лиза думает говорить, на что намекает, но обрадовался этой весточке. И все же чувствовал, что она чего-то недоговаривает, не до конца откровенна с ним.

Зельда начала сомневаться, является ли Лиза той суженой сыну, о которой они мечтают, поэтому перестала спрашивать о ней. И когда Илья сказал, что получил письмо от Лизы, она насторожилась.

— А разве Лиза уехала? — спросила она сына.

— Да, поехала на сессию.

— На какую сессию? В Кремль?

— Нет, мама, в институт, где она заочно учится.

— Учится? Вот видишь, и она учится… А ты…

Поняв, что мать сейчас начнет упрекать его, Илья успокоил ее:

— Не волнуйся, мама, скоро налажу дела и продолжу учебу.

— Когда ты их наладишь? У тебя всегда найдутся дела. И так без конца…

— Ничего, увидишь, налажу, — заверил Илья.

— А Минне ты ответил на письмо? — переменив разговор, спросила Зельда.

— Нет еще…

Илья несколько раз садился к столу и не знал, что ей написать. Он уже смирился с тем, что произошло между ними, и начать все сначала, не будучи уверенным, согласится ли она бросить город и переехать к нему, не решался, тем более что увлекся Лизой. Но частые обиды и чрезмерная гордость Лизы смущали его, и все же он решил дождаться ее приезда и поговорить с ней.

Поздно вечером, после нелегкого рабочего дня, Илья наконец-то собрался с мыслями и сел писать Минне ответ. Он поблагодарил ее за теплое поздравление и сердечные пожелания, ответил на ее вопросы.

«Ты мне еще раз напоминаешь о том, что я должен учиться. Об этом я ни на минуту не забываю. Ты, наверное, помнишь, что я, увидев первый трактор, как очарованный потащился за ним к черту на кулички, слонялся, натерпелся немало вдали от дома, чтобы изучить машину, стать трактористом, а теперь, возможно, скоро буду руководить нашей машинно-тракторной станцией. Вот тебе университет, который я закончил с тех пор, как мы с тобой расстались.

Ты спрашиваешь, как мы живем в Новых Всходах?.. Все тут изменилось до неузнаваемости. Мы всё до основания перестроили. Это давалось очень трудно, но мы все преграды преодолели. Работая, мы учились. Ты не узнала бы и нашу степь, которая казалась такой непокорной. Всю ее мы перепахали тракторами и так обработали, что она сторицей вознаградила нас. Не узнала бы наш поселок, не узнала б и улицу, когда-то заросшую бурьяном, по которой мы тогда гуляли… Теперь она красивая, с двумя стройными рядами деревьев, с красивым клубом и школой. Когда заасфальтируем тротуары, вымостим дороги, станет еще краше. Не узнаешь и свой дом, и палисадник, в котором я посадил саженцы. Они растут, цветут, и каждый раз, когда прохожу мимо, я вспоминаю тебя… Скоро мы пробурим скважину, и, когда у нас будет вода, появятся большие сады и виноградники… Если бы ты была тут, мы бы вместе сажали деревья, растили и убирали урожай… Работа еще больше бы нас сблизила… Но мы расстались… А почему?..»

6

Как только получили обещанные ассигнования из Москвы, приступили к бурению скважины. Работу удалось быстро развернуть благодаря тому, что Илья заранее все подготовил. Он хотел, пока определится его положение, закончить бурение скважины. Но в самый разгар работы ему вручили постановление: он утвержден директором Курманской машинно-тракторной станции.

Илья всячески старался оттянуть время, не приступать к выполнению своих новых обязанностей, пока не обеспечит выполнение намеченных планов в колхозе. Но положение в МТС было такое, что необходима срочная перестройка работы.

Любецкий вызвал к себе Мегудина и потребовал:

— Немедленно прими дела и приступай к работе.

— А кому колхоз передать?

— Кому-нибудь из членов правления.

Подумав, Любецкий спросил:

— Ну, а если Аврааму Давидовичу предложить? У него уже есть большой опыт в работе.

— Он наверняка откажется.

— Хотя бы временно.

— Нет, я знаю отца, и временно не согласится, но помогать, думаю, будет.

— Ну и хорошо. Тогда любому члену правления можно передать, отец поможет, и ты не за горами, когда ты подъедешь, когда к тебе приедут, и дело пойдет.

— Хорошо, подумаем, — сказал Илья и уехал домой.

Долго он толковал с отцом, пытался уговорить его временно принять колхоз, пока найдут замену, но тот наотрез отказался:

— Если возьмусь, замену искать не будут… Давай порекомендуем кого-нибудь, лучше поможем ему.

— А кого? Ну, назови — кого?

— Я думаю, что кого-нибудь из бывшей твоей бригады. Они уже приучены к организованности и дисциплине, знают, как работать, и то же самое будут требовать от других…

Отец и сын задумались. После короткой паузы Авраам продолжал:

— Ты людей знаешь не хуже меня… Ну, хотя бы Пиня Егес.

— Он тихий человек, умеет ладить с людьми, но не знаю, потянет ли?..

— Потянет… Увидишь, потянет. Мы ему поможем, и он справится, увидишь, справится, — заверил Авраам.

В тот же день Илья собрал правление, сообщил:

— Меня назначили директором МТС.

— Директором МТС?.. А кто тебя заменит? — раздались голоса.

— Давайте все вместе подумаем, — предложил Илья. — Я ведь буду недалеко отсюда, буду наезжать, помогу. Основная задача теперь — как можно скорее пробурить скважину. Оборудование имеется, деньги тоже получили, так что дела пойдут.

— Я думаю, реб Авраам заменил бы Илью, — предложил Попелюха.

— Илья меня заменил, — сказал Авраам, — а его пусть заменит кто-нибудь другой. Мне уже давно пора на отдых, но помочь новому председателю смогу. Да и Илья поможет.

— Нет, другого подходящего человека у нас, кроме реба Авраама, нет, — убеждал Егес. — Илью забирают у нас в самый ответственный момент, когда мы должны пробурить скважину, выполнить другие важные работы. Кто же справится со всеми делами, кроме реба Авраама?

— МТС поможет в бурении скважины, поскольку ею будет пользоваться и соседний колхоз, — заявил Илья, — поможем и в других делах, поэтому любой, кого правление выберет, справится с работой.

— Ну, кого же ты предлагаешь вместо себя? — спросил Попелюха.

— Я предлагаю товарища Егеса.

Услышав свое имя, Егес оторопел и выпучил глаза на Илью:

— Ты это серьезно думаешь? Как я могу за такое дело взяться?

— А как же я взялся за такое дело? Я такой же балагула, как и ты, грамоте мы тоже одинаково учились, а надо было — я работал. И ты так будешь… — поддержал сына Авраам.

— Правильно, совершенно верно, — отозвался Попелюха.

— Нет, слишком большой груз наваливаете на меня, — сказал Егес, — не справлюсь.

— Справишься, еще как справишься. Трудно будет — помогут, — в один голос заявили члены правления.

7

Когда Мегудин появился в конторе МТС, Еремчук радостно воскликнул:

— Ну, теперь вы уже наш! Вчера получили приказ, что вы назначены директором МТС.

— Считайте, что я ваш. А где директор?

— Он сейчас придет. Может, пока ознакомитесь с ремонтными мастерскими?

— Хорошо, пошли.

Во дворе уже немного убрали мусор, но все равно кругом был большой беспорядок.

— Отведено у вас место для утиля? — спросил Мегудин.

— Отведено, но по привычке бросают мусор где попало.

— Надо требовать, чтобы после работы каждый убирал свое рабочее место.

— Мы требуем, но не получается.

— Так дело не пойдет. Нужно установить порядок, каждая вещь должна лежать на своем месте.

Мегудин подошел к трактористам, поздоровался, спросил:

— Чем занимаетесь?

— Ремонтируем технику, — ответил Фима Гонтов.

— Скоро закончите?

— Нет, не хватает деталей, и даже если отремонтируем трактора, толк будет небольшой, — вмешался Зяма Мецнер, — при первой аварии мы станем, и «летучка» без запчастей нам помочь ничем не сможет.

Мегудин вынул из кармана блокнот и записал: «Срочно достать запчасти».

Пройдя несколько шагов, Мегудин остановился, что-то вспомнил.

— Где вы ставите трактора после работы? — спросил он Еремчука.

— Вот здесь, во дворе, — ответил Еремчук.

— Разве так берегут такое добро? Трудно, что ли, сделать навес, чтобы уберечь технику от дождя и снега?

— Моторы мы накрываем брезентом, — оправдывался Еремчук. — Все время добиваемся постройки гаража, но то средств нет, то материалов…

— Но это нужно сделать в первую очередь, — перебил его Мегудин. — Как человек должен иметь крышу над головой, так и техника должна быть защищена. Вы ведь хорошо знаете, сколько стоит трактор, комбайн или даже сеялка. Такое отношение к дорогостоящим машинам прямо-таки преступно.

— Смотрите-ка, дьявол какой… Все подмечает, ко всему придирается… Задаст он нам перцу, — тихо произнес один из трактористов.

— Эта птица… будет нас клевать, — добавил стоящий рядом с ним смуглый паренек.

Мегудин, чуть улыбнувшись, взглянул на них и пошел дальше, но тут же, вернувшись обратно, спросил, указывая на трактор, возле которого стоял Мецнер:

— Это чей трактор?

— Что значит — чей? — удивился Зяма. — Эмтээсовский.

— Каждый трактор должен быть закреплен за трактористом, который отвечает за него, — разъяснил Мегудин.

В блокноте он записал: «Нет персональной ответственности».

— Конечно, так должно быть, — согласился Еремчук, — но у нас нет столько трактористов. Когда хоть кто-то из них заболевает, его некем заменить.

— Надо будет организовать курсы по подготовке кадров, — сказал Мегудин. — Помимо эмтээсовских трактористов, надо подготовить запасных — из колхозников, которых при надобности можно будет использовать.

— Новый директор, вижу я, уже приступил к работе, — послышался язвительный голос прежнего директора Михаила Степановича.

Он подошел к Мегудину, поздоровался.

— Возьмите, возьмите их в работу, а то они порядком разболтались. Ничего, эти ребята не раз еще вспомнят старого директора. Слишком привольную жизнь они имели у меня, — с иронией произнес Михаил Степанович. И, с кислой миной взглянув на Мегудина, добавил: — Я хочу поскорее передать вам дела и наконец-то освободиться. Желаю вам успеха в вашей новой работе…

8

Жизнь в МТС пока шла на старый лад. Мегудин не созывал никаких совещаний, не издавал никаких распоряжений. Он только беседовал с трактористами, механиками и рабочими МТС, изучал работу и думал, что делать дальше.

Из бесед и наблюдений Мегудин сделал ряд существенных выводов, наметил, что сделать в первую очередь.

Начал он с того, что объявил субботник по очистке территории машинно-тракторной станции. Еще до рассвета он уже был на месте. Потом пришли Еремчук, механики, трактористы. Они вывезли мусор со двора, сложили металлолом в определенное место. Другие рабочие убирали, чистили, мыли полы в помещениях. Слесари и механики приводили в порядок рабочие места, инструменты, трактористы мыли свои трактора. Мегудин и два плотника сделали навес, под который временно поставили трактора и другую технику.

На следующий день, когда Мегудин пришел в МТС, во дворе было чисто, дорожки посыпаны песком, в помещениях все блестело. Слесари, механики, трактористы были в новых комбинезонах. Точно в назначенное время все приступили к работе. В обеденный перерыв он созвал коротенькое совещание.

— Ну, мы, значит, немного убрали, навели какой-то порядок. Правда, стало приятнее работать? Когда я впервые увидел трактор, мне казалось, что это какое-то чудо. Теперь он стал для нас привычным… Но трактор, словно живое существо, требует к себе внимания. Мой отец, бывало, вставал ночью, чтобы накормить лошадь. Если конь бывал голоден, то и мы были голодными… И с трактором так же: если своевременно не смажешь где нужно, вовремя не заправишь горючим и водой, он работать не будет.

Мегудин поднял голову, словно желая убедиться, внимательно ли слушают его. Вынув из кармана блокнот, заглянул в него, продолжил:

— С сегодняшнего дня каждый тракторист прикрепляется к определенному трактору. Он должен хорошо следить за ним и, когда нужно, ремонтировать.

— И голубить его, как невесту, — пошутил кто-то.

Все рассмеялись.

— Да, да, именно так… Нужно любить машину, на которой работаешь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

До того холодного февральского дня, когда раскулачивали гроссбауэра из Ной-Берлина Ганса Бютнера, он успел отправить младшего сына Пауля к старшему брату, который жил в соседней колонии.

— Пока немного утихнет, постарайся, сынок, никому на глаза не показываться, побудь у дяди в это трудное время, — наказывал отец Паулю. — Если спросят, где ты, мы скажем, что не знаем, куда-то исчез. И если нам не суждено будет возвратиться сюда, пусть хоть наше добро достанется тебе.

Пауль выполнил наказ отца и пожил некоторое время у дяди. Постепенно он, как якобы осиротевший племянник, начал показываться в колхозной мастерской, где дядя ремонтировал сельскохозяйственный инвентарь местной артели. Здесь Пауль научился слесарному делу и через некоторое время уехал в город, устроился на завод и овладел специальностью механика. Но его тянуло в родные места, к отчему дому, где он родился и вырос. Хотелось хоть одним глазом взглянуть на палисадник, на фруктовые деревья, на двор, который когда-то принадлежал отцу. Дядя редко присылал ему письма, а о том, что особенно его интересовало, избегал писать.

Прошло немало времени со дня разлуки с родителями. Люди, наверное, уже забыли его отца, а в колонии, где жил дядя, его вообще никто не знал. Поэтому Пауль решил во время отпуска поехать туда.

Хотя дядя и рассказал ему, что Ной-Берлин уже слился с Курманом, что от отцовского двора и следа не осталось, что на том месте теперь МТС, все же он хотел своими глазами все увидеть.

…Сердце его сильно забилось, когда, идя по новой асфальтированной дороге, он стал приближаться к бывшей усадьбе своего отца. Еще издали он увидел высокую, окантованную разноцветными электрическими лампочками арку и надпись: «Курманская машинно-тракторная станция».

Подойдя немного поближе, он увидел отцовский дом, выбеленный, как накануне праздника. Широкая входная дверь была покрашена, а на крыше пестрела квадратами уложенная черепица. Акации, посаженные вокруг каменной ограды, были ровно подстрижены. Фруктовые деревья, как и раньше побеленные, стояли ровными рядами. Пауль осторожно, как бы крадучись, вошел во двор. За домом, на том месте, где были конюшня, коровник, амбары для зерна, стояли тракторы, комбайны, грузовые машины, плуги, сеялки…

На доске были вывешены разные объявления. Пауль прочитал, что МТС требуются механики, слесари, кузнецы.

«Может, попытаться устроиться здесь? — подумал он. — Здесь я буду дома и недалеко от дяди, который получает письма от отца, всегда буду знать, что слышно у родителей и родных. Да и тут спокойнее, чем в городе, и жить есть где».

Оглядываясь во все стороны, он вошел в контору. Отчужденно глядели на него стены его родного дома. Пауль постучал и, услышав голос: «Войдите», открыл дверь. Увидев Мегудина, он остолбенел, по спине пробежала дрожь.

«Попал в капкан», — мелькнуло у него в голове; он хотел тут же уйти, но овладел собой. Ведь много времени прошло с тех пор, когда Пауль натравил на Мегудина, пришедшего за водою, собаку на этом дворе. Возможно, он уже давно забыл об этом, но при мысли, что Мегудин может узнать его, Паулю стало страшно.

«Он видел меня потом только раз, когда я приносил обед отцу, отбывавшему наказание», — начал он себя успокаивать. Но тут же вспомнил, что Мегудин тогда узнал его и хотел избить. Больше он, Пауль, на глаза ему не показывался. Как пойманный зверь, он начал озираться, думая, как бы поскорее выбраться отсюда.

«Но так будет хуже, — решил он. — Я твердо должен стоять на своем: я сирота, жил у дяди, сейчас работаю механиком на заводе…»

Заметив, что парень стоит растерянный, Мегудин внимательно взглянул на него:

— Вы что хотели?

— Я прочитал объявление, что требуются рабочие, — овладев собою, ответил Пауль.

— Требуются не просто рабочие, а специалисты, — пояснил Мегудин.

— В объявлении написано, что требуются механики, — бодрее заговорил Пауль. — Я хотел…

— Вы механик? Откуда вы?

— Я работаю на заводе.

— На каком заводе?

— На авторемонтном заводе, в слесарно-механическом цехе.

— Вы из города хотите переехать сюда?

— Я бы переехал, если б…

Мегудин выждал минуту, чтоб тот закончил фразу, но Пауль не знал, как объяснить причину своего желания переехать сюда.

— У нас МТС, — сказал Мегудин, — мы ремонтируем трактора, комбайны. Если вы механик и сможете выполнять такие работы, вы нам подойдете.

— Думаю, что я справлюсь.

— Когда уволитесь с завода, мы вас можем принять на временную работу.

— Я сейчас в отпуске и могу поработать…

— У вас есть какой-нибудь документ?

— У меня есть справка с завода.

— Она при вас?

— Нет, я принесу.

Проницательно взглянув на Пауля, Мегудин спросил:

— А вы откуда родом?

— Я… я из колонии, недалеко отсюда, — чуть запнувшись, ответил Пауль.

— Вы не из Ной-Берлина? — глядя в упор на Пауля, спросил Мегудин.

— Нет, нет! — воскликнул Пауль. И уже тише добавил: — Я из Блюменталя.

— Ну хорошо. Принесите документы.

2

После окончания сельскохозяйственного техникума Минна устроилась на работу в пригородном хозяйстве. Расстояние от хозяйства до дома было довольно большое, поэтому она сняла комнату и лишь в выходные и праздничные дни навещала мать, которая всегда с нетерпением ждала ее дома.

Пока Минна была на глазах, Шифра следила за каждым ее шагом. Даже когда дочь не рассказывала, что ее тревожит, материнское сердце всегда чувствовало это, малейшие переживания ее не проходили незамеченными.

Шифра мечтала, что Минна закончит учебу, выйдет замуж и хорошо устроит свою жизнь. Но расставаться с дочерью она не хотела. Где Минна, там и она будет жить и помогать чем сможет, чтоб облегчить ее жизнь.

Но вот дочь уже и техникум окончила, и все равно мается далеко от нее.

В воскресенье вечером, как только Минна уезжает из дому, Шифра уже начинает считать дни, когда она вернется. За воскресенье они не успевают поговорить как следует. Не раз Шифра втолковывала дочери:

— Вы ведь уже давно расстались. Илья, возможно, тебя уже совсем забыл, а ты все думаешь о нем. Не может быть, чтоб такой парень сидел и ждал тебя. У него, наверное, уже есть кто-то, а ты всех отвергаешь и ждешь писем от него… Парни обивают пороги, добиваются тебя, а ты ни на кого и глядеть не хочешь.

Шифра из себя выходила, почему Минна делает все по-своему, не прислушивается к ее советам. Забьется в уголок, под грустные песни, такие, что даже слезы на глаза наворачиваются.

Мать не отставала от Минны, не переставала твердить:

— Годы, доченька, проходят, Илья от тебя далеко, ты должна его забыть, найти другого суженого.

Минна иногда сердилась, а то добродушно смеялась, шутила:

— Я еще не поседела, мама… Не бойся, не засижусь… Почему ты хочешь от меня избавиться?

— Как ты можешь, доченька, такие слова говорить? Как тебе не стыдно… Кроме тебя, у меня никого нет. Но ведь годы-то уходят, а я хочу поскорее дождаться радости от тебя.

— Дождешься, мама! Всему свое время.

Когда однажды, как обычно, Минна приехала на воскресенье домой, Шифра подала ей письмо. По почерку Минна узнала, что оно от Ильи.

— От Илюши! — радостно воскликнула она.

Лицо ее сияло, глаза блестели. Она открыла конверт и впилась глазами в густо исписанный листок бумаги.

Шифра стояла и с нетерпением ждала, чтоб дочь прочитала и рассказала ей, о чем пишет Илья.

— Ну, что хорошего узнала? — спросила она затем.

— Погоди, мамочка, — Минна хотела еще раз прочесть письмо.

— Что же все-таки он пишет? — настаивала мать.

— Пишет, что скоро будет директором МТС и очень занят.

— Потому и не писал? Ну, а о том…

Мать минутку подождала, может, Минна сама расскажет о том, что она так жаждала услышать.

— Спрашивает, как я живу, как ты себя чувствуешь…

— И больше ничего?

— Ну, о работе… Уже бурят скважину, благоустраивают поселок, начинают готовиться к весеннему севу.

— Ну, а…

— Хватит, мама, я тебе уже все рассказала.

— У твоего Илюши, наверно, времени не хватит, чтоб жениться!

Минна рассмеялась:

— Не беспокойся за него. Он на все найдет время.

Шифра чувствовала, что дочь ей не все рассказала о том, что пишет Илья, но переспрашивать не стала.

Минна перечитала письмо и сразу села писать ответ. Писала долго.

Назавтра, после отъезда Минны, в доме опять стало пусто, и мать опять начала считать дни, когда дочь вернется домой. Хоть было еще рано ждать ответа на письмо Минны, Шифра уже заранее начала спрашивать у почтальона:

— Нам писем нет?

— Пишут, — обычно отвечал почтальон.

Эта неделя длилась для Шифры дольше других. Как назло, Минна на этот раз приехала поздно. Едва переступив порог, выпалила:

— Ну, есть письмо?

— Еще рано, доченька. Я думаю, что на следующей неделе, бог даст, получим.

Через несколько дней, поздно ночью, кто-то постучал в окно.

— Кто там? — испуганно спросила Шифра.

— Это я, — послышался голос Минны.

Шифра быстро открыла дверь:

— Что случилось, доченька?

— Меня вызвали на сессию в институт. Я уже опаздываю.

— В какой институт?

— Ты уже забыла, что я учусь в институте на заочном отделении? Завтра я должна выехать.

— Надолго? Хотелось бы, чтоб ты ко дню рождения вернулась.

— Я не знаю, сколько там задержусь. Дай поскорее чемоданчик, первым поездом я должна вернуться на работу. Там нужно еще кое-что сделать.

3

Когда Минна вошла в комнату общежития, куда их устроили на время сессии, она там застала миловидную смуглую девушку со вздернутым носиком, с двумя туго заплетенными косами, переброшенными за спину, которая сидела на кровати и, облокотившись на тумбочку, что-то писала.

Поздоровавшись, Минна спросила:

— Занятия давно начались?

— Несколько дней тому назад, — ответила девушка, пристально взглянув на Минну.

— Вы тоже зоотехник?

— Да.

Минна поставила возле свободной кровати чемодан и сумку.

— Где получают постельные принадлежности и белье?

Девушка открыла дверь и показала:

— По коридору налево, в самом конце — комната коменданта, он вам все выдаст. Но поторопитесь, потому что уже поздно и он может уйти.

Когда Минна вернулась, девушка мыла пол.

— Оставьте и мне немного работы, — попросила Минна.

— Хватит и вам, — успокоила ее девушка.

Минна положила постельное белье и принялась ей помогать.

— Вы поторопились мыть пол, надо бы раньше вытереть пыль со стен, — заметила Минна.

— Конечно, надо было бы, но вытирать-то нечем.

Минна, стараясь показать себя умелой хозяйкой, побежала к коменданту, но уже не застала его.

— Ладно, пока и так обойдемся, — сказала она.

Минна убрала свою постель, накрыла тумбочку салфеткой. Девушка тоже оправила свою кровать, повесила занавески на окно, и в комнате стало уютней.

— Теперь мы можем немного отдохнуть. Как тебя зовут? Меня зовут Минна.

— А меня Лиза.

Девушки переоделись, поговорили и вскоре так сдружились, словно давным-давно знали друг друга.

Утром они встали, позавтракали и побежали на лекции.

Дни проходили в напряженной учебе. После занятий они долго сидели над книгами в читальном зале и свободной минуты для прогулки или кино не могли выкроить.

Ребята, которые вместе с ними прибыли на сессию, не раз поглядывали на этих красивых девушек, пытались уговорить их прогуляться, развлечься, но оторвать их от книг и конспектов было невозможно.

Один парень из «капельцев», как их называли, балагур и шутник, прозвал девушек «талмудистками».

— Настоящие талмудистки, — подшучивал он, — изучали богословские трактаты, а вы учите о лошадях, коровах, свиньях и других животных…

— Мы изучаем то же самое, — поддержал его другой парень, — но хватит, девушки, зубрить, надо мальчиков любить.

— Мы уже полюбили, и вы девушек любите, только не шутите, — в тон ему ответила Лиза.

Балагур не переставал сыпать шутками и прибаутками, а парни и девушки безудержно хохотали, пока Лиза не остановила его:

— Хватит, надо заниматься! Шутки долой, идите домой!

— Действительно, хватит, — поддержали ребята.

Но балагур не отставал, продолжал ее донимать:

— Эта девушка саблю острую носит, что слово, то косит, она мудрит и шутит и ребят не любит.

Лиза ему такой острой шуткой ответила, что его словно кнутом стеганули, и, осмеянный ребятами, он сбежал.

Лиза и Минна успешно сдали экзамены и из института сразу же ушли в общежитие. Настроение у них было приподнятое, и они подумывали, как лучше провести вечер.

— Может, пойдем в театр? — предложила Минна. — Сегодня, кстати, мой день рождения, после театра мы его отметим.

— С удовольствием пойду в театр, — поддержала Лиза. — Ну, я поздравляю тебя… Ты кого-то пригласишь?

— Надо подумать. А кого пригласить?

— Кого хочешь.

На Миннино имя пришло извещение на посылку. Она побежала на почту получить ее.

— Это от мамы. Смотри-ка, как она точно угодила!

В посылке были разные печения и подарок — шерстяная кофточка, в которую были завернуты два письма. Одно письмо Минна схватила, с нетерпением вскрыла и с большим интересом начала читать.

Лиза подошла к столу, хотела ее о чем-то спросить, но Минна была так увлечена чтением письма, что она не решалась помешать ей. Почерк на лежавшем на столе конверте был ей очень знаком. Она прочитала обратный адрес: «Курманская МТС, Мегудин…»

«Откуда Илюша знает Минну и почему он ей пишет?» — заинтересовалась Лиза и с особым любопытством начала следить за меняющимся при чтении выражением лица Минны.

Минна прочитала письмо, вложила в конверт и, очень довольная, сказала:

— Хорошо, что мама прислала мне письмо. Это, пожалуй, самый лучший подарок ко дню рождения.

— От кого письмо?

— От моего хорошего знакомого. Мы дружим еще со школьных лет… Ты, может, слышала о нем. Много писали о нем в газетах.

Хотя Лиза знала уже, о ком речь, все же спросила:

— Как его фамилия?

— Мегудин, Илья Мегудин.

— Я его тоже очень хорошо знаю. Он сейчас директор Курманской МТС.

— Интересно… Мне даже и в голову не пришло узнать, откуда ты. Я тоже из того района… Мы жили в Новых Всходах.

— В Новых Всходах? В колхозе имени Свердлова? А я из Ратендорфа.

— Так, значит, Лиза, мы с тобою землячки. Мы так близко жили друг от друга и даже никогда не встречались. Очень хорошо, Лиза, передашь Илюше живой привет.

— Я передам, конечно, передам.

— Он будет доволен. О нашей встрече я ему напишу в письме, а об остальном ты сама расскажешь.

— Он часто тебе пишет?

— Как когда, он очень занят.

— Когда интересуются, находят время.

Минне показалось, что Лиза нарочно спросила, часто ли он пишет ей, чтоб омрачить ей настроение, поэтому начала хвастаться:

— Для меня Илюша находит время, он мне часто пишет.

— Так ведь это очень хорошо. Чего тебе еще надо?

«Почему Илюша никогда не говорил о ней? Неужели хотел скрыть от меня?» — подумала Лиза. Но все же эту мысль она допустить не хотела и начала себя успокаивать: «Может быть, он пишет ей обыкновенные товарищеские письма и ничего не думает…»

Минна заметила, что подруга ее расстроилась, но никак не могла понять, в чем дело.

А Лиза, как бы между прочим, спросила:

— Может, заедешь к нам? Побудешь в своем бывшем поселке, встретишься со знакомыми, с Илюшей…

— Может, и заеду.

Девушки не заметили, как пролетело время. Лиза посмотрела на часы.

— Видимо, в театр мы уже не успеем, — сказала она.

— Тогда погуляем, — и Минна принялась готовить ужин.

Лиза оделась и поспешно направилась к двери. Минна попыталась ее задержать:

— Куда? Куда ты собралась?

— Я кое-что куплю.

— Ничего покупать не надо, все есть.

— Нет, нет, иначе я не могу… — и она убежала.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

У Курта Бютнера, дяди Пауля, все ждали племянника, а он долго не появлялся. В доме собрались почтенные гости — седой пастор местной кирки со своим молодым зятем Вальтером, голубоглазым, с длинными светлыми волосами, который с нетерпением ждал, когда старый тесть наконец уберется из этого мира, чтоб занять его место. А пока что помогал тестю, учился, готовясь выполнять будущие почетные пасторские полномочия. Чтобы прокормить семью и обеспечить своим детям рабочее происхождение, он устроился помощником механика в колхозной мастерской, где работал Курт Бютнер. Они подружились, и Вальтер начал Курта приглашать к тестю, где собирались местные немецкие колонисты. Пастор зачитывал отрывки из Библии и других священных писаний, а прихожане молились.

Курт Бютнер был верующим человеком. Он не пропускал ни одной молитвы в кирке, просил всемогущего бога прощать человеку грехи, которые тот совершает, не наказывать его, быть милостивым. Но все, что пастор проповедовал о далекой родине, до него не доходило. Он родился и вырос здесь, в степях. Здесь родился и вырос его отец. От деда он слышал, что их здесь поселила русская императрица Екатерина. Нелегко было им привыкать к этим степным краям, обжиться, укорениться на здешней земле. О местах, откуда они давным-давно выехали, в их памяти ничего не сохранилось.

Год за годом, месяц за месяцем они преданно несли тяжелое бремя землероба — горьким потом своим обрабатывали землю, а та, как преданная мать, кормила их.

Курт был еще подростком, когда вспыхнула первая мировая война. Он вспомнил, что тогда, как и сейчас, пастор убеждал людей, что их фатерланд[12] покорит все народы, пели «Дойчланд юбер аллес» — Германия превыше всего. И эта шумиха развеялась как дым.

А когда войска кайзера Вильгельма появились здесь, то отобрали землю, которую ему, Курту Бютнеру, дали большевики при разделе угодий немецкого помещика Люстиха, и в придачу еще всыпали два десятка розог. Потом, когда большевики прогнали немецких солдат, ему вернули прежний надел, и он получил возможность вести сытую, спокойную жизнь. Вот почему он так верил в могущество новой власти и не допускал мысли, что эту мощную силу можно одолеть. Но пастор каждый день уговаривал людей, которые сюда приходили, что в «нашем фатерланде» есть богом избранный фюрер, что он завоюет весь мир и установит господство немецкого народа над всеми народами.

Постепенно Курт начинал верить, что то, о чем говорит пастор, может со временем свершиться.

Однажды в праздничный день, когда Курт пришел в кирку после богослужения, к нему подошел Вальтер и спросил:

— Где молодой Пауль, который работал с нами в колхозной мастерской?

Курт никак не мог понять, почему тот вдруг заинтересовался его племянником. Ведь прошло много времени с тех пор, как Пауль уехал отсюда, и никогда Вальтер не спрашивал о нем, почему же сейчас вспомнил?

— Зачем он вам? — ответил он вопросом на вопрос.

— Мне надо его видеть… Жалко этого парня, он же, бедняга, без дома, без родителей, — ответил Вальтер, — сам бог велел помогать таким.

…Откуда Вальтер знает обо всем, что произошло с Паулем? Никто никогда им не интересовался. И он, его дядя, старался о нем забыть. И вдруг такое…

Что бы это значило? — беспокойно подумал Курт. Не может быть, чтобы зять пастора, человек из такого святого семейства, хотел плохого его племяннику.

— Пауля нет, но он скоро должен вернуться, — поспешно ответил Курт.

— Передайте ему, что пастор хочет его видеть, — сказал Вальтер.

Как только Пауль вернулся из города, Вальтер навестил его и принялся в чем-то горячо убеждать. На прощанье попросил Пауля никому, даже дяде, ничего не говорить об их разговоре.

В тот день, когда Пауль пошел поглядеть на бывший двор отца, Вальтер и пресвитер зашли в гости к Курту. Они сидели, вели задушевный разговор, расспрашивали Курта, как ему живется, чем занят. Курту было приятно, что такие знатные гости беседуют с ним как с равным. Когда пастор вдруг спросил, получает ли он письма от Ганса и что у него слышно, Курт удивленно взглянул на него:

— Откуда вы знаете Ганса?

— Я знал его много лет, и только недавно мне рассказали, что с ним случилось. Хороший был человек… Через знакомых узнал, что его сын у вас.

— Он уже давно у меня. Долго его не было здесь, а сейчас вернулся.

— Мы знаем об этом, — сказал Вальтер, — я его видел вчера.

— Он должен скоро прийти…

Минут через десять пришел Пауль. Увидев гостей, он поклонился сперва пастору, затем Вальтеру. Пастор внимательно взглянул на Пауля:

— Как тебе живется, мое дорогое дитя?

Пауль пожал плечами.

— Благодари бога, мой дорогой, что есть на свете добрые люди, которые помогают тебе, заменяют отца и мать. — И повернулся к Курту: — Хорошо, что ты взял к себе беззащитного ребенка, заменил ему родителей. Хорошо, что услал его отсюда, чтобы не был у всех на глазах…

Он положил руку на голову Пауля и, подняв глаза, громко сказал:

— Благословляю тебя именем бога… Смотри, дитя мое, преданно служи всевышнему, слушайся и исполняй все, что священнослужители будут требовать от тебя, выполняй все наши наказы. Бог вернет твоего отца и мать в их дом.

Пауль с благоговением смотрел на пастора:

— Я буду вечно благодарить бога и вас…

2

Пауль выскочил из кабинета Мегудина как ошпаренный. Он уже пожалел, что послушал дядю Курта и Вальтера и остался здесь, хотя был уверен, что ни дядя Курт, ни Вальтер зла ему не желают.

Если бы они знали, что когда-то произошло между ним и Мегудиным, то, наверно, посоветовали бы ему не появляться здесь. Они просто думают, что его, Пауля, тревожит только мысль: он сын ссыльного кулака — и здесь его могут опознать.

— На заводе никто не знает, кто я и откуда, никто не копается в моем прошлом, не спрашивают, кем был мой отец, — пробовал он убедить дядю, когда тот заикнулся, чтобы Пауль остался здесь. — Там я сирота, воспитывался у вас, а тут все снова всплывет, и неизвестно, чем может кончиться.

— Я же тебя усыновил, — продолжал уговаривать его Курт. — Если что, скажешь, что твой отец был дядя Юзеп — мой брат и брат твоего отца, который умер… Ведь все же много времени прошло с тех пор, как ты уехал отсюда, и никому в голову не придет, что это не так.

Слова дяди немного успокоили Пауля.

— Ну, если уж очень пристанут ко мне, я скажу, что просто похож на своего двоюродного брата, которого даже не помню, — решил он.

И все же Паулю не очень хотелось оставаться здесь еще и потому, что в городе он дружил с красивой девушкой, которая ни в коем случае не согласится сюда ехать.

Видя его колебания, Вальтер все больше и больше наседал на него.

— Сейчас тебе совершенно нечего бояться, — убеждал он Пауля, — ты рабочий, понимаешь, что это значит? Ты самый настоящий пролетарий. Ни в чем не признавайся, уверенно говори одно и то же. Свидетели подтвердят все, что надо будет…

Пауль набрался смелости, захватил справку, выданную заводом, и отправился в МТС.

В приемной его охватил страх, и он повернул было назад, но потом взял себя в руки, снова подошел к кабинету Мегудина, постучал. Услышав голос: «Войдите», переступил порог и растерянно остановился.

— Проходите, проходите, садитесь, пожалуйста, — пригласил Мегудин, показав на стул возле стола.

— Вы велели зайти мне, — волнуясь, начал Пауль, — насчет… насчет поступления на работу.

— Да, да, — оглядывая Пауля, сказал Мегудин. — Вы принесли справку?

— Да, принес.

Пауль вынул из бокового кармана пиджака справку и положил на стол.

Прочитав ее, Мегудин два раза подряд произнес про себя: «Бютнер… Бютнер» — и, словно вспомнив что-то, спросил:

— Этот дом когда-то принадлежал Бютнеру. Вы не его сын?

— Нет, нет, — побледнев, ответил Пауль. — Я… я сирота. Мой отец был бедный, он давно умер, и меня усыновил дядя из Блюменталя.

Мегудин смотрел на Пауля суровым, пронизывающим взглядом, словно давая понять, что не верит ему, и после короткого напряженного молчания сказал:

— Ну хорошо, приходите завтра с этой справкой к главному механику в ремонтные мастерские, я ему скажу, чтобы он вас оформил на временную работу. Если подойдете нам, то зачислим на постоянную. Только учтите, что у нас надо работать честно, добросовестно.

— Надеюсь, вы будете мною довольны, — ответил Пауль, избегая встретиться взглядом с Мегудиным.

3

В первый день Пауль пришел на работу пораньше. Он был тщательно выбрит, одет в чистый, отутюженный комбинезон. Прежде всего убрал свое рабочее место, подмел, собрал валявшиеся на полу стружки, привел в порядок и разложил инструменты.

Ни на минуту не отвлекаясь, он принялся за работу, выполнял все, что требовалось от него, быстро и точно.

Почти каждый день Мегудин приходил в мастерские и вместе с Еремчуком подходил к станкам, где работали токари, слесари, механики, беседовал с ними. Как-то проходя мимо Пауля, Еремчук сказал:

— Наш новый механик — отличный работник, на все руки мастер. Он знает хорошо и слесарное дело, и токарное. Все, что ему поручается, выполняет безотказно, добросовестно и в срок.

— Видимо, заводская закалка… — отозвался Мегудин. — Пока он оформлен временно, увидим, как будет потом… Все же надо будет вам за ним понаблюдать, поговорить с ним. У меня есть кое-какие соображения…

— Вы его знаете?

— Об этом я вам потом расскажу.

Время летело быстро, отпуск Пауля шел к концу, оставались считанные дни до окончания временной работы в МТС.

Пауль уж собирался спросить, зачислят ли его на постоянную работу в МТС, но Еремчук сам подошел к нему и спросил:

— Ну, как вы решили? Остаетесь у нас работать?

— Если вам подхожу, могу остаться.

— Ну, так оформляйтесь.

Пауль тут же пошел к дяде Курту и радостно сказал:

— Остаюсь тут, меня принимают на постоянную работу…

На следующий день, идя с работы, он встретил Вальтера.

— Пауль! — обрадовался Вальтер. — Давно тебя не видел. Пастор уже спрашивал о тебе. Почему ты в кирку не приходишь?

— Некогда.

— Ты, наверно, уже стал ударником… А может, даже комсомольцем. Мы слышали, что тобою очень довольны. Смотри, чтобы они тебя не затянули в болото, тогда ни кирка, ни пастор, ни сам бог помочь тебе не смогут.

Пауль уже хотел попрощаться с ним, но Вальтер задержал его:

— Когда же ты все-таки придешь в кирку?

— В праздник приду.

— Бога надо просить каждый день. Кто его не просит, о том он забывает. Приходи!

— Хорошо, хорошо… — кивнул головой Пауль.

Он поехал в город, уволился с завода, а вернувшись в Курман, оформился здесь и приступил к работе, которую выполнял усердно.

Срочно надо было подготовить к посевной трактора, грузовые машины, весь сельскохозяйственный инвентарь. Мегудин занимался заготовкой запасных частей для тракторов и машин, чтобы они в горячую пору не простаивали, организовал краткосрочные курсы для колхозных трактористов и шоферов. Каждый день в определенное время он проводил «летучки», следил за тем, чтобы малейший дефект был тут же устранен. Каждая хорошо выполненная работа была достойно оценена, и люди еще больше старались.

Среди лучших людей, отмеченных на красной Доске почета МТС, был и Пауль Бютнер. Это очень его воодушевило. Он все подходил к красочно оформленной Доске почета и с особым удовольствием вглядывался в большие буквы своего имени и фамилии. То, что его начали так ценить, придавало ему веры в себя, и он все усерднее старался совершить что-то такое, чтобы стать лучшим из лучших.

В напряженные дни перед посевной в районной газете появилась статья под названием «Героический труд», которая начиналась так:

«Сколько напряжения, терпения и самоотверженного труда понадобилось, чтобы обеспечить бесперебойную работу наших тракторов и создать предпосылку для получения высокого урожая. Вот стоят они, наши богатыри, и ждут, чтобы их пустили в ход на степные просторы».

Среди первых, кто выделился при подготовке сельскохозяйственного инвентаря к посевной, в статье был назван Пауль Бютнер.

Издали наблюдая, как только что поступившая газета ходила по рукам, Пауль слышал возгласы:

— Читал? Читал?

Когда затем газета дошла до Пауля и он среди густо напечатанных строк увидел свою фамилию, он был ошеломлен. Ему захотелось поблагодарить руководителей МТС за то, что так отметили его труд, но к кому обратиться, он не знал: к Еремчуку или к самому Мегудину?

Тех, о ком писали, поздравляли, им пожимали руки, желали новых успехов. К Паулю тоже подходили и тепло приветствовали. Он благодарил за добрые слова и обещал работать еще лучше.

Хотя газета со статьей была измята и в пятнах, однако Пауль положил ее в карман, чтоб показать дяде. Но когда он пришел домой, дядя Курт уже сидел у стола и держал в руках ту же газету.

— Это сегодняшняя газета? — спросил Пауль.

— Да.

— Вы прочитали обо мне? — спросил Пауль.

— Прочел. Мне очень приятно… Пусть люди знают, как ты работаешь. Может, к этим добрым словам и премию дадут.

Пауль пожал плечами и, улыбаясь, сказал:

— Может, дадут… Не мешало бы.

— У тебя есть газета? — спросил Курт.

— Есть, есть. — Пауль вынул ее из кармана.

В дом вошел Вальтер. Он поздоровался и сел на стул возле стола.

— Ну как, читали сегодняшнюю газету? — спросил Курт.

— Читал, конечно, читал. Это очень хорошо… Он уже стал ударником, — Вальтер кивнул в сторону Пауля. — Скоро и коммунистом станет.

— Обойдется и без этого, — заметил Курт.

— Хорошо, что ты послушал нас и устроился здесь, — похвалил Пауля Вальтер. — Хорошо, что так оценили твою работу, но почему все же ты в кирку не приходишь?

— Я ведь работаю, когда же мне ходить? — оправдывался Пауль.

— Кто хочет, тот находит время… Пастор просил, чтобы ты сегодня к нему зашел. Он хочет видеть тебя.

— Вы не знаете, зачем я ему нужен?

— Не знаю. Ну, пока, всего хорошего, — и Вальтер простился с ним.

Пауль пообедал, побрился, начал одеваться. В цветной рубашке с зеленым кушаком, не спеша, словно отправлялся на молитву в праздничный день, он вышел.

Вернувшись домой, Вальтер на пороге встретил пастора, который куда-то спешил.

— Вы надолго уходите? — спросил Вальтер. — Скоро Бютнер придет.

— Поговори пока сам с ним. Я постараюсь скоро вернуться…

Минут через тридцать пришел Пауль. Услышав шаги в коридоре, Вальтер пошел ему навстречу.

— Входи, входи, прошу, — гостеприимно пригласил он Пауля.

Вальтер подал ему стул, просил сесть и без обиняков начал:

— Пастор скоро придет. А пока мы с тобой потолкуем… Только помни: все, о чем будем говорить, должно остаться между нами. Даже твой дядя не должен знать… Ясно?

— Ясно, — подтвердил Пауль.

— Так запомни, тебе придется дать клятву пастору, что то, о чем тебе будет сказано, должно быть в строгом секрете.

— Вы не верите мне?

— Это такая вещь, что на слово нельзя верить: если ты подведешь, это может очень дорого обойтись…

— Ну ладно, если надо, я дам клятву.

— Ты должен поклясться в том, что никому ничего не расскажешь, будешь выполнять все, что от тебя потребуется, — предупредил Вальтер.

Пауль встревоженно посмотрел на Вальтера и с нетерпением ждал, что тот ему скажет. Но Вальтер не торопился, держал Пауля в напряжении и наконец спросил:

— Ты знаешь, зачем мы тебя уговаривали устроиться в МТС?

Пауль с недоумением уставился на Вальтера, в замешательстве не зная, что сказать.

— Неужели ты думаешь, что тебя уговаривали работать здесь, чтобы ты приносил пользу МТС?

— Ну, а как же иначе? Если работать, так работать как следует. Если я буду плохо работать, меня выгонят оттуда.

— Это хорошо, что ты так себя зарекомендовал, заслужил доверие. Но ты не должен думать только о себе… Понимаешь, настало уже время, когда ты должен делать то, к чему призван.

«Что это все означает, чего он хочет от меня?» — никак не мог понять Пауль.

Вальтер долго молчал, затем сказал:

— Я вижу, что ты прикидываешься дурачком…

Пауль пожал плечами, спросил:

— Что вы хотите от меня? Что я должен делать?

— Ты должен делать так, чтоб все в МТС пошло прахом.

Пауль долго не находил слов для ответа, наконец набрался смелости:

— Это невозможно.

— Почему?! — возмущенно воскликнул Вальтер.

— Потому что наш директор, механик и все другие так следят, что попробуй только шевельнуться — тебя сейчас же схватят.

— Будь умнее их. Надо делать тогда, когда они уже все проверили.

— Все равно заметят. Если один не заметит, другой, третий увидит. Есть много глаз…

Вальтер с негодованием взглянул на Пауля:

— Вину можно будет свалить на другого.

— Все равно найдут настоящего виновника. — Он задумался и долго молчал.

Вальтер был вне себя:

— Если ты не выполнишь то, что мы от тебя требуем, мы все равно вину свалим на тебя.

— На меня? Почему на меня?

— Ты сын сосланного кулака, и поэтому подозрение падет на тебя скорее, чем на кого-нибудь другого.

— Я ведь рабочий…

— Ничего, найдутся люди, которые скажут все, что надо… Помни, мы знаем все о тебе и готовы взять тебя под защиту. Но если ты будешь упрямиться, мы сами выдадим тебя.

Пришел пастор.

— Дорогое дитя, — обратился он к Паулю, — я уже молил бога за тебя. Бог тебе поможет, а мы должны помогать нашему отечеству, и потому надо, дорогое дитя, дать клятву, что ты будешь делать все, что потребуют от тебя.

Пауль встал, хотел повторить слова клятвы, которые пастор начал зачитывать, но язык его словно к нёбу прирос. Он пытался выкрутиться, не давать клятвы. Но долго противиться пастору не смог. И ему пришла в голову мысль: повторить все слова, кроме слова «клянусь», чтоб остаться честным по отношению к богу и действовать как придется…

…Тем временем работа в МТС шла по установленному порядку. После ремонта тщательно проверили все трактора. Замеченные неисправности устранили. Каждый тракторист снова просматривал свою машину, смазывал все части, обеспечивал себя всем необходимым для работы.

Когда все было готово, каждую тракторную бригаду прикрепили к определенному колхозу, где они должны были проводить посевную. Мегудин и Еремчук следили, чтоб ни один трактор в напряженные дни посевной и минуты не простаивал. Они подготовили передвижные ремонтные мастерские скорой технической помощи, чтобы на месте срочно ликвидировать возможные неполадки и аварии, позаботились, чтобы своевременно доставляли воду, горючее, питание для работающих в поле, установили вагончики для отдыха.

В напряженные дни накануне посевной Вальтер особенно настойчиво требовал от Пауля всеми средствами подрывать работу МТС. Но как ни старался Пауль угодить Вальтеру, ничего у него не получалось.

Он задумал вытащить пару винтиков из рулевой части одного трактора, другого, но механик Руди Зигфрид, делая пробный выезд, заметил это и поднял шум:

— Чья это работа? Кто мог такое сделать? Смотрели, смотрели и проглядели.

Пауль тоже возмущался:

— Как такое могло случиться? Почему сразу не заметили?

Мегудин с Еремчуком собрали механиков, трактористов и других рабочих МТС. Высказывались разные предположения: кто говорил, что это случайность, другие подозревали злой умысел.

Паулю казалось, что подозревают его, боялся проговориться во сне и потому стал еще больше стараться, из кожи лез, чтобы доказать, что он честен, предан работе.

Узнав, что Пауль ничего не сделал, Вальтер был вне себя:

— Осел, бестолочь! Как тебя земля терпит!

Пауль возмутился, ему хотелось как следует всыпать этому спесивому молодчику, но он побоялся затеять с ним драку.

— Я же вам пояснил, что в МТС ничего сделать нельзя… Я пробовал, вы видите, что получилось… Что же я могу?.. Вы хотите меня погубить?..

— Кто виноват, что ты делаешь все необдуманно, нелепо. Надо иметь голову на плечах… — не успокаивался Вальтер.

Пауль подавил в себе гнев и отвращение к Вальтеру.

— Это могло меня погубить… Хорошо еще, что я вывернулся. Кто знает, что еще может быть… Неужели стоит так рисковать?

— Ты хочешь сидеть сложа руки, ждать, пока те, кому ты служишь, станут еще сильнее, а сам отечеству помогать не хочешь?

— Да если я пару тракторов испорчу, их же все равно исправят, а я могу головой поплатиться. Стоит ли?

Вальтер понимал, что Пауль прав, немного смягчился, начал подбадривать его, уговаривать:

— Понимаешь, Пауль, мы должны завоевать Россию, тогда навеки станем здесь хозяевами. Ни с чем не надо считаться. Чем слабее будут большевики, тем легче будет нам победить их. Ты должен понять это. Если каждый из нас хоть на сутки сумеет вывести из строя трактор и он не сможет ни пахать, ни сеять, это уже хорошо… Не думай, что ты один. Есть еще люди, которые работают с нами для нашей отчизны.

Через несколько дней во дворе МТС появился Вальтер с двумя колхозниками. Сам он был в длинном пиджаке и большом старомодном картузе с блестящим козырьком, надвинутым на глаза, из-за чего его трудно было узнать.

«Колхозники», пришедшие с Вальтером, о чем-то заговорили с Еремчуком, а Вальтер расхаживал по двору и сосредоточенно прикидывал: можно ли незаметно ночью проникнуть сюда и выйти обратно?

Пауль издали следил за Вальтером.

«Наверняка они пришли сюда неспроста, а с какой-то целью, — подумал Пауль, и от этой мысли дрожь пробежала по его телу. — Если что случится, подозрение падет на меня, ибо после недавнего случая за мной, вероятно, следят. Опасность со всех сторон, и выхода нет. Отвернуться от Вальтера — тот выдаст меня и еще чужие грехи свалит на меня. Так будь что будет, другого выхода нет, надо держаться за него…»

4

Главного агронома МТС Гриценко Мегудин знал еще будучи бригадиром колхоза имени Свердлова. Тогда Гриценко, как участковый агроном, часто заезжал к ним. Мало кто так знал особенности земель степного Крыма и капризы местного климата, как он. Поэтому все со вниманием прислушивались к его замечаниям, советам и точно старались выполнять его требования.

Накопленный опыт повседневной работы в колхозах его участка очень ему пригодился тут, в МТС.

Мегудин и Гриценко были разные люди и часто горячо спорили по многим хозяйственным вопросам, но, несмотря на это, друг друга уважали, и каждый из них считался с мнением другого. Они знали, что единственным мерилом успешной работы МТС является урожай на колхозных нивах.

…Пока Мегудин возился с ремонтом тракторов и других сельскохозяйственных машин, Гриценко разъезжал по колхозам, уточнял план сева, намеченный машинно-тракторной станцией. До мельчайших подробностей он знал, что делается в каждом колхозе, никогда ничего не упускал из виду. Особое внимание он уделял еврейским переселенческим колхозам, которые за короткое время окрепли и стали передовыми. Гриценко называл их «мои колхозы», председателей — «мои председатели», людей — «мои люди». Он был желанным гостем в каждом колхозе, в каждом доме. Председатель колхоза «Новая жизнь» Вениамин Гиндин пользовался у него особым расположением. Сюда он с удовольствием заезжал, его радовал образцовый порядок, который всегда здесь царил.

Сейчас, в канун сева, когда каждая минута дорога, он заехал сюда, чтобы лишний раз убедиться: все ли здесь готово к выезду в поле.

— Чистосортными семенами вы полностью обеспечены? — спросил Гриценко Гиндина.

— Сеять будем своими отборными семенами, — спокойно ответил Гиндин.

— Своими? — удивился Гриценко. — А почему вы не приобрели сорта опытной станции?

— Зачем? У нас свой хороший сорт.

— Сеять надо проверенными семенами.

— А разве наши не проверенные?..

— Даже если вы получали несколько лет подряд высокие урожаи, это еще не значит, что сорт надежный. Семена должны быть всесторонне испытаны на опытных станциях в течение ряда лет. На сегодняшний день рекомендуют сеять «одесскую-Д» или «новоукраинскую-83».

— Наш сорт «новая жизнь-1» достаточно испытан, и других сортов нам не нужно.

Долго Гриценко спорил с Гиндиным, даже повысил голос, но переубедить его не смог. Он уж хотел вернуться в МТС и сообщить Мегудину, что Гиндин не хочет выполнять решение — сеять только рекомендованными сортами, — но, подумав, решил посмотреть, что делается в других колхозах. В «Заре» у Перцовой он обнаружил много недочетов в подготовке к севу. На его вопрос, как обстоят дела с семенами, та сказала:

— Кое-как нам удалось выпросить немного семян у Гиндина, остальное надеюсь достать на опытной станции.

— Неужели у Гиндина такие семена, что их надо выпрашивать?

— А вы разве не знаете, что с опытной станции приезжали просить его сорт «новая жизнь-1»?

— Кто это вам сказал? Это просто чушь… Надо сеять только рекомендованными сортами, — убеждал Гриценко.

Отсюда Гриценко уехал в другие переселенческие колхозы зоны МТС и обратно вернулся усталый и расстроенный. Мегудин это сразу заметил:

— Ну, как дела в колхозах? Они готовы к севу?

— Не везде, — отрывисто бросил Гриценко.

— Почему?

— У Гиндина…

— Что у Гиндина?

— Семена… Он хочет сеять только своими семенами.

— Почему же он отказывается от этих сортов?

— И другие колхозы хотят сеять только его сорт «новая жизнь-1».

— Возможно, придется пойти Гиндину навстречу, — подумав, сказал Мегудин. — Ведь народная мудрость гласит: урожай заложен в семени! Надо поехать в район и посоветоваться, как быть. Ну, а как обстоит с семенами в колхозе имени Свердлова? Это же тоже ваш колхоз…

— Я был там. Они вас ждут… Что-то не ладится со скважиной.

— Я собирался заехать, но не смог. Подготовился ли Егес к севу?

— Пока трудно сказать. Они хотят раздобыть семена у Гиндина, а я и им советовал взять на опытной станции.

— В ближайшие дни постараюсь побывать у них, — сказал Мегудин. — Обязательно поеду туда.

5

Точно в намеченный срок тракторные бригады вышли на поля колхозов. Хорошо отремонтированные и обеспеченные всем необходимым, они дружно начали вспашку.

Мегудин на рассвете поехал на своем пикапе проверять работу тракторов в колхозах. Вернулся в МТС лишь вечером и, прочитав сводки, убедился, что, по полученным сведениям, все тракторные бригады за день выполнили и перевыполнили свои нормы.

Хотя работа на полях шла слаженно и четко, никаких аварий не было, все же Мегудин следил, чтобы передвижные мастерские скорой технической помощи были начеку.

…После сева, который МТС завершила на три дня раньше намеченного срока, в газете «Правда» появилась статья «Ценный опыт». Как обычно, газета пришла утром, вскоре статья была передана и по радио. Занятые работой, механики МТС не слышали эту передачу. Только когда диктор сказал: «Мы передавали статью, напечатанную в сегодняшнем номере газеты «Правда», о Курманской МТС», все кинулись искать газету. Первым нашел ее Гонтов.

— Вот статья, вот! — воскликнул он, размахивая газетой.

— Читайте! Читайте скорее! — раздались голоса.

— Дай-ка мне, я прочитаю! — попытался кто-то вырвать у Гонтова газету.

Но Фима крепко держал ее в руках. Подошел озабоченный Еремчук, спросил:

— Что тут случилось?

— Статья в «Правде» о нашей МТС. Вы разве не читали? Уже и по радио передавали.

— Я слышал… Во время перерыва надо прочесть ее вслух, — сказал Еремчук.

Один только Пауль остался на месте, обтачивая деталь, затем начал отбивать ее молотком. Ему хотелось, чтобы Еремчук видел, как он усердно работает, не так, как другие, что при каждом удобном случае бросают работу. Едва начался перерыв, он побежал в столовую. Рабочие МТС расселись за длинным столом. Еремчук стоял в стороне с газетой в руках и выжидал, пока люди пообедают. Но Зяма Мецнер подошел к нему, сказал:

— Я думаю, что пока обедают, можно статью прочитать.

— Начинайте читать!.. Начинайте! — раздались голоса.

Еремчук развернул газету и начал:

— «Замечательные успехи Курманской МТС очень поучительны. В этой МТС установилась творческая атмосфера и трудовой энтузиазм. Руководители МТС навели крепкий порядок, установили строгую дисциплину, добились слаженности в работе, механизировав ряд процессов во время ремонта техники. Все это способствовало окончанию сева на три дня раньше намеченного срока. Ценный опыт Курманской МТС необходимо как можно шире использовать в других местах. Надо помнить, что в условиях Крыма дорог не только каждый день, но и каждый час. Вовремя вспахать и посеять означает выиграть тысячи пудов хлеба».

Пауль слушал статью безучастно, как чужой. Как он ни силился улыбнуться, чтоб показать — и он радуется, но не смог выжать улыбку. Праздник всех сидящих здесь за столом не его праздник, их радость не его радость. Но все же для вида он похлопал в ладоши. И вдруг опять раздались шумные аплодисменты. Это вошел Мегудин.

— Что за торжество? — нагнувшись к Еремчуку, спросил он.

— Я прочитал им статью.

— Я понял… Не надо только зазнаваться, — сказал он громко, чтобы все слышали.

Мегудин взглянул на часы — обеденный перерыв кончился. Все же он решил сказать несколько слов:

— Всем нам приятно было слушать, как орган Центрального Комитета нашей партии — «Правда» отметил нашу работу. Но я думаю, что нас похвалили авансом, ибо мы еще ничего такого не совершили. Теперь нам нужно подумать, как оправдать сказанное в наш адрес. Если будем работать так, как работали до сих пор, мы начнем отставать. Поэтому давайте работать завтра лучше, чем сегодня, а послезавтра лучше, чем завтра… Поздравляю вас с первым успехом, и давайте вместе добиваться новых побед.

6

Как обычно, Мегудин чуть свет обошел МТС вдоль и поперек, заглядывая во все уголки. Когда он вернулся в кабинет, в приемной его уже поджидал какой-то человек.

— Вы директор МТС?

— Я.

— Я командирован к вам Комитетом по организации Всесоюзной сельскохозяйственной выставки.

— Очень приятно. Пожалуйста, заходите, — пригласил он его в кабинет. — Что вас интересует?

— Прежде всего я бы хотел поговорить с вами.

— Мы еще поговорим. А пока посмотрите все, ознакомьтесь с нашей техникой, с людьми, поезжайте в колхозы, которые мы обслуживаем. Вы можете заметить такое, что мы считаем второстепенным. Хотя, откровенно говоря, у нас все важно.

Поговорив с Мегудиным, гость, Петр Александрович Колпаков, сказал:

— Вашу работу в колхозе Свердлова бригадиром, а затем председателем я более или менее знаю, но как вам удалось превратить Курманскую МТС в одну из передовых машинно-тракторных станций нашей страны, мне нужно изучить.

— Университета я не заканчивал. Я работал трактористом, бригадиром… Работал и учился, — заметил Мегудин.

— Колхоз, где вы работали, находится в зоне вашей МТС?

— Да, примерно в десяти километрах отсюда.

— Мне бы хотелось подъехать туда.

— Пожалуйста, вас подвезут… Когда поедете?

— Если можно, то сейчас.

В колхозе имени Свердлова Колпаков обратился к Аврааму с вопросами о первых шагах Ильи Мегудина в качестве бригадира, а потом и председателя.

Собрав нужные ему материалы, частушки о первом тракторе «фордзон», он вернулся обратно в МТС.

…Изо дня в день появлялся в мастерских МТС Колпаков, подходил к слесарям, токарям, механикам, вникал в их работу, их жизнь.

Часто Пауль замечал, как приезжий беседует то с одним, то с другим рабочим, а его почему-то обходит. Вот он остановился возле Руди Зигфрида, о чем-то долго с ним толковал.

После смерти матери Руди жил у бабушки в соседней немецкой колонии. Пауль его почти не знал. Когда он поступил работать в МТС, Руди начал расспрашивать подробности его жизни, кто он и откуда.

— Я жил в городе, а сейчас живу здесь у дяди, — отвечал Пауль.

Желая узнать, кто приезжий и о чем они так долго беседовали, он спросил Руди:

— Кто это? Что за человек?..

— Он из Москвы, он хочет написать книгу о нашей машинно-тракторной станции, — ответил Руди.

— Из Москвы?.. А тебя о чем расспрашивал? — поинтересовался Пауль.

— Он задавал разные вопросы… Как жили здесь прежде, как наша машинно-тракторная станция стала передовой… Спросил меня о моем отце, служил ли он в армии Буденного и помнит ли он что-нибудь о помещике Люстихе, который тут властвовал…

— Ах, так! — сказал Пауль по-немецки.

— Он хочет подробно обо всем написать, — пояснил Руди. — В Москве на выставке будет представлена наша МТС.

— На выставке? — удивился Пауль. — Вот на какую высоту поднялась МТС. О, это большая честь.

7

Все больше и больше Пауль убеждался, что ничего нельзя сделать такого, чтобы помешать работе МТС. Вальтер обманул его, обещал, что и другие люди приложат руки, помогут ему. А может, они пытались, но и у них ничего не получилось. Он уж хотел зайти к Вальтеру, поговорить с ним, но передумал.

«Если я покажусь ему на глаза, он опять потребует что-то сделать», — подумал он.

Через несколько дней Вальтер прислал к Курту человека, который передал от его имени, чтобы Пауль пришел в церковь. Пауль понял, что его зовут туда не для того, чтобы совершить богослужение. Однако к назначенному времени он явился в церковь. Вальтер уже ждал его, привел на квартиру пастора и спросил:

— Почему не даешь о себе знать?

— Пока ничего не сделано, поэтому не о чем говорить.

— Очень плохо.

— МТС выдвигают кандидатом на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, — сообщил Пауль.

— Ну так что? — Вальтер вынул из кармана «Правду» и, указав на статью о Курманской МТС, спросил: — Читал?

— Читал… У нас был большой праздник. А теперь что? Если раньше им не смогли подрубить крылья, то сейчас… Все пропало.

— Что значит — пропало?.. — вспылил Вальтер. — Если будем сидеть сложа руки, наверняка ничего не получится… Придут наши и превратят в пыль все, что они создали.

Слова Вальтера немного приободрили Пауля. В его глазах засверкали огоньки. Вальтер уверенно продолжал:

— Мы должны действовать каждый день, каждый час, где только можно, не считаясь ни с чем. Удар надо направлять туда, где они его меньше всего ждут… Не пугайся, что первый раз тебе не удалось. Теперь у тебя уже есть опыт. Только надо хорошо прицелиться, чтобы попасть в точку.

— А что я один могу сделать? — буркнул Пауль.

— Ты не один. Каждый прицеливается на свой лад… Теперь самый удобный момент нанести удар. Именно потому, что МТС так высоко подняли, надо сделать все, чтобы она на выставку не попала.

— Как же это сделать?

— Имей терпение, тебе всё скажут…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Приближалась весна. Прозрачные дали стали синими, из далеких краев прилетели птицы. Золотистые отблески солнечных лучей ложились на пробудившуюся землю. Соком налились озимые хлеба, набухли почки на деревьях.

В МТС шла интенсивная подготовка к весеннему севу. Специально выделенная комиссия во главе с Мегудиным проверяла каждый трактор. Начали готовиться к пробному выезду в поле.

Пауль работал с особым усердием.

В субботу вечером, когда Пауль шел домой, он встретил Вальтера.

— Ну, рассказывай, что у вас?.. — спросил Вальтер, обрадовавшись неожиданной встрече. Прежде чем Пауль успел ответить, Вальтер шепнул ему: — Мы уже подготовили нашей МТС подарок к севу. Но помни: надо держать язык за зубами. Даже наши люди ничего не должны знать. Один не должен знать, что делает другой… — Осторожно оглядываясь по сторонам, Вальтер продолжал: — Мы дадим им провести пробный выезд, пусть думают, что все в порядке, а то у них еще останется время исправить то, что мы им напортим. Все сделаем ночью, после пробного выезда.

На следующий день утром Пауль пришел на работу раньше всех. Он тщательно осмотрел проход, через который ему придется ночью проникнуть в МТС, затем подошел к своему верстаку и начал работать. Вскоре донесся нарастающий шум включенных тракторных моторов. Один за другим трактора начали выезжать из МТС, затем повернули в стороны — к колхозам.

К обеду, как было запланировано, тракторные бригады вернулись в МТС. Все было в полном порядке. Комиссия еще раз проверила каждый трактор в отдельности и решила, что все они полностью готовы к севу.

И все же на коротком собрании после обеда Мегудин предложил трактористам еще раз перед самым выездом осмотреть свои трактора и завтра ровно в шесть утра отправиться на поля.

Во дворе и на арке были вывешены лозунги на ярко-красной материи. Рабочие ушли домой в приподнятом настроении. На пустой, празднично убранной территории МТС сегодня ярче, чем всегда, горели электрические лампочки.

В клубе было весело. Нарядные девушки и парни Курмана пели и танцевали. Среди них, наверное, и сероглазая веселая Зоя из конторы МТС. Паулю она очень нравилась, но он не смел подойти к ней, пригласить в кино или просто погулять.

Клуб был переполнен, и было трудно протолкнуться вперед. Пауль издали увидел Зою. Ее круглое нежное лицо разрумянилось, белокурые волнистые волосы распущены, в серых глазах сверкал задорный огонек. Она танцевала с Руди. Жгучее чувство ревности резануло сердце Пауля. Он вышел на улицу, небо было звездное, сияла луна. Пауль прошел несколько шагов, но его преследовало доносившееся веселое пение и топот танцующих.

«Им хорошо, весело, а… что со мной сегодня будет? — думал он. — Хоть бы скорее стемнело». Он решил немного подождать, потом пролез через дыру в заборе и вошел во двор МТС. Вдруг послышались шаги. Он притаился и, когда шаги затихли, подошел к трактору, через воронку всыпал в картер горсть песку, подошел ко второму, третьему, проделал то же самое и поспешно зашагал обратно в клуб.

Там смотрели фильм, а когда сеанс закончился, он вместе со всеми ушел домой.

Ночь тянулась долго, на душе было муторно. Паулю казалось, что все видели, как он сыпал в трактора песок. Страшные мысли лезли в голову. Не сомкнув глаз за ночь, утром пошел на работу. По дороге в ремонтную мастерскую Пауль с опаской смотрел на трактора.

Он раскладывал свои инструменты и через открытую дверь видел, как трактористы подошли к своим тракторам. Фима Гонтов, Зяма Мецнер и Ваня Бойченко включили моторы своих машин и тронулись в путь.

Руди Зигфрид, захватив все необходимое, поспешил к машине скорой технической помощи.

Во дворе было тихо и пусто. Пауль собирался ремонтировать мотор, который Еремчук вчера ему дал, но руки его словно одеревенели. Прошел час-другой, а с поля никаких вестей не было. Но вот расстроенный приехал с поля Руди Зигфрид.

— Несчастье! — крикнул он. — Три трактора вышли из строя. Сколько сил мы потратили, чтобы наладить работу, но наша скорая помощь ничего не могла сделать. Сейчас их на прицепах приведут сюда.

— Как могло такое случиться? — спросил Пауль с притворным удивлением. — Ведь только вчера их испытывали. Кто их ремонтировал?

— Не помню, — ответил Руди, — все смотрели…

Через полчаса привели поврежденные трактора.

— Давайте посмотрим, что там случилось, — предложил Пауль. — Подведите их поближе к мастерской.

2

О выходе из строя трех тракторов Мегудин узнал еще в поле. Он тут же помчался в МТС.

«Как это могло произойти? — тревожно думал он. — Вчера тщательно проверили каждый трактор… Неужели чего-то недоглядели? Да нет, я этого не допускаю, здесь что-то другое…»

Подойдя к Еремчуку, который стоял с механиками у поврежденного трактора, он спросил:

— Ну, что скажешь?..

— Просто уму непостижимо… Да и кто мог такое предвидеть?.. — ответил расстроенный Еремчук. — Пока мы успели проверить один трактор — мотор сгорел.

— Значит, починить невозможно?

— Да, надо будет поставить новый мотор.

— Дело не в моторе… Мотор-то мы найдем, но вообще все совершившееся не может не настораживать… Прежде всего надо установить причину. Речь идет не об одном тракторе, а о трех… Значит, дело серьезное…

— Да, да, видимо, так.

Долго и внимательно осматривая поврежденный мотор, Мегудин воскликнул:

— Смотрите, песок… Кто-то всыпал песок.

— Песок? — насторожившись, переспросил Еремчук. — А мне показалось, что это гарь. А теперь я ясно вижу, что это действительно песок.

Отойдя в сторону, Мегудин и Еремчук о чем-то посоветовались.

— Зайдем ко мне, поговорим, — пригласил Мегудин Еремчука.

Войдя в кабинет, едва сдерживая охватившую его тревогу, Мегудин сказал:

— Три трактора вышли из строя во время сева… Знаешь, что это значит?..

— А как же… Но в голове не укладывается, как это могло случиться…

— Понимаешь, когда у нас был начальник политотдела, он работал с людьми, вникал во все уголки жизни МТС. Теперь эти функции возложены на тебя как парторга… Ты каждый день, каждый час общаешься с людьми, неужели ты ничего не замечал?..

— Я своих людей как будто знаю неплохо, никогда они меня не подводили…

— Все же был у тебя сигнал, и серьезный, — напомнил Мегудин, сурово посмотрев на него. — Хорошо, что тогда сразу обнаружили дело с винтиками, надо было предвидеть, что такое может повториться…

— Я смотрел… Все хорошо работали, старались. Ведь накануне мы тщательно все проверили, — оправдывался Еремчук. — Не иначе, как кто-то ночью проник на территорию МТС.

— Надо будет сторожа вызвать, — предложил Мегудин. — Если он замешан в этом деле, то, конечно, не признается. Но он как будто надежный. Я думаю, что это дело распутаем…

— Может быть, ночью кто-то проник сюда через другой ход и сделал свое гнусное дело, когда сторож дремал? — высказал предположение Еремчук. — Срочно надо осмотреть всю ограду.

— Надо будет с рабочими поговорить, может быть, они помогут на след напасть, — предложил Мегудин. Немного погодя, словно выжидая, что скажет Еремчук, спросил: — Я как-то просил тебя понаблюдать за механиком Бютнером… Не его ли рук это дело? Или через него?

— Я приглядывался к нему, но ничего не замечал. Он вел себя хорошо, работал прилежно. Я поговорю о нем с ребятами.

— Нет, нет, не надо! Он не должен знать, что мы его в чем-либо подозреваем. Я вызову Зигфрида и его, а вы других… Мы тогда сопоставим показания…

Первым Мегудин вызвал к себе Руди Зигфрида. За короткое время, что работает в МТС, он возмужал, физически окреп, был подтянут…

— Как ты думаешь, кто мог так напакостить? — спросил Мегудин.

— Право, не знаю. Ведь накануне комиссия все проверила. Не могу понять, когда такую подлость могли сотворить…

— А все же — кого подозреваешь? Ведь ты работаешь с людьми, неужели ничего не заметил?

— Нет, нет. Все как будто хорошо работают. Только враг мог такое сделать.

— Но как он мог проникнуть сюда?

— Не знаю, не знаю.

— А что ты можешь сказать о Пауле Бютнере? Как он работает, с кем общается? Ты, кажется, тоже из Ной-Берлина? Ты не помнишь, каким он был тогда?

— Я оттуда уехал ребенком. Помню, что там жил гроссбауэр Бютнер, но Пауль говорит, что он не оттуда. А работает как будто бы неплохо.

Сразу же после Руди Мегудин вызвал Пауля Бютнера.

Как только Пауль появился на пороге его кабинета, Мегудин заметил, что тот сильно похудел, лицо помрачнело, вытянулось, глаза потускнели. Как Пауль ни пытался скрыть свое волнение, ему это не удавалось.

— Ну, как идет у вас работа? — спросил Мегудин.

— Хорошо, — ответил Пауль. Он пытался улыбнуться, но улыбка получилась кислой, неестественной.

— Освоились здесь? — продолжал Мегудин.

— Вполне освоился, — ответил Пауль, стараясь не глядеть на Мегудина.

— Это очень хорошо. Коллектив принял вас в свою семью, мы оценили ваши старания, вы заслужили право быть выставленным на красную доску, но я был сильно огорчен, когда…

Мегудин замолчал и поглядел на Пауля, который сразу побледнел, холодный пот выступил на его лице.

— Я стараюсь, — еле вымолвил он.

— Да, но три трактора вышли из строя… Мы-то их починим, но виновных надо будет найти.

— Кто знает, чья это работа… — пожал плечами Пауль.

— Каждый из нас должен помочь найти виновных… Может быть, кого-то из МТС втянули в это гнусное дело.

— Я ничего не знаю, не могу ничего сказать, — твердил Пауль.

— Все же подумай… Может быть, что-то услышишь, узнаешь… Виновных мы обязательно найдем.

3

Вальтер с нетерпением ждал Пауля. Он уже пожалел, что заблаговременно не договорился с ним о том, как он даст знать, благополучно ли выполнил задание. Ясно, что в эту ночь он ничего не мог сообщить. Но прошел уже день — и ни слуху ни духу. Зайти к Курту он боялся, возможно, что за этим домом следят.

Вечером Вальтер увидел Курта, который в кирке усердно молился. Когда служба кончилась, он у выхода подождал его и спросил:

— Где Пауль, почему его не видно?

— Сейчас горячая пора, поэтому он живет в общежитии. Я только что видел сторожа МТС, он мне сказал, что у них…

— Что у них?.. Что-то случилось?

— Три трактора, сказал он, испортились.

«Если трактора в самом деле испорчены, — подумал Вальтер, — надо дать знать куда следует, что виновен в этом деле механик Рудольф Зигфрид».

…Следователь вошел в ремонтные мастерские, где механики чинили поврежденные моторы. Он вызвал Еремчука, представился и спросил:

— Что у вас произошло?

Еремчук коротко рассказал.

— Чтобы сразу три трактора вышли из строя, вещь не простая. Тут чья-то рука действовала… — сказал следователь. — Придется вызвать эксперта и установить, как это случилось.

— Директор приказал отремонтировать трактора и выехать в поле… Когда мы раскрыли моторы и выяснилось, что их нельзя исправить, мы поставили другие, и трактора уже работают.

— Что значит — уже работают? — строго спросил следователь. — Вы не имели права этого делать, пока экспертиза не установит причину, почему они вышли из строя.

— Задерживать сев мы тем более не имели права, — возразил Еремчук. — Моторы ведь остались, по ним можно все установить.

— Но вы же возились с ними… Где ваш директор?

— У себя в кабинете.

Следователь зашел к Мегудину.

— Скажите, как ваша МТС охраняется? — спросил он Мегудина.

— На ночь ворота закрываем, и тогда МТС охраняет сторож.

— Как фамилия сторожа?

— Лыч.

— Кто ремонтировал трактора?

— Рудольф Зигфрид.

— Кто их проверил?

— Комиссия.

— Кто входил в комиссию?

— Главный механик Еремчук — наш парторг, механик Бойченко — комсорг, тракторист Гонтов — профорг, и я возглавлял.

— Вы уверены, что комиссия не проглядела дефектов в ремонте?

— Уверен.

— Сколько времени прошло между приемом тракторов комиссией и началом сева?

— Полдня и ночь.

— За это время кто заходил на территорию МТС?

— До вечера каждый тракторист еще раз проверял свой трактор, а вечером, после их ухода, никто не заходил.

— Кто, по-вашему, мог совершить такое?..

— Мы с товарищем Еремчуком ищем следы преступления. Подозревать еще мало — надо найти подтверждающие факты.

— Ну, действуйте, а мы поможем…

Следователь задал Мегудину еще несколько вопросов и уехал.

4

В МТС опять стало тихо. По сводкам, которые поступали от тракторных бригад, видно было, что работа везде идет хорошо. Спокойствие, которое установилось после шума с поврежденными тракторами, еще больше угнетало Пауля. Он понял, что вот-вот должно что-то случиться. Беспрерывное волнение, тревога вконец измотали его.

Еремчук строго наказал ему никуда не отлучаться, быть на месте, ибо каждую минуту могут что-то привезти с поля чинить.

В мастерской опять появился следователь.

— Вы Пауль Бютнер? — спросил он.

— Я…

— Что вы можете сказать о поврежденных тракторах?

— Откуда я могу знать?

— А кто может знать? Вы тут работаете, встречаетесь каждый день с людьми МТС. Расскажите, что знаете, что заметили?

— Я ничего не знаю, ничего не заметил.

— А все же, как вы думаете, кто мог такое сделать?

— Я могу отвечать только за трактора, которые я лично ремонтировал.

— А кто ремонтировал поврежденные?

— Другой механик.

— Как его фамилия?

— Это вы можете узнать у нашего руководителя. Их, кажется, ремонтировал Рудольф Зигфрид.

— А что вы можете сказать?

— Я ничего не знаю.

— Вы работаете с человеком и ничего не можете сказать?

Чтобы испытать Пауля, следователь сказал:

— А почему он многое знает о вас?

— Обо мне? А что он может знать обо мне? Я отвечаю за свои трактора, он — за свои.

— Значит, вы считаете, что он виновен?

— Если бы я знал, сказал бы.

— Кого вы все-таки подозреваете?

Пауль молчал.

— Почему молчите? Вспомните… Если вы не можете вспомнить, я вам напомню… Даю вам время на раздумье.

Следователь ушел. В мастерские зашел Колпаков — представитель выставочного комитета.

— Где Еремчук? — спросил он Пауля.

— В конторе.

— А Мегудин?

— Кажется, куда-то уехал.

— Ну, как идет у вас работа? — спросил Колпаков.

— Хорошо, — пробормотал Пауль.

5

Уже несколько дней, как сев шел полным ходом.

Мегудин носился с одного полевого массива на другой.

Надо было организовать все так, чтобы работа шла нормально. За все дни сева не было случая, чтобы трактор простаивал. Во всех бригадах планы сева были выполнены. Но Мегудина это не удовлетворяло.

— Выполнить план немудрено. Это минимум, — твердил он.

Он требовал, чтобы каждая работа выполнялась не только быстро, но и хорошо.

Мегудин ненадолго заехал в контору МТС и застал там следователя.

— Второй день, как гоняюсь за вами, — заявил он Мегудину. — Куда ни приходил, мне говорят: только что был и уехал.

— Сам не знаю, где я буду через час, — ответил Мегудин. — Но вот вы же меня застали.

— Значит, мне повезло…

— Идет сев… Вы знаете, что такое сев?

— Да, но и о других делах нельзя забывать. Мне нужна характеристика на механика Рудольфа Зигфрида.

— Хороший парень, великолепный работник, кроме хорошего, ничего не могу сказать о нем.

Следователь внимательно выслушал Мегудина и переспросил:

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно уверен.

— Может быть, кто-то втянул его… заставил что-то сделать…

— Я хорошо знаю этого парня и не верю, чтобы кто-нибудь мог на него повлиять…

— А у нас имеются другие сведения… Он же ремонтировал эти трактора…

— После ремонта трактора испытывали, комиссия еще раз их проверила, — возражал Мегудин. — Неужели он сам себе будет вредить?.. Это поклеп.

— Сведения, которыми мы располагаем, подтверждаются, — сказал следователь. — Мы должны его изолировать.

— Изолировать? Неужели нельзя по-иному в этом разобраться?

— Нельзя, — заявил следователь. — У нас имеются подозрения еще… кое на кого. Необходимо, чтобы они не общались.

— Скоро мы закончим сев… Пока нельзя никого отрывать от дела.

— Хорошо, если возможно будет, мы это примем во внимание. А пока готовьте характеристику.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Весенний день клонился к закату. Окна кабинета Мегудина отражали красный цвет заходящего солнца.

«Надо поторопиться, — подумал Мегудин. — Пока стемнеет, я еще успею побывать в некоторых бригадах, посмотреть, что там делается».

Неожиданно во дворе МТС он увидел Лизу.

— Лиза! Какими судьбами? — обрадовался он.

— Ой, как я рада, что тебя встретила! — Черные глаза Лизы засияли, на полных зарумянившихся щеках с ямочками заиграла улыбка. — Я вчера была здесь… Никто тебе ничего не сказал? Я была у тебя дома, — еле переводя дыхание, рассказывала она. — Скажи, что у вас случилось?

— Ничего.

— Что значит — ничего? Неужели это всё выдумали?.. Все говорят об этом… Даже твоя мама знает…

— О чем говорят?

— О тракторах. Это тебе не повредит?

— Трактора работают.

— Почему же везде только об этом и говорят? Я так беспокоюсь.

Илья, ласково глядя на девушку, положил руку ей на плечо. От его проницательного взгляда Лизе стало легче, теплее на душе.

— Хорошо, что меня задержали, а то бы меня и сегодня не застала… Сколько раз я собирался заехать к тебе и никак не мог выбраться, — начал он оправдываться. — Я очень хотел тебя видеть.

— Поедем сейчас ко мне, — предложила Лиза.

— Сейчас? Нет, сейчас я не могу…

— Когда ты бросишь кнут и перестанешь сам себя погонять?

— Сейчас ведь сев…

— Потом будет жатва, молотьба, пахота и опять сев…

Мегудин улыбнулся:

— Это так. Работа всегда найдется. После сева постараюсь найти время встретиться.

— Ну, расскажи, что все-таки у вас произошло? — допытывалась Лиза.

— Знаешь что, — неожиданно осенила его мысль, — садись ко мне в машину, и мы поедем в тракторные бригады… Потом ненадолго заедем к моим родителям и к тебе.

— Хорошо, очень хорошо, — согласилась Лиза.

Он взял Лизу под руку, подвел к машине и пригласил ее сесть.

— Куда поедем? — спросил шофер.

— В третью бригаду, в четвертую, а затем в Новые Всходы и Ратендорф, — ответил Мегудин.

Далеко где-то в вечернем тумане показались темные свежевспаханные массивы земли. Грохот моторов всколыхнул степную тишину.

— Смотри, это пашут наши трактора, — сказал Мегудин.

— А те три поврежденных трактора тоже работают?

— Да, работают. Мы быстро заменили моторы.

— Не узнали, кто такую подлость сделал?

— Пока нет. Дело расследуется. А у тебя что слышно?

— У меня тоже немало хлопот, дома все расскажу, — ответила Лиза.

Их нагнала машина скорой технической помощи. Из машины выскочил Руди.

— Куда ты едешь? — спросил Мегудин.

— Я поочередно объезжаю все бригады. Пока везде все в порядке, — сообщил Руди.

— Очень хорошо. Где ты сегодня будешь вечером?

— Я вам нужен?

— Да, — коротко ответил Мегудин. — Я должен с тобой поговорить.

2

Курманская МТС закончила сев на два дня раньше запланированного срока. Специально выделенная комиссия, куда вошел и представитель выставочного комитета, проверила качество обработки полей и дала им высокую оценку. В местных и даже центральных газетах появились сообщения и статьи о больших успехах Курманской МТС.

Настроение у всех было приподнятое. Поодиночке и колоннами возвращались трактора в парк. Снова на тихом и пустом дворе загрохотали их моторы. Мастерские тщательно убрали. Все площади и дорожки были посыпаны песком. Всюду стало чисто и опрятно.

На одной из площадей выстроились в два ряда трактора, собрались бригадиры, трактористы, прицепщики, механики, слесари, токари и кузнецы. Было объявлено, что, как только все съедутся, состоится собрание.

Точно к этому времени прибыл Мегудин. Ему сегодня предстояло подвести итоги работы, проделанной во время сева, и обсудить план на дальнейшее.

— Мы успешно закончили сев, и хотя всходов еще нет, но мы уже должны готовиться к уборке урожая. Техника наша должна быть исправна, как оружие у бойца. Это мы требуем и будем требовать самым решительным образом. Уборку надо организовать так, чтобы не было никаких потерь.

Мегудин по-деловому, без лишних слов оценил работу бригадиров, трактористов и каждого рабочего во время сева.

— Мы не должны забывать того, — в заключение сказал он, — что у нас случилось в первый день сева. Еще не установлено, чья мерзкая рука вывела из строя три трактора. Дело расследуется. Надо глядеть и глядеть… То, что не заметит один человек, заметят десятки глаз. Если все будем начеку, таких позорных явлений больше не будет.

После собрания все разошлись по местам и приступили к работе.

На следующий день утром, когда Мегудин, как обычно, прошелся по мастерским, он заметил станок, на котором никто не работал. Когда он подошел ближе, увидел, что инструменты у станка были аккуратно сложены. На станке лежал листок бумаги, на котором крупными буквами было написано:

«Соцобязательство механика Рудольфа Зигфрида

Я обязуюсь перевыполнить норму в два раза и работать так, чтобы наша МТС удостоилась чести демонстрировать свои достижения на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке».

— А где Руди? — спросил Мегудин Еремчука.

— Он почему-то сегодня не вышел на работу. Я послал в общежитие выяснить, не заболел ли он, оказывается, что он там даже не ночевал.

Мегудин постоял еще немного, взял листок с соцобязательством и ушел в контору.

3

Фридрих Зигфрид еще в бытность председателем Ново-Берлинского сельсовета приметил Илью и не переставал восхищаться трудолюбием и незаурядными организаторскими способностями этого парня.

Когда молодой Мегудин, как его обычно называл Зигфрид, стал бригадиром и делал свои первые самостоятельные шаги, председатель сельсовета приехал в коллектив «Красный извозчик» и заявил:

— Мои друзья, реб Фридрих приехал к вам проститься.

— Разве вы уезжаете? — со всех сторон раздались голоса.

— Партия направляет меня туда, где я нужнее. А здесь обойдутся и без меня, — ответил Фридрих Зигфрид.

Он тепло простился со всеми, а Илью Мегудина крепко расцеловал и сказал:

— Я верю, что ты добьешься больших успехов на этой степной земле и все вы будете жить в богатстве и уважении, как когда-то предсказывал Карл Маркс в своих мудрых книгах.

Прошли годы. Фридрих Зигфрид работал в соседнем районе в одном из отделов райисполкома. И, как всегда, когда в газете появлялись сообщения об Илье Мегудине и его колхозе, он радостно говорил Руди:

— Вот с кого надо брать пример, сын мой, посмотри, чего добился этот простой бедный мальчик, который приехал в наши степные края, и что творят его умелые руки.

Когда Руди закончил ФЗУ, отец, узнав, что Мегудин стал директором Курманской МТС, поехал с ним туда.

— Прими, пожалуйста, моего сына к себе, — сказал он Мегудину, — и сделай из него настоящего человека. Рос он без матери, не всегда я мог уделять ему должное внимание. Парень он хороший, способный, недавно закончил школу фабрично-заводского ученичества, прикрепи его к хорошему мастеру. Я думаю, что только у вас Руди станет квалифицированным рабочим.

Мегудин охотно принял сына Фридриха Зигфрида в МТС, просил Еремчука присмотреть за ним и подучить парня. Руди работал прилежно, изо всех сил старался выполнять все, что от него требовали. За короткое время он стал хорошим механиком. Мегудин и отец Руди были весьма довольны его успехами.

Фридриха Зигфрида всегда радовали добрые вести о достижениях Курманской МТС, о чем нередко рассказывалось на страницах областной газеты. С нетерпением он ждал, когда наступит очередное воскресенье и сын приедет домой. И вот воскресенье наступило, но Руди почему-то все еще нет.

— Что могло случиться? — забеспокоился Фридрих.

От волнения не находя себе места, он дождался утра и отправился в Курман. В мастерской МТС Фридрих увидел за станком сына совсем другого человека. Сердце его ёкнуло. Он хотел у кого-либо спросить, где Руди, но в открытую дверь увидел во дворе Мегудина.

Подойдя к нему, он, подняв кулак вверх, поздоровался:

— Рот фронт, геноссе! — И беспокойно спросил: — Где Руди?

— Руди? — переспросил Мегудин. — Сам не знаю… Он, наверное, скоро придет.

— Где он? — спросил Фридрих, еще более тревожась.

— Он придет… Думаю, что скоро… Его…

— Что случилось? Почему вы скрываете от меня?

— Зайдем ко мне в кабинет, — предложил Мегудин, не зная, как объяснить Фридриху, что произошло. — Я думаю, что это недоразумение… — сказал он в кабинете.

— Какое недоразумение?

— В первый день сева у нас были повреждены три трактора…

— И моего Руди обвиняют в этом?! — не своим голосом воскликнул Фридрих.

— Наверное, но во всем скоро разберутся…

— Моего Руди обвиняют в такой подлости?! Как можно подумать такое о моем сыне…

У расстроившегося Фридриха будто ком застрял в горле, от волнения заикаясь, он спросил:

— К-к-то, к-то мог ээ-то выдумать? Если бы о-он т-такое мог с-сделать, я-я бы с-сам…

— Мне кажется, что Руди скоро выпустят… — пытался утешить Фридриха Мегудин.

— Это классовая борьба, т-товарищ молодой Мегудин, — сказал Фридрих Зигфрид. — Когда выводят из строя трактор, тем самым срывают сев и наносят огромный ущерб. Это стоит больших денег, труда, но это все еще поправимо. А когда человека губят, этого уже не исправишь… К этому, молодой Мегудин, и стремился классовый враг… Нет меры его злобы против нас, он ничем не гнушается, чтобы ослабить нашу мощь…

— Ничего, разберутся, вот увидите, разберутся, — заверил Мегудин Фридриха.

— О, не так-то легко распознать, дорогой товарищ, этих негодяев. Они хорошо овладели искусством лжи, они знают, на кого свалить свои преступления и самим остаться чистыми…

— Поедемте-ка к следователю, — предложил Мегудин. — Я дал самую лучшую характеристику Руди. — Он вынул из письменного стола листок. — Вот его соцобязательство, которое он не успел закончить… Вот, посмотрите.

Зигфрид взял листок, пробежал глазами и, зачитав последние строчки вслух, сказал:

— Вы видите, к чему он стремился: его честь — это честь МТС.

Фридрих Зигфрид уехал домой вконец расстроенным. Через несколько дней он снова приехал в Курман и пытался узнать у следователя, как дела его сына, но никакого ответа не добился.

Проходили дни и недели. Фридрих часто навещал следователя, настойчиво добивался скорейшего разбора дела Руди, но пока результата не было.

К следователю уже вызывали Мецнера, Гонтова, Еремчука, Бойченко и еще нескольких человек из ремонтных мастерских. Каждый день Пауль был начеку, ждал, что вот-вот и его позовут. Ему казалось, что они сваливают вину на него, но он будет все отрицать, утверждать, что ничего не знает. Но его почему-то не вызывают, и это очень тревожило…

С большим нетерпением Пауль дождался выходного. После работы он решил отправиться к дяде, чтобы в воскресенье утром в кирке встретиться с Вальтером. Но до конца рабочего дня его вызвали на допрос.

Пауль вышел от следователя мокрым от пота и очень взбудораженным. На улице стояла кромешная тьма, и добираться к дяде было нелегко. Все же он решил не задерживаться здесь. Когда поздно ночью он вошел во двор, громко залаял Волчок. Пауль постучал в дверь.

— Кто там? — сонно спросил дядя Курт.

— Это я.

— Почему так поздно? — открывая, укорил он. — Проходи, проходи.

Пауль что-то пробурчал под нос. Из спальни вышла жена Курта, Марта.

— Ты, наверно, голоден? — спросила она.

Не дожидаясь ответа, Марта принесла крынку молока, творог и хлеб.

Пауль ел и рассказывал:

— Уже несколько дней подряд, как во сне я вижу отца с матерью: мать доит коров, кормит кур, а отец собирается выехать в поле и ждет меня, чтобы я помог ему собрать сено, которое он накосил.

— Может быть, наши молитвы дошли до бога и они в самом деле вернутся домой, — сказал Курт.

— Поэтому я к вам и пришел, чтобы завтра утром пойти в кирку и еще раз помолиться… чтобы с божьей помощью они вернулись.

Пауль с дядей старались прийти в кирку пораньше, занять хорошие места, но там было уже много народу, и протолкнуться поближе к пастору они не смогли. Издали Пауль увидел Вальтера, который усердно молился. После службы Пауль с Вальтером вышли из кирки и повернули в ближайший переулок. Остановившись возле какого-то палисадника, Пауль, оглядываясь вокруг, начал рассказывать:

— Вчера меня вызвал следователь и просил сообщить, что я знаю…

— Ну ты сказал ему то же самое, что говорил своему начальнику?

— Да.

— Это хорошо. Они тебя будут проверять. Главное — не путай, говори одно и то же.

— Мне кажется, что они все-таки меня подозревают… — тревожился Пауль.

— Брось! Он все время будет нагонять на тебя страх… А ты не сдавайся — ничего не знаешь, и все… Тогда отстанут от тебя. А если что, немедленно дай мне знать… Не беспокойся, я подготовлю свидетелей, которые подтвердят все, что нужно. Через неделю придешь, я расскажу тебе, что делается и что нужно сделать…

Пауль еще что-то хотел сказать, но Вальтер быстро попрощался, и они разошлись в разные стороны.

4

Хлеба на полях только начали созревать, когда из Москвы пришла телеграмма, что Курманская МТС утверждена быть представленной на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Эту радостную весть передавали из уст в уста, только об этом и говорили. Высказывали предположения, как все будет: кто говорил, что поведут технику — трактора, комбайны и весь инвентарь, другие считали, что нужно показать макеты, а павильон можно построить таким, как их МТС. Но все сходилось в одном: люди должны обязательно поехать.

— Всех туда не возьмут, — сказал Мецнер.

— Будут поочередно меняться… — высказал свои предположения Гонтов.

Всякие толки и кривотолки сразу же прекратились, как только появились представители выставочного комитета — специалисты для отбора экспонатов и художники для создания макетов, эскизов, монтажей и картин.

Ранее приехавший Колпаков успел написать брошюру о Курманской МТС, убедительно рассказал, как эта машинно-тракторная станция из отсталой превратилась в передовую с хорошей первоклассной сельскохозяйственной техникой, с прекрасными мастерскими, квалифицированными специалистами, которые самозабвенно трудятся, крепят экономическую мощь колхозов.

…Осматривая хлеба на полях Ратендорфского колхоза, которые уже начали созревать, Илья решил заехать к Лизе и предупредить ее, что уже приехали представители выставочного комитета и он будет очень занят с ними, поэтому не сумеет поехать с ней в город.

Лиза с нетерпением ожидала его и уже начала волноваться. Как только он подъехал к ее двору, она выбежала навстречу.

— Почему так задержался? — спросила она.

— Никак не мог раньше вырваться.

— Поедешь в Москву?

— Поеду.

— Очень хорошо. — Лиза ждала, чтобы Илья пригласил ее поехать с ним, но он почему-то молчал. — Ну, идем, Илюша, в дом, — она взяла его под руку и потянула за собой.

— Не могу, Лиза, никак не могу, — остановил ее Илья. — И минуты не могу задержаться, ведь люди из Москвы приехали, они ждут меня… Просто задыхаюсь — столько дел. Уже больше недели не могу на несколько минут вырваться к родителям. Давай вместе поедем к ним, по дороге обо всем договоримся.

— Поздно, как-нибудь в другой раз съездим, — попыталась отказаться Лиза. — Лучше побудь со мной хоть полчасика.

— Я обещал заехать, меня ждут… Поедем?! Ненадолго поедем, — упрашивал Илья Лизу. — Я должен быстро вернуться. Нам предстоит большой и серьезный экзамен. Раньше нашу работу оценивали колхозы района, ну кто еще? А теперь вся страна увидит, как мы работали, и, если хочешь, не только наша страна… К такому экзамену надо серьезно готовиться, да еще как готовиться!

На минутку Мегудин забыл, что спешит, но тут же спохватился, потянул Лизу за руку:

— Ну, садись, и поедем!

Он открыл дверцу машины и усадил ее.

Зельда ждала сына, но не была уверена, что он приедет. А сегодня своим материнским сердцем почуяла, что он должен появиться, и часто выбегала на улицу, вглядывалась в даль. Издали увидев его машину, побежала в дом сообщить эту радостную весть.

— Илюша едет! Илюша едет! — воскликнула она. — Беги, доченька, и скажи папе, что у нас гость! — попросила она младшую, Генечку.

Едва Илья вышел из машины, как Зельда бросилась ему на шею.

— Я все глаза проглядела, ожидая тебя, — пожаловалась она, а увидев Лизу, воскликнула: — Кого я вижу! Гляди-ка, кто приехал! Пойдемте, мои дорогие, в дом!

Когда они вошли в дом, Зельда начала угощать своих гостей.

— Мама, ты не суетись, пожалуйста, — сказал Илья, — мы пока не голодны. Нам бы хотелось сперва пройтись, может быть, отца встретим, заодно посмотрим, что тут делается в колхозе.

— Сынок, дорогой мой, прошу тебя, посиди немного со мной, — попросила она.

— Мы немного пройдемся, хочу кое-что посмотреть.

— Ну хорошо, идите, только сейчас же возвращайтесь.

…Когда Илья и Лиза вернулись, Авраам был уже дома. Стол ломился от яств.

— Твою МТС покажут на Всесоюзной выставке? — спросил Авраам.

— Да, готовимся…

— А Лиза тоже поедет с тобой в Москву? — поинтересовалась Зельда.

— Я же не работаю в МТС, — заметила Лиза.

— Ну и что? Все равно вы должны поехать вместе… Сколько можно так… Ведь вы уже не дети. Пора нам, родителям, доставить радость…

Авраам налил всем по чарке вина и провозгласил здравицу:

— За ваше здоровье, дети!

— За ваше здоровье… — поднимая чарку, сказала Зельда. — Может быть, сегодня объявим помолвку?

— А когда же будет свадьба? — полушутя спросил Илья.

— Свадьба свадьбой, но распишитесь хотя бы до отъезда в Москву, — сказал Авраам.

— Так и будет, Лиза? Да? — сияя, спросил Илья.

— Ну, раз так, мы сейчас же вас и поздравим, — поднял Авраам вторую чарку…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Осенью, когда в МТС завершили все полевые работы, Илья и Лиза поженились. Родители, родные и близкие отметили это торжество. А утром Илья, Лиза и все другие посланцы МТС выехали в Москву на выставку.

Теплые степные ветры, смешанные с запахами терпкой полыни и перепревших трав, долго сопровождали быстро мчавшийся поезд, который вез на выставку представителей Курманской МТС.

Утром, когда Илья проснулся, он из окна вагона увидел на степных просторах серебристые полоски инея. Чем дальше поезд мчался вперед, тем чаще мелькала ослепительно белая утренняя изморозь. Когда солнце припекало, она превращалась в сизую дымку, которая клубилась в прозрачном воздухе и потом исчезала.

Где-то далеко позади оставались дорогие, полюбившиеся ему родные места, а навстречу бежали и бежали среди пожелтевших полей и лесов дремлющие деревни и поселки, оживленные, шумные станции, большие и малые города, тронутые осенними красками.

В Москву поезд прибыл во второй половине дня. Мегудин и Лиза вместе с представителями МТС легко добрались до гостиницы, устроились и сразу же отправились на выставку.

…Еще издали они увидели высившуюся мощную скульптуру — рабочий и колхозница держат в мускулистых руках серп и молот и словно рвутся ввысь.

Мегудин и посланцы МТС вышли на площадь, обрамленную цветами, клумбами, электрическими фонарями, знаменами и разноцветными флажками. Посреди площади струился, переливаясь всеми цветами радуги, фонтан. Очарованные этой пленительно-волшебной красотой, они вышли на «Колхозную площадь».

— Говорят, здесь когда-то был пустырь, заросший бурьяном, как у нас в степи, — сказал Мецнер. — А поглядите, что теперь стало…

— Вот здорово! Чудо, и только! — раздавались голоса.

— Вот что человеческие руки могут сделать, — заметил Гонтов.

Долго шли, внимательно разглядывая все, что попадалось на пути.

— А где выставлена наша МТС? — спросил Мецнер.

— Надо пройти ряд павильонов, и направо от площади механизации, в отделе «Новая деревня», наша МТС, — ответил Мегудин.

Опять стало тихо, они шли, останавливаясь у стендов, на которых были изображены картины старой нищей деревни с покосившимися приземистыми халупами, кабаками, где мародеры обирали до последней копейки темного хлебопашца. Урядник и пристав издеваются над бедняками, штрафуют их на каждом шагу: то за неуплату налога списывают последнюю скотинку, то отбирают последний клочок земли, шкуру дерут, где и с кого только можно. Стенды рассказывают о крестьянских восстаниях, пожарах в помещичьих имениях и тяжелой борьбе угнетенного крестьянства за лучшую долю.

Мегудин и остальные посланцы Курманской МТС входят в павильон «Новая деревня». Здесь все демонстрируется не только на картинах и макетах, но и в натуральном виде, со всеми деталями, словно сюда, на выставку, перенесли само село.

Мегудин с попутчиками, подойдя к «конторе» Курманской МТС, почувствовали себя дома. Все было расставлено так, как там, в Курмане. В комнате бухгалтерии стояли такие же столы, чернильницы, на стендах висели плакаты, карты, диаграммы. Увидев возле «конторы» Доску почета, Зяма Мецнер воскликнул:

— Посмотрите, даже Доску почета с нашими именами привезли сюда.

— В самом деле! — обрадовался Гонтов. — Вот моя фамилия, вот твоя, вот и Ваня Бойченко, Филипп Горностай. Вот Еремчук… даже бухгалтер здесь…

— А вот и кабинет директора, — заметил кто-то. — Точно как в Курмане…

— Посмотрите-ка, сколько специалистов подготовила Курманская МТС для сельского хозяйства! — сказал Мецнер, прочитав на стенде диаграмму. — За десять лет, с 1931 по 1940 год, подготовлено и переподготовлено две тысячи триста семьдесят восемь трактористов, комбайнеров, механиков, слесарей…

— Ну да, — отозвался Мегудин, — вначале их было совсем немного, а теперь — целая армия. Одним словом, есть кому обслуживать нашу богатую технику.

Мегудин вместе с посланцами вышли из «конторы» на широкий двор «их» машинно-тракторной станции. Там были выставлены образцы тракторов, комбайнов и других машин. Зашли в «ремонтную мастерскую», где демонстрировались новые методы работы и показывали, как организовать срочную техническую помощь в горячую пору полевых работ.

Когда двери отдела «Новая деревня» открылись для посетителей, Мегудин занял свое место в «кабинете директора». Так начался его трудовой день. Но сегодня кроме привычных посетителей — трактористов, механиков, бухгалтеров и колхозников — к нему то и дело заходили директора МТС, агрономы и ученые. Они просили Мегудина рассказать о «секретах» своих успехов.

Лиза в это время с блокнотом в руках ходила по павильону животноводства, осматривала экспонаты и беседовала с передовыми животноводами, посетила павильоны республик СССР. Как пчела на цветочном поле, Лиза впитывала в себя все полезное и ценное. И как к себе домой вернулась в павильон «Новая деревня». Все там было ей особенно дорого, близко. Здесь находится ее Илюша и его товарищи, и обстановка была такая же, как в родном Ратендорфе, Курмане и в других селах и поселках района.

Она переполнилась гордостью, когда услышала слова экскурсовода:

— Курманская МТС — одна из самых образцовых станций в нашей стране, и здесь вы можете наглядно ознакомиться с методами ее работы, с техникой, с инициативными начинаниями, а также с ее специалистами и руководством.

Когда экскурсанты подошли в стенду колхоза имени Свердлова, Лиза услышала голос:

— Ой, как хорошо здесь все показано. Как на самом деле…

Она оглянулась и увидела Минну с молодым человеком. Пробравшись к ним, Лиза окликнула ее:

— Минна!

— Лиза?! Какими судьбами? Как я рада тебя видеть. Кто еще из наших здесь? Где вы остановились? А Илюша где?

— Идем, он у себя в кабинете.

2

Мегудин радушно встретил Минну, но в его глазах больше не вспыхивал тот огонек, который появлялся, когда они встречались прежде. У Минны же, когда она его увидела, сильно забилось сердце. Немного придя в себя, она спохватилась, что не познакомила его с пришедшим вместе с ней другом.

— Это мой товарищ, — сказала она.

— Семен, — представился тот и подал Мегудину руку.

— Очень приятно, — отозвался Мегудин. — Пожалуйста, прошу садиться. Давно в Москве?

— Уже два дня, — ответила Минна. — Кто мог подумать, что мы здесь встретимся…

Минна была ошеломлена неожиданной встречей с Ильей. Он был все такой же спокойный, серьезный, с умными глазами… Ей хотелось, чтобы он знал, как она о нем тосковала, но счастье свое потеряла навсегда. Мать беспокоилась, как бы она не засиделась, и уговорила ее выйти замуж за Семена, который настойчиво добивался этого.

Семен сидел отчужденно… Лицо его было хмурым. Несколько раз он собирался подняться, чтобы выйти, но сдерживался.

— Я внимательно прислушивалась к тому, что рассказывал экскурсовод, — сказала Минна, — и убедилась, что ты действительно прошел большой университет. Вот если бы ты послушался меня и поехал учиться, наверное, достиг бы большего…

— Трудно сказать, что вышло бы из этого. Вспомни, как я мечтал о тракторе, а теперь их целая вереница появилась у нас в степи. А учиться мне приходилось постоянно. Я и сейчас учусь… Учиться приходится всю жизнь…

Мегудин хотел расспросить Минну, как она живет, но тут кто-то постучал в дверь. Он взглянул на часы и вспомнил, что должен принимать делегацию.

— Извините, мои дорогие, — сказал он, — сейчас должна прийти группа директоров МТС. Давайте встретимся с вами вечером или завтра, когда вам будет удобнее.

— Хорошо, как ты думаешь? — обратилась Минна к Семену.

— Не знаю, — недовольно ответил он, — мне все равно.

— Итак, я вас жду, — прощаясь, сказал Мегудин.

Почти всю дорогу Семен и Минна молчали. Она все еще была под впечатлением встречи с Ильей, а он никак не мог освободиться от чувства ревности, которое овладело им.

— Ну что ты сердишься, — сказала ему Минна, — это ведь друг моей юности, мы вместе росли, учились…

— Иди к нему, кто тебя держит… — сердито проворчал Семен.

— Погоди, — Минна попыталась его успокоить, — мы пойдем вместе, ты ближе познакомишься с ним, увидишь, вы еще станете друзьями.

— Не нужна мне его дружба… Как-нибудь обойдусь и без нее.

— Успокойся, Сема, ну, прошу тебя… Давай прогуляемся, — уговаривала его Минна.

— Я ведь сказал тебе, что к нему не пойду! — повторил Семен. — Если хочешь, иди сама!

3

После отъезда Мегудина вместе с другими посланцами на выставку в Москву работа на МТС протекала как и раньше.

Вместо Еремчука заведующим ремонтными мастерскими временно был назначен Полищук — красивый, стройный мужчина с голубыми глазами. Он был еще молод, но за короткое время быстро освоился с работой в МТС и проявил себя как способный механик и неплохой руководитель.

Однажды утром Полищук неожиданно встретил в мастерской Руди, который, как всегда, был чисто выбрит, а синий комбинезон сидел на нем как влитой.

— Руди! Когда ты вернулся?

— Меня освободили вчера вечером.

— Очень хорошо, очень хорошо…

Рабочие обступили Руди, расспрашивали о случившемся, интересовались, кто возвел на него такой поклеп… Кому такое в голову могло прийти?..

— Пустоголовые! — вместе со всеми лицемерно возмущался Пауль. — Чего только не придумают злые языки…

Внезапное возвращение Руди было для Пауля как гром среди ясного неба. Он надеялся, как его заверил Вальтер, что подставные свидетели свалят всю вину на Руди и на этом дело кончится. Но раз его освободили, значит, этот замысел не удался, значит, его подвели, обманули? Он настолько был потрясен случившимся, что никак не мог прийти в себя. Немного овладев собой, стал обдумывать, что делать дальше. Ведь вся эта история может открыться, его уличат, и тогда ничто его не спасет.

«Прежде всего надо обо всем сообщить Вальтеру, — решил он. — Но как к нему добраться? Наверно, придется сходить к дяде, а утром вернуться в МТС. Другого выхода нет».

Было уже темно, он очень торопился к Вальтеру, но все же завернул к дяде.

Курт без обиняков спросил:

— Пауль, что-нибудь случилось? Почему ты так расстроен?

— Ничего особенного…

— Но я вижу, что-то случилось… Брось, не скрывай… Расскажи, что с тобой? — настаивал Курт.

Пауль колебался — рассказать ли обо всем дяде? Не решившись на это, буркнул:

— Мне нечего рассказывать…

— Ты часто заходишь к Вальтеру… Зачем?

Вопрос дяди Курта насторожил Пауля. Он молчал.

— Какие у тебя могут быть с ним дела? — поинтересовался Курт.

— Не понимаю, о чем вы говорите… Никаких особых дел у меня с ним нет…

— В кирке я заметил, что вы часто уединяетесь и о чем-то шушукаетесь… Скажи мне правду, что он хочет от тебя?

— Ничего… Однажды только передал мне, что пастор просил меня зайти к нему.

— А зачем ты нужен пастору?

Пауль смущенно пожал плечами и, немного подумав, сказал:

— Он интересовался, почему я редко хожу в кирку… Хочет, чтобы я усерднее молил бога помочь отцу вернуться домой!..

— И больше ничего он от тебя не хотел?

— Не знаю…

— Этот Вальтер — плохой человек… Говорят, что он погубил много людей. Ты, наверно, слышал, что умер сторож вашей МТС?

Пауль поначалу не понял, на что намекает дядя и вообще что он имеет в виду, затеяв этот разговор. Какое отношение имеет Вальтер к смерти сторожа МТС?

Курт ждал, что ответит Пауль, но, увидев, что тот молчит, сказал:

— Вальтера арестовали.

Это известие ошеломило Пауля, его словно обухом ударили по голове. Он побледнел, пытался что-то спросить, но не смог.

— Не дай бог, не втянул ли он тебя в свои грязные дела? — спросил дядя.

Немного придя в себя, Пауль пробормотал:

— Ме-ня… в-тянул? Куда? Нет, нет!.. — уже смелее воскликнул он. — Может быть, кто-то наговорил на меня? Не верьте никому… Это ложь! Ложь!

Чуть успокоившись, Пауль начал расспрашивать:

— А вы не слышали, за что арестовали Вальтера?

— Я же тебе сказал: за паршивые, мерзкие дела.

— Что он такое совершил?

— Не знаю… Откуда мне знать? Люди говорят, что он нехорошими делами занимался.

— Просто трудно поверить, чтобы человек, который все делает от имени господа бога, мог совершать плохие дела, — пробовал пофилософствовать Пауль.

— Говорят, что его поймали с поличным, — отозвался Курт.

— Ну, хватит, хватит об этих делах рассуждать, — перебила мужа Марта. — Пауль, наверное, голоден.

Она подала к столу наскоро приготовленную яичницу, хлеб и простоквашу.

Хоть Пауль с утра не ел, но ничего не лезло в горло. Он поспешил пойти к пастору и поподробнее узнать, что случилось с Вальтером… Но едва переступил порог, сразу заметил, что пастор чем-то расстроен.

Убедившись, что Пауль уже все знает, пастор сказал:

— Бог с нами. Он карает, но он и милостив… Мы должны усерднее молиться, чтобы Вальтер скорее благополучно вернулся домой. Вальтер успел мне передать, дитя мое, чтобы ты ни о чем не тревожился… Во всем, что случилось в МТС, виноват сторож. Господь уже принял его душу к себе, и там, на том свете, он будет молиться за нас…

4

На совещании районного партактива Мегудин выступил с докладом о новых методах работы МТС, которые демонстрировались на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. По поручению бюро райкома Мегудин разработал конкретный план, как внедрять в колхозах района единый севооборот, как обеспечить их новыми высокосортными семенами, которые селекционеры вырастили на своих опытных полях, приспособленных к южным районам.

На следующий год Курманская МТС снова была утверждена экспонентом на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Многие работники МТС были награждены золотыми медалями.

Награды и почет снова быть представленными на выставке требовали от Мегудина и от всех сотрудников МТС еще большего напряжения, обязывали искать новые средства, как лучше обрабатывать земли, как сокращать сроки сева, чтоб получать высокие устойчивые урожаи.

Весна пришла раньше обычного. Солнце стало припекать точно в разгар лета. Нужно было как можно скорее засеять поля, чтоб семена в хорошо прогретой, напоенной соком почве набирали силу.

За считанные дни земля покрылась ровными, как шнур, зелеными всходами. За хлебами взошли подсолнухи, кукуруза и конопля.

Хорошие всходы радовали сердца хлеборобов.

«Чистая работа, молодцы!» — восторгался Мегудин, глядя на чудесный ярко-зеленый ковер, покрывавший поля до самого горизонта.

Редко когда он бывал в таком хорошем расположении духа, как в эти благодатные весенние дни. Ему было приятно смотреть, как эти всходы, словно миллионы и миллионы зеленых клювиков, захлебываясь от обилия света и тепла, потянулись к солнцу и сразу же пошли в рост.

Теплые весенние дожди вовремя напоили дружные всходы пшеницы, солнце любовно согревало их, а заботливые руки хлеборобов оберегали, подкармливая и защищая от сорняков и вредителей.

Когда поднявшиеся по пояс хлеба, выбросив полные, клонившиеся от тяжести колосья, покрылись нежно-золотистым налетом, они волнами заколыхались по бескрайнему полю. Колосья как бы шептали:

«Скорее соберите наш дар в свои закрома».

И вот в такую тихую летнюю ночь внезапно разбушевалась страшная буря и в грохоте и дыму пришла война.

…В первый день войны из МТС ушла на фронт большая часть трактористов со своими тракторами, шоферы со своими машинами. Ушли комбайнеры, штурвальные и механики. Их места заняли женщины, старики, дети. Уборка хлеба не прекращалась ни на минуту.

Пусто стало на просторном дворе МТС. Комбайнеры, которые еще вчера работали на своих комбайнах, стали танкистами, трактористы, которые должны были вслед за уборкой начать зяблевую пахоту, поднять пар, готовиться к осеннему севу, везли тяжелые орудия на огневые позиции и ящики бомб для бомбардировщиков.

Война все ближе и ближе подходила к крымским степям. Под огнем вражеских самолетов, под непрекращающимися разрывами бомб Мегудин с кучкой оставшихся людей продолжали убирать урожай. Фашистские самолеты поджигали на полях еще не сжатые хлеба, беспрерывно бомбили обозы, элеваторы, но никто не покидал своего места и все зорко охраняли колхозное добро.

Мегудин, вконец измученный бессонными ночами, обросший, оставался на своем посту.

Когда фашистские орды подошли к крымским степям, колхозы получили приказ срочно эвакуироваться со всем своим добром. Вместе с ними эвакуировалась техника и оставшиеся люди Курманской МТС.

Днем и ночью тянулись мажары, арбы, повозки. Жалобно мычал скот, горько плакали, расставаясь со своими домами, женщины и дети. Все направлялись к пока еще единственной свободной дороге — к Керченскому проливу.

Но лишь немногим баржам с людьми и колхозным скарбом удалось прорваться через огненное кольцо. Некоторые из них утонули в море. Остальные в суматохе и страхе возвращались назад.

В считанные часы перед захватом врагом района Курманской МТС Мегудин и еще несколько человек на последнем оставшемся у них тракторе отступили к осажденному Севастополю.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Из осажденного Севастополя тяжелобольного Мегудина вывезли в тыловой госпиталь. Через некоторое время, уже немного придя в себя, но еще бледный и слабый, он стал упрашивать врача:

— Не могу я больше лежать… Уж больно горько и тоскливо в такое время находиться здесь… Прошу вас, доктор, пожалуйста, выпишите меня.

Но всегда добродушный и улыбающийся врач на этот раз сурово взглянул на больного и, строго погрозив пальцем, произнес:

— Выписать? И не подумаю. Вам даже вставать еще нельзя.

Мегудину казалось, что, как только его выпишут, он быстрее встанет на ноги.

— Но как же можно лежать?! — взмолился он. — Когда…

— Из самых жарких боев выбывают люди, — словно угадав его мысли, перебил врач, — а на своих боевых постах они наверняка нужны так же, как и вы. Однако все наши больные терпеливо лежат до полного выздоровления, а если они не выполняют предписаний врача, то потом еще труднее и дольше их ставить на ноги…

И все же, измученный тяжелой болезнью, еле передвигаясь, Мегудин добрался до главного врача. Тот внимательно выслушал его, грустно покачал головой, сказал:

— Я считаю, что о работе вам думать еще рано… Завтра после обхода скажем окончательное решение. — И неожиданно спросил: — А если найдем возможным перевести вас на амбулаторное лечение, дома будет надлежащий уход?

Мегудин, мгновение подумав, неопределенно ответил:

— Как-нибудь устроюсь, не беспокойтесь…

И все-таки назавтра его не только не выписали, а, наоборот, назначили продолжительный курс лечения.

Немного поправившегося Мегудина отправили в глубь Сибири в госпиталь для выздоравливающих.

Недолечившись, он опять стал настаивать на выписке. Просьбу его наконец удовлетворили, но при условии, что он продолжит лечение амбулаторно и строго будет соблюдать домашний режим.

С первой попавшейся машиной, на которой раненым бойцам привозили подарки, Мегудин уехал в отдаленный, глухой район. Добравшись туда поздно ночью, он заночевал у шофера — немолодого коренастого человека со многими шрамами на израненном скуластом лице.

Гостеприимная хозяйка накормила Мегудина ужином. Хотя ему очень хотелось поговорить, узнать о том, как живут люди в этих местах, куда его забросила судьба, он, измученный нелегкой, утомительной дорогой, лег и сразу заснул. Проснувшись чуть свет, услышал, что хозяева уже бодрствуют, хлопочут по хозяйству. Пока он оделся, умылся, на столе уже стоял завтрак. Поговорив немного с хозяином, Мегудин заспешил.

— Куда вы торопитесь? — спросил шофер.

— Подойду в райком, потолкую насчет работы.

Превозмогая боль в ногах, Мегудин, опираясь на палку, вышел на крыльцо и зажмурился от ослепительно яркого света.

В высоких сугробах снега прятались темные избы, из труб прямыми столбами вился легкий дымок. От крепкого мороза перехватило дыхание.

— Зима у вас еще в самом разгаре, — оглядываясь кругом, сказал Мегудин.

— Да, она у нас еще долго продержится, — отозвался шофер. — А вы небось из теплых краев?

— Да, я из северной части степного Крыма. В эту пору у нас уже выходят в поле…

Попрощавшись с хозяевами и поблагодарив за приют, он спросил:

— Как добраться до райкома?

— Пойдете прямо, слева увидите большой кирпичный дом, это и есть райком, — ответил шофер.

Вокруг стояла полная тишина. Медленно продвигаясь по глухой и безлюдной улице, Мегудин думал о своей семье, от которой давно не получал вестей, о Курмане. Там, бывало, как только подсыхало, начинали весело грохотать трактора, кипела работа. Он тогда не знал покоя ни днем ни ночью, памятуя слова своего учителя Ивана Никитича: «Весенний день год кормит».

При воспоминании о том напряженном времени Мегудин почувствовал прилив сил, зашагал быстрее. Теперь ему еще больше казалось, что, как только он начнет работать, забудет о всех своих «болячках».

Райком помещался в небольшом здании из красного кирпича. У входа, с правой стороны, висела вишневого цвета вывеска с красиво выведенными буквами: «Райком ВКП(б)». Мегудин медленно взобрался по ступенькам крыльца, отдышался и побрел по коридору искать кабинет первого секретаря. Кабинет он нашел быстро, постучался и, услышав: «Войдите!» — открыл дверь.

За довольно большим столом, заваленным коричневыми папками и грудой писем из только что полученной райкомовской почты, сидел очень бледный человек в офицерском кителе. Не так давно он выписался из госпиталя вчистую из-за последнего тяжелого ранения в боях под Смоленском.

Секретарь райкома Роман Вячеславович сидел съежившись то ли от холода в плохо отапливаемом помещении, то ли от письма, которое только что прочитал. Корявым детским почерком было написано:

«Папку немцы убили, мамка умерла, мы сидим голодные и замерзаем от холода, помогите нам, дяденька из райкома…» Так и было написано «замерзаем», и от этого дрожь пробежала по телу.

Мегудин поздоровался. Роман Вячеславович пригласил сесть и приветливо сказал:

— Я вас слушаю.

Мегудин вынул из кармана партбилет, несколько справок и молча положил на стол. Секретарь внимательно прочитал их, перелистал странички партбилета и задумался, как бы желая что-то вспомнить.

— Мегудин? Знакомая фамилия. Где же я ее встречал?.. Возможно, мы с вами когда-то виделись…

Но Мегудин секретаря видел впервые.

— Ну ладно, может, потом вспомню, — сказал Роман Вячеславович и продолжал: — Так, значит, вас по болезни вывезли из Севастополя? А когда же вы к нам прибыли?

— Вчера вечером.

— Как устроились?

— Да еще никак. Не успел. Хотелось бы сначала устроиться работать.

— Работа для вас, конечно, найдется, — задумчиво сказал секретарь, еще раз просматривая документы Мегудина. — Но тут ведь сказано, что работать вам еще нельзя, надо отдохнуть и подлечиться.

— Да я уже належался в госпитале. А чего не долечил — долечит работа. Это для меня лучшее лекарство.

— Люди нам, конечно, нужны позарез, но пока не придете в себя, ничего не имею права предложить вам… — Роман Вячеславович сказал это скорее по обязанности, чем по убеждению.

Мегудин почувствовал, что собеседник чуточку кривит душой. Поэтому, не обращая внимания на последнюю фразу секретаря, твердо спросил:

— А какую работу вы могли бы мне предложить?

— А чем бы вы хотели заняться? — поинтересовался секретарь.

Поняв, что секретарь сдается, Мегудин сказал:

— Я никакой работой не брезгую. Но, если возможно, хотелось бы по моей профессии — там, наверное, я принесу больше пользы.

— Постараюсь удовлетворить вашу просьбу… В ваших документах сказано, что вы были директором МТС… Курманской МТС… Где это?

— В северной части степного Крыма.

— Не ваша ли МТС была показана на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке?

— Она самая.

— Так вот откуда мне ваша фамилия запомнилась! — хлопнул себя полбу Роман Вячеславович и улыбнулся. — Значит, там я вас и видел… Тогда я был завсельхозотделом райкома партии, а до этого ряд лет работал начальником политотдела МТС и поэтому с особым интересом изучал ваш передовой опыт. Много раз был в вашем павильоне, читал брошюру о Курманской МТС. Даже помню, что брошюра была в желтенькой обложке и автор ее, кажется, Калмыков…

— Колпаков, — поправил Мегудин.

— Да, да, Колпаков. Тогда много писали о вашей образцовой МТС, и даже в центральной прессе. Мы у себя в районе тоже старались применить ваш передовой опыт… В газетах сообщали, что ваша МТС была награждена золотой медалью первой степени.

— Накануне войны она была награждена и второй медалью, — с гордостью сообщил Мегудин, радуясь, что случай свел со знающим его человеком.

— Помню, — увлеченно продолжал секретарь, — ваша МТС была показана на выставке в натуре: контора, трактора и трактористы, мастерские и механики. Директор принимал посетителей в кабинете, ваши люди рассказывали и наглядно показывали, как работают…

— Да, конечно, не так легко было всего этого добиться. Много-много труда тогда было вложено. Но теперь что говорить, ведь МТС почти вся погибла… Мы пытались вывезти технику через Керченский пролив, все другие пути были уже отрезаны. На последнем тракторе я выехал в Севастополь. Удалось ли им благополучно пробраться через пролив — мне неизвестно, но вряд ли… А то, что было на выставке, наверно, уцелело. У вас тут, я думаю, тоже есть МТС? — вдруг спросил Мегудин.

Секретарь недовольно поморщился:

— Плохие дела у нас в МТС, очень плохие. Можно считать, что вовсе ее нет. — И уж совсем огорченно добавил: — Почти все трактора вышли из строя. Еще до войны часть их списали как негодные к эксплуатации. Хоть бы и остальные списали, но они за МТС числятся, а пахать все равно придется на волах да коровах, а то и самим впрягаться…

Мегудин сидел молча и сочувственно кивал головой.

Секретарь раздражался все больше и больше, встал из-за стола и нервно заходил по кабинету.

— Ведь только за последние годы сменилось пять директоров! Пять! — повысил голос Роман Вячеславович. — А толку? Сейчас мы временно поставили одного механика — бывший танкист, тоже после госпиталя. Однако особой надежды нет — да и что можно сделать при такой разрухе!

— А в колхозах как дела? — спросил Мегудин.

Роман Вячеславович резко махнул рукой, сел опять за стол.

— И там не лучше. Работать некому — одни женщины, старики да дети. Что от них можно требовать? А ведь кормить страну надо… Фронту хлеб нужен, как и боеприпасы. Да и те, кто в тылу, тоже есть хотят, они тоже на фронт работают.

— Везде так, — грустно заметил Мегудин, — но что-то все-таки придумать надо…

— Голыми руками сейчас все равно ни черта не сделаешь! — взволнованно сказал Роман Вячеславович. — Вот если бы удалось наладить дела в МТС! А так трудно, очень трудно…

Секретарь тяжело вздохнул, помолчал и, сжав кулак, твердо произнес:

— На фронте, конечно, бывает еще труднее, а не сдаются, и мы не сдадимся, найдем выход из положения!

Мегудин внимательно слушал секретаря и, воспользовавшись короткой паузой, спросил:

— А почему трактора вышли из строя? Неужто нельзя было их отремонтировать? Или запчастей нет?

— То-то и оно. В свое время головотяпы об этом не подумали. Тогдашний директор МТС Тяпкин наворотил такого, что до сих пор самые умные головы выправить не могут. Этот горлопан только и делал, что орал повсюду: «Наша МТС должна стать образцовой! Она должна быть оснащена новейшей первоклассной техникой!» А поэтому, мол, надо освободиться от барахла, списать рухлядь и получить новейшие трактора и машины. Для осуществления своего плана этот Тяпкин делал все, чтобы комиссия, которая должна была приехать по его требованию, списала старые трактора и машины. Но тут грянула война, комиссия не приехала, старую технику не списали, новую не дали, и мы остались на бобах…

Сочувственно покачав головой, Мегудин спросил:

— А какие трактора в МТС? Какой марки?

— В основном «ХТЗ» и немного «ЧТЗ».

— И к «ЧТЗ» нет запчастей?

— Нет, все, что были, использованы.

— Без запчастей трудно… Правда, кое-что можно сделать самим, но это сложно. А квалифицированные механики есть?

— Есть один, да и тот немощный старик.

— А механизаторы?

— Нет. Всех забрал фронт… А пахать и сеять надо.

— Да, да, пахать и сеять обязательно надо!

Роман Вячеславович вынул кисет с махоркой, набил трубку и, разжигая ее, спросил:

— Курите?

— Давно не курил, отвык.

— Я тоже после ранения бросил курить, но снова потянуло. Как-никак, когда закуришь, хоть немного отвлечешься от забот… Может, и вы закурите?

— Давайте попробую за компанию.

Роман Вячеславович подал Мегудину кисет с табаком:

— Папирос у меня, к сожалению, нет. Солдатскую цигарку приходилось курить?

— Приходилось. Дело нехитрое.

Мегудин оторвал кусок газеты, свернул по всем правилам цигарку и закурил. Затягиваясь и пуская дым, собеседники глядели друг на друга и думали об одном и том же.

— Мозги начинают сохнуть, когда думаешь, как лучше организовать весенний сев, — после короткого молчания заговорил Роман Вячеславович.

— А с лошадьми как в колхозах? — спросил Мегудин.

— Почти все фронт забрал… Осталось очень мало, на них много не напашешь, да и с кормами у нас плохо.

— Значит, если учесть всю тягловую силу — лошадей, коров, волов, — сколько примерно можно будет вспахать? — поинтересовался Мегудин.

— Трудно сказать, но все равно это нас не спасет. Если мы не сумеем вернуть в строй трактора, то будет очень худо.

Роман Вячеславович надеялся, что бывший директор прославленной МТС, с которым его так неожиданно свела судьба, подскажет что-то существенное, но тот молчал и только несколько раз повторил:

— Без запчастей трудно что-нибудь придумать. Но надо искать выход…

Мегудин, как никто, понимал глубокую озабоченность секретаря. Ему страстно хотелось помочь этому бледному, усталому человеку, который вызывал у него все большую и большую симпатию. Видимо, Мегудин тоже понравился Роману Вячеславовичу, тем более что в ходе разговора посетитель нет-нет да и одаривал ценным советом. Им казалось, что они давно знают друг друга, и в конце концов незаметно перешли на «ты».

Мегудин поднялся и хотел попрощаться с Романом Вячеславовичем, но тот задержал его:

— Ты один или с семьей?

— Пока один. Семью разыскиваю, не знаю, живы ли они…

— Во всем тебе поможем… И семью попробуем разыскать, а пока дадим направление в нашу гостиницу, она недалеко отсюда. Завтра пришлем врача, подлечим тебя, прикрепим к райкомовской столовой, обеспечим итээровским снабжением и, когда станешь на ноги, поговорим о работе… Я вижу, ты мужик башковитый, недаром такой МТС заправлял! Хлеборобские нужды знаешь, и советы твои дельные. Так что скорее приходи в себя, поправляйся и берись за дело. Я тебе постараюсь во всем помочь…

2

В МТС уже все знали, что к ним скоро должен прийти новый директор.

— Ну, а что изменится? — сказал механик Порфирий Лукич. — Сам бог тут помочь не сможет… Если бы трактора в такой хлам не превратились или хоть были бы запчасти, мы и без директоров как-нибудь управились.

На всякий случай Василий Кузьмич Кубанов, временно исполняющий обязанности директора, решил убрать территорию и должным образом подготовиться к встрече нового начальства. Но Мегудину не терпелось скорее увидеть своими глазами, что представляет собой эта МТС и можно ли там наладить дела, и на другой день после разговора с секретарем райкома он отправился туда. Долго бродил по селу, пока не набрел на большой полуразрушенный двор, заваленный снегом. Там стояли обледеневшие трактора, машины, под большим сугробом просматривался ржавый инвентарь, груды металлолома. Никакой накатанной проезжей дороги не было, только в сторонке виднелись протоптанные в снегу тропинки.

«Да, давненько сюда никто не заезжал», — подумал Мегудин.

Прежде чем зайти в мастерские, он внимательно осмотрел двор. Издали увидел несколько тракторов, стоящих под навесом, остальная техника ржавела прямо под открытым небом.

Мегудин поковырял палкой в сугробах, но понять, что там находилось, было трудно. Побродив немного по двору, он вошел в мастерскую. За верстаками стояло несколько женщин, подростков и стариков, стучали молотками, что-то пилили. Он подошел к старику в синем комбинезоне, в очках, который возился с какой-то деталью, и, поздоровавшись, спросил:

— Чем занимаетесь?

Не успел тот ответить, как к Мегудину, прихрамывая, подошел невысокий коренастый мужчина лет двадцати восьми, в солдатской форме и в танкистском шлеме. Бросив ветошь, которой неторопливо вытирал руки, он, догадываясь, кто перед ним, представился.

— Василий Кубанов. Ну что, уже выздоровели? — спросил он, будто они были давно знакомы. — А мы вас ждем…

— Значит, вы за директора? — спросил Мегудин.

— Да, я. А вы, значит, новый директор?

— Пока еще не знаю. Но может быть… Хотелось бы раньше с делами ознакомиться.

— Какие здесь дела… Всё на виду. Вон трактора стоят, а пахать все равно не на чем. Машины не на ходу… Да что говорить — совсем плохие дела. Дальше некуда… — грустно вздохнул он.

— А все-таки люди работают — значит, что-то все же делается?

— Какая-то работа всегда есть. Нет главного — запчастей. То, что было, использовали, а теперь взять их неоткуда.

— Понимаю, что положение тяжелое, и все-таки надо искать выход.

Кубанов пригласил Мегудина в небольшую комнатку — кабинет. Там и продолжалась их беседа, затянувшаяся допоздна. Мегудин дотошно выспрашивал обо всем, вникал в такие подробности, которые, казалось, не имели никакого отношения к делу.

Под конец он неожиданно спросил:

— А то, что на дворе, под снегом, вы не пробовали посмотреть?

Василий Кубанов удивился:

— Так это же совершенно проржавевший хлам, из него не то что трактор починить — керосинку не соберешь…

— Керосинки нам и не нужно собирать, ими поле не вспашешь, а посмотреть все же надо, и внимательно. Может, в этой куче какое-то жемчужное зерно найдем, все бывает…

Кубанов пожал плечами:

— Думаю, что напрасный труд. Мы уже искали…

— Надо еще раз посмотреть, — твердо сказал Мегудин. И вдруг добавил: — Я собираюсь тут жить. Если будем работать, как на военных заводах — день и ночь, без простоя, — дело можно будет наладить. Я — оптимист. Только так нужно сейчас работать…

Эта уверенность начала передаваться и Василию, и он невольно подумал: «А может, действительно что-то получится. Чем черт не шутит?» Но вслух нерешительно спросил:

— А с чего мы начнем?

— Об этом вместе подумаем. Вы какое-то время здесь работали, знаете обстановку, людей, технику. С чего вы предлагаете начать?

Подумав, Василий развел руками:

— Я уже сказал, что мы пробовали и так и этак, и у нас ничего не получается. Не знаю…

— Для начала попросил бы вас составить список, какому трактору, какой машине чего не хватает.

— А зачем? Все равно нечем ремонтировать, — твердил свое Кубанов. — Мы составляли такие списки…

— Вот и принесите.

Настойчивость Мегудина поколебала предубежденность Василия, думавшего, что дела в МТС поправить невозможно.

— Хорошо, я постараюсь найти эти списки, — сказал Кубанов, прощаясь.

Утром, до прихода рабочих, Мегудин разжег костер и, время от времени грея над ним руки, стал осматривать трактора.

К приходу людей он уже установил, чего не хватает двум машинам, и записал в своем блокноте.

Пришел понурый Василий Кубанов и виновато признался:

— А я список нужных запчастей не нашел. Проверяли-проверяли, записывали-записывали, решили, что дело безнадежное, и, наверное, выбросили… — Вчерашний пыл Василия уже иссяк.

— Тогда придется начать все сначала, — решительно сказал Мегудин.

Подошел механик и вяло стал доказывать, что это дело пустое… Мрачно пошутил:

— Все равно к туловищу коня хвост осла и голову верблюда не привинтишь.

— Ничего, и хвост и голову разыщем… Хлам иногда полезен бывает. — Илья Абрамович понимал, что без веры в успех дело с места не сдвинется.

Постепенно ледок отношений таял, людей начал охватывать азарт.

Напряженная работа отвлекала Мегудина от грустных мыслей о пропавшей семье. К розыскам подключился секретарь райкома, тот по своим каналам пытался сделать все возможное. Роман Вячеславович звонил Мегудину каждый день, справлялся о работе, но пока ничего утешительного не слышал. Ответ был один: «Проверяем, ремонтировать пока нечем».

И все-таки из кучи хлама, из-под снега постепенно извлекались кое-какие детали. Их с большим трудом очищали от ржавчины и с невероятным упорством приспосабливали к некогда мощным, но теперь похожим на скелеты машинам. Незаметно эти скелеты обрастали мясом.

В мастерской изготавливали коленчатые валы, точили шестеренки. Работали день и ночь.

Так прошло несколько недель, и в один счастливый день выяснилось: один трактор на ходу!

Это была не полная победа, но очень важный сдвиг.

Рабочие мастерской ликовали. Даже выпили по глотку спирта из алюминиевой кружки — как на фронте. Мегудина качали, а когда он встал на ноги, скрывая улыбку, спросил у механика Порфирия Лукича:

— Ну как, хвост и голова на месте? Все же привинтили?

Все рассмеялись.

Мотор гудел ровно. Сначала Мегудин, а затем Порфирий Лукич и Василий сделали во дворе по кругу. За рокотом мотора никто не услышал, как подъехал старенький «виллис» секретаря райкома. Секретарь в меховой куртке и старой шапке-ушанке вышел из машины и восторженно смотрел на чудо.

Наконец его заметили. Василий выключил мотор, все обступили секретаря. Он расцеловался с Мегудиным, радостно пожимал всем руки:

— Ну, молодцы! Слов нет — молодцы!

— Это ведь только начало, самое трудное еще впереди, — заметил Мегудин.

— Я уверен, что и в дальнейшем у вас пойдет работа…

— Пойдет! Пойдет! — воскликнул Василий.

Секретарь райкома зашел в мастерскую, побеседовал с рабочими, провел короткое совещание, одобрил предложение Мегудина о привлечении к работе в МТС подростков — старших школьников.

— Будут у нас свои надежные кадры… Но ремонт, ремонт! — без конца повторял он. — Это теперь самое главное. Ведь весна не за горами, нельзя медлить ни минуты…

— Стараемся… Все возможное и невозможное сделаем, — заверил Мегудин.

— Вижу, что на вас можно надеяться. — Секретарь обнял за плечи Мегудина и, таинственно улыбаясь, сказал: — А я тебе, Абрамыч, награду привез!

— Что за награда, да и откуда ты знал, что сегодня трактор пойдет?

— А нам, секретарям, полагается чутье иметь! — глаза его весело заискрились. — А что за премия? Сейчас плясать будешь! — И выпалил: — Семья твоя нашлась! Все живы, здоровы. Под Свердловском они.

Мегудин с минуту не мог и слова сказать. Когда наконец пришел в себя, лицо его засветилось, мелькнула радостная мысль: «Уж если привалит счастье — так счастье на всю катушку».

— А адрес-то, адрес привез?

— Не нужен тебе адрес, — успокоил секретарь. — Они уже едут сюда…

Текли дни за днями, Мегудин с нетерпением ждал семью, и работать стал еще яростнее. Энтузиазм директора передавался всей МТС. Вскоре на ходу уже были еще два трактора.

В эти напряженные дни Василий Кубанов приходил в МТС рано. Сегодня еще издали, услышав шум моторов, он ускорил шаг, хотел еще раз убедиться, что они действительно работают. Увидев Мегудина и Порфирия Лукича за рулем отремонтированных тракторов, он во весь голос крикнул:

— Работают! Нормально работают!

Подошли женщины-солдатки, подростки, девушки из нового пополнения курсов при МТС, овладевшие профессиями слесарей, механиков, трактористов. Глядя на них, Василий восторженно воскликнул:

— Смотрите, друзья, «мертвецы» наши пошли! Покатили! Колеса крутятся, моторы стучат!..

Василий вскочил на рядом стоящий отремонтированный трактор, включил мотор и поехал вслед за Мегудиным и Порфирием Лукичом.

— Хорошо работает! На всю мощь работает! — не унимался Василий.

Когда закончились испытания вернувшихся в строй тракторов, Мегудин с тревогой сказал:

— Порадовались, что три трактора на ходу, а как быть с остальными, которые стоят застывшие, неподвижные?

— Надо искать детали на всех свалках в районе и в соседней МТС, — предложил Василий.

— Времени остается мало. Мы будем искать, и секретарь райкома обещал помочь. Может быть, ему удастся что-нибудь достать.

Роман Вячеславович поднял на ноги весь район, звонил во все базы «Сельхозтехники», сначала просил, потом стал требовать. Ничего не помогало.

Мегудин разослал своих представителей во все пункты металлолома. Кое-что приносили, но проблема коренным образом не решалась.

Секретарь звонил в обком, требовал помочь району.

И все-таки по зернышку, по крупице кое-что удалось раздобыть.

Мегудин и сам разъезжал по району, заглядывал в самые отдаленные села. И вдруг его постигла настоящая удача. На окраине какой-то деревни отказал мотор в его машине, собранной из разных частей. Он открыл капот, долго копался в моторе и увидел, что машину так просто не починишь.

«Плохо дело, — подумал Мегудин. — Придется добираться пешком».

И вдруг поблизости кто-то протяжно заголосил:

— Починяю примуса, керосинки, другие домашние предметы, лужу кастрюли, чайники, ведра…

Невдалеке шел человек лет семидесяти. Лицо его обрамляла густая седая борода.

Илья Абрамович окликнул старика. Тот остановился.

— Папаша, кроме примусов и кастрюль, еще что-нибудь чинить можете?

Старик подошел, внимательно оглядел Мегудина с ног до головы и вдруг произнес:

— Еще могу подковать блоху, сейчас на это большой спрос… Если бы был помоложе, то чинил бы танки, самолеты и чего хочешь…

— А в машинах, тракторах разбираетесь?

— Немного.

— Посмотрите, пожалуйста, мой вездеходик. Он забастовал.

— Я спешу, но, так и быть, посмотрю.

Старик оказался мастером на все руки. Он развязал заплечный мешок, достал инструмент и неторопливо приступил к делу. Долго они с Мегудиным пытались приспособить какую-то деталь, найденную в мешке, и часа через полтора мотор заработал.

— Ну, вот и все, — сказал старик. — Мне давно пора идти. Не люблю подводить. Но тебя выручить надо было…

— Не знаю, как мне вас отблагодарить! — молвил Мегудин. — Но вы мне очень нужны и по более важному делу…

— А по какому?

— Я директор МТС. У нас трактора и машины в развале, специалистов мало, а такие люди, как вы, позарез нам нужны. Зачем вам по деревням ходить да кастрюли и ведра чинить? Такие золотые руки, как у вас, должны настоящим делом заниматься…

— Я в МТС когда-то работал, — задумчиво произнес старик.

— Ну вот видите! Сам бог велел идти к нам… А вы откуда приехали?

Старик вздохнул, покачал головой и грустно произнес:

— Я издалека, с Украины… Почти с самой границы. Еле выбрался оттуда. Третий раз эвакуируюсь, спасаясь от фашистов. Как видите, аж до Сибири добрался. Крыши над головой еще нет. Но кормиться надо, вот и хожу по домам и зарабатываю на кусок хлеба.

— Ну так вот, дадим вам жилье, хорошее снабжение, приличный оклад… И чего еще думать? Как вас зовут?

— Михаил Борисович.

— Так вот, дорогой мой Михаил Борисович, садитесь и поедем.

— Так сразу и ехать?.. Нет, я должен со своей старухой посоветоваться… Силенок не так уж много.

— Перегружать вас не позволю. Будете работать столько, сколько сможете. Понимаете, нам нужно срочно восстановить трактора, инвентарь подготовить… Ну так что, едем?

— Так и быть, — подумав, согласился Михаил Борисович. — Только к жене заедем — тут недалеко, предупредить надо, а на месте посмотрю, сумею ли я вам помочь.

— Ну что ж, садитесь. Где живете?

— Прямо, потом направо. Я скажу.

Машина ненадолго остановилась у дома, где жил Михаил Борисович, и вскоре они поехали дальше.

В МТС Мегудин попросил его посмотреть трактор, мотор которого был как будто в порядке, но не заводился. Провозившись с ним до вечера, Михаил Борисович, прощаясь, молвил:

— Пока ничего определенного сказать не могу. Завтра приеду, попробую одну штучку приспособить.

На следующий день он приехал со своим внуком — черноглазым шустрым мальчишкой Левкой.

— Это мой подмастерье, — сказал Михаил Борисович Мегудину.

— Вот какой у вас помощник! Мы как раз набрали ребят на курсы механиков и трактористов, может, и он пойдет учиться к нам? — предложил Мегудин.

— Ой, дед, хочу учиться на механика… — с радостью отозвался мальчик.

— У него умелые руки и светлая голова, быстро все схватывает. Пусть учится, из него будет толк, — похвалил дедушка внука.

— Я вижу, что он станет у нас механиком, — подтвердил Мегудин. — А пока, если хочет, пусть покопается с ребятами на свалках, может, найдут нужные нам детали.

— Я найду, найду, вот увидите! — сразу загорелся Левка. — Дедушке я всегда приношу много вещичек.

— Сейчас тебе покажут, где и что искать, — сказал Мегудин.

Несколько дней подряд возился Михаил Борисович с трактором, и в конце концов мотор заработал.

— Доконал все-таки… — с облегчением вздохнул Михаил Борисович.

— Вы просто волшебник! — похвалил его Мегудин. — А вот еще стоят два трактора. Может, и их заставите трудиться?

— Посмотрю. Только бы не заупрямились.

— Может быть, вместе с нашим механиком Порфирием Лукичом будете работать? — осторожно предложил Мегудин.

— Да нет, пусть он — свой, а я — свой… Будем советоваться и помогать друг другу, — возразил Михаил Борисович.

Приспосабливать новые детали было очень трудно. Приходилось подпиливать, шлифовать, подгонять. Работа в МТС не прекращалась ни днем ни ночью. Некоторая ревность Порфирия Лукича к вновь прибывшему заставляла его подтянуться — мол, мы не хуже других. И вскоре заработали моторы, в строй вступили еще два трактора. Это вдохновило всех, люди почувствовали новый прилив сил. Срочно надо было восстановить еще несколько тракторов. Пробовали подогнать к ним детали, которые достали в «Сельхозтехнике», но безрезультатно.

— Напрасный труд, — начал сдаваться Порфирий Лукич, — Все равно ничего не получится.

— А может, все-таки получится? Надо набраться терпения и биться до победного… Давайте работать так, — предложил Мегудин. — Если бы нашлись запчасти к «ХТЗ», они подошли бы к этим тракторам.

— Не думаю, — отозвался Порфирий Лукич. — У нас было много таких запчастей, но куда их старый директор дел, ума не приложу. Я их давно ищу.

— Сами видите, что надо приспосабливать то, что есть, — сказал Мегудин. — Лучше давайте не терять золотое время.

Все опять усердно принялись за работу.

С гомоном ворвалась ватага ребят. Перебивая друг друга, они кричали:

— Смотрите, смотрите, что мы нашли!..

— Что, что нашли? — Мегудин схватил пакет, завернутый в рядно.

— Нашли то, что вы просили, — ответили в один голос ребята. — Смотрите.

Развернув сверток, Мегудин радостно воскликнул:

— Да ведь это же клад! Настоящий клад! Молодцы, молодцы, ребята!

— Это, наверное, и есть то, что выбросил Тяпкин, — догадался Порфирий Лукич. — Где вы это нашли?

— За усадьбой МТС, — дружно ответили ребята.

— Срочно надо очистить всё от ржавчины… Теперь работа пойдет полным ходом, — радовался Мегудин.

— Да, теперь наши дела пойдут, — подхватил Василий. — Спасибо вам, Илья Абрамович, за то, что сами упорно взялись за дело и всех нас заставили работать. Вот так — деталь за деталью, гаечка за гаечкой — и восстановим трактора.

3

Ни на минуту не изгладилась из памяти Лизы та страшная ночь, когда Илья Абрамович, усталый и еле живой от бесконечных забот, ввалился в дом и взволнованно сказал:

— Немцы близко! Запакуй самое необходимое для себя и детей… Завтра чуть свет я приеду и отправлю вас через Керченский пролив. Все другие дороги отрезаны… Отец с матерью и Генечка тоже приедут туда с колхозом. Вместе вам будет легче.

Всю ночь были слышны оглушительные взрывы бомб. Намаявшись за день, Илья Абрамович прилег и быстро уснул. Безмятежно спали дети. Только Лиза, не смыкая глаз, паковала узлы и чемоданы, складывала вещи, наводила всюду порядок, чтобы рано утром покинуть родное гнездо и отправиться неведомо куда.

Был уже рассвет, когда она прилегла. Только успела задремать, как приехал Илья Абрамович. Он взял узлы и чемоданы, она впопыхах одела детей, и, не задерживаясь ни минуты, уехали. Дороги были запружены табунами скота, машинами, арбами, повозками, нагруженными домашним скарбом, среди которого сидели старики, женщины, дети. В сутолоке и суматохе скопившейся у пролива массы людей Илья Абрамович не мог найти ни отца, ни мать, ни сестренок, которые должны были быть тут. Как только Лиза с детьми почти на ходу села на уже отчаливший пароходик, раздались надрывные гудки, предвещающие приближение фашистских самолетов, и тут же послышались взрывы. Донеслись душераздирающие крики, плач, стоны и вопли раненых. Рядом стоявшие суда начали тонуть. Чудом уцелевший пароходик, где находились Лиза с детьми, пытался выйти из-под огня и продолжать свой путь по заалевшей от крови убитых и раненых воде. Сквозь рассеявшийся дым насмерть перепуганная Лиза с детьми на руках глазами искала на берегу Илью Абрамовича, чтобы на прощанье еще раз взглянуть на него, но не нашла его.

«Где он? Уцелел ли в той яростной бомбежке? — терзалась она. — Если он остался жив, будет тревожиться, не пошли ли мы ко дну».

После долгих мучительных странствий они добрались до Урала, и Лиза начала писать куда только можно запросы о муже. От его старшего брата Матвея она узнала адрес госпиталя, где тогда находился Илья Абрамович. Ее письмо было переадресовано и долго бродило, пока не попало по назначению. Не успела Лиза получить ответ на него, как пришла телеграмма:

«Подтвердите ваше местонахождение. Выезжайте по указанному адресу. Илья Абрамович жив-здоров. Телеграфируйте выезд».

…Мегудин был ошеломлен, когда шофер секретаря райкома отыскал его в мастерской МТС и сказал:

— Я привез вашу семью.

— Где они? Где? — выбежал он на улицу вслед за шофером.

— Илюша, мы здесь, — откликнулась Лиза, стоя рядом с «виллисом».

Илья Абрамович кинулся к Лизе и, прижав к груди, долго не мог вымолвить слова.

— Лиза! Лиза!.. Наконец-то мы… — только и мог сказать, придя в себя. — Где дети?

— В машине.

Рывком раскрыв дверцу машины, Мегудин взял на руки детишек.

— Худенькие, но все же подросли, — разглядывая их, сказал он.

— Они так тяжело болели, недоедали, горя было много… — вздохнула Лиза.

Илье Абрамовичу было неловко, он собирался приготовить квартиру, припасти все, что нужно для гостей, а они прибыли раньше, чем он ожидал, и застали его врасплох.

— Зайдем пока ко мне.

Мегудин схватил чемодан, взял старшего сынишку за руку и направился в свой кабинетик. За ними пошла Лиза с младшеньким на руках. Оставшиеся в машине вещи захватил шофер.

Переступив порог каморки, в которой жил Илья Абрамович, Лиза с удивлением спросила:

— И ты здесь живешь? И тут работаешь? Здесь же негде повернуться. Где ты отдыхаешь, спишь?.. Разве мы с детьми тут разместимся?

— Не беспокойся, Лизонька, вас я сейчас устрою. Поешьте, отдохните… — ласково сказал Илья Абрамович.

— Что значит — нас устроишь? А разве ты не будешь жить с нами? — перебила его Лиза. — Всю жизнь ты так: где-нибудь поспишь, что придется поешь… Только работу и знаешь, больше тебе ничего не надо. Ты же директор МТС, а… У тебя, наверно, и постели нет…

— Когда я приехал сюда, мне в райкоме дали номер в гостинице, я там только ночь переночевал и больше туда не заходил… Пришлось из металлолома собирать трактора, некогда было ни спать, ни отдыхать. Где попало прикорну на часок, и опять работа. Об отдыхе и речи не могло быть.

— Я так и знала, что у тебя нет покоя ни днем ни ночью. Если так и дальше будет, то ты опять скоро свалишься. Не забывай, что тебя только недавно выписали из госпиталя. Хорошо еще, что пришел вызов и я смогла к тебе приехать.

— Молодец, Лизуха, что не тянула с отъездом!

Глянув в нежные, искрящиеся теплотой глаза мужа, Лиза смутилась. Она перевела взгляд на детей, открыла сумку, вынула оттуда две лепешки и дала их малышам.

Подошел шофер.

— Роман Вячеславович велел мне отвезти ваших гостей в гостиницу и помочь им устроиться, — сказал он Илье Абрамовичу. — Ну что, поедем? Мне хотелось бы поскорее вернуться в райком, может быть, я там понадоблюсь.

— Подожди немного, мы тебя долго не задержим. Уж больно в гостиницу их везти не хочется. Лучше сразу найдем какую-нибудь квартиру…

— Тогда, если хотите, я пока отвезу их в райкомовскую столовую. Они, наверное, голодны, пусть немного перекусят.

— Да, детишек неплохо бы накормить, — согласилась Лиза, — тем более что они горячего давно не ели.

Илье Абрамовичу не терпелось узнать, как ей жилось это время, знает ли она что-нибудь о родных и близких. Но он решил прежде всего поселить их где-то, накормить и дать отдохнуть малышам и старался пока не расспрашивать Лизу. Но она, словно поняв это, сказала, показывая на детей:

— Так похудели, просто косточки просвечиваются. Ты себе представить не можешь, как тяжело они болели, я их едва выходила. Трудно передать, сколько я вынесла за это время. Но хорошо, что мы наконец вместе. Сколько я провела бессонных ночей, думая, уцелел ли ты после той страшной бомбежки, когда мы расстались.

Вошел Василий. Узнав о приезде семьи Ильи Абрамовича, он решил, что надо помочь им устроиться.

Илья Абрамович познакомил Василия с Лизой. Василий нежно погладил по головкам детишек:

— Ну и орлы!

— Хороши орлы… едва живы, — вздохнула Лиза.

— Ничего, отдохнут с дороги, быстро поправятся.

— Хочу сначала в столовую их свозить, пусть поедят, а потом насчет квартиры подумаем, — сказал Илья Абрамович. — Я жил по-холостяцки, не успел ничего запасти, даже некогда было паек получить.

— Сейчас мы все устроим. — Немного подумав, Василий предложил: — Знаете что, Илья Абрамович. Я хочу пригласить ваших гостей к моей матери. Дом у нее просторный, живет она со снохой и ребенком, брат на фронте… Мама угостит вас обедом. Она быстро его сготовит. Если понравится, там и останетесь.

— Ну что ж, если это удобно, — согласился Илья Абрамович. — Думаю, что там будет лучше, чем в гостинице.

Шофер и Вася погрузили вещи, Лиза и Илья Абрамович взяли на руки детей, и они поехали.

Авдотья Прохоровна — мать Василия — радушно встретила Мегудиных. Она устроила их в большой светлой комнате с двумя кроватями, столом, стульями, шкафом и зеркалом. Пока Лиза распаковывала вещи, хозяйка принесла детишкам по стакану парного молока и сразу же отправилась хлопотать насчет обеда для гостей. Лиза с детьми прилегли отдохнуть. Немного подремав, она встала, поправила одеяла у спящих детей и пошла на кухню помочь Авдотье Прохоровне. В печке уже варились ароматные щи, а на большой чугунной сковородке румянилась картошка со свининой. Авдотья Прохоровна тем временем перемывала посуду, которая давно не извлекалась из шкафа. После смерти хозяина их семья жила уединенно, да и время было тяжелое, не до гостей.

Пока Авдотья Прохоровна с Лизой накрывали на стол, пришел Василий. По заданию Ильи Абрамовича он побывал в МТС и по пути захватил итээровский паек. Выложив на стол продукты, он подмигнул матери и извлек из кармана бутылку водки. Авдотья Прохоровна и ее гости уселись за стол. Василий наполнил стопки и предложил выпить за семью Мегудиных. После второго тоста обычно грустная, тоскующая по сыну, ушедшему на фронт, Авдотья Прохоровна немного захмелела и затянула песню:

Что стоишь качаясь, тонкая рябина…

Илья Абрамович, Лиза и Василий подхватили ее. И все же в этом хоре выделялся сильный голос Авдотьи Прохоровны, которая еще задолго до войны славилась на весь район как лучшая исполнительница русских народных песен. Знала она их очень много. Пели и другие песни. Никто сразу не заметил, как в комнату вошла сноха Авдотьи Прохоровны — Клава, белокурая статная женщина, работающая бригадиром животноводческой бригады. Василий представил ее гостям. Клава приветливо поздоровалась с Мегудиными и села за стол. Василий разлил по стопкам остатки водки. В последний раз выпив и закусив, Илья Абрамович и Василий поспешили в МТС. Хозяйка вместе со снохой не спеша принялись убирать со стола. Лиза, хотя и чувствовала усталость, помогала перемывать посуду. Узнав, что их гостья — зоотехник, Клава заметно оживилась, стала рассказывать о делах своей фермы, жаловаться на трудности. А они были немалые. Зоотехник в первые дни войны ушел на фронт, и на весь район остался лишь один старик ветеринар. Удивительно даже, как только он держится, ведь работы невпроворот. То в один колхоз надо заехать, то в другой… А на ферме иной раз и посоветоваться не с кем, как обеспечить надлежащий уход за скотом, как кормить его и лечить… Лиза внимательно выслушала Клаву.

— Ну что ж, — сказала она, — может быть, я вам чем-то смогу помочь?..

— Вот было бы славно! — обрадовалась Клава.

Убрав все на кухне, они перешли в комнату Мегудиных. Незаметно стало темнеть. Лиза уложила детей спать и, чтобы не потревожить их, разговаривала с Клавой шепотом. Клаве хотелось о многом поведать Лизе, но тут вернулся домой Илья Абрамович, и она, пожелав Мегудиным доброй ночи, ушла к себе.

Наутро Илья Абрамович и Клава чуть свет отправились на работу, а Авдотья Прохоровна и Лиза целый день хлопотали по хозяйству. Первой вернулась домой Клава. Она пришла, держа за руку маленького сынишку, который уже несколько дней находился у ее матери.

— Вот твои новые товарищи, — сказала Клава мальчику, указывая на детей Лизы.

И вскоре уже ребятишки затеяли веселую игру.

Весь день Клава вспоминала о вчерашнем разговоре с Лизой. Ее беспокоило, приживутся ли Мегудины в их доме. Уж очень не хотелось ей терять столь ценную помощницу. Вот потому-то и поспешила она сегодня домой, пришла раньше обычного. Когда Клава зашла к Мегудиным в комнату, увидела, что там тщательно убрано, чемоданы вынесены, стало уютнее.

«Ну, значит, останутся у нас», — с облегчением подумала она. Как добрую подругу Лиза встретила Клаву. У них легко завязался разговор. Вспоминали молодость, первые свои увлечения, говорили о детях, о трудности их воспитания, о новостях на фронте. Когда Лиза стала рассказывать о своей работе в колхозе, Клава напомнила ей об обещании помочь на ферме.

— Может быть, пойдешь к нам работать? — вдруг предложила она.

— А на кого я оставлю детей? — засомневалась Лиза. — Они у меня часто болеют. Да и муж только что из госпиталя. Он тоже нуждается в уходе…

— Знаешь что, — словно предугадав эти слова, сказала Клава, — за детьми присмотрит свекровь. Где один ребенок, там и трое, а Илья Абрамович и так целый день на работе. Ну, соглашайся скорее!

Она рассказала Лизе: когда муж уходил на фронт, то просил ее возглавить ферму. А тут на руках маленький ребенок… Спасибо Авдотье Прохоровне, что выходила сынишку. Так что детей ей вполне можно доверить.

— Ну ладно, — согласилась Лиза, — вот придет Илья Абрамович, я посоветуюсь с ним.

Работа в МТС заметно наладилась, но восстанавливать трактора было по-прежнему нелегко. Когда каким-то чудом удавалось раздобыть одну недостающую деталь, сразу же возникал вопрос, где достать другую. Несмотря на это, Порфирий Лукич и Михаил Борисович, который окончательно перебрался со своей семьей в МТС, работали не покладая рук. Вскоре у них появились новые помощники: после ранения с войны вернулись бывший механик МТС Федор Силин и еще два шофера. Отдохнув несколько дней, они сразу же включились в работу.

Весна все ближе и ближе подступала к заснеженным сибирским полям. С каждым днем морозы заметно ослабевали. А когда понемногу стало пригревать солнце, на стрехах домов образовались сосульки и среди проталин зажурчали первые ручейки. Чувствовалось, что природа оживает и вот-вот надо будет выходить в поле. А часть тракторов все еще неподвижно стояла во дворе МТС.

В те напряженные, полные тревог дни от прибывших домой после ранения бойцов Мегудин случайно узнал, что эшелоны, подвозившие к передовым позициям орудия и технику, возвращаются в далекую Сибирь совсем не порожними. Оказалось, что с прифронтовой полосы они вывозят технику, разрушенную в тяжелых боях. Разбитые снарядами, обгоревшие орудия, танки и тягачи поступали на сибирские металлургические заводы, затем на переплавку.

«Может, среди этого металлолома есть нужные детали?» — подумал Илья Абрамович. Посоветовавшись с Романом Вячеславовичем, он командировал в крупный сибирский город молодого механика Силина.

— Я вижу, Федор, — сказал ему Мегудин, — что ты парень толковый. Поезжай, посмотри на месте, что там можно сделать. Уверен, что среди металлолома можно найти то, что нам нужно.

Прошла уже целая неделя, а Силин все еще не возвращался. Тем временем на МТС работа шла полным ходом. Уже отремонтированные трактора постоянно были на ходу. На них обучались молодые трактористы и трактористки, которые усердно готовились к весеннему севу. Наконец, на восьмые сутки, в разгар рабочего дня, во дворе МТС появился Силин. Молодой механик заметно похудел и осунулся, но уже по тому, как светилось улыбкой его лицо, было видно, что приехал он не с пустыми руками. Порфирий Лукич и Михаил Борисович сразу же стали осматривать детали.

— Ну, парень, молодец! — хвалили они Силина. — Вот удружил!

С удвоенной энергией механики принялись за дело. И вскоре еще два трактора бороздили двор МТС.

Благодаря деталям, привезенным Силиным, Мегудину удалось обеспечить бесперебойную работу техники во время как посевных, так и уборочных работ. И как бы в награду за это в тот год собрали хороший урожай.

За лето Илья Абрамович заметно окреп и чувствовал себя уже совсем неплохо. Как и прежде, работать приходилось день и ночь, но, несмотря на это, он находил время, чтобы хоть немного побыть с семьей и поиграть со своими славными мальчуганами. Так же, как и Илья Абрамович, Лиза проводила целые дни на ферме. За советом к ней то и дело обращались животноводы из окрестных колхозов. И каждому из них она помогала, чем только могла. Дети Мегудиных, Гришутка и Павлушка, весь день находились на попечении Авдотьи Прохоровны. Словно родных внуков, полюбила она этих малышей.

Незаметно подкралась суровая сибирская зима. Не привыкшие к сильным метелям и лютым морозам, Илья Абрамович и Лиза с трудом переносили их. Под Новый год Мегудин опять тяжело заболел. Но благодаря самоотверженным усилиям Лизы и Авдотьи Прохоровны постепенно начал поправляться.

Тем временем работа на МТС шла уже полным ходом. Федор Силин снова съездил в город и привез оттуда недостающие запчасти. Механики самым тщательным образом готовили технику к весеннему севу. Когда эта работа была уже близка к завершению, Мегудину вручили телефонограмму, в которой сообщалось, что 28 марта к 10 часам утра ему надлежит явиться в обком партии для откомандирования в распоряжение ЦК ВКП(б).

— Зачем я понадобился в такую горячую пору? — недоумевал Илья Абрамович. Он дозвонился в райком, чтобы узнать, в чем дело, но никого, кроме дежурного, в столь поздний час там не застал.

Придя домой, Илья Абрамович показал телефонограмму жене.

— Значит, снова расстаемся? — огорченно сказала она.

— Выходит, что так.

— А куда ты потом поедешь? Тебе еще не сказали?

— Нет. Знаю только, что вызывают в распоряжение ЦК.

— Опять, наверное, пошлют тебя в какую-нибудь глушь…

— Что ж. Я коммунист. Куда пошлют — туда и поеду. В ЦК лучше знают, где я нужен.

— Ну, что поделаешь… Зайду сейчас к Клаве. Предупрежу, что завтра утром задержусь дома. Тебя еще собрать в дорогу надо…

На рассвете Мегудин отправился в МТС. Звонить в райком было еще рано. По привычке он осмотрел технику, заглянул в помещение, где стояли трактора и грузовые машины, зашел в ремонтную мастерскую. Там было чисто и уютно. Только на одном верстаке кто-то забыл положить на место инструмент, да железная стружка валялась у верстака. Он хотел записать об этом в блокноте, но вспомнил, что «летучки» сегодня не будет. «А сделать замечание молодому слесарю, который работает на этом верстаке, обязательно надо», — решил он.

Подойдя к дверям своего кабинета, Мегудин услышал телефонный звонок. Он подбежал к аппарату и схватил трубку.

— Доброе утро, Абрамыч! — услыхал он знакомый сиплый голос секретаря райкома. — Телефонограмму получил? Собираешься в дорогу? Не задерживайся. Не забывай, что должен прибыть в обком точно в назначенное время. Дела сдавай Василию Кубанову, он уже прошел у тебя хорошую школу, и я уверен, что вполне справится со всем.

— Вполне справится, — подтвердил Мегудин. — Технику он знает, а если будут затруднения, то механики помогут.

— Главное, расскажи ему, как организовать работу во время сева.

— Он все знает.

— Ну и хорошо. Ну, сдавай дела. Через час приеду попрощаться.

Едва Мегудин успел положить трубку, как в кабинет ворвался ошарашенный Василий:

— Уезжаешь от нас? Как же так, ни с того ни с сего?

— Получил телефонограмму… Сегодня же надо выехать, — отрывисто ответил Мегудин.

— Как же так?.. — не унимался Василий.

— Дела сдам тебе, будешь директором МТС.

— Разве я справлюсь?

— Справишься, вполне справишься. Трактора почти все отремонтированы, техника в исправности, трактористы обучены, что тебе еще нужно?.. Времени достаточно, сумеешь подготовиться. Главное — дисциплина, не упускать ничего…

— Да, но я не думал… Не ожидал…

— Думать некогда, скоро приедет секретарь райкома попрощаться. Он велел до его приезда сдать тебе дела. Ну, так принимай. Все как будто на виду.

— Хоть бы еще на денек задержался. Надо поговорить, как мне работать…

— Лишней минуты нет. В десять утра я должен быть в обкоме.

— Наверное, на большие дела тебя зовут, раз так срочно требуют, — отозвался Василий. — Нам ты здорово помог; значит, где-то еще нужна твоя помощь. Всю жизнь будем помнить тебя, дорогой наш Абрамыч! — Василий подошел к Мегудину, обнял его. Ему многое хотелось сказать на прощанье, но не находил нужных слов. — Абрамыч, не забывай нас, пиши, может быть, твоя помощь еще потребуется, посоветоваться с тобой надо будет… — с тревогой в голосе говорил Василий.

— Не забуду, как я могу забыть вас… — Мегудин был растроган. — Ну, принимай дела.

— Что там принимать?.. Все на месте, считай, что принял…

— Когда я принимал у тебя дела, ты ходил на костылях. И я был больным. На работе мы оба выздоровели, — отозвался Мегудин. — А сейчас у нас настоящая МТС. Руководи и добивайся с людьми новых успехов!

Мегудин с Кубановым вышли во двор. Не успели обойти всю территорию МТС, как приехал секретарь райкома. Поздоровавшись, Роман Вячеславович обнял Мегудина:

— Ну, так расстаемся мы с тобой, Абрамыч… Сам понимаешь, как ты нам нужен, как нам будет трудно без тебя, особенно теперь, в канун сева. Но Центральный Комитет нашей партии знает лучше нас, кто и где сейчас нужнее. Поэтому приходится мириться с твоим отъездом. — Он взглянул на часы и добавил: — Хотелось бы с тобой еще побыть, но тебе пора выезжать.

Беседуя, они направились к машине, которая уже стояла возле конторы МТС. Здесь собрались рабочие МТС, они пришли проводить Мегудина. Среди них Илья Абрамович увидел солдаток, стариков. Когда он впервые пришел сюда, они были измученные, сгорбленные от бед войны, обрушившихся на них. Теперь они стояли бодрые, уверенные, каждого из них он благодарил за честный труд, за мужество и стойкость. Рядом с ними стояли парни и девушки, пришедшие в МТС со школьной скамьи. Вспомнил, какими они были, когда впервые пришли в МТС: бледные, истощенные, одетые кто во что — парни в старых отцовых пиджаках, ватниках, девушки в материнских обносках, в бутсах, стоптанных сапогах. На его глазах они повзрослели, возмужали. Он прощался с ними, как с родными детьми, которым помог сделать первые шаги в жизни.

От имени коммунистов, рабочих, колхозников района теплые слова прощания сказал Роман Вячеславович.

…Нигде не задерживаясь, Мегудин заехал домой, захватил вещи в дорогу, с теплотой и нежностью попрощался с Лизой, детьми, Клавой и Авдотьей Прохоровной. Провожая его, они махали руками вслед отъезжающей машине и выкрикивали: «Счастливого пути! Пишите!»

4

Получив в обкоме документ, удостоверяющий, что его отзывают в распоряжение ЦК ВКП(б), Мегудин в тот же день уехал в Москву.

Война еще была в полном разгаре, но на улицах столицы ключом била жизнь. Метро доставило его на Старую площадь, откуда он легко добрался до здания ЦК. Там ему сообщили, что завтра утром в десять ноль-ноль он должен явиться на инструктивное совещание.

«Значит, меня вызвали для выполнения какого-то важного задания», — подумал он.

Мегудин не торопясь шел в гостиницу, где ему предоставили номер. По дороге его обогнал человек в офицерской шинели без погон и, внимательно посмотрев на него, неуверенно спросил:

— Вы, кажется, товарищ Мегудин?

Илье Абрамовичу лицо человека показалось знакомым, но где он его видел, припомнить никак не мог.

— Я — Карасик, — представился тот, — работал в Курмане в райкоме партии, мы встречались на районных заседаниях и совещаниях и у вас в МТС.

— Карасик! Припоминаю. Вы, кажется, у нас недолго работали.

— Да, меня в другой район перебросили.

Они разговорились, посыпались бесконечные расспросы о судьбах общих знакомых.

— Вы тоже приехали на совещание в ЦК? — спросил Карасик. — Откуда вас вызвали сюда?

— Из Сибири.

— А меня отозвали с фронта, — ответил Карасик.

— Когда вы попали на фронт?

— На фронт я попал, можно сказать, прямо из ямы, — вздохнув, сказал Карасик.

— Из ямы? Из какой ямы?

— В которую людей живыми закапывали…

Только теперь Мегудин понял, почему сразу не узнал Карасика. Прежде они виделись редко, и все же в его памяти сохранились знакомые черты лица Карасика, а теперь его узнать было очень трудно. Потускнели живые, с блеском глаза, на лице появились глубокие морщины, виски поседели, осанистая фигура ссутулилась.

— Меня оставили для выполнения особого задания. Первым делом надо было выявить людей, которые остались в переселенческих поселках, чтобы спасти от неминуемой гибели. И сразу же, как только я появился в Курмане, меня выследил матерый фашистский наймит. Я не успел оглянуться, как он и еще один верзила скрутили мне руки и повели в гестапо.

— Так ты никого не успел увидеть в Курмане? И кто же это тебя выследил? — спросил Мегудин.

— Никого не успел увидеть. Очевидно, эти ищейки за мной следили. Одного из них я узнал. Он работал у тебя в МТС…

— В Курманской МТС?! Кто же это? Как его фамилия, не помнишь? — насторожился Мегудин.

— Кажется, он работал у вас механиком, я его запомнил, когда бывал в МТС.

— Как его фамилия? Не Бютнер ли?

— Да, да, Бютнер, точно, Бютнер… Так его называли.

Мегудин побледнел, глаза его стали суровыми.

— Пауль Бютнер? — повторил он с гневом в голосе. — Откуда он взялся, этот злодей окаянный? Мы его так искали… Он скрылся, чтобы сохранить свою волчью душу, а почуяв кровь, явился, зверюга…

— Да, я это почувствовал, когда меня привели в гестапо, — начал Карасик.

Говорил он с трудом, хрипло, еле переводя дыхание. Казалось, что от волнения он на глазах стареет.

— Меня пытали, требуя выдать коммунистов, должны были повесить. Ночью меня, истерзанного, полуживого, под конвоем вывели из подвала. Иду и отсчитываю последние минуты жизни. Вдруг слышу откуда-то из тьмы кромешной душераздирающие крики, рыдания, мольбы, возгласы: «Ой, мама, мамочка! Палачи, изверги, за что нас терзаете?!» И тут же раздаются автоматные выстрелы, и снова — вопли, крики, стоны, мольбы… Меня подвели ко рву. Я оказался возле раздетых и полураздетых стариков, женщин и детей. Матери с малышами на руках метались как безумные. Кто рвал на себе волосы, кто вздымал руки вверх и молился, просил господа спасти их от рук палачей, а кто посылал проклятия фашистам. Родные и близкие в последние минуты обнимались друг с другом, прощались. Конвоир подогнал меня ближе ко рву, где уже лежало много убитых, раненых и заживо засыпанных землей. Около рва стоял Пауль Бютнер с двумя огромными овчарками. Он хлестал людей нагайкой и орал: «Шнеллер, шнеллер, раздевайтесь и — в яму!»

Увидев меня, Бютнер наотмашь ударил меня нагайкой и завизжал: «Подыхай в яме, а не на виселице!»

Карасик перевел дух и глухим голосом, как бы снова переживая эту страшную картину, продолжал:

— В это время, на мое счастье, луна скрылась! Раздались беспорядочные выстрелы и лай собак. Позже я понял, что несколько человек, воспользовавшись темнотой, выбрались из ямы и с отчаянием обреченных набросились на Бютнера, начали душить его, пытаясь вырвать у него автомат. К ним присоединился и я. Услышав лай собак, полицаи открыли огонь. Я был ранен. В суматохе мне все-таки удалось отползти в сторону и чудом спастись. Меня потом подобрал какой-то старик и спрятал.

После рассказа Карасика нахлынувшие воспоминания еще больше усилили жгучую боль в душе Мегудина. Вздрагивая от волнения, он спросил:

— Пауль Бютнер сам закапывал наших людей в землю?

— Он, точно он! — воскликнул Карасик.

— Этот выродок ел наш хлеб, ходил рядом с нами по нашей земле, оттачивая свои волчьи зубы, чтобы потом наших людей так терзать, — негодовал Мегудин. — А ведь заискивал, черт поганый, перед нами, представлялся жалкой, невинной овечкой…

…Кто-то прошел мимо Мегудина и Карасика и, вбежав в вестибюль гостиницы, где сидело несколько человек, крикнул:

— Мегудин, товарищ Мегудин приехал!

— Где он, где? — послышались голоса.

Мегудин не успел переступить порог гостиницы, как очутился в объятиях товарищей и друзей.

— Откуда? Из каких краев?.. Вот и встретились… Ну, как живешь? Рассказывай! — перебивая друг друга, спрашивали они.

Глядя на своих товарищей, Мегудин заметил, что у многих из них за годы разлуки появились на лице глубокие морщины, исчез юношеский задор в глазах. Военные годы настолько изменили облик некоторых, что трудно было их узнать. Они явились сюда из самого пекла войны, от них как бы еще отдавало запахом пороха и дыма горячих боев. Им, наверно, казалась странной мирная тишина вокруг, возможность спокойно беседовать при ярком свете, не боясь появления вражеских самолетов.

Среди собравшихся не было многих дорогих его сердцу друзей. На вопрос о каждом из них следовал ответ:

— Погиб… Без вести пропал… Погиб!

«Поредели ряды моих товарищей, — с щемящей болью в сердце подумал Мегудин. — Какие это были труженики, какие орлы! Вместе поднимали целину степного Крыма, вместе строили колхозы… Как бы они нужны были теперь!»

Мегудин вручил дежурной гостиницы направление и, получив ключ, вместе с Карасиком и другими товарищами пошел в номер. На кителях и гимнастерках фронтовиков сияли ордена и медали, говорящие об их ратных подвигах на фронтах. У многих виднелись нашивки о ранениях.

Из радиоприемника, стоявшего на столе, раздавался голос диктора, передававшего сводки Совинформбюро: «Наши войска ведут упорные бои в районах Перекопа и Сиваша».

— Сиваш и Перекоп — ворота Крыма, — отозвался Мегудин. — Значит, скоро мы будем дома.

В номере стало тихо. Казалось, слышно было, как взволнованно бьются сердца находившихся здесь людей.

— Сквозь какой огонь, наперекор скольким смертям надо было пройти, чтобы дойти до нашего дома… — сказал кто-то.

5

Еще в день отъезда Ильи Абрамовича Лиза заметила, что старший сын Гришутка нездоров. С утра он капризничал, не хотел есть, глазки его покраснели. И хотя на душе у Лизы из-за этого было неспокойно, она как могла скрывала тревогу.

«Задержаться Илья все равно не имеет права. Не стоит его беспокоить, — твердо решила она, — а то вдали от дома будет очень тревожиться».

Вернувшись с работы раньше обычного, Лиза застала Гришутку в постели.

— Ребенок заболел, — озабоченно сообщила ей Авдотья Прохоровна, которая неотлучно сидела около мальчика. — Смотрите, Лиза, у него ведь жар.

Обеспокоенная услышанным, Лиза, быстро повесив пальто, подошла к кровати и, приложив руку к Гришуткиной головке, взволнованно сказала:

— Он весь горит! Что же делать? Где найти в поселке врача? Ведь уже вечер. Надо же, чтобы беда случилась, когда Илья Абрамович уехал! Хоть бы Клавдия была дома, но она, как на грех, дежурит на ферме…

— Да, миленькая, она всю ночь будет там, — сочувственно покачав головой, сказала Авдотья Прохоровна. — Попробуйте сбегать в амбулаторию, может, найдете доктора, а я пока посижу с ребенком.

Наклонившись, Лиза коснулась губами лба мальчика и, покачав головой, промолвила:

— У него высокая температура, он весь горит. — Глянув на Гришутку, она спросила: — Ну, что с тобой, родненький? Покажи, где у тебя болит?

Гришутка надул щеки и заплакал. Немного успокоив его, Лиза поднялась с кровати, подошла к сумке, в которой лежали остатки полученного накануне итээровского пайка, и, найдя в ней несколько кусочков сахара, попросила Авдотью Прохоровну вскипятить чай.

— Чай есть, голубушка. Я ему уже давала, но он так ни капельки и не выпил.

— А если я дам ему сладкого, может, он сделает несколько глоточков.

— Дайте лучше молочка, — предложила Авдотья Прохоровна. — Ничто так не лечит, как теплое молоко. Оно согреет ему горлышко.

Лиза дала Гришутке кусочек сахара и сразу же поднесла к его губам ложечку подогретого ею молока. Он глотнул и поперхнулся, а когда перестал кашлять, то отвернулся и заплакал. Когда ребенок немного успокоился, Лиза побежала в амбулаторию. Врача она не застала и, огорченная, вернулась домой. Тихонько подойдя к кровати сына, Лиза прислушалась к его дыханию.

— Как только вы ушли, он тут же заснул, — шепотом сказала Авдотья Прохоровна, — и все это время спит. Ну как, врач будет?

— Нет, он уехал к больному куда-то очень далеко. Никто не знает, когда вернется… Что делать? Что делать?.. — заломив в отчаянии руки, спрашивала Лиза. — Что ему еще дать? Ведь ребенок так мучается!

— Приложите ко лбу мокрое полотенце, — посоветовала Авдотья Прохоровна. — И чай с малиной неплохо бы ему попить.

Лиза намочила платочек и положила его на лоб больного. Мальчик слегка пошевелился, но не проснулся. Тихонько, на цыпочках, Лиза отошла от его кровати и увидела, что на другой постели, свернувшись калачиком, спит младший сын, Павлик.

— Он очень хотел спать, — пояснила Авдотья Прохоровна, — и я велела ему прилечь, пока вы не придете.

Лизе было жалко будить мальчика, но оставлять его спать нераздетым ей тоже не хотелось. Она взяла ребенка на руки, и он застонал. Когда Лиза тронула губами его лобик, почувствовала, что он такой же горячий, как и у Гришутки.

— И у этого, кажется, жар, — с ужасом сказала она. — И за что такая беда свалилась на мою голову?

Не зная, что предпринять, Лиза беспомощно заметалась по комнате.

«Скорее бы утро наступило, — думала она, — тогда можно будет хоть доктора позвать».

Бледная от волнения и усталости, Авдотья Прохоровна сочувственно качала головой.

— Спасибо вам за заботу, — сказала ей Лиза, — идите спать, вы все равно сейчас мне ничем не поможете. Смотрите только, как бы Сережка случайно не зашел к ним. Он может заразиться…

— Ну что вы! Я посижу еще немного. Разве можно оставить вас одну с больными детьми?

— Нет, идите отдохните. Вы ведь и так намаялись за день. А утром скажите Сережке, чтобы не заходил сюда, — еще раз напомнила Авдотье Прохоровне Лиза.

Оставшись с больными детьми одна, Лиза почувствовала, что у нее стало еще тяжелее на душе. Вслушиваясь, как на улице завывает ветер, она глянула в окно. Повсюду стояла густая тьма, лишь видно было, как серебрились кружившиеся в ночном мраке веселые хороводы метели.

«Где сейчас Илья? — думала она. — В области или, может быть, уже в Москве? Он, верно, и не подозревает, какое несчастье обрушилось на нас. Сколько тревог и волнений пришлось пережить, и вот теперь еще новая беда…»

Чувствуя озноб, она, закутавшись в шаль, подходила то к одной кровати, то к другой, внимательно прислушиваясь к дыханию детей и поправляя сползающие на пол одеяла. Мальчики спали спокойно, не просыпались. Угревшись в шали, Лиза задремала. Осторожный стук в дверь разбудил ее.

«Кто это может быть?» — подумала она. Пока шла открывать, разные мысли пронеслись у нее в голове: «Неужели Илья вернулся? А может быть, доктор вернулся и, узнав, что я заходила, поспешил к нам?»

— Открой, дочка, это я, — послышался голос ее матери.

Нащупав в темноте засов, Лиза отворила дверь и бросилась к ней на шею:

— Мама, мамочка, как это ты глубокой ночью разыскала меня?

— Я добралась сначала до МТС, а оттуда меня доставили сюда.

— Почему ты не сообщила, что выезжаешь? Я бы тебя непременно встретила.

— Я и сама точно не знала, когда приеду. Ведь дорога такая длинная и трудная. С двумя пересадками… Мне не хотелось, чтобы вы каждый день выходили меня встречать. Уж если после таких долгих поисков я наконец нашла тебя, то добраться сюда — это сущий пустяк.

Лиза взяла из рук матери чемодан, помогла ей раздеться и повела ее на кухню.

— Садись, мама. Я сейчас согрею ужин, и ты перекусишь.

— Не беспокойся, я ничего не хочу. Ну как, у вас все благополучно? Где Илья, дети?

— Илья вчера уехал, его вызвали в Москву, а дети… — «Дети спят», — хотела сказать, но запнулась.

— Что случилось? — насторожилась мать.

— Ничего особенного, мама, — пыталась скрыть от нее беду Лиза.

— Почему ты не говоришь правду?

Не найдя в себе силы сдержать нахлынувшее на нее волнение, Лиза расплакалась и сдавленным голосом проговорила:

— Дети заболели друг за другом. Сначала я пришла с работы и застала Гришутку в постели. А потом оказалось, что и Павлик болен… Их даже врач еще не смотрел…

— Утром обязательно вызови врача… Может быть, они простудились? Не волнуйся, дочка, — старалась успокоить Лизу мать.

Лиза приготовила чай, нарезала колбасы и хлеба, подала к столу сахар.

— Поешь, мама, — сказала она, — ты, наверное, с дороги проголодалась.

За ужином они вспоминали Курман, своих знакомых, родных и близких. Едва сдерживая рыдания, мать рассказала Лизе о смерти отца, о последних днях его жизни; он тяжело болел и в предчувствии близкой кончины все сокрушался, что ничего не знает о судьбе дочери и внуков, и сожалел, что ему, наверное, уже не придется больше увидеть их.

— Пусть папа на том свете будет для всех нас заступником и перед лицом всевышнего попросит, чтобы он смилостивился, вернул здоровье внукам и всем нам даровал благополучие, — закончила свой горестный рассказ мать. — А завтра я буду поститься и молить бога о том, чтобы все это сбылось.

Хотя из ее письма Лиза знала уже о смерти отца, ощущение тяжелейшей утраты вновь овладело ею. К горлу подступали рыдания, но она сдерживалась как могла.

— Где дети? — спросила мать. — Я хочу взглянуть на них.

Лиза подошла к двери и, тихонько отворив ее, пропустила в комнату мать. Та остановилась сначала у кровати старшего внука. Узкая полоска света, пробившаяся сквозь щелку чуть приоткрытой двери, осветила красное, покрытое капельками пота лицо Гришутки. Раскинув в стороны ручонки, он спал, тяжело дыша. Бабушка горестно склонилась над ним и, словно молясь, стала что-то шептать про себя. Затем она подошла к кровати младшего внука Павлуши и немного постояла возле него.

Когда они вернулись на кухню, к ним вышла Авдотья Прохоровна.

— Познакомьтесь, это моя мама — Хая Давидовна, — сказала ей Лиза.

— А я думала, что Илья Абрамович вернулся… Ну, как ребятки-то?

— Пока все так же…

— Может, ваша мама переночует у нас? — предложила Авдотья Прохоровна.

— Спасибо, я посмотрю, может быть, придется побеспокоить вас, — сказала Лиза.

Авдотья Прохоровна, посидев еще немного, ушла. Хая никак не хотела оставить дочь одну с больными детьми. Утомленная дорогой, она сидя начала дремать. Лиза повела ее в комнату к Авдотье Прохоровне, уложила на диване, а сама просидела всю ночь возле детей.

Рано утром мать была уже на ногах. Она осталась с детьми, а Лиза побежала за врачом. Примерно через час пришел доктор.

— Фамилия, имя больных, сколько лет, когда заболели? — спросил он.

Измерив у детей температуру, он, попросив ложечку, осмотрел горло у Гришутки, затем у Павлика. Дети плакали. Доктор, успокоив их, сел писать рецепты.

— У детей, видимо, ангина, — сказал доктор. — Полоскать горло содой, три раза в день — микстуру, два раза — порошки.

Уходя, он сказал, что пришлет сестру взять мазок из горла. К вечеру у детей температура повысилась.

— Что делать, мама? — расплакалась Лиза.

— Вечером всегда температура повышается, — пыталась успокоить мать Лизу. — Завтра врач обещал прийти.

Прислушиваясь к хриплому кашлю детей, к их прерывистому дыханию, Хая вспомнила, что так же болел и умер сынишка Володя. Тревожась за детей, она спросила:

— А корью они болели?

— Они уже всем переболели.

— И ту болезнь, с божьей помощью, перенесут.

Утром пришел врач и, сдерживая волнение, сказал:

— Токсическая форма дифтерии… Надо срочно вводить сыворотку. Сейчас много случаев этой болезни, и если у нас сыворотка кончилась, придется поехать за ней в больницу. А если у нас есть нужная доза, сейчас же введем ее.

— Я прошу вас, доктор, найдите сыворотку, найдите, спасите моих детей! — зарыдала Лиза. — Я поеду с вами и, если нужно, помогу раздобыть машину в МТС или в райкоме.

— Их бы надо было в больницу, но холодно и далеко везти, да и мест, наверно, нет.

Вскоре приехал врач с медсестрой. Он снова осмотрел детей и велел сестре ввести сыворотку.

Когда врач уезжал, Лиза услыхала, как на вопрос матери о состоянии детей он, вздохнув, ответил:

— Положение тяжелое, но будем надеяться…

Слова врача точно ножом полоснули ее по сердцу.

— Надо верить, доченька, в благополучный исход, — внушала мать Лизе. — Когда ты тяжело болела, я же тебя выходила. Раз сыворотку ввели, значит, спасут.

…Два дня и две ночи напролет не отходила Лиза от больных детей. Роман Вячеславович, Клава и Василий доставляли все необходимое. На третьи сутки Лиза уговорила мать хоть ненадолго прилечь. Не успела она заснуть, как Лиза, заметив, что лицо Гришутки бледнеет и он закатил глаза, вскрикнула:

— Мамочка, Гришутка…

Хая подбежала к внуку, наклонилась над ним, прижала к своей груди и, словно желая разбудить, еле промолвила:

— Гришутка! Ангел ты мой…

Через два дня болезнь унесла и младшего сына Павлушку. От свалившегося на нее горя сердце Лизы словно окаменело, даже плакать уже не могла. Она сразу осунулась, почернела, глаза запали. На душе становилось еще тяжелее при виде измученной, исстрадавшейся матери, с которой ей приходится делить невосполнимую утрату.

Лиза растерялась, не знала, что ей делать.

«Хоть бы Илья приехал, — подумала она. — А что, если попробовать его вызвать?»

Решившись наконец, она направилась в райком к Роману Вячеславовичу.

— А я как раз собирался к вам, — сказал он. — Слышал уже о вашем горе. Ну, что поделаешь… Надо крепиться… Может, чем-то я могу вам помочь?

— Помочь мне никто не сможет, ведь детей уже не вернешь, — ответила Лиза и, немного помолчав, спросила: — А Илью Абрамовича разыскать можно?

— Сейчас попробуем.

Роман Вячеславович снял трубку и попросил соединить его с обкомом. На вопрос, где сейчас Мегудин, ему ответили, что уже несколько дней, как он выехал в Москву, и вызвать его оттуда сейчас, по-видимому, трудно.

Почти не чувствуя ног, шла Лиза домой. Встретившая ее мать молча протянула телеграмму. Лиза прошла в комнату, прочла: «Выехал из Москвы по назначению. Ждите письма. Целую крепко тебя, детей». Как подкошенная она упала на кровать, где лежало тело Павлушки. Отвернув простыню, Лиза припала к его бездыханной груди.

— Целую детей! Целую детей! — рыдая, повторяла она слова Ильи.

6

Совещание началось в назначенное время. Уполномоченный ЦК — худощавый мужчина среднего роста, в кителе военного покроя, — с папкой в руках подошел к столу, который стоял у стены, и негромко, без всякого вступления сказал:

— Сегодня-завтра наши войска вступят на крымскую землю. Вам придется с передовыми частями нашей армии войти в освобожденные города и села, наладить там нормальную жизнь, помочь людям, вырвавшимся из фашистского ада, и как можно скорее залечить раны войны…

Уполномоченный ЦК проинструктировал присутствующих, что они в первую очередь должны сделать на месте. В тот же день участники совещания с документами на руках разъехались по штабам частей, с которыми вступят на землю своих районов.

…У Сивашского пролива Мегудин почувствовал влажный, чуть пряный запах перепревшего курая и перезревшей горькой полыни, легкий ветерок с одичалой за годы войны земли. Этот запах он полюбил с юношеских лет, когда ранней весной, чуть только подсохнет земля, торопился в степь, чтобы как можно быстрее приступить к пахоте.

Второй день шли бои у Сиваша.

«Сеять пора, а эти фашистские твари как кроты зарылись в землю, за каждый клочок цепляются», — с ненавистью думал Мегудин.

Грохот орудий, треск пулеметов не переставали бушевать. Из-за окутавшего все вокруг густого дыма не видно было ни синего неба, ни солнца. Но весна шла навстречу дыму и огню, пылающему на земле, и никакие орудия не могли ее остановить.

Бои здесь не прекращались ни днем ни ночью. Немного ослабев, они после короткой передышки возобновлялись с новой силой. Земля смешалась с огнем и дымом. Но наконец враг не выдержал удара и начал отходить…

Вместе с наступающими частями Мегудин прошел Сивашский пролив и вступил на землю Крыма. Когда дым рассеялся, перед ним открылась родная степь. Она была перепахана снарядами, изрезана траншеями, покрыта паутиной проволочных заграждений. Мегудину тяжело было смотреть на эту изуродованную, израненную землю, усеянную могилами и воронками.

Теплый весенний ветерок веял в лицо Мегудина и как бы шептал: «Матушка-земля ждет тебя, дорогой хлебороб, она истосковалась, ожидая тебя. Она долго, долго ждала… Спеши к ней! Весна пришла, пора сеять!»

Развивая наступление, наши части быстро достигли Курмана, где завязался жаркий бой. Тут и там горели дома, которые враг, отступая, поджег. Отблески пожаров ярко светились в вечернем темном небе. Мегудин и несколько бойцов с левой стороны железнодорожной станции ворвались в поселок, бросились тушить горящие дома. Но вражеский самолет свинцовым градом из своих пулеметов прижал их к земле.

Передвигаясь с места на место ползком, Мегудин все же пробрался к МТС. Помещение ремонтной мастерской горело. Клубы дыма валили со всех сторон, не давая подойти ближе. В конторе окна были вырваны, крыша провалилась. Чем больше рассеивался дым, тем виднее становились страшные разрушения. Он двинулся по переулку, который вел к железнодорожной станции, а оттуда повернул к когда-то оживленной главной улице. Чем дальше он двигался по опустевшему поселку, тем ему становилось страшнее. Смертельно усталый, не чувствуя ног, Мегудин наконец нашел местечко, чтобы притулиться и вздремнуть. Отдохнув немного, он пошел посмотреть, цел ли его дом. Еще издали увидел, что полкрыши нет. Видимо, ее снесло воздушной волной. Наружная дверь болталась на одной петле. Мегудин вошел в дом, зажег спичку и огляделся. Стены сурово смотрели на него. Кругом все было разбросано, опрокинуто. На полу в столовой лежала солома.

«Видимо, здесь кто-то ночевал», — подумал он. Только в детской комнате было все так, как в то утро, когда они покидали дом: кроватки детишек стояли на своем месте, на постели лежали подушечки, одеяла были чуть сдвинуты…

Мегудин, зажигая спичку за спичкой, все осмотрел. Под кроваткой Павлика валялись его ботиночки и рубашечка, второпях забытые Лизой. На единственном окошке висели занавески, на подоконнике лежали игрушки.

Далеко от него теперь Лиза и дети. Не так много времени прошло со дня разлуки с ними, а ему кажется, что это было очень давно. Они теперь, наверное, видят сны и даже не предполагают, что он этой глубокой ночью находится в доме, где протекала их мирная жизнь, в доме, где росли детишки. Вместе с ними жизнь ушла из этого дома.

«Скоро, скоро они вернутся сюда», — подумал он. При этой мысли ему стало чуть легче, исчезла гнетущая тоска, которая в последние дни точила его душу.

«Благополучно ли там у них?» — снова и снова набегали беспокойные мысли.

За то время, что он уехал, ему не довелось получить от Лизы весточку. Из обкома отбыл наспех. Только из Москвы удалось послать телеграмму, а ответа так и не дождался. Из части, к которой прикомандирован, он сообщил свой временный адрес, но с Курманом пока нет связи ни письменной, ни телеграфной. Мегудин положил мешок под голову и лег спать. Едва начало светать, он проснулся. Напряженную тишину, установившуюся после боя, вдруг пронзил гудок.

«Что это? — подумал он. — Неужели это гудок паровоза? Может ли такое быть?.. Ведь только вчера станция горела…»

Мегудин выбежал на улицу и ясно услышал протяжный гудок, возвещавший прибытие первого поезда на только что освобожденную землю. Он поспешил на станцию и уже издали увидел стоявший у платформы поезд. С крыши вагона соскочил человек с рюкзаком на плечах. Постояв с минуту, он огляделся и, заметив Мегудина, с радостным возгласом побежал навстречу:

— Товарищ Мегудин! Илья Абрамович! Откуда? Какими судьбами?

Мегудин не сразу узнал истощенного, сгорбившегося человека, обросшего темно-серой бородой. Только по блеску голубоватых глаз догадался, что это механик МТС — Еремчук.

— Матвей Карпович! Дружище! Неужели это ты?.. Откуда взялся?..

— А ты как попал сюда? — перебил его Еремчук. — Каким чудом?

— Вчера с передовыми частями армии вошел сюда. Пока я здесь один-одинешенек…

— Один? Никого не осталось в Курмане?

— Не знаю, может быть, появятся люди, а пока никого не встретил.

Прибывший эшелон ушел дальше, а Мегудин с Еремчуком остались на платформе.

— Нас, значит, теперь двое — уже легче… — задумчиво сказал Мегудин. — Куда подевались люди? Неужели все погибли?.. Откуда ты сейчас приехал? Где обитал все это время? Ну, рассказывай, кто жив остался, что тут произошло?

— Я, можно сказать, был тут, но где дневал, там не ночевал. В своем доме показаться не мог. Не знаю, где жена, дети… видно, прячутся где-нибудь, боясь попасть в лапы изверга Бютнера…

— Да, мне уже рассказали, сколько горя причинил тут людям этот гад, — гневно сказал Мегудин. — Мне об этом говорил Карасик.

— Карасик?.. Он жив?

— Жив. Тоже с армейскими частями вошел в освобожденный район.

— Как же он уцелел? Мы его считали погибшим.

— Его чуть живого бросили в яму, в которой живыми закапывали людей, но он чудом спасся, перешел линию фронта и попал к нашим.

— А мы считали его погибшим… Однажды, когда он вернулся в отряд, фашисты напали на наш след и разгромили нас. Прятаться в степи было негде, пришлось спасаться кто как мог. С тех пор мы разбрелись кто куда и мало что знали друг о друге.

— Значит, ты в Курмане тоже давно не был? — спросил Мегудин. — Я еще ничего не успел тут осмотреть. Только переночевал в своем полуразрушенном доме и, услышав гудок паровоза, побежал на станцию… Вчера только она горела, а сегодня, видишь, уже поезд пришел.

— Как только узнал, что наши места освобождены, я сразу же подался сюда, — сказал Еремчук. — Увидел, что пути чинят, и начал помогать, зато первым поездом приехал…

Ухали орудия, недалеко шел жаркий бой. Прислушиваясь, Мегудин промолвил:

— Бои идут где-то близко, но мы все-таки начнем действовать…

— А что мы без людей сделаем?

— Люди придут, обязательно придут, — уверенно заявил Мегудин. — Иди домой, посмотри, цела ли твоя хата. Может, скоро появятся жена, дети. А я пойду в исполком и, если здание уцелело, буду там. Придут люди, пусть видят, что Советская власть ждет их, чтобы помочь…

Расставшись с Еремчуком, Мегудин прошел привокзальную площадь, повернул в переулок, в котором еще тлели дома после вчерашнего пожара, и очутился возле здания райисполкома. Он обрадовался, что оно уцелело, поспешил к крыльцу. Стены были покрыты копотью, местами пробиты осколками снарядов.

Мегудин поднялся на крылечко, толкнул дверь — она оказалась открытой. На ней было написано большими черными буквами: «МИН НЕТ».

«Значит, тут уже были наши минеры», — подумал он.

В коридоре воздух был затхлый, сырой, так что даже трудно стало дышать. Стены и подоконники покрылись пылью и цвелью, на полу валялись сорванные почерневшие портреты, плакаты. Стол и стулья в приемной были опрокинуты и разбиты. Сквозь закопченные, покрытые пылью оконные стекла едва проникал свет.

Приладил кое-как стол и стулья и тут услышал человеческие голоса. Выйдя на улицу, он увидел толпу стариков с узлами на плечах, женщин с детьми на руках, закутанных в одеяла.

— Ой, смотрите, товарищ Мегудин здесь!.. — раздались голоса.

Обрадовавшись людям, Мегудин крикнул:

— Товарищи, поздравляю вас с освобождением Курмана от фашистского ига! Сегодня у нас первый мирный день… Исполком открыт, заходите, товарищи!

Толкаясь, люди с гомоном хлынули в исполком. Пробравшись ближе к столу, за который Мегудин сел, женщины засыпали его вопросами, запричитали:

— Митьку моего, который трактористом у вас в мэтээсе работал, вы не встречали где-нибудь?.. Ушел на войну и как в воду канул… — спросила женщина с одеялом на голове.

— А Филиппа Горностая, помощника механика МТС? — перебила женщина с ребенком на руках. — Только одно письмо успела получить от него. Писал, что идет в бой. Скажите, может, что-нибудь знаете о нем. Ведь мы были в неволе. Ой, горе горькое, что я буду делать без него… Дом наш сгорел, куда я денусь с крошкой на руках?

— И мой дом сгорел… И мой… И мой, — раздавались голоса. — Куда нам, горемычным, податься?..

— Плакать не надо. Всех устроим, — начал успокаивать людей Мегудин.

Но женщины не унимались и продолжали шуметь и причитать.

В открытые двери исполкома входили все новые и новые люди. Изо всех сил проталкивался поближе к Мегудину старичок в красноармейских штанах и в зеленом кителе немецкого офицера, в фуражке с красной окантовкой и блестящим козырьком.

— Куда лезешь, продажная тварь, чучело гороховое?! Гоните его! — раздались голоса. — Отслужил поганым фашистам, теперь сюда полез!..

— Что языком чешете о том, чего не знаете… Пустите меня, пустите!..

— Вон отсюда, вон! — еще яростнее насели на него женщины.

Вглядываясь в старика, который с таким упорством пытался пробраться к нему, Мегудин обомлел:

«Неужели это Иван Никитич? За что они так накинулись на него? А может, не он? — пытался успокоить себя Мегудин. — Нет, это он. Я его узнал… Может быть, его пытали, и он вынужден был согласиться работать на них… Но другие же устояли…»

Озлобленные выкрики женщин тяжелым камнем легли на сердце Мегудина. Ему страшно было подумать, что Иван Никитич мог так опозорить себя. Но неотложные заботы требовали его внимания. Надо было разместить женщин и детей, обеспечить их кровом и хлебом.

Старик куда-то исчез, и женщины успокоились. Воцарилась тишина. Все ждали, что скажет Мегудин.

— Первым долгом давайте выясним, кому нужно жилье, — после короткой паузы сказал Мегудин. — Не волнуйтесь, постараемся всех устроить, ибо завтра, а может еще и сегодня, надо будет выйти в поле.

На площади возле райисполкома толпами стояли измученные, истощенные, как после болезни, люди. Они кричали, причитали, все пытались прорваться в битком набитое помещение.

Вдруг среди толпы усиленно начал проталкиваться солдат с рюкзаком за плечами. На груди его армейской гимнастерки виднелась красная нашивка.

— Откуда прибыл, браток? — спросил долговязый бородатый мужик в рваном пиджаке и в лаптях.

— Известно откуда, — отрывисто ответил тот.

— Фронт только-только отошел. С передовой, что ли, или из госпиталя? — допытывался мужик.

— Уже отвоевался… Подчистую уволили, — с грустью в голосе ответил солдат.

— А мы опять пойдем воевать, добивать врага, — вмешался мужик с рыжеватой бородой, в полотняной крестьянской рубахе навыпуск и в стоптанных сапогах. — Мы немало нанюхались пороха, а тут в окружении очутились… Лесов нет, в горы к партизанам далеко… Военное обмундирование и все, что напоминало о Красной Армии, мы попрятали, а сами скрывались где попало. Спасались кто как мог. За это время исхудали, сгорбились, так обросли, что порой даже друг друга не узнавали. Что мы только не делали, чтобы не попасть в лапы извергов и выжить… Ходили с длинными седыми бородами и волосами, одевали свитки и лапти, брали в руки палки и притворялись дряхлыми, слепыми, глухонемыми старцами. Ходили по деревням, просили подаяние и, если хоть что-то слышали и видели нового, старались передать кому надо…

Наконец солдат протиснулся в здание райисполкома. Из раскрытых дверей своего кабинета Мегудин заметил его. Ошеломленный, он сначала пошел ему навстречу, но потом остановился, пристально вглядываясь в него, думал: не обознался ли?

— Фима! Ефим Самойлович! — воскликнул Мегудин, убедившись, что не ошибся. — Откуда?! Какими судьбами?! Неужели и в самом деле ты?!

Солдат стремительно кинулся к Мегудину. Они крепко обнялись и долго не отрывались друг от друга — никак не могли прийти в себя.

— Ну, скорее рассказывай… — наконец промолвил Мегудин. — Откуда так нежданно-негаданно ты явился?.. И даже очень кстати… Насовсем? Ох, как ты сейчас здесь нужен… А я только вчера с передовыми частями армии вошел сюда. А ты как к нам добрался?

— Я находился тут поблизости и с нетерпением ждал, когда наши придут, — ответил Ефим Самойлович. — Мне довелось еще в канун Нового, сорок второго года быть в каких-то сотнях метров от дома моего отца…

— Неужели был так близко?.. Как же ты попал сюда? — удивленно спросил Мегудин.

— С феодосийским десантом. Мой пулеметный расчет занял там огневые позиции. Я думал встретить Новый год в отчем доме, а встретил его в смертельной схватке… Меня вынесли полуживого… Но спасли, и я вернулся в строй, потом снова был ранен… И, как видишь, жив и очень рад, что встретился с тобой дома.

— Да, да, дома…

— А сколько я пережил, выстрадал в ту новогоднюю ночь и потом, когда пришел в себя… И все же я дожил до долгожданного дня — вернулся на родную землю…

— Да, да… Все мы настрадались, пока не вернулись… — отозвался Мегудин. — А где теперь твоя семья, Ефим? Ты был уже дома?

— Я сразу сюда заехал. Знаю, что застану там только пепел и могилы, — с болью в сердце ответил Мириминский. — А как хочется хоть какое-нибудь утешительное слово услышать о своих родных.

— Я тоже еще нигде не успел побывать, не знаю, что делается в деревнях и поселках района. Пока, можно сказать, я и Еремчук, главный механик, одни здесь, а теперь еще и ты. Будешь единственным агрономом на весь район… Не знаю, чем и как будем сеять. Но сеять надо… Нельзя терять ни минуты, ни часа. Через какую-нибудь неделю наступит жара, земля пересохнет, и тогда сеять будет бесполезно. Ты ведь агроном и сам понимаешь, насколько серьезно и ответственно наше положение. Сам знаешь, что весенний день год кормит. Сходи домой, может, что-нибудь узнаешь о своих… Думаю, что кой-кому из местных жителей удалось спастись и они, вероятно, уже вышли из укрытий. Постарайся пройтись по поселкам, может, там есть люди, осевшие во время войны. Их надо будет тоже привлечь к полевым работам. Надо собрать лопаты, плуги, бороны и другой инвентарь…

— Понял, все понял, — сказал Мириминский, попрощался и ушел.

Вслед за Мириминским к Мегудину подошел мужик с длинной черной бородой и спросил:

— Товарищ, не знаю, как вас величать, но вы, наверное, тут за главного, разрешите к вам обратиться…

— Пожалуйста, говорите.

— Мы тут, как сказать… попали в окружение…

— Знаю, знаю, — перебил его Мегудин. — Может, скоро вас отправят на фронт. А пока я устрою вас здесь. Вы поможете нам в работе.

— Как же… Обязательно поможем, — согласились дружно мужики.

— Сегодня надо будет и вам пойти по селам, поселкам и хуторам района, посмотреть, есть ли там люди, уцелели ли дома, сохранился ли скот. Поискать инвентарь и все, что можно использовать для работы в поле. Понятно? К вечеру или завтра утром вы мне обо всем доложите.

Перечислив все деревни и поселки района, он спросил:

— Кому-нибудь из вас приходилось бывать там? Может, и людей там знаете?

— Я прятался во многих деревнях и кое-кого знаю, — отозвался человек с черной бородой.

— И я знаю… И я… — послышались голоса.

Уточнив, кто где бывал, Мегудин сказал:

— Так немедленно отправляйтесь! Действуйте по-военному. Сейчас нужны оперативность и воинская дисциплина… Вы же солдаты. Нужно мобилизовать всех и все, чтобы вспахать и засеять. Понятно?

— Понятно! Понятно! — дружно отозвались мужики.

— Ну, так действуйте! Удачи вам!

Когда все ушли, Мегудин отправился посмотреть, сохранилась ли пшеница, которую он перед отступлением наших войск приказал спрятать. Несколько раз обошел он колхозный двор, но никаких следов от скирд соломы и сена не обнаружил. В клуне, в углу, где лежала полова, под которой тоже был спрятан хлеб, он тоже ничего не нашел.

И тут он вспомнил, что на ферме в силосной яме был еще один тайник. Мегудин хотел было отправиться туда, но его окликнули.

Он повернул голову и увидел Ивана Никитича. Теперь только Мегудин убедился, что старик, на которого женщины набросились, был именно он.

По суровому взгляду Мегудина Иван Никитич сразу почувствовал отчуждение.

— Я рад, что вижу тебя тут… — начал Иван Никитич неуверенно.

— А как вы, Иван Никитич?.. — осторожно спросил Мегудин.

— Как тебе сказать… Слыхал, что вчера бабы болтали? Поверил этому?

— Поверить трудно. А что тут было?

— Люди, которые знают, что было, расскажут правду.

— А я хочу от вас услышать…

— Я расскажу все как было.

Мегудин подумал, что, возможно, не выдержав пыток или под страхом смерти, Иван Никитич выдал немцам пшеницу, и без обиняков спросил:

— Куда девалась пшеница, которую тут спрятали?

— Мы ее перевезли в более надежное место.

— А зачем надо было перевозить?

— Потому что Пауль Бютнер узнал о ней, частично вывез, а остальное нам удалось спасти.

— А кто навел его на след?

— Потом все расскажу…

— А где спасенный хлеб?

— Идем, покажу.

7

Иван Никитич привел Мегудина к тому месту, куда они перепрятали пшеницу.

— И сколько примерно удалось спасти? — спросил Мегудин.

— Как только Бютнер обнаружил пшеницу в клуне, мы тут же перевезли ее в другое место… Часть отправили партизанам, часть роздали людям. А сколько уцелело — трудно сказать…

Мегудин решил прежде всего подкормить людей, выделив на это часть зерна, а часть оставить на семена, если помощь вовремя не поступит.

По пути в исполком Мегудин, взяв Ивана Никитича под руку, спросил:

— Что же все-таки с вами тут случилось, что у вас такой покаянный вид?.. Вы боялись ко мне подойти… Неужели грех на душе?

— Ничего со мной не случилось, с чистой душой могу всем смотреть в глаза, не предал никого и не совершил ничего против своей совести, — чистосердечно ответил Иван Никитич. — Если обманывал кого, то только врага… Вчера бабы хотели меня опозорить, а люди им поверили. Горпину мою у всех на глазах повесили. А знаешь — за что? — Голос его задрожал, но, овладев собой, он продолжал: — Когда фашисты закапывали живыми в яму людей из переселенческих поселков, она попыталась спасти детишек, и за это ее погубили. Все об этом знают. Мог ли я служить им? Бабы эти не понимают, что делал…

— Разберутся, Иван Никитич, не волнуйтесь, разберутся, — утешал его Мегудин.

— Пока что мне трудно появляться среди баб, они готовы меня растерзать, будто я и в самом деле враг… — с горечью ответил Иван Никитич.

«Почему все-таки женщины его донимают?» — подумал Мегудин.

Он вспомнил Карасика и решил проверить, не старик ли спас его.

— Вы видели, как закапывали людей живыми? — спросил Мегудин.

— Видел, видел… Я стоял неподалеку и думал, как спасти людей.

— А Карасика помните? Он работал в райкоме партии и, наверное, бывал в вашем колхозе.

— Карасик… А какой он из себя?

— Он мне рассказал, что в яме…

— Постой, постой, — перебил Иван Никитич, — он лежал в яме и выполз?.. Так я его спас, а потом в отряде встретил. После того как разгромили отряд, я его больше не видел. Он жив?

— Да, жив.

— А где он?

— Точно не знаю, наверное, в другом районе.

— Очень хотел бы его увидеть.

— Я думаю, что увидите.

— Я почти все время находился в деревнях и поселках, собирал сведения и передавал в отряд… Какая-то паршивая тварь сообщила комендатуре, что я хорошо знаю все уголки степного Крыма. Меня вызвали туда, и самый главный спросил:

«Что тебе, фатер, нужно? В чем нуждаешься?»

«А что? Мало ли в чем я нуждаюсь…»

«Все, в чем нуждаешься, мы тебе дадим, только помоги нам найти партизан».

«Разве тут есть партизаны? — спросил я. — Где в голой степи искать их, если негде даже голову спрятать?..»

«Они тут есть, фатер, есть. Надо их найти».

Думал, думал и не знал, что ответить. Решил схитрить:

«Хорошо, попробую… Буду искать. Узнаю, тогда скажу».

Я своим сообщил, что к ним собираются такие гости. Их встретили, как надо, обратно они не вернулись. Меня хотели повесить, но я скрылся. Несколько раз я чуть не попадал к ним в лапы, но, как видишь, бог миловал.

— В каких поселках и деревнях вы были в последние дни? — спросил Мегудин.

— Сегодня был в Миролюбовке. Видел солдат, которых ты послал.

— А что они делают?

— Кое-что из инвентаря и тягловой силы там сохранилось, и они приступили к работе.

— Даже работать начали? — обрадовался Мегудин.

Он хотел еще спросить о чем-то, но, подойдя к зданию исполкома, увидел на крыльце Еремчука.

— Никитич! — бросился Еремчук к Ивану Никитичу. Он обнял старика и, заглядывая в глаза, спросил: — Выжил, дед?

— А ты? Вот и встретились. Выжили, значит! — лукаво улыбаясь, ответил Иван Никитич.

— Это же наш разведчик, — сказал Еремчук, обращаясь к Мегудину. — Сегодня утром нас тут было только двое, а сейчас вон сколько народу.

— Советская власть вернулась, и люди вернулись… Немного пшеницы сохранилось — значит, сумеем продержаться, — ответил Мегудин.

— Я, я… — хотел Еремчук сообщить радостную весть, но от волнения не мог вымолвить и слова. — Я, я н-на-шел, — бормотал он, — н-на-шел т-трактор!

— Какой трактор? Скажи: где?

— Около МТС.

— Откуда он там взялся? — спросил Иван Никитич. — Сколько раз мы проходили мимо и никакого трактора не видели. А может быть, вчера немцы в панике перед отступлением бросили его…

— Надо посмотреть, какой трактор. И если он только в исправности, то это же клад… А если придется ремонтировать, инструменты у вас есть? — спросил Мегудин.

— Должны быть… Я спрятал, — сказал Еремчук.

— Посмотри, уцелели ли они, и проверь, работает ли трактор. Как только освобожусь, сразу приду.

8

Все дороги и дорожки, которые вели из Курмана в переселенческие поселки, Мириминский знал как свои пять пальцев. Он мог бы найти их с закрытыми глазами. Теперь все они заросли травой так, будто на них никогда не ступала человеческая нога, не топтали конские копыта, не катились колеса подвод, машин, тракторов. Вокруг необъятной степи царит мертвая тишина, будто вымерло все живое. Остатки полусгнившего будяка, курая, осота, пырея валялись на давно не вспаханных и не сеянных полях. От старательно обработанных полей и помину не осталось.

«Видать, от частых осенних дождей травы заполонили степь», — подумал Мириминский.

Он досконально знал здесь каждый клочок земли, каждое деревце, каждую лозинку винограда. Только пни, которые торчали здесь и там в степи, напоминали ему о том, что когда-то тут цвели сады, пели соловьи, кружили пчелы и била ключом жизнь. А теперь тут глушь да пустырь. Порой он натыкался на одичалые лозы виноградника. На них уже начали набухать почки, вот-вот они распустятся, зацветут, завяжутся плоды. Где же заботливые хозяева, которые с такой любовью некогда выращивали, выхаживали их и в то тяжкое лихолетье кинули на произвол, не воспользовавшись их щедрыми дарами. Из белой дымки тумана вдруг выплыл его родной поселок. Как он мечтал вернуться сюда, в свой родной дом, встретить жену и детишек, земляков, с которыми рядом жил и работал… С замиранием сердца он вошел в поселок.

Безмолвно, мрачно смотрели на него закопченные от пожарищ стены разрушенных домов, без крыш, окон, дверей. Удрученный гнетущей тишиной, он ходил по пустынной улице поселка, вглядываясь в запущенные, заброшенные дворы, где все застыло в безмолвии. Давно здесь не слышно ни человеческого говора, ни лая собак, печальным воем провожавших своих хозяев. Давно уже по утрам не слышно ни оглушительного крика петухов, оповещавшего о наступлении рассвета, ни мычания коров, ни ржания лошадей. Давно здесь зачахло и замолкло все живое.

Быстрыми шагами шел Мириминский по улице разрушенного поселка и вдруг остановился, увидев родной дом целехоньким, будто он ждал его прихода. Он выстоял огненный смерч, который тут пронесся, пожары, бушевавшие здесь, только стены немного накренились и рамы перекосились. От воздушной волны взрыва кое-где вылетели стекла и сорвалась черепица с крыши. Дверь была настежь открыта, будто бы ненадолго куда-то вышла хозяйка…

С трепетным волнением Мириминский вошел в дом. Сердце его усиленно забилось. В спальне и в детской комнате было все так, как до войны, только гардероб был пуст и одеял, подушек не было.

«Наверное, Шева забрала все это с собой, когда эвакуировалась, — решил он. — Но благополучно ли они добрались? А может быть, они вовсе не уезжали никуда и где-то скрываются…»

Эти мысли не давали ему покоя. Он присел на кровать, вздремнул и во сне увидел Шеву, детей. От охватившего волнения он проснулся, осмотрел все вокруг, но никого не было, и от этих воспоминаний у него еще больше защемило сердце. Он вспомнил, как Шева провожала его к машине с мобилизованными на фронт и, прощаясь, он сказал: «Не плачь, я вернусь, обязательно вернусь! А ты с детьми постарайся как можно скорее отсюда уехать».

Уже вечерело. Оставаться в пустом, безлюдном поселке ему не хотелось, и он решил еще засветло уйти. Может быть, там он встретит людей, узнает что-нибудь о своих и выполнит задание, которое поручил ему Мегудин.

Мириминский без устали бродил по сожженным поселкам, разрушенным деревням, по изрезанным траншеями, противотанковыми рвами пробуждающимся весенним полям.

По дорогам и здесь и там встречались люди — больные, немощные старики, женщины с детьми на руках, нагруженные узлами и домашним скарбом.

Среди возвращавшихся к родным очагам людей было много знакомых из опустошенных поселков. Каждого он расспрашивал, не встречали ли они его Шеву с детьми, успели ли они эвакуироваться. Тревожные мысли о них не давали ему покоя. Но все же его не покидала надежда, что сейчас, когда он уже дома, он получит от них весточку.

В каждом поселке, в каждой деревне, на бывших колхозных дворах Мириминский находил уцелевшие ржавые плуги, лопаты, бороны, сеялки и все, что может пригодиться для пахоты и сева.

Зажав карандаш двумя пальцами половины уцелевшей после ранения ладони, он записывал, у кого сохранилась телка или бычок, на которых можно было бы пахать.

Проходя от одного поселка к другому, он присматривался к полям и кое-где видел обработанные участки земли.

«Надо будет в первую очередь засеять эти земли», — подумал он.

Собрав все необходимые сведения, Мириминский наметил план полевых работ и направился к Мегудину.

По дороге он заметил, что во многих местах люди лопатами уже начали вскапывать землю, а кое-где пахали плугами, запряженными коровами или бычками.

«Как обрадуется Мегудин, когда узнает, что люди возвращаются, что многие вышли в поле и есть кое-какой инвентарь, что можно будет уже начать пахоту и сев», — подумал Мириминский.

Быстрыми шагами он подошел к райисполкому, стремительно открыл дверь кабинета председателя, и, прежде чем он успел промолвить слово, Мегудин выпалил:

— Твоя жена с детьми здесь!

— Где?! Где они?!

— Они тебя всюду разыскивают. Пока я их устроил у себя. Иди к ним… Потом обсудим все наши дела. Что-нибудь узнал?

— Узнал!.. Многое узнал…

— Знаешь, Еремчук нашел трактор, — перебил его Мегудин. — Если он на ходу, то понимаешь, что это для нас теперь значит… Я пойду посмотрю его, а ты иди к своей семье, но скорее возвращайся, буду тебя ждать.

9

Еремчук долго возился с «пленником», как он называл оставленный немцами при отступлении трактор. Инструменты, которые он с таким трудом нашел, не все подходили для ремонта. Без помощи Мегудина и здесь не обойтись. А тот с нетерпением ждал возвращения посланцев из деревень, чтобы узнать о положении дел на месте. И тогда можно будет с Мириминским наметить окончательный план сева.

«Вся надежда на трактор, — думал он. — Надо пойти в МТС».

Еремчук был так увлечен работой, что даже не заметил, как к нему подошел Мегудин.

— Ну, Матвей Карпович, будет толк? — спросил он Еремчука.

— Как будто бы подает признаки жизни… Мне кажется, не очень поврежден.

— А горючее нашел?

— Немного есть. Давайте вместе посмотрим мотор.

— Ну что ж, давай…

Они проверили контакты, свечи, подшипники, крепче завинтили гайки, заправили трактор горючим, налили воды.

Мегудин включил мотор, повернул руль, и трактор рванулся вперед.

— Тянет, тянет! — радостно воскликнул Еремчук.

Мегудин сделал несколько кругов, заглушил мотор и сказал:

— Итак, трактор есть! Это для нас огромное достояние… Шутка ли, какое счастье нам привалило! На первых порах и семена есть, можно приступить к севу.

— А где тракториста взять? — спросил Еремчук.

— Новая беда: трактор есть — тракториста нет, — огорчился Мегудин. — Надо поискать среди раненых солдат, может, найдем кого-нибудь.

Мегудин отвел трактор на территорию МТС и снова вернулся в исполком. По пути встретил бывшего солдата с темно-рыжей бородой.

— Ну, как дела? — спросил он.

— Мы нашли еще два плуга, у одной хозяйки корова уцелела, пашем понемногу.

— А трактористы среди вас есть?

— Я не знаю, надо спросить.

Мегудин зашел в исполком, написал объявление и повесил на дверях: «Исполком закрыт. Все в поле. Прием по вечерам после работы» — и вернулся в МТС. Трактор стоял заправленный горючим и с прицепленным плугом.

— Все готово, — сказал Еремчук. — Тракториста нашли?

— Пока сам сяду на трактор и начну пахать, а там посмотрим, — заявил Мегудин. Он включил мотор, на ходу бросив Еремчуку: — Побудь здесь, может, кто-нибудь притащит инвентарь ремонтировать, а не то приходи в поле. Я начну с ближайшего клина.

— Хорошо, — одобрительно кивнул головой Еремчук, провожая Мегудина в степь и прислушиваясь к ритмичному стуку мотора.

Приехав на поле, Мегудин нашел подходящий клин для посева пшеницы и, установив плуг на нужную глубину, начал пахать. С первой борозды он увидел, что земля не очень затвердела и пашется легко. Однако все равно надо сразу бороновать, но в спешке он не захватил борону.

По дороге от поселка шла легковая машина. Возле вспаханного клина она остановилась. Когда трактор приблизился к дороге, человек, сидевший в машине, открыл дверцу, спросил:

— Скажите, пожалуйста, как мне найти председателя райисполкома?

— Председателя пока еще нет. Пока тут временно исполняющий обязанности.

— Знаю, знаю, — перебил приезжий человек. — Вот он-то мне и нужен.

— Это я…

— Вы? — удивленно спросил человек, выходя из машины.

По суконному новенькому кителю, ладно сидевшему на широкоплечей стройной фигуре, и желтому портфелю, который тот держал в руках, Мегудин понял, что приехал какой-то начальник.

— Так вы еще и тракторист? — с лукавой улыбкой спросил приезжий.

— А что делать… Мы нашли трофейный трактор, но тракториста пока нет, и я решил не терять времени и начал пахать. Время не ждет. Через два-три дня поздно будет сеять.

— Когда тракторист становится председателем, такое часто бывает, но чтобы председатель райисполкома стал трактористом — впервые вижу. Ну, как пашется, товарищ председатель?

— Мы только начали…

— Это я вижу… Но меня интересуют дела всего района.

— Простите, кто вы?

— Я секретарь обкома партии Борис Викторович Соломатин. Ваша фамилия, кажется, Мегудин?

— Да.

— Конечно, хорошо, что начали пахать. Но вас же послали сюда не трактористом. Полагаю, что знаете, в чем заключается ваша работа?

— Конечно, знаю… Но когда я пришел с передовыми частями армии, я был один, почти один во всей округе. Затем приехал еще один товарищ — механик МТС, с которым мы вместе работали. Он нашел поврежденный трактор, мы его отремонтировали, но тракториста не нашли. Так что же мне было делать? Ждать, пока найду тракториста? Я не мог допустить, чтобы трактор в такое горячее время простаивал. Люди, которые после освобождения Курмана вышли из укрытий, тоже уже пашут — кто на коровах, кто копает лопатами, кто как может работает. Можно сказать, что под огнем противника начали обрабатывать землю.

— В самом разгаре нашего наступления меня отозвали для работы в обкоме, и я решил посмотреть, как идет в области сев. В исполкоме на дверях прочел записку: «Все в поле!» — точно как комсомольцы во время гражданской войны: «Губком закрыт, все ушли на фронт».

— Да, тут теперь фронт, — подтвердил Мегудин. — Каждому из нас придется работать за десятерых.

— Я понимаю, как тяжело вам будет оживить степь. Что можно одним трактором сделать?.. Людей, надеюсь, скоро прибавится, еще и парочку тракторов пришлем, немного посевного материала дадим, и работа у вас, я верю, пойдет… На обратном пути заеду к вам, и тогда обсудим все ваши дела.

10

Было далеко за полдень, когда секретарь обкома Борис Викторович Соломатин вернулся на поле, где пахал Мегудин. Солнце опускалось медленно, на горизонте уже заалели предвечерние облака, освещенные его косыми лучами. Машина остановилась на дороге возле вспаханной полоски. Открыв дверцу, Соломатин вышел из машины, глядя в ту сторону, откуда доносился глухой рокот трактора.

— Смотрите, вон он пашет. Повернул сюда, — сказал он щуплому человеку с острым лицом, сидевшему рядом с шофером.

— Да, уже близко, скоро будет здесь, — подтвердил тот.

Не дожидаясь, пока трактор приблизится к дороге, Соломатин пошел навстречу. Он махал рукой и кричал:

— Товарищ председатель! Я вам привез тракториста! Тракториста привез…

— Тракториста? Вот это дело! — обрадовался Мегудин и поспешил к нему.

— Передайте ему трактор и приступайте к своим обязанностям, — сказал Соломатин, указывая на спутника.

Бледное, истощенное лицо, рваная одежда изменили облик человека, который подошел к трактору. Но по блеску глаз Мегудин узнал веселого тракториста Курманской МТС:

— Глянь, Фимка! Откуда взялся?

Мегудин выключил мотор, соскочил с трактора и, подбежав к Фимке, обнял его:

— Ну, рассказывай, где был, кого видел из наших…

— Никого не видел и потерял надежду увидеть кого-нибудь.

— А вот и встретились, и опять будем работать вместе, — сказал Мегудин. — Где же вы его нашли? — обратился Мегудин к Соломатину.

— Пусть сам расскажет.

— У хозяйки, которая спасла меня от фашистов, чудом сохранилась корова, так я пока что взялся вспахать на ней кусок земли. Вдруг подъехала машина, и этот товарищ, — сказал Фима, указывая на Соломатина, — начал меня расспрашивать, кто я, откуда, чем раньше занимался. Узнав, что я тракторист, сказал, что на корове всякий сумеет пахать, а нужно заменить председателя райисполкома… Я подумал, что товарищ шутит, а он приказал мне без лишних слов сесть в машину… Кто мог подумать, что именно вас я должен заменить…

— Ну, садись на трактор, — сказал Соломатин, — самое трудное мы уже сделали, освободили землю, так надо ее поскорее вспахать и засеять.

— Да, да, это теперь самое главное, — добавил Мегудин. — Пока у нас единственный трактор. Смотри, сколько успел вспахать этот «пленник». Ты ведь опытный тракторист, наверняка справишься с ним не хуже меня, а может, и лучше.

Все же он еще раз осмотрел трактор и сказал Фиме Гонтову:

— Он пока у нас один-единственный… Смотри не перегревай мотор, чтоб были в порядке свечи, подшипники… Если, не дай бог, трактор откажет, мы пропали.

Убедившись, что Гонтов все проверил, Мегудин сел в машину и поехал с Соломатиным по району.

— Вы откуда сами, из этого района? — усаживаясь поудобнее, спросил Борис Викторович.

— Да, отсюда. Я, можно сказать, здесь вырос, подростком с родителями переселился в эту степь.

— Когда увидел, как умело вы управляете трактором, решил, что вы работали прежде трактористом.

— Да, когда-то работал на тракторе. Был еще мальчишкой, когда в нашем поселке появился первый трактор. Я смотрел на него как на чудо, не отходил ни на шаг, помогал трактористу, подносил воду, заправлял горючим и таким образом изучил трактор. В колхозе работал прицепщиком, трактористом, бригадиром, председателем, потом меня назначили директором МТС.

— Значит, в работе все науки усвоили… Я понимаю, что за книгами вам некогда было сидеть.

— Некогда… Все время план, соревнование, не успеешь закончить одно дело, как надвигается другое, а жизнь на одном месте не стоит, появляются новые машины, новые методы работы, новшества в агротехнике, все надо было постичь и идти вперед.

— Вы из какого поселка?

— А мы сейчас заедем туда.

Вглядываясь в безмолвную степь, Мегудин подумал, что только вчера тут гремели орудия, взрывались мины, поднимая фонтаны земли, а теперь тишина, солнце согревает пропитанную кровью, не остывшую от горячих боев землю, воробьи весело скачут по воронкам и траншеям, где с воем и ревом проносилась смерть. Скоро тут зазеленеет трава, расцветут цветы, а пока пустынно и голо. Земля пробуждается, она ждет хлеборобов, но нигде живой души не встретишь. Когда-то тут в эту пору кипела жизнь — пахали, бороновали, сеяли. Со всех сторон доносились голоса пахарей, подгонявших лошадей, слышно было мычание коров, ржание лошадей, рокот машин и тракторов. Теперь тут мертвая тишина. Эта тишина нагоняла на Мегудина тоску. Он беспрерывно оглядывался, узнавал близкие сердцу места. Он знал здесь каждую лощинку, каждый бугорок. По некоторым приметам, врезавшимся в память, понял, что машина приближается к поселку Новые Всходы, и сразу повеяло на него чем-то родным и близким.

…В голубой дали на горизонте, которая была обрызгана золотой россыпью заходящего солнца, уже должен был показаться поселок, но из-за сумеречного тумана, окутавшего степь, ничего не было видно. Впереди открылась долина. Земля эта, как и вся степь, была покрыта сухой прошлогодней травой, из-под которой кое-где начала пробиваться молодая травка.

— Здесь, здесь это было, в этой долине… Я ее никогда не забуду! — воскликнул Мегудин.

Он колебался, рассказать ли Соломатину, как он тут, после тяжелых испытаний, выучился премудростям земледельца. Но нахлынувшие воспоминания заставили его заговорить:

— Сколько люди ни трудились на этой земле, они не собирали даже засеянных семян. Зловещие ветры выдували последние капли влаги из земли, палящее солнце выжигало всходы, надвигалась голодная смерть. Правление колхоза выделило ударную полеводческую бригаду, которая должна была любой ценой хотя бы в долине сохранить урожай. Я был тогда двадцатилетним парнем, и мне доверили руководить этой бригадой… Это были мои первые шаги хлебороба. Предстоял серьезный экзамен… Испытания оказались трудными, но мы не сдались. Нам пришлось бороться с суховеями, засухой… И мы ее одолели, — Мегудин вдруг умолк.

— И теперь одолеете, — отозвался Соломатин, догадываясь, что Мегудин начинает сомневаться, справится ли он с предстоящей задачей. — Ценный опыт вашей бригады пригодится вам и сейчас.

— Но тогда было с кем работать, люди были… А теперь…

— Люди будут, надо найти их! Не пустовать же земле! Фронту и народу нужен хлеб! — сурово сказал Соломатин. — Когда обычно начинают у вас сев? Намного ли опаздываем в этом году?

— Зерновые можно сеять не более четырех-пяти дней.

— А если погода станет умереннее?

— Ну еще два-три дня. Потом нет смысла сеять, земля пересохнет, пропадут семена и весь наш труд.

— А если поможем, уложитесь?

— Если не успеем, посеем пропашные культуры, бахчевые, овощи. Зависит от того, какие семена получим.

На ухабах машина подскакивала, сидящих в ней кидало то в одну сторону, то в другую. Беседуя с Соломатиным, Мегудин, пристально вглядываясь в даль, искал следы своего поселка. По некоторым приметам он должен был уже показаться, но нет, словно сквозь землю провалился. Куда девались силосные башни, черепицей покрытые фермы, здания школы и клуба, колодезный журавль, который маячил издалека? По обеим сторонам дороги должны были стоять сады и виноградники. Но ничего не было видно, будто все стерли с лица земли.

Наконец машина остановилась на том месте, где была улица. Здесь и там торчали обгоревшие стены без крыш, без окон и дверей, печные трубы.

Его охватил ужас. Где отчий дом? Одни руины, пепел, холмики безымянных могил. Они с Соломатиным побродили по сожженным дворам, в надежде встретить свидетеля кошмарных событий, которые тут совершились.

— Трудно поверить, что здесь были Новые Всходы… — с горечью сказал Мегудин. — В кладбище превратился наш поселок…

— Когда тут жизнь возродится, будут новые всходы в память невинно погибших… — скорбно ответил Соломатин, садясь с Мегудиным в машину.

11

Из поездки по району Мегудин вернулся поздно вечером. Усталый и подавленный, он хотел лечь спать, но решил пойти в МТС узнать, как устроился Гонтов и что он успел за день. Побродив по двору, он увидел трактор возле ремонтных мастерских. В мастерской в углу на соломе спал Гонтов.

— Фима, Фима! Почему здесь спишь?

Гонтов проснулся, посмотрел на Мегудина, но спросонья никак не мог понять, где он.

— Что?.. Что?.. — и опять заснул.

— Фима, идем со мной. Зачем тебе валяться?

— Пересплю тут, — сонно проговорил Гонтов.

Мегудин уже хотел уйти, но, поборов сон, Фима поднялся.

— Я думал, что успею засветло вернуться и устроить тебя, но мы с секретарем обкома задержались в районе. Идем ко мне.

— Ну, зачем вас беспокоить?.. Как-нибудь здесь пересплю, утром ведь снова пахать.

— Пойдем, пойдем! — настаивал Мегудин. — Попьем чаю, перекусим и поговорим.

Он взял Гонтова под руку, потянул его за собой.

— Я не успел тебе и трех слов сказать… Мне хочется поподробнее узнать, как ты здесь очутился. Ты ведь сразу из МТС ушел на войну?

— Да, да, как только началась война, меня сразу же мобилизовали. Отступая со своей частью, нам пришлось в этих степях сдерживать наступление противника. Возле какого-то поселка, не помню какого, но недалеко от Курмана, меня тяжело ранили. Кто-то меня подобрал, оказал помощь, и, когда я пришел в себя, меня переправили к партизанам. Когда отряд наш разбили, меня прятала одна женщина до самого прихода наших войск. В отряде я встретил Зою Коломийцеву. Вы ее помните?

— А как же, она работала в конторе МТС. Значит, она никуда не эвакуировалась и пошла партизанить?

— Да, она вынуждена была уйти в отряд, так как староста не давал ей покоя… Вы его знаете, он работал механиком в МТС.

— Пауль Бютнер. Я уже слышал, что он тут натворил. Он как будто собирался жениться на ней…

— Она и тогда терпеть его не могла, пряталась от него, но он ходил за нею по пятам, а когда стал хозяином тут, то хотел взять ее силой, вот она и удрала… У нас в отряде она работала медсестрой и в разведку ходила. Мы, бывало, переодевались так, будто идем искать работу и просить подаяние, но незаметно делали свое дело… По дороге Зоя мне рассказала все, что пережила и видела своими глазами. Последние дни, до прихода немцев сюда, все дороги были забиты подводами, арбами, людьми…

— Об этом я знаю, это было при мне, — прервал его Мегудин. — Но что было потом?

— Я ведь уже тогда был в армии, но Зоя мне рассказала, что немцы беспрерывно бомбили пролив. Потоплены были баржи с людьми, все они со своим добром пошли ко дну, а те, которые не успели погрузиться на баржи, носились в отчаянии по берегу и не знали, что делать. В это страшное время, говорят, и объявился Пауль Бютнер…

— Ведь его арестовали… Правда, были разные слухи…

— Наверное, здесь скрывался… Не успели наши отступить, а он уже действовал тут под чужой фамилией. Видеть его никто не видел, но говорят, будто он носил маску, чтобы его не опознали… Он рассылал своих людей в переселенческие поселки агитировать, чтобы не эвакуировались, дескать, новая власть обеспечит им хорошую жизнь. Правда, в эти басни никто не поверил, но вырваться отсюда было уже невозможно.

— Неужели вы не могли тут справиться с этим выродком?

— Мы, конечно, охотились за ним, и много раз он почти попадался нам в руки, но этому негодяю везло, ему удавалось ускользнуть…

Они подошли к дому, Мегудин открыл дверь и пригласил Гонтова войти. Он зажег коптилку, вскипятил чай. Закусывая, Гон-тов продолжал:

— Однажды отряд послал Зою с заданием заманить Бютнера и устроить там засаду, поймать его и судить партизанским судом, но и на этот раз проклятому выродку повезло. Как только Зоя появилась в Курмане, какой-то фашистский наймит выдал ее гестапо, и девушку повесили.

…До поздней ночи Мегудин расспрашивал Гонтова о судьбах других людей, затем легли спать. Как только начало рассветать, Мегудин проснулся, разбудил Гонтова, они наспех поели и отправились в МТС.

Гонтов заправил трактор, проверил, все ли в порядке, включил мотор и хотел выехать в поле, но Мегудин задержал его:

— Захвати бороны и сразу же заборонуй вспаханную землю. Неизвестно, удастся ли нам еще раз бороновать… Время не ждет, надо начать сев, а тягловой силы нет.

— А где бороны взять? — спросил Гонтов.

— Они валяются возле ремонтной мастерской. Разве ты не заметил?

Вскоре пришел Еремчук.

— В такую рань вы уже здесь? — удивился он. — Я тебя, Илья Абрамович, вчера ждал допоздна. Гонтов сказал, что какой-то большой начальник привез его и посадил на трактор, а ты с этим начальником куда-то уехал. Кто это был?

— Приезжал первый секретарь обкома, мы с ним объехали район, а когда я вернулся, тебя уже не застал.

Захватив бороны, Гонтов уехал в степь.

— Продолжай пахать тот же клин! Проверь глубину вспашки! Если смогу, приду! — крикнул вдогонку Мегудин. — А у тебя все готово? — обратился он к Еремчуку.

— Сегодня закончу проверку инвентаря. Отремонтирую плуги, сеялки. Но тягловой силы все равно нет…

— Секретарь обкома сказал мне, что Военный совет армии обещал прислать лошадей, которые для армии не годятся, а нашему хозяйству они еще могут послужить, — сказал Мегудин.

— А если и пришлют, чем кормить их будем? Разве что и корм подбросят.

— Будут лошади, найдется и корм.

Засучив рукава, Еремчук принялся проверять инвентарь, а Мегудин тем временем продумывал, как лучше использовать трактора и лошадей, которых пришлют.

Он решил пока обрабатывать земли не сплошным массивом, а сперва поля, прилегающие к поселкам, чтобы те, кто остался в живых, которые скоро вернутся домой, и вновь прибывшие, влившиеся уже в возрожденные колхозы, имели бы на первых порах самое необходимое для жизни.

Прошло почти полдня, а машин и лошадей все не было. Мегудин уже начал беспокоиться, вышел поглядеть, не едут ли они. Издалека доносился какой-то шум, он все нарастал. Опустевший полумертвый поселок начал наполняться грохотом: подходили машины.

Солдат, сидевший в первой машине, на ходу соскочил и, идя навстречу Мегудину, спросил:

— Где тут главный?

— Какой главный?

— Ну, в районе.

— Я председатель райисполкома.

Солдат по-военному отрапортовал:

— Отделение минеров прибыло в ваше распоряжение, чтобы освободить поля от вражеских мин. Сержант Селехов.

— Хорошо, товарищ Селехов. Поедем в поле, и я вам покажу, где будем пахать.

— А мы приехали помочь вам в работе, — раздался голос с другой машины, на которой тоже сидели солдаты.

— Мы из выздоравливающей команды, только что выписались из госпиталя, — добавил широкоплечий солдат, опираясь на костыль. — Если можно одной ногой водить самолет в воздухе, то я смогу полутора ногами водить трактор.

— У меня раненые руки, но работать смогу, — подал голос молоденький солдат с почти детским лицом. — Надоело лежать на койке. В работе, надеюсь, скорее раны заживут.

— Вы правы, абсолютно правы, дорогой товарищ, — сказал Мегудин. — Именно в труде все излечивается, а подходящая работа для всех найдется.

Из кабины только что подъехавшей машины вышел человек в шинели без погон и представился Мегудину:

— Я — инструктор обкома, меня прислал к вам в помощь товарищ Соломатин.

Инструктор единственной уцелевшей рукой вынул из полевой сумки письмо и, передав его Мегудину, сказал:

— Это от товарища Соломатина. Вам выслали подводы с инвентарем, посевным материалом и несколько тракторов. Во время бомбежки они застряли в пути. Но один трактор пришел.

Мегудин прочел письмо, бережно положил его в карман.

— Бомбежка не причинила вреда?

— Нет, только одну лошадь ранило в ногу, — ответил инструктор.

Мегудин пошел с инструктором к Еремчуку, представил его.

— Часть обещанной помощи прибыла, остальное вскоре подойдет. Я сейчас поеду с минерами осмотреть места, где, возможно, уже сегодня начнем пахать. Если трактора и лошади подойдут скоро, не ждите меня, поезжайте в Миролюбовку. Там уже работают люди, которых мы направили туда. Если я не задержусь, я тоже приеду туда.

Мегудин с минерами выехал на места, где когда-то были переселенческие колхозы.

Вдоль дороги тут и там встречались свежевспаханные полоски земли, которые он вчера, когда проезжал с секретарем обкома, не заметил.

«Значит, кто-то уже тут появился», — обрадовался он.

Мегудин попросил остановить машину, решив осмотреть вспаханное поле, авось увидит кого-нибудь и узнает, кто пахал.

— Проверьте кругом, нет ли мин. Особое внимание обратите на ложбинки и низкие места. В первую очередь там будем пахать, — сказал сержанту Мегудин. — А я пока посмотрю, что тут делается.

Минеры занялись своим делом, а Мегудин пошел в поселок, надеясь встретить кого-нибудь.

При мысли, что степь понемногу оживает, у него стало веселее на душе.

«Куда бы ни загнала зима птиц, они, как только засияет солнце, возвращаются обратно, — подумал Мегудин. — Так и люди: куда бы война их ни забросила, они возвращаются на родную землю, к своему очагу».

Как всегда весною, степь насыщена живительными соками. Дождями размытые, разрушенные окопы, остатки дзотов, амбразур и проволочные заграждения — все это свидетельствовало, что тут были жаркие бои. Чем ближе Мегудин подходил к поселку, тем сильнее чувствовал запах гари. Видимо, до сих пор тлели недогоревшие головешки сожженных домов.

— Глянь, кто-то идет сюда… Кто это может быть? — донесся до него голос женщины. Она бросила лопату, хлопнула по бедрам руками, крикнула: — Ой, мать честная! Я готова поклясться, что это товарищ Мегудин.

— Он, он! Какими судьбами? Видно, ангел небесный к нам его привел, — послышались голоса.

Люди окружили Мегудина, каждый пытался поскорее пожать ему руку, обнять его.

— А мы все время думали, гадали, где это наш товарищ Мегудин? — пробираясь поближе, сказал щупленький, невысокого роста мужчина с седоватой бородкой.

Стоявшая рядом с Мегудиным женщина все причитала:

— Кто мог поверить, что мы еще с вами встретимся… Даже в голову не приходило, что сегодня будет у нас такой дорогой гость.

Илья Абрамович, как всегда, стал расспрашивать людей, интересоваться их судьбами.

— Еще месяц тому назад, когда фронт приближался к нашим краям, мы схватили пожитки и давай пробираться домой, — начал человек с седоватой бородкой. — Три года мы ждали этого счастливого часа, чтобы вернуться в родные места.

— Боялись опоздать к севу, — послышался сиплый, простуженный мужской голос. — Ехали на крышах вагонов, в тамбурах, в теплушках, как попало. Каждый захватил кое-какие семена: кто — кукурузу, кто — фасоль, кто — немного пшеницы. Недоедали, но по зернышку собирали семена для посева, знали, что дома ничего не застанем. Ничто не пугало на пути к дому: ни голод, ни холод, ни бомбежки, ни даже смерть… Когда после многих страданий добрались до родных мест, тут еще шли бои. Проклятый враг не хотел отступать, еще думал нас помучить…

«Крепитесь, братцы», — подбадривал нас председатель — товарищ Вениамин Гиндин. Мы жили впроголодь, но он не давал нам даже притронуться к семенам. Он больше всех собрал их. Да еще какие-то, кроме зерна, догадываетесь?..

Мегудину было ясно, какие семена мог привезти «король баштанов» — так называли до войны Гиндина.

Когда рвались фашистские бомбы и колхозу надо было срочно эвакуироваться, он со всем колхозным добром не забыл захватить и мешочки с семенами арбузов и дынь.

— Где же Вениамин сейчас? — спросил Мегудин.

— А вон бежит с лопатой… Узнал, видно, кто к нам приехал, — сказал кто-то.

Запыхавшись, еле переводя дыхание, подбежал Гиндин.

— Товарищ, браток, милый друг ты наш… — Он крепко прижал Мегудина к груди. — Как кстати ты появился! Мы так нуждаемся в твоей помощи и советах. Мы всегда тебя вспоминали… Говори, что нам теперь делать? Хоть носом паши землю, хоть зубами рви ее…

— Вспашете, дорогие товарищи, вспашете… — тронутый до слез, отозвался Мегудин. — И засеете тоже. Нам прислали трактора и людей на помощь… Глядите, вот минеры, они проверяют поля.

— Что? И в самом деле? Это же просто чудо!

Все знали, что Мегудин не бросает слов на ветер, но поверить в эту столь неожиданно радостную весть было тоже нелегко.

Помахав рукой в сторону машин, которые стояли на дороге, Мегудин закричал:

— Сюда! Сюда!

12

Когда Мегудин вернулся в Курман, там уже не было ни Еремчука, ни присланных в помощь людей. Они выехали туда, куда им велели отправиться в случае его задержки.

Вслед за ними поехал и Мегудин с минерами. Машина шла по проселочной, заросшей травой дороге, притормаживая возле мест со следами боевых действий.

Подъезжая к Миролюбовке, Мегудин заметил инструктора обкома, торопливо шагающего к трактору, который пахал на косогоре.

Остановив машину, Мегудин окликнул его. Тот оглянулся и, увидев Мегудина, быстро пошел к нему.

— Как тут у вас дела? — спросил Мегудин.

— Мы с товарищами из МТС и местными людьми распределили обязанности, я сейчас проверяю, как у них идет работа.

— Есть ли люди в деревнях и поселках? — спросил Мегудин. — Я вижу, что до вашего приезда тут кое-что успели сделать.

— Люди есть, работали чем попало — кто лопатами, кто на коровах пахал… Только сейчас начинаем раскачиваться.

— Вы идете к трактору? — спросил Мегудин. — Пойдем вместе, покажете минерам, где будете пахать, пусть проверят те места.

Пока инструктор показывал минерам участки, намеченные для пахоты, Мегудин успел выяснить у трактористов, обеспечены ли они горючим, питанием и ночлегом.

Инструктор попутно проверил, как управляются женщины и подростки, пахавшие на лошадях и коровах. Встретив Еремчука, они все трое направились к трактору, обсуждая, как быстрее завершить пахоту и сев. После короткого совещания Мегудин шагами измерил, сколько вспахал трактор, и заключил:

— Минеров мы не имеем права ни минуты задерживать. Они всё у нас закончили?

— Да, — ответил инструктор.

— Тогда мы с товарищем Еремчуком вернемся в Курман… Там у нас тоже много дел. По вечерам у меня прием. Люди, наверное, ждут. — Уже попрощавшись с инструктором, он на ходу добавил: — Если будет возможность, пришлю сюда кого-нибудь либо сам наведаюсь.

Мегудин с Еремчуком и минерами поехали в Курман, встречая по пути оборванных, измученных долгими скитаниями беженцев. Они тащились, еле волоча ноги, со своим скарбом на плечах.

Вдруг послышались голоса:

— Мегудин!.. Товарищ Мегудин!.. Илья Абрамович!!

— Наверное, это возвращаются люди из ближних поселков, — сказал Мегудин Еремчуку и велел шоферу остановить машину.

Выйдя из нее, он спросил:

— Откуда идете?

— Оттуда, куда нас загнали фашисты.

— Возвращаемся домой… — послышался голос.

— Хорошо, очень хорошо, вы сейчас здесь очень нужны, товарищи, — сказал Мегудин.

— Мы и сами знаем, что нужны. Сеять пора, а то с голодухи помрем, — ответил стоящий рядом с ним человек с тяжелым мешком на плечах. — Давно пробираемся домой…

Мегудин многих жителей окрестных поселков знал со времени их переселения сюда и, хотя он их давно не видел, кое-кого все же узнал.

— Помните, мы с шестьдесят второго участка колхоза «Заря»… А мы из «Чапаева»… Мы из «Ворошилова»… — раздавались голоса.

— Из Новых Всходов, из колхоза имени Свердлова, никого нет? Может, кого встречали оттуда на путях-дорогах? — спросил Мегудин. — Не знаете, успели ли они эвакуироваться?

— Разбросало нас по всему свету… Придем на место — увидим, кто жив, кто погиб, — послышались голоса. — Куда мы теперь денемся без крыши над головой и без куска хлеба?

— Устроитесь! Раз живы остались, остальное — дело наживное, — подбадривал их Мегудин. — Мы тут для вас кое-что приготовили. Все вернувшиеся уже работают на полях…

В Курман машина прикатила под вечер. Мегудин с Еремчуком отправились в исполком, где их ждали посетители, а минеры двинулись в свои части.

Отдавшись работе, Лиза пыталась хоть немного отвлечься от горя. Уходя на ферму, она не переставала думать о своих детях, уезжала по вызовам в окрестные колхозы помочь животноводам, но и там гнетущая тоска не покидала ее. Порой ей казалось, что дети зовут ее, в ушах звенели их голоса: «Мама… мамочка…»

Видеть дома пустые углы было для нее особенно мучительным испытанием. Как ни старалась она совладать с собой, ей это никак не удавалось.

Осунувшаяся, надломленная потерей внуков, Хая пыталась утешить Лизу:

— Возьми себя в руки, доченька, не забывай, что тебе нельзя так сокрушаться. Ради ребенка, который у тебя под сердцем, ты должна беречь себя, а то…

Лиза это сама понимала, но как можно смириться с такой утратой! И она, обливаясь слезами, восклицала:

— Сколько раз я их вырывала из когтей смерти! Чудом они остались живы во время бомбежки, уберегла от стольких страшных болезней, спасала от голода и холода, а тут не смогла уберечь…

— Что поделаешь, дочка… Их не вернешь…

Через неделю после телеграммы. Лиза наконец получила от Ильи Абрамовича письмо. В нем он сообщал, что с частями Советской Армии войдет в Курман и останется там работать.

Мысль о возвращении домой с новой силой разбередила ее раны: как она вернется туда без детишек?

И все же Лиза немедленно начала готовиться к возвращению в Курман.

— Наши места еще не освобождены, не рано ли ты думаешь о поездке? В войну может всякое случиться. Когда Илья нас вызовет, жизнь там немного наладится, тогда и поедем.

— Я не могу здесь больше оставаться… не могу, мама! Мне нужно как можно скорее уехать отсюда, сменить обстановку. Вместе с Ильей мне легче будет перенести горе.

Но Лизе было и страшно со старенькой матерью отправляться в дальнюю дорогу. Она заколебалась, решила ждать вызова, но вскоре от земляков, которые во время войны оказались в соседнем колхозе, она узнала, что Джанкой и ближайшие населенные пункты уже освобождены и они с эшелоном, который формируется, могут собираться домой.

— Вместе с людьми нам будет легче в пути, — уговаривала Лиза, и мать согласилась, что нет смысла задерживаться.

«В Курмане уже весна, тепло, а здесь зима, кругом лежат большие сугробы, и трудно будет перед отъездом найти место вечного покоя детишек, чтобы попрощаться с ними…» — думала мать.

…На пятые сутки эшелон подошел к Сивашу. По только что освобожденной земле он шел медленно, с частыми остановками и наконец остановился на станции Курман. От белокаменного уютного полустанка с большим медным колоколом остались только развалины.

Лиза посадила мать на скамейку неподалеку от разрушенной станции, а сама пошла в райисполком, — может быть, застанет там Илью или узнает, где он. В райисполкоме увидела на дверях записку:

«Председатель в поле. По всем вопросам обращаться к тов. Еремчуку, он в ремонтной мастерской МТС».

Лиза пошла в мастерскую, но и там никого не застала и решила взглянуть, цел ли их дом. Сердце ее дрогнуло, когда она издали увидела, что стены покосились, стекла выбиты и заткнуты тряпками. Наружная дверь висела на проволочных петлях.

«Илья, наверное, здесь уже был», — подумала она. Смотрела на мрачные стены опустевшего дома. Зайти внутрь, где каждый угол напоминал о том, что не переставало терзать сердце, ей было страшно.

Лиза вернулась к матери. Шла она быстро, чтобы скорее попасть домой и дать отдых уставшей матери. Кругом не было ни живой души, и некому было помочь донести вещи. С трудом они дотащились до дома. Мать уговорила Лизу присесть отдохнуть, а сама поспешила в детскую комнату посмотреть, не остались ли там вещи, напоминающие о детях. Ей не хотелось, чтобы Лиза сразу пошла туда, но не успела она оглянуться, как дочь была уже рядом и, глядя на уцелевшие кроватки Гришутки и Павлика, со стоном сказала:

— Горе мое горькое… больше не будут они здесь спать, навеки заснули в Сибири под снегами.

— Лиза! — воскликнула мать. — Хватит! Илья ни слезинки не должен увидеть на твоих глазах!

Хая взяла Лизу за руку и увлекла ее за собой в комнату, где раньше была спальня. Там стояли покрытые рваными одеялами кровати, лежали охапки соломы, какое-то тряпье, пустые банки, некоторые предметы домашней утвари. По всему видно было, что в отсутствие хозяев здесь, кто-то жил. На одной из кроватей лежал рюкзак Мегудина. «Здесь, наверное, Илья спал», — подумала Лиза.

— Ну и беспорядок же здесь! — сказала она матери. — Давай сначала отдохнем, а потом хоть немного уберем.

Утомленная тяжелой дорогой, Хая быстро заснула, но Лизе не спалось. Осторожно, чтобы не потревожить мать, она поднялась с кровати и тихонько, на цыпочках, вышла из комнаты. Связав найденные на дворе несколько прутьев, Лиза принялась выметать из комнат мусор. «Скоро, наверное, Илья вернется, его надо будет покормить», — подумала она и стала искать какую-нибудь кастрюлю, в которой можно было бы приготовить горячее, но ничего не нашла. Тогда она пошла в соседние дома, но кругом не было ни души.

Хая проснулась, когда уже начало темнеть.

— Илья еще не вернулся? — спросила она.

— Нет, я уже беспокоюсь…

— Сейчас же идут посевные работы. Илья в такую пору никогда дома не сидел. К тому же он и не подозревает, что мы приехали…

Когда совсем стемнело, Лиза и Хая легли спать. Поздно ночью их разбудил стук в дверь. Лиза мгновенно соскочила с кровати, бросилась открывать.

— Лиза, ты! — воскликнул Илья.

Она бросилась в объятья мужа.

— Вот не ждал! — радовался он. — Когда ты приехала?

— Сегодня днем.

Даже при свете луны он заметил, как Лиза похудела и осунулась.

— Ты что, болела? — спросил он ее.

— Нет, просто устала с дороги… А знаешь, со мной тут мама. Она приехала ко мне сразу после твоего отъезда.

Ощупью Илья и Лиза прошли в комнаты.

— Свечки или коптилки у тебя нет?

— Нет, мы с мамой сидели в потемках. Ждали тебя…

— Если бы я знал, все бросил бы и сразу примчался сюда. Ну, а как дети?

— Дети… — слабым голосом начала Лиза и умолкла.

— Что случилось?!

Встревожившись, Мегудин прошел в соседнюю комнату и посветил спичкой.

— Где дети?! — не своим голосом закричал он.

Лиза бросилась ему на шею, уткнулась лицом в его грудь и зарыдала.

Под утро Лиза, измученная бессонными ночами, забылась, а когда открыла глаза, Ильи Абрамовича уже не было дома. Она слышала, как всю ночь он тяжело вздыхал, наверно не сомкнул глаз. Вечером он вернулся домой похудевший, сгорбленный, словно после долгой болезни. Присев возле Лизы, молча смотрел на нее, не находя слов утешения.

В передней послышались чьи-то шаги и голоса. Илья Абрамович вышел и увидел Еремчука с женой Дусей и недавно вернувшуюся из эвакуации соседку Соню. В руках у них были кастрюля, чайник и разные свертки.

— Мы пришли разделить с вами ваше горе, — произнес Еремчук и спросил, где Лиза.

— Она дома, сейчас мы ее позовем. — Илья Абрамович пригласил гостей в среднюю комнату, в которой стоял стол и несколько уцелевших стульев.

Вошла Лиза.

— Мы узнали… — начала Дуся.

— Вы уже знаете? — скорбно покачав головой, спросила Лиза. — Горе наше велико…

— Война всем нанесла неизлечимые раны, — сочувственно молвила Соня.

— Раны у всех, но у каждого болят свои… — сказала Хая.

Женщины вытирали слезы, а мужчины скорбно молчали.

— Вы, наверное, ничего не ели, — обратилась Дуся к Мегудиным. — Попробуйте немного каши. Это из пшеничной крупы, которую вы, Илья Абрамович, распорядились выдать вернувшимся из эвакуации.

— Да, было не до еды, — ответила Лиза. — Хозяева, у которых мы жили в Сибири, дали мне на дорогу много всякой снеди.

Она вынула из пакета пироги и лепешки, положила на стол.

— Попробуйте, — потчевала гостей Лиза, — почему вы ничего не берете? Это напекли нам в дорогу добрые люди с чуткими сердцами, которые всей душой были со мной в горестные дни…

Сидящие за столом слушали ее, сочувственно кивая головой.

— Я никогда не забуду… Да, я вспомнила, Илюша, пришло письмо от Романа Вячеславовича. Он передает тебе сердечный привет, благодарит от имени коммунистов и трудящихся района за большую помощь, которую ты оказал им в восстановлении МТС, и выражает глубокое сочувствие по случаю постигшей нас тяжелой утраты.

На улице стало темнеть. Илья Абрамович зажег коптилку. Хозяева и гости сидели долго, поминали усопших детей. Уже догорел фитиль, стало темно, но никто не уходил. Чтобы отвлечь хозяев от тяжелых дум, гости незаметно заговорили о другом.

Далеко за полночь хозяева, поблагодарив гостей за поддержку и утешение, простились с ними.

…Рано утром Илья Абрамович отправился в исполком. В напряженных буднях он урывал минуты, чтобы побыть с Лизой.

Через неделю, понемногу начав приходить в себя, Лиза попросилась на работу.

— Разве можно на сносях думать о работе? — возражала мать.

— Оставаться дома мне тяжело, лучше пойду работать.

Илья Абрамович знал, что отговаривать Лизу бесполезно, работы всюду много, а людей мало. Немного подумав, он сказал:

— Я сейчас занят севом, а ты пока иди в райисполком, принимай людей, которые будут обращаться туда.

13

После первого дождя апрельская жара спала, и установившаяся более умеренная погода дала возможность продлить сроки сева и расширить площадь зерновых. Тем более что уже прибыли трактора, посевной материал и люди.

В поселок начали возвращаться старожилы, успевшие в свое время эвакуироваться. Осели здесь и сорванные с мест обездоленные люди, оставшиеся без крова. Найдя после долгих скитаний приют, они втянулись в работу и за короткое время так освоились, словно родились тут и выросли.

В горячие и напряженные дни сева явился в Курман бывший первый секретарь райкома Любецкий. Ранения, которые он получил в тяжелых боях на Курской дуге, сильно подорвали его здоровье, но на смуглом красивом лице, как и раньше, горел задорный огонек. Его демобилизовали и откомандировали в распоряжение Крымского обкома. Когда Любецкий явился туда, секретарь обкома, побеседовав с ним и заглянув в его личное дело, спросил:

— Позволит ли вам здоровье после стольких ранений возвратиться к работе первого секретаря райкома партии?

— Думаю, что да, — уверенно ответил Любецкий.

— Должен вас предупредить, что Курманский район фашисты полностью опустошили, превратили в руины, — продолжал секретарь. — Людей там осталось мало, парторганизацию придется заново создавать. Вы уже были секретарем райкома, были комиссаром полка, а комиссар, известно, всегда впереди. Из самых передовых хлеборобов множатся ряды коммунистов района. Добрые традиции самоотверженного труда пустили глубокие корни. Один из них — Мегудин, председатель райисполкома.

— Так Мегудин жив? Он здесь? — обрадовался Любецкий. — Я хорошо знаю Мегудина. Ведь он на моих глазах вырос. Еще юношей он прибыл к нам и сразу стал выделяться среди переселенцев своей необыкновенной любовью к земледелию. Деятельный, инициативный парень, став бригадиром, показывал просто чудеса. За успехи в работе он заслужил честь поехать на совещание колхозников-ударников и там, в Кремле, был награжден орденом Ленина.

— Так вы, значит, в известной мере воспитатель Мегудина?

— Почему я? Партия, комсомол, коллектив, где он работал, воспитали его. Должен вам сказать, что на Мегудина всегда можно положиться. Никакая работа с ним не страшна.

— Ну, так поезжайте работать, успехов вам, — на прощанье сказал секретарь.

В тот же день Любецкий отправился в Курман. Ехал он туда с волнением, думал, что многих из тех, кого он знал и кто вырос на его глазах, уже нет в живых. Перед его глазами вставали веселые, жизнерадостные парни и девушки из комсомольских ячеек переселенческих поселков — чубатые бойкие парни, выросшие из коротких мальчишеских курточек, стройные, обаятельные девушки-комсомолки в ситцевых платьях. Сколько, бывало, просиживал он с ними на шумных комсомольских собраниях, обсуждая волнующие вопросы, и потом до поздней ночи вместе пели:

По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра там…

Он был для них наставником и отцом. Они обращались к нему, как было принято тогда, на «ты», у многих он бывал на комсомольских свадьбах. Потом они становились отцами, матерями. Многие из них сложили свои головы в ожесточенных боях Отечественной войны.

Любецкий вспомнил, как однажды на одном из бурных комсомольских собраний Мегудин критиковал двух парней из своей бригады за халатное отношение к работе и требовал исключить их из комсомола.

— Нельзя так, браток. Не надо горячиться, перевоспитывать и учить людей надо терпеливо. Нельзя удалять здоровые веточки, которые могут еще расти, — учил его Любецкий.

Но все равно этот молодой горячий бригадир был ему по душе. Когда, бывало, Любецкий приезжал в поселок Новые Всходы, он любил беседовать с Мегудиным. И уже тогда понял, что этот парень далеко пойдет…

Теперь же ему предстояло встретиться с Мегудиным как с равным, делить ответственность за общее дело.

Когда Мегудин появился, Любецкому показалось, что тот мало изменился. Та же кипучая натура, те же умные, проницательные глаза. Но на лице залегли морщинки.

— Вот так гость! — воскликнул Мегудин.

— Какой там гость? Разве в такое время ездят по гостям?

— Значит, навсегда? Опять на работу к нам? — обрадовался Мегудин.

— Куда ж мне еще было ехать? — улыбнулся Любецкий. — Ведь здесь мой дом… Как только демобилизовался после ранения, сразу попросился сюда.

— Выходит, что с фронта на фронт? — заметил Мегудин.

— А где теперь не фронт?

Обрадованный неожиданной встречей, Мегудин не знал, с чего начать разговор.

— Пойдем ко мне, — предложил он другу. — Лиза сегодня дома. Она недавно вернулась из эвакуации и сразу пошла работать в райисполком. Хоть ей теперь тяжеловато, но на нее можно положиться. Отдохнем, перекусим и, может, еще сегодня поедем в поле посмотреть, как идет работа.

Лиза встретила Любецкого очень тепло, дружески. Она быстро поджарила яичницу, сварила картошку и накрыла стол.

— Ну, хватит, еще наговоритесь. Идите лучше поешьте, — пригласила она хозяина и гостя к столу. — Вы, наверное, проголодались.

Они ели с аппетитом и наперебой рассказывали друг другу о своих делах.

— Григорий Михайлович, я не успела спросить, как поживаете? Как Маша? Как сынишка? Забыла, как зовут его… — вмешалась Лиза в их разговор.

— Еще поговорим, Лиза, — сейчас о делах…

— Вы всегда о себе забываете, все о делах да о делах, — отозвалась Лиза.

— Часто приходится забывать о себе, особенно сейчас, когда надо залечивать раны войны.

— Но так же нельзя. У коммунистов тоже есть жены, дети, домашние заботы… Разве можно вас переубедить! Все же, Григорий Михайлович, расскажите о себе, о семье…

— Меня тяжело ранило. Почти уже побывал на том свете. Но раз уж остался жив, то нельзя опускать руки, надо работать, и потому приехал сюда, к вам. Владик уже большой мальчик, он у бабушки, а Маша… — Губы у Любецкого задрожали, он не мог больше вымолвить и слова — Маша погибла… — после длительной паузы продолжал он, — Была ранена, лежала в госпитале, ее подлечили и отпустили домой. Она поехала к матери и сынишке, на Урал. Там она устроилась работать в госпиталь. Но ей хотелось быть со мной, и она опять попросилась на фронт, писала рапорт за рапортом, пока наконец не удовлетворили ее просьбу. Когда меня ранили и в медсанбате Маша узнала об этом, она сразу же поспешила ко мне, дорогой погибла от осколка мины…

Лиза сочувственно смотрела на Любецкого, с трудом сдерживая слезы, но в конце концов не выдержала:

— Когда взглянула на вас, сразу почувствовала, что у вас в душе рана. У нас тоже горе… Двоих детей за это время потеряли…

Она расплакалась навзрыд.

— Ну, хватит, хватит. Возьми себя в руки. — Илья обнял ее, начал успокаивать.

— И в самом деле, хватит бередить раны, — вмешалась мать, чтобы как-то успокоить Лизу.

Некоторое время все сидели молча. Желая отвлечь Любецкого от мрачных дум, Мегудин вернулся к прерванному разговору.

— Забот у нас много, очень много, — сказал он. — Но вдвоем справиться легче. Так не будем откладывать и сразу же возьмемся за дело…

14

Пока посеяли поздние культуры, взошли яровые. Всходы были сильные, сочные, зеленые. Когда взошли кукуруза, подсолнух и арбузы, ранние посевы уже пошли в рост. Но наступившая прежде времени жара жгла, иссушая последние капли влаги в почве. На молодых всходах то тут, то там начали появляться желтоватые пятна.

«Вот беда, посевы могут погибнуть», — тревожился Мегудин.

Он все глядел на небо, искал малейшие признаки дождя, следил за восходом и заходом солнца, за появлением и исчезновением луны. Все как будто бы предсказывало дождь, а его не было да не было.

В небе появлялись тучки и бесследно исчезали. А солнце палило все яростней и яростней. От невыносимой жары земля начала трескаться. Словно тысячи раскрытых ртов, эти трещины просили небо подарить им хоть несколько капель воды. Но едва появлялись облака, начинал дуть порывистый ветер, разгонял их, подымая тучи пыли и поглощая последние капельки влаги. В один из таких жарких дней Мегудин поехал по району. На горизонте показалась туча, и сразу загремело.

«Где-то идет дождь», — обрадовался Мегудин.

Туча росла, закрыла солнце и с невероятной быстротой понеслась по небу. Подул легкий ветерок. Хлеба зашумели. В степи потемнело и стало прохладно. Черная туча заволокла все небо, нависла. Первые крупные капли упали на изнывающую от зноя пересохшую землю. Сверкнула молния, озарившая полнеба, раскатисто прогремел гром, и хлынул дождь. Шумный ливень лил и лил, а земля жадно впитывала в себя воду и никак не могла утолить жажду.

Все, что росло на земле, начало наливаться соком. Счастливый, насквозь промокший, возвращался домой Мегудин, а дождь все лил и лил.

Увидев в окно Илью, теща выбежала навстречу и радостно крикнула:

— Поздравляю!

— И я поздравляю вас с дождем!

— Это к счастью… Но я тебя поздравляю с сыном! Сегодня Лиза родила мальчика!

— Сына?! — радостно переспросил он. — Какой сегодня счастливый день — сын и дождь! Что может быть лучше!..

— Пусть он гордо носит имя, которое вы ему решили дать, — Володя, Владимир Ильич, — восторженно сказала счастливая теща. — И пусть он растет здоровеньким и счастливым…

15

С первого дня Любецкий вошел в работу. Он знал район как свои пять пальцев. Знал, где и что можно сеять, где лучше родится хлеб.

Как садовник, который лелеет каждое посаженное деревцо, следит за каждым росточком, веточкой, так и он окружал вниманием и старался помочь человеку, отличившемуся в работе, вдохновляя его на новые дела. Он радовался появлению дружных всходов в поле, каждой почке на дереве, каждому колоску, каждой ягодке и всему, чем земля вознаграждает земледельца за его труд.

— Растет, Абрамыч, растет! — восклицал Любецкий.

…День ото дня крепли возрожденные колхозы. Многие старожилы, оставшиеся в живых, вернулись домой. Приезжали и новые люди. Первые, хоть и небольшие, урожаи зерновых, пропашных и бахчевых на одичалых за время оккупации полях дали возможность колхозам встать на ноги. Начали плодоносить заброшенные, запущенные сады и виноградники. Хозяйства из года в год росли и крепли. И все же урожаи были еще низкие, продуктивность мелких ферм невысокая, а доходы от садов и виноградников — незначительные.

— Положение в колхозах поправляется. Стало немного веселее, народ стал жить лучше, но этим довольствоваться нельзя, все равно мы еще сильно отстаем, — твердил Любецкому Мегудин. — Нередко забываем, что хозяйство надо вести с расчетом. Посчитайте-ка, во что нам самим обходится центнер хлеба, литр молока…

Любецкий тоже немало думал об этом. Мегудин внес ряд предложений — как перестроить хозяйства колхозов района, чтобы сделать их более рентабельными, как обеспечить стабильную экономику хозяйств, превратив их в многоотраслевые. План Мегудина должны были обсуждать на ближайшем пленуме райкома партии. Но внезапно Мегудин получил телефонограмму. Его вызывали в обком партии.

— С чего это вдруг меня вызывают туда? — спросил он Любецкого.

— В телефонограмме ясно сказано — на собеседование.

— Что еще за собеседование?

— Приедешь туда — скажут.

Утром Мегудин уехал в обком. Он знал, что Соломатина, бывшего секретаря обкома, уже нет. Из новых работников ему почти никто не был знаком.

Приехав в обком, он обратился к секретарше — немолодой женщине с белокурыми вьющимися волосами, сидевшей в приемной:

— Товарищ Самарин вызвал меня на собеседование.

— Как ваша фамилия?

— Мегудин.

— Из Курманского района?

— Да.

Женщина зашла в кабинет секретаря и вскоре вернулась:

— Пожалуйста, войдите.

Секретарь встал со стула, шагнул вперед и гостеприимно сказал:

— Ну, заходите! Рассказывайте, что слышно у вас в районе?

Мегудин коротко ответил:

— Со всеми хозяйственными кампаниями мы как будто бы справляемся неплохо… Наметили ряд мероприятий, как укрепить колхозы.

Секретарь задавал все новые и новые вопросы. Наконец спросил:

— Как вы посмотрите, если обком переведет вас в другой район, который нуждается в умелом и опытном партийном руководителе?

От неожиданности Мегудин растерялся. Помолчав немного, ответил:

— Вам хорошо известно, что в нашем районе пришлось после войны заново создавать колхозы и благодаря большим усилиям они только теперь начали набирать силу. Им нужно еще во многом помочь…

— Обком все это знает, мы всё взвесили, всесторонне обсудили и считаем целесообразным рекомендовать вас секретарем райкома в другой район. Этот район нуждается в опытном партийном работнике…

Мегудин понял, что вопрос о нем почти решен, и все же пытался возражать, но секретарь обкома все его доводы отклонил:

— В обкоме знают, где вы можете принести больше пользы. Любецкий — человек опытный, он хорошо знает свой район и, если поднатужится, справится и без вас. А там, куда мы вас направляем, большой прорыв, там вы больше нужны.

Мегудина покоробил тон, которым говорил с ним Самарин.

— Я уверен, — сказал он, — что смогу больше пользы принести там, где вырос, где все и всех знаю.

— Я вам уже сообщил точку зрения обкома, — категорически заявил Самарин.

Мегудин, пытаясь доказать свою правоту, начал рассказывать о мероприятиях, которые намерен осуществить у себя в районе для подъема урожайности и улучшения материального благосостояния людей.

— Вот с успехом и осуществляйте все в новом районе, — заметил секретарь. — Вы поедете туда, куда вас посылает партия. Ясно?

Мегудин поднялся. Самарин, прощаясь с ним, сказал:

— Мы это дело еще обсудим, но я считаю, что ваши возражения необоснованны. Решение обкома мы вам сообщим на днях.

Мегудин вышел из обкома расстроенный, постоял на улице, о чем-то думая. Вдруг перед ним промелькнула какая-то женщина, походка которой была настолько знакома, что Мегудин пошел за ней. Когда женщина подошла к машине, что, видимо, поджидала ее, она повернула голову, и Мегудин узнал Минну.

— Илюша! — крикнула она. — Я так и знала, что встречу тебя здесь.

— А ты как сюда попала?

— Я работаю в Кировском районе.

— В Кировском районе? Меня как раз и посылают туда…

— На какую работу? — спросила Минна. — Директором МТС, наверно?

— Нет, секретарем райкома.

— Очень хорошо. Такой, как ты, и нужен там. Поможешь навести порядок.

— Как живешь? Сколько времени мы с тобой не виделись? — желая переменить разговор, сказал Мегудин.

— Да, давненько… — Минна с умилением смотрела на него и от избытка обуревавших ее чувств не знала, с чего начать.

Но тут раздался резкий сигнал машины, Минну торопили.

— Когда же ты приедешь к нам? — спросила она. — Так хочется с тобой поговорить, рассказать о своей жизни, узнать, что у тебя.

— Вероятно, приеду на днях…

16

Лиза с нетерпением ждала мужа. Ей скорей хотелось узнать, зачем его вызывали в обком. Домой он вернулся поздно вечером и, не успев переступить порога, услышал:

— Ну, что тебе сказали в обкоме?

— Возможно, нам скоро придется оставить Курман.

— Что? Что случилось?

— Меня посылают в другой район.

— Почему? Разве тут ты уже не нужен?

— Не знаю. В обкоме иначе думают. Я говорил им, объяснял, доказывал, что больше пользы принесу здесь, что там мне все незнакомо, но, кажется, ничего не помогло.

— Мы ведь здесь уже устроились, — с досадой сказала Лиза, — а теперь переезжай в чужие места… Ты, наверно, голоден? — спохватилась она. — Умойся и иди поешь.

Илья умылся и сел к столу.

— Я так ошарашена этой вестью, что забыла даже об обеде, — оправдывалась она.

— Не огорчайся, Лиза. Ничего страшного нет, — успокаивал ее Илья. — Работать везде надо.

Лиза нежно посмотрела на него, ища сочувствия:

— Уж сколько лет, как мы поженились, а я тебя почти не вижу. Ты все в работе, в работе… Жена, ребенок, дом у тебя на последнем месте. Я понимаю — были тяжелые годы войны, потом разруха, надо было залечивать раны, тогда действительно некогда было подумать о себе, о своих близких. Я надеялась, что, когда жизнь наладится, тебе не придется так из сил выбиваться, будешь жить, как все люди… А теперь загонят тебя в какое-то захолустье, опять начнешь там наводить порядок. Когда же мы жить будем? Ну скажи, когда ты для себя найдешь время?.. Станешь секретарем райкома, шутка ли?.. Опять ни дня ни ночи спокойной. За все будешь отвечать — перед людьми, перед государством, перед партией! И куда тебя посылают? В отсталый район. Опять впрягайся и тащи! Сколько сил ты тут положил, сколько трудностей преодолел здесь… Почему на тебя наваливают самое трудное?

— Это же хорошо, приятно выполнять трудное задание. Это значит, что верят в мои силы, доверяют мне. Это большое дело, Лиза. Доверие надо ценить и оправдывать. Партия за все отвечает, а мы перед ней в ответе.

— Значит, надо забыть о себе, о жене и ребенке?

— Что же ты хочешь? Чтобы я был все время возле тебя?

Илья поел, но остался сидеть за столом. Он чувствовал, что Лиза права. Он действительно мало внимания ей уделяет. Чуть свет уходит из дому и возвращается поздно ночью, когда она уже спит. Вся его жизнь в непрерывном труде. Сколько лет уж не был в отпуске. Кончается сев, начинаются прополка, сенокос, уборка, молотьба, хлебозаготовка и опять вспашка и сев. Отставать от других не хочется, тянешься вперед, чтобы дальше шагнуть, — значит, надо работать.

Лизе приятно было, что Илья сегодня с ней, что не уходит, как обычно, к себе, не зарывается в свои бумаги, которые за день не успевает прочесть, сидит с ней за столом и душевно беседует.

— Пройдет какое-то время, и мы привыкнем к новому месту, оно станет нам так же дорого, как и Курман, — пытался Мегудин смириться с возможным отъездом.

— Нет, Курман для нас все-таки место родное, ибо мы тут выросли, — твердила Лиза.

— Где работаешь, там привыкаешь к месту, начинаешь любить его, оно становится дорогим, и ты обретаешь свой дом, — сказал Илья.

Он начал расспрашивать о домашних новостях. Лиза рассказывала ему о проказах сынишки Володи, как он произносит «па-па», как пытается ходить, падает, поднимается, снова падает…

— Умница, не сглазить бы, все понимает. Это уж будет тот парень! — расхваливала она сыночка.

Илья вдруг вспомнил о встрече с Минной.

— Знаешь, кого я встретил сегодня возле обкома?

— Кого?

— Угадай.

— Ну скажи же!

— Минну! Стою возле обкома, вдруг вижу — она идет…

— Минну? Какую Минну?

— Ты уже не помнишь ее? Она когда-то жила у нас в Новых Всходах. Первые годы, когда мы только переселились сюда… Ты же с ней училась, даже жила с ней в общежитии в одной комнате.

— А, твоя бывшая…

Мегудин никогда не рассказывал Лизе о Минне, избегал говорить о ней. Но в общежитии она узнала, что Минна любит Илью. Та даже бравировала этим. Каждый раз, когда она упоминала его имя, глаза ее сверкали, на лице появлялась счастливая улыбка.

Неожиданный приезд Минны показался ей подозрительным. «Может быть, они договорились, чтобы она поближе к нему перебралась? — промелькнуло у нее в голове. Но тут же она отбросила эту мысль, начала себя корить: — Нет, этого не может быть. Илюша не такой. Он честен, никогда ничего не скрывал от меня».

Не желая показать своей ревности, вдруг овладевшей ею, она озадаченно спросила:

— А что она делает? Зачем приехала сюда?

— Они живут в районе, куда меня посылают.

— Кто «они»? Разве она не одна?

— Это я не успел узнать. Машина, с которой она должна была вернуться домой, ждала ее. Минна спешила. Когда буду в Кирове, все узнаю…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Через несколько дней Мегудин получил решение обкома. Его рекомендовали первым секретарем Кировского райкома партии. Хоть он был готов к такому решению, все же надеялся, что примут во внимание его доводы, оставят его на старом месте. А если уж есть решение, то оспаривать его бессмысленно. И он выехал в новый район.

— Ты готовься. Как только мало-мальски устроюсь, я приеду за вами, — сказал он Лизе на прощанье. — А если немного задержусь, не волнуйся. Возможно, так придется работать, что и на день не смогу вырваться.

— Работа работой, но о себе и о семье нельзя забывать. Если захочешь, найдешь время приехать за нами. Когда ты со мной, я и то не всегда могу проследить, чтобы ты вовремя поел, лишний часок отдохнул. А без меня ты вовсе забудешь обо всем. Так помни: через два-три дня чтобы ты был тут! Если не приедешь, я все брошу и с ребенком приеду к тебе!

— Будь спокойна, приеду. Если сам не смогу, кого-нибудь пришлю, — пообещал Илья.

В новый район Мегудин приехал в полдень. Придя в райком партии, он спросил у сидящей в приемной девушки:

— Исполняющий обязанности секретаря райкома на месте?

— Первого секретаря временно замещает председатель райисполкома Семен Михайлович Дублин, — ответила она. — Я сейчас узнаю, у себя ли он.

Она позвонила по телефону и сказала Мегудину:

— Семен Михайлович у себя, пожалуйста, зайдите к нему.

— А где находится райисполком?

— Очень близко. Перейдете улицу, справа увидите здание…

Когда Мегудин вошел в приемную райисполкома, Дублин как раз выходил из кабинета. Он был в новом полувоенном кителе, в синих брюках галифе и хромовых, до лоска начищенных сапогах. Лицо его с короткими усиками показалось Мегудину очень знакомым, но когда и где он его видел, никак не мог припомнить.

Мегудин поздоровался с Семеном Михайловичем и назвал свою фамилию.

— Товарищ Мегудин? — переспросил тот, чуть поклонившись. Семен Михайлович хорошо запомнил Мегудина во время короткой встречи на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, когда пришел к Илье Абрамовичу в павильон вместе с Минной, на которой только что женился. Минна ему рассказала, что они с Ильей Мегудиным вместе росли, учились и даже дружили.

Уже тогда, по блеску глаз и радостному возбуждению, Дублин заметил, что в душе ее еще теплятся нежные чувства к Мегудину. Теперь, после стольких лет разлуки, она снова его встретила и, вернувшись домой, с восторгом рассказала, что обком партии рекомендует Мегудина секретарем Кировского райкома партии.

Семен Михайлович заметил восторг, с которым Минна рассказывала эту приятную для нее весть, и у него вновь возникло чувство ревности.

— Мы ждем вас, — сказал он, скрывая неприязнь. — Я единственный из членов бюро остался на месте и замещаю секретаря. Пожалуйста, заходите, — пригласил Мегудина в свой кабинет Семен Михайлович.

Он подал Мегудину стул, а сам сел за свой стол.

— В обкоме вас, вероятно, познакомили с положением дел в нашем районе… — сказал он. — Вы, наверно, читали постановление обкома об ошибках, которые имели место в нашем районе… Я считаю, что кое-что в постановлении преувеличено. Вы сами увидите, что не так уж все страшно, как может показаться. Мы скоро все исправим. Основное — как можно скорее выполнить план хлебозаготовок, а то и перевыполнить его. Я надеюсь, что, если мы поднажмем на колхозы, этого добьемся.

Слово «поднажмем» резануло слух Мегудина.

— Что значит «поднажать»?

Семен Михайлович ответил просто:

— Заставить…

— В колхозах есть хлеб и они не хотят продавать его государству?

— Хлеб есть, но они стремятся побольше оставить себе и затем продавать по повышенным ценам.

— Вы в этом уверены? — спросил Мегудин. — В каждом отдельном случае надо хорошо разобраться. Порой можно так поднажать на слабый колхоз, что он окончательно ослабеет.

Семена Михайловича возмутили замечания Мегудина.

«Еще к работе не приступил, а уже поучает…» — подумал Дублин.

— Если будем действовать, как вы предлагаете, мы план хлебозаготовок не выполним, — сказал он уверенно. — Не забывайте, товарищ, что обком нас за это по головке не погладит… Наше дело — беспрекословно выполнять то, что от нас требуют.

— Само собой разумеется, — спокойно ответил Мегудин. — Но…

— Вы, наверно, устали, — прервал его Дублин. — Я попрошу приготовить для вас номер в гостинице. Отдохните, а завтра поговорим.

2

За несколько дней до пленума райкома, на котором должны были избрать Мегудина первым секретарем, он успел побывать во всех колхозах района, ознакомиться с их хозяйствами и ориентировочно наметить мероприятия по их укреплению.

Семен Михайлович из кожи лез, чтобы, пока Мегудин приступит к работе, выполнить план хлебозаготовок и отправить рапорт об этом. Рапорт был у него подготовлен и начинался так: «Трудящиеся Кировского района добились значительных успехов. Они досрочно выполнили план хлебозаготовок и выдвинули встречный». Но Дублину это не удалось осуществить. «Какими глазами посмотрят на меня в обкоме?» — думал он. Каждый раз, появляясь там, он хвастливо заверял, что колхозы его района досрочно выполнят план хлебозаготовок и выдвинут встречный. Он даже добился, чтобы в газете были опубликованы его помпезные заверения. Как же теперь быть? Он попытался намекнуть начальнику заготовительного пункта, чтобы тот «приписал» недостающее количество хлеба к плану.

— Мы потом довезем, а я не останусь в долгу, — подмигнул Дублин.

Но начальник прикинулся, будто намеков не понял. Объясняться с ним более откровенно Дублин боялся и начал искать другие пути. Он понимал, что должен во что бы то ни стало сработаться с новым секретарем. Но из первых встреч с ним убедился, что тот его не поддержит. Поэтому он решил выступить на предстоящем пленуме и сигнализировать о якобы вредных настроениях, которые имеются у некоторых руководителей колхозов, чтобы потом свалить на них невыполнение плана.

…Пленум открыл секретарь обкома. Он представил Мегудина и рекомендовал избрать первым секретарем. Вслед за ним поднялся Дублин и сказал:

— Мы поздравляем нового секретаря и желаем ему больших успехов… Одним из первых наших наказов будет — как можно скорее выполнить план хлебозаготовок и перевыполнить его. После такого вступления Дублин внимательно посмотрел на присутствующих. Некоторые из них сидели к напряженно ждали, что он скажет дальше, остальные переглядывались между собой.

— До каких пор в области нас будут склонять, упрекать за то, что мы плетемся в хвосте и отстаем от всех районов?! — воскликнул Дублин. — Просто стыд и срам! Слишком долго, дорогие товарищи, мы терпим злостные элементы, которые подрывают нашу работу и мешают нам выполнить священный долг — успешно провести план хлебозаготовок.

— Кто выдвинул этот встречный план? Где возьмете хлеб, чтоб выполнить его, если мы не можем осуществить основной план? И кто эти злостные элементы? — послышались со всех сторон возгласы.

— Встречный план выдвинул я от имени хлеборобов нашего района, ибо я глубоко верю в их горячие патриотические чувства, в их готовность делиться с нашим государством последним куском хлеба, — продолжал Дублин. — Мы должны мобилизовать все наши ресурсы, чтобы покончить с этими злостными элементами, которые мешают нам выполнить план, поэтому предлагаю применить к ним самые суровые меры, вплоть до исключения из партии…

— Но кто же все-таки эти злостные элементы? Неужели это те, кто не хотят отдать семенные фонды? — раздались голоса.

— Вы, товарищ Дублин, хотите блеснуть, подавая красивые рапорты. Вас не трогает тот факт, что колхозы останутся без семян. В будущем году государству тоже нужен будет хлеб.

— Основное — это сейчас перевыполнить план, потом мы попросим помощь у государства! — кричал Дублин. — Если мы дадим дополнительный план, наверняка получим все, что нам нужно: и семена, и хлеб, все, что хотите.

— Одной рукой давать, а другой просить, — заметил Мегудин. — Наш долг по отношению к государству мы должны свято выполнять. Неужели государство хочет забрать у нас семенные фонды? Те товарищи, которые оставили семена, не злостные элементы. Они честные люди, их заботят интересы колхозов, интересы государства.

— Семена будут лежать в колхозах до сева, а государство будет нуждаться в хлебе? — возмутился Дублин. — Этого допустить нельзя! Я требую в резолюции пленума осудить всех, кто подрывает план хлебосдачи, и привлечь их к партийной ответственности.

— Я считаю, что пока нецелесообразно включать это в резолюцию. Все коммунисты, и не только коммунисты, знают, что план хлебозаготовок надо выполнить, и мы примем все меры, чтобы выполнить его, — заверил Мегудин. — Мы побываем в каждом колхозе и на месте изыщем возможности… Мы должны подумать, как обеспечить народ хлебом, и не только хлебом. Но пока мы не укрепим колхозы, вопрос этот не сойдет с повестки дня. Никакие красивые рапорты нам не помогут. Надо смотреть правде в глаза.

3

Отношения между Мегудиным и Дублиным становились все напряженнее. Мегудин не давал сотрудникам райисполкома засиживаться на местах. Он требовал, чтобы ответственные работники района бывали в колхозах, помогали им в работе. Дублину это было не по душе. Он вообще не любил, чтобы ему указывали.

— Сам знаю, когда и кого посылать в район, — говорил он Мегудину чванливым тоном. — Считаю ненужным околачиваться там целыми днями… Наше дело руководить и ехать туда, когда в этом есть необходимость… Я же не председатель колхоза, а председатель райисполкома и отвечаю за работу всего района.

— Не по бумажкам и не по телефону надо руководить, а конкретно с людьми работать. Если они делают что-то не так, надо поправить, учить их…

— Пожалуйста, не указывайте мне… Я знаю, как работать…

Мегудин старался установить нормальные отношения с Дублиным, но тот делал все по-своему. Он мог в самое напряженное время уехать в область, якобы на заседание, совещание, а на самом деле ехал к дружкам со связями, которые поддерживали его. Всюду где мог он компрометировал Мегудина. Когда был снят прежний секретарь, Дублин был уверен, что его поставят на место ушедшего, но прислали Мегудина, который сам работает самозабвенно и требует от каждого полной отдачи сил. Но план хлебозаготовок все же не выполнялся.

Дублин понимал, что вышестоящие организации будут искать виновных, поэтому он заранее решил свалить вину на Мегудина. Приезжая в обком, он распространял слухи, что Мегудин стремится заслужить дешевый авторитет среди колхозников, потакает их потребительским настроениям и демагогическими средствами оправдывает тех, кто оставил семенные фонды, которые район давно мог отдать государству и выполнить основной план и даже встречный, который он, Дублин, выдвинул. «Мне терять нечего, — решил Семен Михайлович. — Напишу в обком, и пусть там разбираются. «Борьба за хлеб — борьба за социализм» — с этой фразы начну письмо. Пусть видят, что я силен в политике. Но основное — это насытить письмо фактами, подобрать такие материалы, которые нельзя опровергнуть. Ведь неопровержимо, что Мегудин сорвал выполнение плана хлебозаготовок и не поддержал патриотическое предложение о встречном плане. Но этого недостаточно, надо будет подъехать в Курманский район, где работал Мегудин, там, наверное, найдутся люди, которых он когда-то чем-то обидел, и они имеют зуб на него…»

Минна знала, что муж враждует с Мегудиным, но причина, которая привела к этому, ей была неизвестна. Она редко встречала Илью, он, как всегда, был весь поглощен работой, заехать к нему домой было неудобно. Но как-то раз, случайно, она все же встретила его на улице. Обрадовалась:

— Когда мы жили далеко друг от друга, то годами не встречались, а теперь живем, можно сказать, рядом, так тоже не видимся. Я бы тебя пригласила к себе в гости, но ты почему-то не в ладах с Семеном, а к тебе прийти тоже неловко.

— Почему ты не можешь прийти к нам? Для Лизы ты будешь таким же желанным гостем, как и для меня.

— Нет, это не так. Поверь мне, что это не так… Если бы Сема пошел со мной, мне удобней было бы зайти к вам. Но одной… Я хотела бы поговорить… Мне хочется знать, что происходит между тобой и Семой.

— Откуда ты знаешь, что между нами что-то происходит? Он тебе сказал?

— Ничего он мне не говорил, но я вижу.

— Что ты видишь?

Рассказать ему, что Сема ходит сам не свой, ругает его по всякому поводу, она несмела. Но ей хотелось знать, потому ли это, что он ревнует к Мегудину, или по другой причине.

Вдруг из-за угла появился Дублин. Он хотел притаиться в сторонке и подслушать, о чем они говорят, но не выдержал и подошел к Минне. Как бы шутя сказал:

— Услышал знакомый голосок… Решил поглядеть, с кем она так мило любезничает. Оказывается… Вы извините, я очень спешу… — Он взял жену под руку, и они ушли.

Раздраженный голос Семена как ножом резанул Минну по сердцу. Ей стало стыдно за мужа.

— О чем вы так увлеченно говорили? — спросил Семен, когда они немного отошли.

— Я его увидела и остановилась…

— Это ложь! Ты его не случайно встретила… Вы договорились!

— Когда я могла договориться, если не видела его столько времени… Я бы хотела знать, что происходит между вами?

— Это не твое дело. Разберемся без тебя.

— Ну, а почему ты так взъелся на него? Что он тебе сделал?

— Ты хочешь, чтобы я целовался с ним?..

— Ты бы постыдился такое говорить. Мы вместе росли, вместе учились, так неужели нельзя остановиться на минутку и перемолвиться несколькими словами?

— Тебе нужно, чтобы о вас болтали? Опозорить меня? Я ведь председатель райисполкома. Люди всё видят, а ты не хочешь понять…

— Перестань! Хватит, мне противно слушать твои бредни! — резко прервала она его.

Пока они шли домой, Дублин немного успокоился. Минна дала ему поесть и, чтобы избежать новой размолвки, ушла на кухню. Семен сел к столу, обложился бумагами и начал что-то писать. Минна быстро прошмыгнула мимо него и легла спать. Ночью она несколько раз просыпалась, но он все еще сидел и писал.

Рано утром, когда Минна встала, чтобы приготовить мужу завтрак, она увидела на столе густо исписанные листки бумаги. На одном из них, лежавшем сверху, она неожиданно прочитала:

«В обком партии…»

Минна пробежала глазами следующие строчки:

«Считаю своим партийным долгом сообщить обкому о вредной линии, которую ведет первый секретарь Кировского райкома партии И. А. Мегудин. Только из-за него район до сих пор не выполнил план хлебозаготовок. Вместо того чтобы мобилизовать колхозные массы на выполнение обязательств перед государством, он демобилизует их. Даже те колхозы в районе, которые хотели дать государству хлеб в счет встречного плана, под его влиянием отказались от этого и решили создать у себя семенные фонды. Такое положение нетерпимо. В работе Мегудина это не случайность. Можно найти много фактов, подтверждающих, что Мегудин чуждый партии человек. Когда он был директором Курманской МТС, за его спиной орудовали классовые враги. Это могут подтвердить живые свидетели…»

Не дочитав письмо до конца, Минна порвала его:

— Негодяй! На кого руку подымаешь! Что тебе такое сделал Мегудин, что ты без зазрения совести так омерзительно клевещешь на него?..

Дублин вскочил, начал озираться, не поняв, почему Минна кричит и ругается. Увидев разорванные листки бумаги, он заорал:

— Что ты натворила? Как посмела порвать?!

— Как у тебя рука поднялась писать такие гадости на честного человека?! Как ты смеешь?!

— Ты заступаешься, защищаешь его?

— Да, заступаюсь, ибо очень хорошо его знаю и не могу допустить, чтобы ты с грязью смешал человека, чьей подметки не стоишь…

— Я написал все, как было, и докажу…

— А я докажу, что ты клеветник!

— Теперь я вижу, что ты с ним заодно, так иди к нему, иди!

— Я пойду туда, куда найду нужным, я за правду — и за правду постою!

4

После ссоры с Минной Дублин был очень расстроен, не знал, что делать. Снова писать письмо, которое порвала жена, ему было тяжело. Наконец он набрался смелости и, смягчив некоторые места, которые очень возмутили Минну, написал письмо заново и отвез в обком. Оттуда он вернулся в приподнятом настроении.

Отношения с Минной стали еще напряженнее. Как ему ни хотелось похвастаться, что в обкоме внимательно отнеслись ко всему, что он сообщил в письме, ей об этом он и полслова не сказал.

Через несколько дней, вечером, когда Мегудин усталый вернулся из колхозов в райком, секретарша сообщила, что приехал товарищ из обкома и хочет его видеть.

— Он ничего не передал?

— Он сказал, что зайдет завтра утром в райком. Приезд представителя обкома его очень обрадовал. «Вероятно, обком решил основательно ознакомиться с положением дел в колхозах района», — подумал Мегудин.

Рано утром Мегудин поспешил в райком. Он посмотрел сводки, которые поступили за прошедшие сутки, о выполнении плана хлебозаготовок. Они были малоутешительными.

«План выполняется вяло, перелома нет, все принятые меры пока что никаких результатов не дали… Хлеба, видимо, на самом деле в колхозах нет», — подумал он.

Прошел час-другой, а представителя обкома все не было.

«Где же он? — думал Мегудин. — Может, с кем-то уехал по колхозам… Что же делать? Ждать его весь день у меня нет возможности, а уехать тоже нельзя».

Прочитав письма, прибывшие с утренней почтой, Мегудин хотел отдать секретарше некоторые распоряжения и в окно увидел Дублина с каким-то человеком. Они стояли у крыльца райкома и о чем-то увлеченно беседовали. Вглядываясь в лицо человека, Мегудин узнал Карасика.

С тех пор как они встретились в Москве перед отправкой в освобождающиеся районы Крыма, он с Карасиком несколько раз встречался на совещаниях в области, но поговорить с ним обстоятельно ему не удавалось. Мегудин знал, что Карасик работает в одном из сельских райкомов.

«Неужели это и есть тот самый представитель обкома, которого мы ждем? Наверное, это все-таки он, раз этот жук Дублин напевает ему что-то», — подумал Илья Абрамович.

Долго еще Дублин беседовал с Карасиком. Когда они наконец расстались, Карасик вошел в райком.

— Кого вижу? — радостно воскликнул Мегудин, увидев Карасика на пороге своего кабинета. — Какими судьбами?! В Курмане так и не дождался тебя… Хорошо, что хоть сюда пожаловал… Ты откуда сейчас?

— Из области. Меня из райкома отозвали в обком работать.

— Кем работаешь?

— Инструктором.

— Значит, по делу к нам приехал?

— Да, по делу, — подтвердил Карасик. — А ты давно здесь?

— Раз в обкоме работаешь, должен знать, что меня из Курмана перевели сюда.

— Слыхать-то слыхал, но я ведь в обкоме мало сижу, все разъезжаю по районам.

— По районам разъезжаешь, а в Курмане ни разу не был.

— Не пришлось, очень хотелось мне там побывать, посмотреть на свою могилу, из которой живым выполз, и навестить своего спасителя, если он жив.

— Спасителя твоего я, кажется, знаю.

— Неужели? А говорили, что он погиб. Откуда ты его знаешь? Я не знаю ни его имени, ни фамилии, и о себе я ему ничего не говорил. На прощанье только сказал: «Если живы будем, встретимся». Потом я его видел в партизанском отряде, но не успел с ним поговорить. Слыхал, что во время выполнения задания он погиб…

— Еремчука знаешь?

— Да. Он жив?

— Жив, он в Курмане… Он мне подтвердил, что этот старик, Иван Никитич, был в партизанском отряде и спас одного человека, которого фашисты закопали живым в яме. Сам Иван Никитич тоже об этом рассказывал.

— Наверное, он и есть! — с волнением воскликнул Карасик. — Жизнью своей я ему обязан. Мне хотелось бы поклониться своему спасителю, до гроба его не забуду.

— Когда он появился в Курмане, женщины хотели его растерзать как бывшего полицая, — сказал Мегудин. — У фашистов он был полицаем, в отряде разведчиком, а мне — вторым отцом. Многому научил: привил любовь к земле, научил премудростям обработки земли в безводных крымских степях.

Только теперь Карасик понял, кого Дублин имел в виду, когда в письме в обком обвинял Мегудина, что тот якобы якшался с враждебными элементами. Хоть это было главным обвинением из тех, в которых Карасик должен тут разобраться, но факт свидетельствовал о том, что Дублин либо пользовался мутными источниками и был введен в заблуждение, либо преднамеренно клевещет на Мегудина.

— Как ты сработался с составом бюро райкома? — словно невзначай спросил Карасик.

Не подозревая, какую цель преследует Карасик, задавая этот вопрос, Мегудин ответил осторожно:

— Пока еще трудно сказать. Я недостаточно изучил людей. Надеюсь, что в работе выявятся качества и способности каждого из них, но уже имеются разногласия кое с кем.

— А с кем персонально? И в чем суть разногласий?

— Я заметил, что ты уже беседовал с Дублиным, и он, наверное, тебя информировал обо всем…

— Мне известно о ваших спорах. Я хочу основательно разобраться, в чем тут дело… Я знаю, что в обкоме очень надеялись на то, что ты наведешь должный порядок в районе. И вдруг… — Карасик запнулся.

Как дать понять Мегудину, что в обкоме крайне недовольны положением дел в районе, и в частности тем, что он не сумел сплотить районные партийные организации для выполнения плана хлебозаготовок.

Опережая мысли Карасика, Мегудин сказал:

— Все наши силы были направлены на то, чтобы укрепить колхозы и выполнить все народнохозяйственные планы… Для этой цели был мобилизован весь партийный актив. Послали коммунистов в колхозы, чтобы на месте оказать им помощь. А Дублин все время саботирует эти мероприятия, беспрерывно ездит в область, неизвестно к кому и зачем… Он считает, что его функция — давать директивы и требовать их выполнения. Чтобы отличиться, он выдвинул встречный план хлебосдачи, в то время как основной еще не выполнили, ибо хлеба в большинстве колхозов нет.

Мегудин говорил взволнованно, страстно, с душой, пытливо заглядывая в глаза Карасика — понимает ли тот его?

Карасик слушал внимательно, хитровато улыбаясь, потом спросил:

— А ты уверен, что в некоторых колхозах не утаивают хлеб, не стараются поменьше продать государству и побольше себе оставить?

— Возможно, — согласился Мегудин. — Но это проверить трудно, потому что я не знаю, каков в действительности был урожай в колхозах. Меня же тут не было. Но то, что некоторые председатели колхозов не хотят отдавать свои семенные фонды, заботясь о будущем урожае, — трудно их осудить за это.

— Возможно, — заметил Карасик, — но порой это только отговорка, чтобы не продавать хлеб государству.

Слова Карасика покоробили Мегудина, но он спокойно сказал:

— Знаешь что, давай поедем в район, поговоришь с председателями, с народом и сам удостоверишься, какое там положение.

— Хорошо, давай, — согласился Карасик.

5

Прочитав выводы обследования по материалам Дублина, Самарин вызвал Карасика и с недоверием спросил:

— Вы, значит, отвергаете обвинения против Мегудина?

— Да, отвергаю как клеветнические измышления.

— Вы в этом уверены?

— Уверен, абсолютно уверен. Я Мегудина знаю как честного человека и отменного работника, он пользовался в районе, где мы работали, непререкаемым авторитетом директора передовой МТС. Но Дублин почему-то пристрастен к нему… Вот вам пример: Дублин пишет, что Мегудин якшался с бывшим полицаем, а этот «полицай» оказался партизанским разведчиком…

— Насчет этого мы разберемся… Это не главное. Главное обвинение — срыв хлебозаготовок, а здесь действиям Мегудина вы в своих выводах не дали политической оценки.

— Я был в колхозах района, много занимался данным вопросом, беседовал с председателями колхозов, с колхозниками. Хлеба в районе действительно нет, — настаивал Карасик.

— Как — хлеба нет?! — вспылил Самарин. — Почему же они выдвинули встречный план? Они даже основного плана до сих пор не выполнили.

— Встречный план затеял Дублин…

— Не затеял, а проявил инициативу, — перебил его Самарин, — а колхозники дружно подхватили эту инициативу. Почему же Мегудин тормозит осуществление патриотического порыва масс?!

— Мне об этом неизвестно. Как я выяснил, Дублин объявил встречный план с карьеристскими целями… Он очень мало бывал в колхозах и не знает истинного положения дел.

— Как — не знает?! — раздраженно воскликнул Самарин. — Ведь он передает нам все сводки. Не может такого быть, чтобы председатель райисполкома не бывал в колхозах и не знал, что там делается.

Зазвонил телефон. Кто-то, видимо, сообщил Самарину нечто приятное. Лицо его засияло, глаза заблестели. Положив трубку, он снова стал суровым и продолжал:

— Передайте от моего имени телефонограмму Мегудину, что мы предлагаем ему в течение пяти дней закончить выполнение плана хлебозаготовок и явиться в обком.

…Снова были отправлены уполномоченные по колхозам. Заметно увеличился поток хлеба, но план так и не удалось выполнить.

На пятый день, как было указано в телефонограмме, Мегудин явился в обком.

— Ну, как у вас дела? — требовательно спросил Самарин.

— Колхозы района немного укрепились, улучшилась обработка полей, подготовлены высококачественные семена, — доложил Мегудин.

— Это все хорошо, но план, план хлебозаготовок нас в первую очередь интересует… Вы получили телефонограмму обкома?

— Получил, — подтвердил Мегудин. — Мы приняли все меры и сколько можно было сдали зерна.

— Почему «сколько можно было», а не сколько нужно было? Что за фокусы вы проделываете у себя в районе? Почему не выполнили план хлебозаготовок? До каких пор из-за вас область будет отставать?

— Все, что можно было, продали государству. Хлебных резервов в районе больше нет, — ответил Мегудин.

— Что значит нет? Куда девался хлеб?

— Повторяю: сколько можно было, сдали… Согласитесь, что оставить колхозы без семенных фондов нельзя. При таком положении мы в будущем году не сможем сдать даже столько хлеба, сколько сдали в этом году.

— Что будет в будущем году, посмотрим. Об этом есть еще время подумать. Надо выполнить план сейчас, сейчас! Вы понимаете или нет?! За создавшееся положение в районе вы ответите… Вместо того чтобы мобилизовать людей на выполнение своих обязательств перед государством, вы их демобилизуете.

— Да, я считаю, что семенные фонды отдавать нельзя. Надо сейчас думать о завтрашнем дне, — решительно сказал Мегудин.

— Вы еще упрямитесь? Хотите доказать свою правоту?.. За такие дела, которые вы совершили, знаете что полагается?..

— Что такого я сделал? — с недоумением спросил Мегудин.

— А какой проступок может быть более тяжким, чем срыв хлебозаготовок? Мы вам верили, ожидали, что наведете порядок, а вы так подвели… За ваши действия вы ответите, и серьезно ответите. Даю вам еще несколько дней, и чтобы план был выполнен.

…Не зная покоя, Мегудин метался, искал выхода из создавшегося положения — как выполнить план и сохранить семенные фонды.

Он созвал совещание членов бюро райкома вместе с председателями колхозов, но выхода найти не смогли. Все ходатайства Мегудина о снижении плана натыкались на заявления Дублина о том, что под видом сохранения семенных фондов в колхозах района утаивается хлеб.

После очередного предупреждения Мегудина вызвали на бюро обкома. Под давлением нескольких членов бюро, введенных в заблуждение Дублиным, его исключили из партии.

Домой Мегудин вернулся потрясенный случившимся. По его лицу Лиза поняла, что произошло что-то невероятное, но спросить, что произошло, не решалась, а он молчал. Назавтра чуть свет Мегудин встал с постели и куда-то ушел.

Домой он пришел вечером, поел и сел писать письмо. Писал быстро, нервно, до поздней ночи. Рано утром опять ушел и вернулся поздно вечером, опять очень расстроенным. Лицо его осунулось, почернело. Так прошло несколько мучительных дней.

— Что с тобой, Илюша? На тебе лица нет. Почему ты мне ничего не рассказываешь? Что с тобой происходит?..

— Мне нечего рассказывать.

— Но я же вижу — что-то стряслось… Почему ты скрываешь от меня?

Мегудин упорно молчал.

Назавтра Илья ушел и тут же вернулся. С тех пор как Лиза его знает, она не помнит, чтобы он когда-нибудь возвращался домой среди бела дня и никуда потом не торопился. На следующий день он вовсе на работу не вышел. Такого еще не бывало.

— В конце концов ты скажешь, что с тобой? — не выдержала Лиза.

Илья молчал.

Расстроенная, Лиза пошла в райком узнать, что случилось. Там ей коротко и ясно ответили:

— Мегудин у нас уже не работает.

— Почему? — дрожащим голосом спросила она. — Что случилось?

— Разве вы не знаете, что он исключен из партии… — не поднимая глаз, ответила секретарша.

Лизу будто кипятком ошпарили.

— За что? — с болью спросила она. — За что?..

— Он вам сам расскажет.

Не чувствуя под собой ног, Лиза побежала домой. Дома она Илью уже не застала.

Только теперь Мегудин почувствовал, какое тяжкое наказание для человека, привыкшего изо дня в день трудиться, — безделье, но еще страшнее быть несправедливо наказанным. С первой минуты, когда Мегудину вручили постановление об исключении из партии, ему показалось, что земля уходит из-под ног. И до сих пор все еще кажется, что он теряет опору и падает в пропасть.

Всю жизнь он уверенно ходил по земле, а теперь… теряет почву под ногами. Как же ему жить без земли, если он, словно корень, крепко врос в нее? В душевном смятении Мегудин бродил и бродил по улице, а когда почувствовал усталость, повернул домой и тут встретил Лизу.

Она искала его. Ей хотелось успокоить его, приободрить. Но пока Лиза решила молчать и, когда их взгляды встретились, проглотив навернувшиеся слезы, только спросила:

— Где ты был?

— Нигде. Просто прогулялся немного.

— Ну, пойдем в дом, Илюша, поешь, отдохнешь, — ласково сказала Лиза, взяв его за руку.

— Я не голоден… Оставь меня в покое, — ответил он возбужденно.

Постояв с минуту в раздумье, он вошел в дом, сел у окна и, облокотившись на руку, уставился куда-то вдаль.

Лиза подсела к нему. «Не падай духом, Илюша, ты свое докажешь», — хотела она ему сказать, но вспомнила, что он не любит утешительных слов, и, чтобы отвлечь его от тяжелых дум, молвила:

— Знаешь, Илюша, что я тебе хочу предложить? Может быть, мы хоть раз в жизни разрешим себе поехать куда-нибудь отдохнуть…

— Зачем мне этот отдых, разве я устал? Ведь столько работы сейчас… Куда ты хочешь поехать?

— Давай поедем к твоим родителям, ты ведь их давно не видел.

— Да, к родителям надо было бы поехать, но не сейчас…

Лиза поняла, что он не хочет огорчать их тем, что случилось с ним.

Илья прочитал то, что написал вчера, вложил листок в конверт.

— Посылаешь это в Москву?

— Да.

— Очень хорошо, там разберутся. Но все же у меня не укладывается в голове, как могло такое произойти. Не знают они тебя, что ли?..

— Хватит, Лиза, говорить об этом. Запакуй вещи, и поедем в Курман. Ни одного лишнего часа не хочу здесь оставаться.

— А в Курмане что ты будешь делать?

— Буду работать. Какую работу мне дадут, я выполню.

— А зачем тебе ехать в Курман? Там, наверное, тоже знают…

— Ну и что, если знают?

— Неудобно… Ведь знают, кем ты был, и вдруг…

— Я не стыжусь никакой работы, — повторил Илья. — Я могу со спокойной совестью смотреть всем в глаза, я никакого преступления не совершил. И именно там, где меня знают, мне легче будет пережить это недоразумение… Но хватит об этом. Мы выйдем на дорогу — может быть, попадется машина или подвода — и как-нибудь доберемся…

6

Лиза быстро собрала необходимые вещи. Их трудно было вместить в рюкзак и чемодан, пришлось связать еще узел. Кое-как упаковавшись, они на рассвете вышли на дорогу и на попутной подводе уехали. Потом подвернулась машина, на которой они добрались до Курмана. Лиза с ребенком заехала к своей матери, а Илья отправился в райком, который был для него родным домом. Все его думы, все чаяния были связаны с райкомом. Сюда он приходил советоваться, сюда обращался за помощью, когда ему трудно было. Сердце его дрогнуло, когда он вспомнил, что теперь тут чужой.

«Нет, этого не может быть», — отогнал он от себя эту мысль.

Мегудин был уверен, что Любецкий и другие товарищи из райкома наверняка уже знают обо всем, что с ним произошло, и, хоть себя ни в чем виноватым не чувствовал, все же ему трудно было показаться им на глаза. Преодолев неприятное ощущение, он направился прямо в кабинет секретаря райкома.

В это время Любецкий приоткрыл дверь и лицом к лицу столкнулся с Мегудиным.

— А, Илюша… Заходи… Расскажи, что у тебя…

— Вы же, наверно, все знаете… Вот я и вернулся домой…

— Хорошо сделал…

Любецкому хотелось услышать от него поподробней, что с ним произошло, и он ждал, когда Мегудин заговорит об этом. Но тот молчал.

— Да, бывает, все в жизни бывает… — сочувственно сказал Любецкий. — Путь наш трудный, неизведанный. Иногда ошибаемся… — Он хотел сказать «спотыкаемся», но не сказал.

— Мне кажется, что я прав… Надеюсь, что в ЦК разберутся…

— Не сомневаюсь, что все будет хорошо, — подбодрил Любецкий.

— Я вернулся сюда… Надеюсь, что здесь обо мне никто плохого не думает.

— Да, да, никто ничего плохого не скажет.

— Видите, нашлись такие…

— Обычно, когда решается судьба коммуниста, запрашивают характеристику с прежней работы, но ни у меня, ни у кого из работников райкома ничего не спрашивали, — сказал Любецкий. — Ты написал в ЦК?

— Конечно, написал. Надеюсь, что там разберутся… Но пока я хочу работать. Болтаться без дела я не могу.

— Какую работу ты хотел бы? Район ты наш знаешь, так скажи, куда тебя послать?

— Мне все равно. Никакая работа мне не страшна.

— Но все же?

— Давай самую трудную. Мне хочется с головой окунуться в работу, напрячь все силы, тогда легче станет на душе.

— Что значит самую трудную? Насколько я помню, легкой работой ты никогда не занимался.

— Дайте мне самый отсталый колхоз. Мне же нужно заново держать экзамен перед партией.

— Ты, кажется, не раз блестяще выдерживал экзамен на все, что требуется от хорошего, преданного работника и замечательного землероба.

Любецкий подождал немного, может, Мегудин сам подскажет, какой из отсталых колхозов района он хочет взять. Подумал о колхозе в Петровке, но сам предлагать его не стал.

Мегудин, словно читая мысли Любецкого, спросил:

— А что слышно о Петровском колхозе?

— Мы всё еще возимся с ним и не знаем, что делать. Положение в этом колхозе не улучшилось. Если помнишь, когда ты еще работал здесь, не раз ставился вопрос о нем. Меры, которые мы приняли, результатов не дали. Урожай там все еще мизерный. Хозяйство не оправдывает себя. Люди получают за свой труд очень мало. Поэтому они не заинтересованы в работе… Что же делать?.. Надо, конечно, туда послать сильного руководителя, способного установить дисциплину и навести порядок в хозяйстве, — пояснил Любецкий. — Нашелся бы такой человек, может быть, нам удалось бы достать для них немного кредитов.

— А разве колхоз кредитоспособен?

— Я думаю, что нет. Но это неважно… Надеюсь, нам удастся сделать для них исключение.

— Представим себе, что это вам удастся, но что делать с этими кредитами?

— Хороший руководитель найдет, как их использовать, чтобы поправить дела…

— Чтобы поднять колхоз, нужны более существенные меры, чем кредиты.

— Какие? Ну, скажи — какие?

— Тягловой силы, насколько я знаю, там почти нет. Трудоспособных людей недостаточно, земля малопродуктивная. Если даже с помощью кредитов увеличите посевную площадь и немного поднимете урожайность, это еще не выход из положения.

Мегудина вдруг осенила мысль, но высказать ее, пока не продумал как следует, он не решился.

— В чем же выход? — полюбопытствовал Любецкий.

— Выход можно найти, надо только пошевелить мозгами и трудностей не бояться, — ответил Мегудин.

«Неужели он решил рискнуть и взяться за этот отсталый колхоз? Ведь будучи председателем райисполкома, он много занимался им и существенных результатов не добился», — подумал Любецкий. Казалось бы, в теперешних обстоятельствах Мегудину не стоило рисковать, но отговаривать его не стал.

— Все-таки как наладить дела в Петровском колхозе? — снова заговорил Любецкий.

— Я подумаю, — неопределенно сказал Мегудин.

— Может быть, возьмешься за это дело?

— Посмотрю… Отвечу через несколько дней…

— Хорошенько подумай, не отчаивайся. Работа, пока в ЦК разберутся с заявлением, для тебя всегда найдется, — сказал Любецкий, провожая Мегудина.

Из райкома Илья Абрамович вышел ободренным. Ему хотелось как можно скорее своими глазами посмотреть Петровский колхоз.

Перейдя железнодорожную линию, недалеко от станции, где начинается Петровка, он вдруг увидел ларек с вывеской, на которой была изображена огромная кисть винограда и надпись: «Вина Петровского колхоза».

«Раз продают вино, значит, восстановлен виноградник, — подумал он. — Если так, то положение, возможно, не такое уж безнадежное».

Увидев возле ларька человека, продавец гостеприимно пригласил:

— Заходите! Заходите, пожалуйста!

Войдя в ларек, Мегудин обвел глазами пустое, неуютное помещение, где, кроме бочонка вина, небольших кучек яблок и помидоров, ничего не было. Продавец, который рад был каждому посетителю, не отступал от Мегудина:

— Сколько налить?.. Если не ошибаюсь, вы товарищ Мегудин?

— Да, это я.

— Тогда непременно хочу вас угостить нашим вином. Прима!

— Спасибо. Лучше расскажите, как живете?.. Что слышно у вас в колхозе?

Продавец принес на столик два стакана вина.

— Большое спасибо… Скажите, какую площадь занимает ваш виноградник и какой урожай вы собрали с него?

— Не знаю, вина немного есть, вот и продаем… Сейчас должен прийти председатель, вы с ним поговорите. Сегодня или завтра он уезжает. Пока давайте выпьем за ваше здоровье. Эх, — махнул рукой продавец, — кто у нас будет держаться…

— Значит, вино из вашего винограда?

— Конечно, из нашего.

— Выходит, что можно у вас собирать урожай?

— До войны тут был настоящий председатель. Человек с головой, понимал толк в хозяйстве. Тогда хорошо обрабатывали землю и посадили тридцать гектаров винограда. Колхоз начал богатеть, люди стали на ноги. За время войны виноградник одичал и перестал плодоносить. С большим трудом восстановили один гектар плантации и собрали небольшой урожай. Председатель велел сделать вино и продать, чтобы выручить немного денег на расходы.

— И как же торгуется?

— Мало, очень мало покупателей. У кого денег нет, а у кого — свое вино. Больше всего забегают к нам приезжие.

— Зачем же вам этот ларек?

— Приходят сюда и погулять… — усмехнулся продавец. — Ведь можно с ума сойти в этой дыре.

— Разве нечего делать? Почему вам не взяться за те тридцать гектаров виноградника, тогда бы вы могли открыть винный павильон в городе и столько денег выручили бы, что хватило бы и колхозу, и людям.

— Кто возьмется за такое дело? С большим трудом обрабатывают один гектар… Говорить легко…

— Мне кажется, если бы такой человек, как вы, например, взялся за виноградник, был бы толк и для вас, и для колхоза. Разве вам не надоело стоять здесь целыми днями и ждать, пока появится охотник выпить стакан вина?

— Давайте не будем говорить об этом, лучше выпьем, — предложил продавец.

— В другой раз. Я очень спешу… — Мегудин постарался увильнуть от назойливого продавца.

7

От винного ларька Мегудин направился было на колхозный двор, решил посмотреть, что делается там. Но, вспомнив, что Лиза с нетерпением ждет его, он забежал домой, рассказал о разговоре с Любецким, быстро поел и зашагал на колхозный двор, а оттуда в правление.

Вечерело. В небольшой тесной деревенской избе было душно, накурено. Из-за дыма еле видны были люди, которые сидели тут и о чем-то неторопливо беседовали.

Мегудин, войдя, поздоровался. Человек с темно-серой косматой бородой, сидевший поближе к двери, поднялся и подал ему стул:

— Садитесь, товарищ.

— Как вам живется? — спросил Мегудин после короткого молчания.

— Как червям в хрене, — пошутил кто-то.

— Почему так?

— А вы разве не знаете? — отозвался человек, сидевший недалеко от двери. — Извините, товарищ, как ваша фамилия? Где-то я вас видел.

— Может быть, новый председатель? — раздался сиплый голос из другого угла.

— А разве у вас нет председателя? Я хочу его видеть, — сказал Мегудин.

— Ушел куда-то, наверное, скоро придет. Завтра он уезжает.

— Если бы вы только знали, сколько председателей у нас перебывало, — продолжал человек с сиплым голосом. — Один приехал к нам из города в фетровой шляпе, с толстым, как у министра, портфелем. Созвал собрание, наобещал золотые горы и через месяц еле ноги уволок отсюда… Другого болтуна и бездельника выгнали, третий сам отказался, а последний нашел себе хорошее занятие — открыл винный ларек и вместе с продавцом выпивает.

…Мегудин долго беседовал с людьми, знакомился с положением дел в колхозе. Когда он поздно вечером ушел, разгорелся сильный спор, кто он, этот пришелец, — новый председатель колхоза или просто человек, прибывший сюда по какому-то делу. Сдержанность и необычайная осторожность, с которой он произносил каждое слово, насторожили всех присутствующих, вызвали самые различные предположения. Некоторые считали, что человек просто хочет найти здесь приют, ибо ему некуда деться; другие, наоборот, полагали, что это хороший признак: мало говорит — значит, много делает.

Когда все собрались уходить, мужчина, сидевший у двери, спросил:

— А вы знаете, кто этот человек? Мегудин! Неужели вы его не узнали? Это бывший председатель нашего райисполкома!

— Чего ради он завернет сюда? Что ему тут делать? Может, в гости приехал… — отозвался кто-то.

— А я вам говорю, что это он. Точно он, — твердил сидящий У двери.

— Не может быть, чтобы человек с такими заслугами приехал к нам в колхоз, — послышался голос из другого угла.

Назавтра чуть свет, еще до того, как люди вышли на работу, Мегудин успел побывать на колхозном дворе, в полуразрушенном хлеву, где стояло несколько коров и было с десяток свиней. Оттуда пошел в поле, осмотрел запущенный, одичавший виноградник, а затем направился в правление колхоза к счетоводу.

Счетовод — высокий, с длинной тонкой шеей, в очках, из-за которых смотрели грустные глаза, — на вопросы Мегудина отвечал коротко, называя только цифры. Насчет возможности получить кредиты в банке он сказал:

— Колхоз должен государству больше, чем стоит все его достояние. Поэтому вы должны понять, что мы не кредитоспособны.

Мегудин никогда не искал спасения в кредитах, не хотел залезать в долги, но ответ счетовода его сильно расстроил.

«Когда доходишь до крайности и нет другого выхода, то можно все же взять краткосрочный заем, но и это исключено», — подумал он.

— Ну, а из колхозной продукции можно что-то реализовать? — спросил он.

— То, что можно было, мы уже реализовали.

— На трудодни всё поделили?

— Нечего было делить. Даже не хватило с государством рассчитаться. Осталось только немного лука, который надо будет раздать колхозникам.

— Лук? А сколько лука? — спросил Мегудин.

— Приблизительно две тонны.

— Две тонны… А качество его? Можно ли его продать?

— Наверно, можно, но товар-то грошовый…

— Почему? Почем сейчас лук?

— Точно не знаю, но, кажется, в цене…

Мегудин прикинул, сколько денег можно выручить за лук, и сказал:

— Я думаю, что колхозникам надо выдать столько лука, сколько им нужно для личного потребления, а остальной продать… Зачем каждому таскаться на рынок… Но скажите точно, сколько лука имеется и что еще можно продать?

Счетовод долго рылся в бумагах, но найти нужные сведения так и не мог.

8

Собрание было непродолжительным. После того как Мегудина избрали председателем Петровского колхоза, он сказал:

— Ну, значит, начнем работать!

— Мы работаем все время. Главное, чтобы толк был! — раздались голоса.

— Как работать будем, такой толк и будет, — ответил Мегудин. — Будем хорошо работать — будем хорошо жить. Земля дает столько, сколько ей дают.

Этими словами Мегудин закончил собрание и объявил, что завтра в шесть утра все как один должны выйти на работу согласно нарядам, которые составил бригадир.

Собрание закончилось, но народ не расходился. Каждый хотел поближе познакомиться с Мегудиным, поговорить с ним, посоветоваться.

На следующий день рано утром люди вышли на поле, а новый председатель колхоза давно был уже на ногах. До заседания правления, которое назначено было на девять утра, Мегудин побывал во всех местах, где вчера не успел побывать. Посмотрел, что делается в амбаре, подготовлен ли корм скоту, в каком состоянии находится инвентарь на хозяйственном дворе.

Издали он видел, как аккуратно и вовремя все вышли на работу. Кто-то из людей, которые пришли пораньше, увидав его, сказал:

— Посмотрите-ка, вон наш новый председатель. Так рано, а он уже суетится.

Мегудин пришел в правление за полчаса до начала заседания. Когда счетовод подсчитал, сколько лука имеется, Мегудин повеселел. «Больше двух тонн, — решил он, — это уже стоящее дело, хоть будет, как говорят, с чего начать».

— Может быть, еще что-нибудь найдется? — спросил Мегудин.

— Немного вина, кажется, еще осталось, если не успели продать.

— Можете ли дать мне сведения, сколько денег выручал ларек в день и сколько вина выпивали без денег?

— Таких сведений у меня нет, — усмехнулся счетовод. — Я думаю, что больше пили без денег. А сколько выручали в день, я посмотрю в ведомости.

Один за другим заходили члены правления.

— Прежде всего давайте поговорим о работе, которая предстоит нам на ближайшее время, — сказал Мегудин. — Как вы думаете, товарищи, с чего нужно начать?

Члены правления переглянулись, как бы выжидая, кто первый начнет говорить.

— Что вы скажете по этому вопросу? — обратился Мегудин к невысокому коренастому мужчине в солдатской гимнастерке с медалью «За боевые заслуги». — Как ваша фамилия?

— Галыга… Что я могу сказать? Мы работали как могли… Видите, что у нас получилось… Может, вы нам подскажете, как улучшить дела в нашем колхозе.

— Но вы-то лучше меня знаете, в чем нуждается ваш колхоз, — заметил Мегудин. — Вы, кажется, были бригадиром виноградной бригады? Я вас разыскивал вчера и сегодня, хотел поговорить с вами о винограднике.

— Я уже говорил, что прежде всего надо освободить виноградник от свинороя. А это потребует много сил и средств.

— А своими силами мы сможем восстановить его?

Галыга пожал плечами.

— Не знаю… Не уверен…

— А вы что думаете об этом? — обратился Мегудин к сидящему рядом широкоплечему крепышу со скуластым обветренным лицом. — Вы, кажется, тоже опытный виноградарь? Говорят, что до войны вы тут снимали большие урожаи…

— Тогда колхоз был не такой… и руководитель был толковый. Люди работали с охотой и хорошо получали за свой труд.

— Надо и сейчас работать как следует, тогда хорошо будете получать.

— Разве мы плохо работаем? — вмешался Галыга. — А толк-то какой?.. Получать нечего.

— А если мы за удаление свинороя заплатим наличными? — спросил Мегудин.

— Наличными?! — послышались голоса.

— Деньги прямо на бочку, — заявил Мегудин.

— А откуда возьмете?

— Надо будет раздобыть… Когда речь идет о таком важном деле, как восстановление виноградника, который через год все расходы возместит с лихвой, надо любой ценой деньги достать! — решительно заявил Мегудин.

— А что сделаешь, если руки коротки и не могут дотянуться до кассы, где лежат денежки? — вмешался счетовод. — То, что вы предлагаете, давно следовало бы сделать и не допускать, чтобы такой виноградник одичал. Не надо было транжирить кредиты по пустякам, пустить их в первую очередь на восстановление виноградника.

— А где ты был? Почему давал транжирить деньги? — послышались голоса.

— Я говорил… Меня не слушали, — оправдывался счетовод.

— Как только люди узнают, что пахнет деньгами, появится охота к работе, — сказал Галыга. — Но нужно не только обещать, но и платить.

— Наличными будем платить за каждый центнер выкорчеванного свинороя… Сколько заработал, столько и получай! — заверил Мегудин.

— Тогда дело будет! — послышались голоса. — И только наличными!

Мегудин не сразу раскрыл секрет, откуда он думает добыть средства. Ему хотелось, чтобы члены правления вместе с ним думали, заботились, как поднять это разрушенное хозяйство. После короткого молчания он сказал:

— Один виноградник не даст столько средств, сколько нам необходимо, тем более что они срочно нужны… Есть еще одна возможность…

Передохнув немного, Мегудин посмотрел на присутствующих, не придет ли на ум кому-то из них что-либо дельное, но все ждали, что он скажет.

— Овощи! Вот что может дать нам средства, чтобы быстро стать на ноги.

— Овощи? — удивленно переспросил Галыга.

— Да, овощи, — повторил Мегудин. — Это еще не основной ключ к кладу земли, но с этого, по-моему, надо начать. Почему именно с овощей, вернее, с ранних овощей надо начать? А потому, что ранние овощи и вообще овощи могут дать нам быструю и ощутимую помощь для роста всех остальных отраслей нашего хозяйства. Ранние овощи в наших климатических условиях уже в марте — апреле могут дать доход, да еще какой! Мы вывезем на рынок зеленый лук, редиску, свеклу, и у нас сразу появится живая копейка. Вот почему мы должны начать именно с этого…

— Если бы сделать парники, мы могли бы и зимой иметь зелень и овощи, — сказала пожилая женщина в ватнике.

Мегудин вспомнил, что вчера он беседовал с ней и она отвечала на его вопросы о имеющемся колхозном огородике, где сажали овощи.

— Вы правы, товарищ Коробицина, — кажется, так ваша фамилия?.. Я об этом тоже думал, но, чтобы соорудить парники, нужны рамы, стекло, мастера, а средств нет. Разве только своими силами сделать все… Об этом надо подумать, так как распыляться сейчас нельзя. Нам надо решить вопрос о создании большого овощного поля в десять — пятнадцать гектаров и вывезти туда все наши удобрения.

— Ого! Десять — пятнадцать гектаров! Мы еле одолели полгектара, — отозвалась Коробицина.

— Все удобрения вывезти? — переспросил Галыга. — Весь творог в один вареник?

— Да, все удобрения, — повторил Мегудин. — Пока только овощи могут нас спасти, поставить на ноги. Полгектара для нашего колхоза — это же на один зуб. Даже для себя не хватит, а мы должны создать средства, чтобы поднять все хозяйство.

— Овощи — помидоры, огурцы, редиска, морковь — все это требует воды. Без воды вся наша работа пойдет насмарку, — сказал Кузьменко. — Где вы возьмете воду, чтобы полить такую площадь? Надеяться на бога, что будут дожди?

— Вода будет. Мы построим скважину, пока хоть одну, — объяснил Мегудин.

— А деньги? Деньги где возьмете? — подскочил счетовод. — Ломаного гроша нет у нас, а вы хотите большое поле овощами засадить, скважину строить, выдавать авансы за выкорчевывание свинороя. Скажите, пожалуйста, на что вы рассчитываете? На нашу бедность?

Мегудину показалось, что огонек, который зажегся в глазах у членов правления, сейчас погаснет. Они перестанут верить в то, о чем он говорил, и потеряют надежду, что это выполнимо.

— Средства мы найдем, — заверил он их. — Они, конечно, сами по себе не придут, но мы их изыщем. Если будем работать с головой и не жалеть сил, то добьемся всего!

После заседания правления Мегудин попросил заведующего овощехранилищем Федосея Машкина взвесить лук, хорошо перебрать его, запаковать — подготовить, чтобы вывезти на рынок.

Федосей и несколько женщин, которые пришли ему на помощь, быстро справились с этой работой.

— Молодец, Федосей Нестерович, — похвалил Мегудин. — Взвесили лук? Сколько мы имеем?

— Две тонны и восемьдесят килограммов.

— А сколько должно быть? — спросил Мегудин счетовода.

— Должно быть больше. Немного, наверно, усохло. В основном счет сходится.

— Надо отправить пару подвод в дорогу.

— Кто поедет? — спросил Федосей Нестерович.

— Вы поедете, Коробицина и Серов. Втроем управитесь?

— Думаю, что да.

— Ну, поезжайте. Торгуйте; сколько выручите, будет хорошо, только не торопитесь. Если нужно будет задержаться на денек, не страшно, — напутствовал Мегудин. — Только смотрите за подводами, лошадьми и будьте осторожны с деньгами.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, — заверил Федосей Нестерович.

Отправив подводы, Мегудин пошел на виноградник посмотреть, что там делается.

Работа здесь была на полном ходу. Он прошелся по участку, уже очищенному от свинороя, и, заметив бесплодные лозы, оставшиеся на некоторых кустах, обратил внимание Кузьменко на них.

— Мы их удалим, — оправдывался Кузьменко.

— А почему валите свинорой в одну кучу? — спросил Мегудин. — Как мы определим, кому какой аванс выдать? Ведь платить будем по выработке… Кто постарается и больше работы сделает, тот и больший аванс получит… Каждую кучку свинороя взвесим и платить будем за килограммы.

— Как за пряники, — пошутил Кузьменко.

— Дороже пряников, — в тон ему ответил Мегудин и последовал за Кузьменко дальше по винограднику.

Когда они отошли немного от участка, где виноградари выкорчевывали свинорой и вырезали сухую лозу, подбежал Федор Коломин — высокий здоровенный парень с темными усиками — и сказал:

— Слыхали, будут платить наличными!

— Держи карман шире, фигу с маком получишь… Наличные и курам на насестах снились… А когда на рассвете петухи запоют, что авансы дают… Бегите скорее, а то опоздаете, — смеялись колхозники.

И хотя никому не верилось, что будут платить наличными, каждый начал откладывать свою кучку свинороя отдельно. Первую порцию отложил Филат Мякота и оценил ее в целковый. Вторую порцию положил Микола Пупыта и оценил в целковый с полтинником. А инвалид Захар Гричук так ловко выкорчевывал своей единственной рукой свинорой, что никто за ним не поспевал. О нем шла молва, что он работает за троих, и его прозвали «Захар с тремя руками». Его кучу свинороя знатоки оценили в три рубля с гаком.

— Разбогатеешь, Захар, — пошутил Филат Мякота.

— Кто не работает, тот не ест, — с достоинством ответил Захар. — Когда лень, все идет через пень…

Слова Захара заставили виноградарей усерднее взяться за работу.

Кузьменко вернулся на виноградник, а Мегудин отправился осматривать участок, предназначенный под овощи. Он прошел его вдоль и поперек и пришел к выводу, что тут рельеф местности не подходит под овощи, надо подыскать более подходящее место для них. Мегудин повернул к лощине, о которой старожилы рассказывали, что там когда-то был колодец помещика Люстиха, хотел посмотреть, сохранился ли какой-нибудь след от этого колодца и можно ли будет на его месте пробурить скважину. Но никаких следов колодца не обнаружил. Осмотрел еще несколько низин, где весною дольше задерживается влага и ранняя зелень может некоторое время расти без полива, но окончательного решения пока не принял.

На виноградник он вернулся, когда начало садиться солнце.

— Ну, работа, я вижу, продвигается? — обрадовался он, увидев новые очищенные от свинороя участки.

— Все идет хорошо, — отозвался Кузьменко.

Мегудин еще раз прошелся по обработанным участкам и кое-где заметил оставшиеся корни свинороя и неудаленную сухую лозу. Но, прежде чем успел обратить на это внимание бригадира, Кузьменко заговорил сам:

— Все так быстро работают, что я не успеваю за ними. Не беспокойтесь, мы всё подчистим и подберем.

…Когда Мегудин, усталый, вернулся в правление, он застал там людей, отвозивших лук на рынок.

— Товар весь продан, — сообщил Федосей Нестерович.

— Ждем вас, чтобы отчитаться, — добавила Коробицина.

Мегудин сел у стола. Серов и Федосей Нестерович сказали, сколько луку и по какой цене продали. Коробицина пересчитала деньги и передала Мегудину.

— Заприходуйте их, — велел Мегудин счетоводу и передал ему выручку. — Сейчас бригадир принесет сведения, сколько свинороя выкорчевали, а завтра будем платить аванс.

— Почему только виноградарям? — пытался возражать счетовод. — Ведь лук принадлежит всем.

— Но для всех пока не хватит денег, а виноградник нужно срочно восстановить, иначе урожая не будет, — пояснил Мегудин. — Потом всем будем выдавать авансы.

— А если отдать эти деньги виноградарям осенью, а пока приступить к бурению скважины? — предложил счетовод.

— Нет, этого делать нельзя, — возразил Мегудин. — Мы обещали выдать аванс — значит, выдадим. А что касается скважины, то надо раньше посоветоваться со специалистом, в каком месте бурить ее, тогда мы определим, где будем сажать овощи. Где вода — там и участки овощей. Туда и начнем вывозить удобрения.

— Все-таки объясните мне, пожалуйста, из каких источников вы добудете средства? Деньги ведь не растут, как трава в поле, — спросил дотошный счетовод.

— Достанем, — заверил Мегудин. — Не легко, конечно, но достанем. Мы сделаем так, как поступают хозяева, когда хотят что-то приобрести. Будем собирать копейку к копейке. Из копеек получаются рубли, десятки и сотни рублей…

— С такими мизерными деньгами нельзя приступить к бурению скважины, — настаивал на своем счетовод. — Разве кроме скважины у нас не будет расходов?

— Изыщем средства и на другое, — продолжал заверять Мегудин. — Мы откормим свиней… Материалы для скважины будем приобретать постепенно. Сперва купим трубы, насосы, а затем и другие части… Весною снимем урожай ранних овощей, заключим договор с предприятиями, доставим им овощи, они дадут нам необходимые материалы для скважины.

На следующий день утром, когда люди по нарядам шли на работу, на щите возле правления увидели объявление:

«Правление колхоза сообщает, что членам бригады виноградарей сегодня будет выдан аванс за очистку виноградника. Необходимо иметь записку бригадира о количестве удаленного свинороя по сегодняшний день. Правление».

Вечером, когда бригада виноградарей получила аванс, кто-то громко запел в честь этого события новую частушку:

Нам сегодня председатель

Выдает большой аванс.

Так давайте-ка, давайте

Спляшем и споем сейчас.

Найти подходящее место для бурения скважины оказалось нелегко. Надо было, чтобы источники воды залегали не так глубоко и чтобы рельеф вокруг был приспособлен для овощных культур. Приглашенный правлением бурильщик обнаружил несколько источников. Посоветовавшись с членами правления, Мегудин уже хотел на одном из них остановиться, но Андрей Серов, выросший здесь, по некоторым приметам, сохранившимся в памяти с детства, нашел место, где когда-то был колодец помещика Люстиха. Мегудин подумал: «А пожалуй, имеет смысл тут или поблизости бурить скважину». Хотя специалист считал, что источники воды здесь залегают глубже, чем те, которые он рекомендует, зато рельеф местности больше подходит для овощей, чем на других участках. Да и вероятнее всего наличие тут сильных источников: из них многие годы брали воду, поили огромные отары помещичьих овец.

В тот же день, как только окончательно решили, в каком месте разместить овощные культуры, Мегудин предложил звеньевой Коробициной вывезти весь навоз с фермы на этот участок, заблаговременно удобрить почву.

— Смотрите не откладывайте, надо заранее запастись высокосортными семенами с опытной станции, — напомнил Мегудин.

Подоспела пора сева. Мегудин прошел поле вдоль и поперек, посмотрел, как идет пахота, и предварительно наметил, где что сеять. Заметив на свежевспаханном поле огрехи, заваленные глыбами, он возмутился и, не ожидая, пока тракторист развернется и подъедет ближе, побежал ему навстречу:

— Эй ты, разбойник! Почему издеваешься над землей, которая кормит тебя? Ты понимаешь, что делаешь? Думаешь, меня обманываешь?! Себя и народ обманываешь! Пашем, сеем, ждем урожая, а из-за тебя вся работа пойдет насмарку…

Кузьменко, который возился на винограднике, услышав крик, поспешил к ним.

— Посмотри-ка, Гаврилыч, как пашут… Что можно ждать от такой работы?

Кузьменко толкнул ногой глыбу и хотел что-то сказать, но тракторист начал оправдываться:

— Разве я виноват, если земля такая… Дисковые бороны могли бы раздробить эти глыбы, но их же у нас нет…

— Ты еще оправдываешься!.. — рассердился Мегудин. — Царапаешь землю, а не пашешь! А ну, слезай, я сейчас тебе покажу, как надо пахать.

Тракторист нехотя соскочил с трактора, очистил лемех от приставшей стерни и хотел продолжать пахоту, но Мегудин остановил его:

— Подожди!..

Он взобрался на трактор, сделал несколько кругов и, остановившись, сказал:

— Ну, посмотри, есть ли у меня огрехи и такие глыбы, как у тебя?

Мегудин подождал, пока тракторист сядет за штурвал, и, когда тот отъехал, устало сказал Кузьменко:

— Видите, за ними надо смотреть и смотреть…

— Все равно ничто не поможет.

— Почему? Поможет, и еще как… Такую работу я не потерплю… Такая пахота — напрасный труд. Что может вырасти на плохо обработанной земле?.. Ведь виноградник рос на такой же земле… И овощи посадим в такую же землю, но хорошо обработанную. Увидите, какой будет урожай.

— Там почва получше. К тому же ее хорошо удобрили, — сказал Кузьменко.

— Так мы и эту землю хорошо обработаем и удобрим… Плохой земли нет, есть плохие хозяева.

— А как вы будете бороновать? Сами впряжетесь? — спросил Кузьменко.

— Все, что только возможно, надо использовать. Не забывайте, что на незаборонованных землях ветры иссушают последние капли влаги.

— Сил у нас пока мало, поэтому, возможно, следует обработать какое-то поле получше и показать всем, что дает хорошая работа, — предложил Кузьменко.

— Вот, вот, я тоже так думаю. Вы словно читаете мои мысли, — обрадовался Мегудин. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы взялись за это дело. Я давно думал предложить вам это, но все ждал, пока вы приведете в порядок виноградник, а теперь, когда работа там подходит к концу, мы можем поговорить об этом…

Я, приступив к работе, сделал основной упор на овощи и на виноградник, но это не значит, что забыл о зерновых… Хлеб — всему голова, основа сельского хозяйства. Сразу на нашей земле не удастся поднять урожайность зерновых. Но все, что можем, мы должны сделать сейчас. Создать образцовый клин, как вы предлагаете, — хорошее начало. Полеводческая бригада будет у нас одной из ведущих, основных и я хочу поставить вас во главе этой бригады.

— Меня? Почему меня?

— Говорят, вы когда-то руководили такой бригадой. У вас уже есть опыт, вы должны справиться. Всех людей из полеводческой бригады, которых мы временно послали на виноградник, вернем вам обратно. Работу, которая еще осталась там, закончит бригада Галыги.

Кузьменко выслушал Мегудина, подумал и сказал:

— Вы хотите взвалить на меня слишком тяжелый груз.

— Именно потому, что работа нелегкая, я остановился на вашей кандидатуре. Более подходящего человека пока не вижу. Надеюсь, что правление утвердит вас бригадиром…

Кузьменко отказывался, но в конце концов его на заседании правления уговорили, и он приступил к работе. Мегудин радовался, наблюдая, с каким рвением Кузьменко и его бригада работают на участке, выделенном под опытное поле. Они удалили все камни из почвы, разбили глыбы, пробороновали все поле вдоль и поперек. Но очищенный и хорошо обработанный участок надо было как следует удобрить и засеять чистосортными семенами, приспособленными к местным климатическим условиям. Мегудин поехал к Гиндину, который еще с довоенных лет славился как лучший семеновод во всей округе. Гиндин был человеком прижимистым, не любил посвящать других в свои дела, успехами не делился, чтоб никто не мог опередить его. Но по отношению к Мегудину проявил великодушие и обещал дать пуда два пшеницы из своих лучших сортов и посоветовал, на какую опытную станцию и к какому селекционеру обратиться за помощью.

Хитро улыбаясь, он спросил:

— Зачем вам чистосортные семена? На ваших запущенных землях сеять? Нет таких семян на свете, которые дали бы урожай на такой земле…

— Ну, а если мы ее хорошо обработаем, будет урожай?

— Думаю, что да.

— Мы хотим создать свое опытное поле.

— Опытное поле? Вот это уже дело! Этим стоит заняться. Интересно будет посмотреть, как пойдут ваши дела… Шутка ли, сколько лет безуспешно возятся с петровской землей, а вы хотите на ней посеять хлеб и доказать, на что вы способны… Ну, докажите, да поможет вам бог! Чем черт не шутит — может, получится. Работать вы умеете, со временем не считаетесь, и дело у вас пойдет.

Гиндин долго думал и в конце концов выполнил обещание, дал Мегудину два пуда лучшей своей пшеницы.

Когда Мегудин вернулся домой, Кузьменко по лицу председателя догадался, что он приехал не с пустыми руками.

— Достал, с трудом, но достал! — радостно воскликнул Мегудин. — Я достал, что надо. Прима, золото привез!

Не слезая с бедарки, он попросил Кузьменко подъехать с ним к опытному полю и посмотреть, что там делается. Когда они проезжали мимо разрушенного домика, что находился недалеко от колхозного двора, Кузьменко спросил:

— Вы помните, когда мы впервые собрались в правлении, Коробицина предложила сделать парники?

— Помню, конечно, помню.

Мегудин понял, что Кузьменко неспроста напомнил ему об этом.

— Ну, и что дальше? — спросил Мегудин. — Совсем неплохо иметь парники…

— Я думаю, мы их сумеем сделать… Я нашел столяров, и материал у нас тоже есть.

— А где вы нашли столяров?

— Оказывается, инвалид Захар — столяр. Его сынок Юрка тоже так работает рубанком, словно родился мастером. И Федосей Нестерович тоже, можно сказать, умеет столярничать. А что нам еще нужно? Если мы в этом домике поставим верстак, они сделают рамы, и к зиме у нас будет готова теплица.

— Приведи сюда столяров, я с ними потолкую.

Вскоре пришли Захар с сыном, Федосей Нестерович и еще какой-то старичок — с топорами, пилами, с рубанками и стамесками.

— Вот и мастера, — сказал Кузьменко.

— Мне и не снилось, что у нас такой клад! Ну что, сможете сделать такое чудо, чтобы среди зимы у нас были свежие огурцы? Дело-то простое… Можете смастерить рамы для парников? — спросил Мегудин.

— Инструменты у нас есть, материал тоже, мы можем сделать все, что захотите. Хоть царя нет, но если нужно, то и дворец можем построить, — сострил старичок.

— Я сейчас распоряжусь, чтобы привезли весь материал сюда, — заключил Мегудин.

— Материал хороший, сухой, что надо, — заметил Кузьменко.

…Назавтра, когда Мегудин подошел к домику, там уже кипела работа: пилили, рубили, стучали, строгали…

9

Наступили первые заморозки. Утренний иней оставил серебристые пятна на вспаханных полях, на перестоявших нескошенных травах; он предвещал скорый приход зимы. Откуда-то с моря подул, завыл холодный ветер, приглушавший грохот тракторов, работающих на поле, окрики погонщиков, которые бороновали его на лошадях.

Поглощенный заботой о ферме — ее надо было до наступления зимы обеспечить кормами и отремонтировать коровники, — Мегудин не забывал и о полеводческой бригаде, неустанно напоминал бригадиру, что неожиданно может ударить мороз, а конца осеннего сева еще не видать.

Каждый день Мегудин приходил в поле к Кузьменко, чтобы попросить у него людей для ремонта коровника, и каждый раз не решался это сделать.

«Жаль людей отрывать от работы. Чем больше земли они успеют обработать для опытного поля, тем больше надежды на урожай», — думал он.

Как назло, похолодало раньше, чем обычно. Мегудин боялся, как бы в самом деле не ударил мороз. И все же попросил Кузьменко перебросить часть людей на ремонт коровника и на заготовку корма скоту.

— В первую очередь, — наказал он бригадиру, — надо убрать кукурузные стебли и накосить как можно больше перестоявшего сена. Зима долгая, если будет туго, все пойдет в дело. Что непригодно будет для корма, пойдет на подстилку скоту.

Немного сена удалось накосить, кое-что было заготовлено во время сенокоса. Но не хватало сочных кормов стельным коровам, которые особенно нуждались в них.

Дни стали короче, ночи длиннее. С раннего утра до поздней ночи Мегудин носился по району и искал корм.

Как-то, возвращаясь домой, он заехал к директору курманской мельницы. Хотя Мегудин и знал, что директор — человек чванливый, смотрит на людей свысока и, сказав слово, как бы делает одолжение, все же решил просить его отпустить со «своей мельницы» отходы.

— Больше ничего не желаете? — с усмешкой посмотрел на него директор. — Может, вам хочется, чтобы я вам всю мельницу отдал?

— Ваша мельница мне ни к чему. Но корм для скота нашей колхозной фермы мне очень нужен, — ответил Мегудин.

— Мало ли что вам нужно… Мне, например, знаете что нужно? Если я вам скажу, что мне нужно, разве вы мне дадите?

Мегудин с усмешкой спросил:

— А что бы вы хотели получить взамен отходов?

— Если вы такой хозяин, что у вас нечем кормить скот, что же вы можете мне дать?

Делая вид, что его мало трогает укол директора, Мегудин как бы невзначай заметил:

— Я бы, конечно, никогда не допустил, чтобы скот остался без кормов. Это случилось не по моей вине. Но скотина не хочет знать, кто в этом виноват, поэтому я хочу вас просить, чтобы вы помогли мне выйти из тяжелого положения. Я, со своей стороны, тоже могу вам быть полезным.

— Чем, например, можете мне быть полезны? — заинтересовался директор.

— Ваши рабочие нуждаются в ранних овощах, огурцах, помидорах?

— Предположим, нуждаются, а где вы их возьмете? Ваши огурцы еще не выросли, а вы уж их предлагаете в обмен.

— Какая вам разница, они растут и вырастут… — ответил Мегудин. — Я могу с вами заключить договор и доставить их вам из нашей теплицы зимою, когда зелень и ранние овощи на вес золота, но с условием, что вы нам сразу начнете отпускать отруби и дерть.

Директору это предложение понравилось. Подумав, он сказал:

— Больших фондов у меня нет. Я должен отходы по нарядам отдавать лабазам. Но кое-что все же я могу вам выделить.

— Много нам не нужно. Ферма у нас пока небольшая.

— Сколько овощей, например, вы нам дадите за тонну отходов? — спросил директор.

— Сочтемся, — коротко ответил Мегудин.

— Ну хорошо, приезжайте завтра, посоветуемся, и я с вами заключу договор… Но отходы мы вам отпустим не все сразу, — предупредил директор.

Мегудин уехал домой в приподнятом настроении. Был уже поздний вечер, когда он вернулся в Петровку. Лиза спала. Услышав стук в дверь, она вскочила:

— Кто там? Это ты?

Когда Мегудин вошел в дом, Лиза, прежде чем он начал рассказывать, как ему удалось достать корм, поспешила сообщить:

— Свиноматка опоросилась, дала двенадцать поросят. Наша бурая корова с белым пятном отелилась.

— Видишь, на сколько сразу увеличилось наше поголовье, — довольно улыбнулся Мегудин. — И сколько хороших новостей в один день…

Отходы, которые Мегудин получил с мельницы, сразу улучшили дела на ферме. Правление решило откормить свиней, предназначенных на убой. Коровы прибавили молока, доходы росли, но все поглощали текущие расходы. Часть молока пришлось отдавать поросятам и телятам, чтобы поставить их на ноги. Все же Мегудин надеялся, что после массового отела коров можно будет продавать больше молочных продуктов и тогда удастся собрать немного денег для скважины.

Хотя Лиза уверяла, что в ближайшее время нет никаких признаков, что коровы начнут телиться, Мегудин требовал, чтобы она почаще бывала в коровнике.

— Сегодня нет никаких признаков, а завтра они могут выкинуть номер и начнут телиться, — толковал он Лизе. — Это же живые существа, а кроме тебя, у нас нет зоотехника. На дежурную скотницу надеяться нельзя.

— Не беспокойся, я буду следить, — заверила его Лиза. — Но ты ведь знаешь, что Вовка не совсем здоров и не всегда я могу отлучиться из дому.

— Я все знаю. Но что делать?.. Хороший хозяин, когда корова стельная, поднимется десять — пятнадцать раз за ночь и не упустит не только час, но и минуту, когда корова начнет телиться. А сколько коров на ферме?.. По пальцам можно пересчитать. И все же это немалое достояние.

Лиза знала, как дорого ему колхозное добро, он бережет каждую соломинку, каждый колосок и терпеть не может малейших потерь. Илья неустанно предупреждал ее:

— Смотри, Лиза, коров у нас мало, поэтому они нам особенно дороги…

Дежурная по ферме была начеку, ибо среди ночи, в самую кромешную тьму, в проливной дождь, в любую минуту мог нагрянуть председатель. Если, не дай бог, где-то непорядок или она вздремнет, ей несдобровать, она получит такой нагоняй, что дальше некуда. И наоборот, если председатель застанет на ферме полный порядок, имя этой дежурной обязательно будет отмечено.

Как Лизе ни тяжело было, она бежала на ферму, чтобы потом успокоить мужа, сообщить, что там все в порядке.

…К счастью, одна за другой начали телиться коровы, в парниках росла ранняя зелень, и Мегудин вскоре отправил на рынок подводу «делать деньги».

Выручка за зелень была меньше, чем предполагал Мегудин, но все же он поехал в город за материалами для скважины. Он объехал все склады и магазины, но ничего путного не нашел.

«Если не удастся разыскать новые трубы для скважины и водопровода, надо искать бывшие в употреблении», — решил он.

В феврале зазвенели капели с крыш, промерзшая земля стала оттаивать. Как только немного подсохло, звено овощеводов вышло в поле. Уже показались всходы моркови, петрушки, посеянных осенью. Затем взошли свекла, огурцы, лук и другие овощи.

Только завершили сев яровых, как подули сильные ветры. Прошел день, другой, а ветры не утихали, стали еще злее, свирепее. Они иссушили землю, унося последние капли влаги.

— Вот беда! Все погибнет, — волновался Мегудин. — Всходы не успели как следует укорениться, и ветер их погубит. Столько сил вложено в это поле. Все удобрения сюда внесли, и все унесет ветер.

Если бы мог, он вышел бы сражаться с ветром, как со злейшим хищником, который хочет уничтожить целые поля зеленых, только что поднявшихся ростков.

А ветер все яростнее бушует, поднимая облака пыли, похожие на дым пожарищ.

Степь горит! Степь горит! А тушить нечем!

Страшно стоять и смотреть, как погибают всходы. А спасти их может только вода. Но где ее взять? Куда обратиться за помощью?

С тех пор как Мегудин вернулся обратно в свой район, он душой и телом отдался колхозной работе, ни разу не был в райкоме. Но сейчас Илья Абрамович решил зайти к Любецкому, поговорить с ним и просить его ходатайствовать перед банком о ссуде для них и заодно помочь приобрести необходимые материалы для скважины.

Едва Мегудин показался на пороге кабинета секретаря райкома, как Любецкий по встревоженному виду понял, что случилась беда.

— Что ты скажешь, какая напасть, — без лишних слов начал Мегудин. — Ты слышишь, что творится на улице? Этот ветер может погубить весь наш посев… Только скважина могла бы спасти ранние овощи. Без воды мы погибнем. Я рассчитывал, что мы ее построим немного позже, когда нам удастся собрать деньги и достать необходимые материалы, но теперь положение изменилось.

— Да, плохо…

Любецкий поднял телефонную трубку, попросил директора районного отделения Госбанка и долго толковал с ним о краткосрочной ссуде Петровскому колхозу. Мегудин понял, что директор возражает, мотивируя большой задолженностью колхоза государству и потому, мол, не имеет на это права… Но секретарь райкома настаивал, требовал сделать исключение и выполнить его просьбу.

— Новое руководство колхоза приняло самые решительные меры, пытается своими силами выкарабкаться из трудного положения… Они в самое ближайшее время расплатятся с вами и покроют старые долги. Я ручаюсь. А сейчас им надо помочь!

Любецкий закончил телефонный разговор любимым словечком, которое произносил, когда получал положительный ответ на свои просьбы: «Добро, добро». По улыбке, которая заиграла на его лице, когда он положил трубку, можно было догадаться, что секретарь добился своего. Затем он снова поднял телефонную трубку:

— Техснаб? Техснаб?.. Максим Фаддеевич? Говорит Любецкий. Надо выполнить срочное задание, очень срочное — достать трубы, насосы и другие необходимые материалы для постройки скважины.

Максим Фаддеевич что-то долго говорил. Любецкий его перебил:

— Скажите мне конкретно — вы можете выполнить это задание или нет? Я же вам сказал, что нужно срочно!

По словам «добро, добро», которые Любецкий опять произнес, Мегудин понял, что он от Максима Фаддеевича получил положительный ответ.

— Небольшую краткосрочную ссуду обещали вам выдать. И материалы для скважины Техснаб пообещал достать для вас, — заявил Любецкий Мегудину.

— Спасибо. Завтра буду в банке и Техснабе. — Мегудин хотел было уйти, но задержался и добавил: — Боюсь, что, пока они выполнят обещание, может быть поздно.

— Завтра еще раз позвоню, напомню. Ты мне тоже напоминай. Дай знать, как движется дело. Обязательно дай знать.

— Я уж хотел заключить договор с торгующими организациями — мы им дадим овощи, а они нам все необходимое для скважины.

— Ну и как, приняли они ваше предложение? — заинтересовался Любецкий.

— Может быть, и примут, но пока соглашаются без особой охоты, не хотят возиться с нами. Они ведь все достают с баз. Наши овощи, конечно, свежее, сочнее, но это их не интересует. Со временем, надеюсь, будет организован такой сбыт, как мы предлагаем, но пока никто не хочет думать об этом.

— Молодец! Башка варит… Зелень только всходит, до овощей еще далеко, а ты уже по-хозяйски прикидываешь туда-сюда и думаешь о сегодняшнем и о завтрашнем дне… Так и должно быть. Помню, когда я приезжал в ваш переселенческий поселок, ты был еще юношей, отец твой говорил мне: «Илюша — прирожденный землероб. У него талант к земле». Так оно и есть.

— Сколько бед подстерегает на каждом шагу землероба, — заметил Мегудин. — Сколько приходится прилагать сил, чтобы получить урожай, сколько преград на этом пути: то морозы, то град, то ветры, то засуха, то вредители… все не перечислишь, надо всегда быть начеку, все предвидеть, не дремать. А уж когда соберешь урожай, надо думать, как сохранить это добро, чтобы оно доброкачественным дошло до потребителя.

— Когда в колхозе было полгектара овощей, и то еле убрали урожай, львиная доля даже пропала… А теперь ты размахнулся на шестнадцать гектаров… Может быть, надо сперва попробовать два-три гектара, посмотреть, как дело пойдет, меньше риска было бы, — засомневался Любецкий. — Надо было лучше подсчитать силы, возможности…

— Я надеюсь, что в будущем году у нас будет не шестнадцать, а все тридцать гектаров, а то и больше, — уверенно ответил Мегудин.

— Ты еще ни одного урожая не снял, а так размахнулся… Слишком увлекаешься, надо умерить свой пыл, быть более трезвым, — предостерег Любецкий.

— Я не увлекаюсь. Я все взвесил, все обдумал, ведь только овощи могут дать нам возможность поднять все хозяйство, — возразил Мегудин. — Заверяю тебя, у нас ничего не пропадет. Дайте мне только воду, и все будет как надо.

— Ну, так сделаем, чтобы она была. Я ведь договорился, а ты действуй. Насчет договора с заводом и с мельницей — это дело стоящее, взаимовыгодное.

— Нам бы только получить урожай, остальное мы наладим. Все, что не сумеем сбыть через кооперативно-торговую сеть, пойдет на рынок.

— На рынок? — удивился Любецкий. — Какой рынок?

— На колхозный рынок, — ответил Мегудин.

Мегудин понял, что слово «рынок» смутило Любецкого. Опасаясь упрека, он добавил:

— А если на рынок, так что? Кому нужна будет наша продукция, купит ее на рынке.

— Уже поговаривают, что председатель Петровского колхоза коммерсант, что торгует…

— Чем торгую?! Чем? — вспылил Мегудин. — Разве я наживаться хочу на том, что своим тяжелым трудом создает хлебороб?.. Ленин ведь тоже говорил, что большевики должны научиться торговать… Зависит, конечно, как торговать, наживаться или для интересов народа.

— Правильно, абсолютно правильно, — кивал головой Любецкий.

Он колебался — рассказать или нет? Может, не нужно пока его огорчать в такой ответственный момент. Наконец не выдержал, сказал:

— Нашлись такие, что написали об этом в партийную контрольную комиссию.

— Это, наверно, Семен Дублин. Он ведь далеко от нас, откуда он знает, что тут делается?

— Как видишь, знает. Он не дремлет и копает, где только удается. Наверно, нашел здесь человека, который зарабатывает на клевете, доставляя ему этот товар. Скоро, надеюсь, все прояснится… Мы написали на тебя такую характеристику, какую ты заслужил.

Попрощавшись с Любецким, Мегудин вышел на улицу и сразу почувствовал, что суховей немного притих.

«Может быть, овощи выдержат еще пару дней, — подумал он. — И если нам удастся в ближайшие дни полить их, они будут спасены».

Вернувшись домой, Мегудин неожиданно увидел Минну.

— Минна!.. Какими судьбами? — растерявшись, спросил он.

Прежде чем Минна успела слово промолвить, Лиза сказала:

— Как тебе нравится, она приехала и привезла…

— Это же дружеская помощь… Когда у вас будет, вы отдадите, — поспешно проговорила Минна.

— Не бери, слышишь! Не нужна нам помощь от них! — кипятилась Лиза.

— При чем тут я? Я и так наказана. Я больше знать не хочу Семена. Я ушла от него. Он мне теперь чужой… Это мои деньги, не отказывайтесь, не обижайте меня, — просила Минна. — Вы ведь нуждаетесь, я знаю ваше положение. Илюша пострадал ни за что…

— Не бери, Илюша, не бери! Слышишь, ничего нам не нужно! — кричала Лиза.

— Перестань, Лиза, успокойся. Минна — наш друг. Я уверен, что она это делает от чистого сердца.

— Вы меня кровно обидите, если не возьмете эти деньги. Я хочу поделиться своей трудовой копейкой. Пусть это небольшая помощь, но все же…

Она положила деньги на стол и тут же вышла. Лиза кричала ей вслед, пыталась догнать, вернуть деньги, но Минна не оглянулась и быстро исчезла.

— Не беспокойся, вернем ей до копейки. Но раз так получилось, что она оставила деньги, то я их использую, — сказал Илья. — Я просто задыхаюсь без денег. Мы должны получить ссуду в банке, мне обещали ее выдать, но пока… Понимаешь, нам надо выкрутиться, я сейчас еду за материалами для скважины, а у меня нет ломаного гроша за душой.

— Неужели тебя эти деньги устроят? Не хочу, Илюша, чтобы считалось, что она нас выручила. Послушай меня, это просто неудобно. Ты ведь знаешь, что обойдешься и без этой помощи.

Илья никак не мог понять, почему Лиза так настроена против Минны. Связав свою жизнь с Лизой, он больше не думал о Минне, но очень жалел ее.

— Нельзя, Лиза, обижать преданного друга, — пытался Илья успокоить жену. — В такой трудный момент, в котором я очутился, любая помощь для меня ценна. И ты, Лиза, должна мне тоже помочь.

— Я? А чем я могу тебе помочь? Все, что могу, я же делаю для колхоза.

Илья хотел, чтобы она сама догадалась, что он имеет в виду. Пытался намекнуть ей, но она не понимала. Пришлось объяснить:

— Мне нужно хотя бы еще немного денег, так как с каждым днем, запаздывая со скважиной, мы теряем сотни и тысячи рублей. Я хочу подъехать в Техснаб, где нам обещали отпустить необходимые материалы, но деньги в банке я не могу получить ни сегодня, ни завтра.

— Так чем же я могу тебе помочь? — с любопытством спросила Лиза.

— Мне хочется, чтобы ты сама догадалась.

— Чем же? Ну, скажи: чем?

— Ты собирала деньги на пальто…

— Вот, оказывается, что ты имел в виду. Так ты хочешь, чтобы я их тебе отдала?

— Одолжить на некоторое время.

— Почему одолжить, я могу тебе их отдать. Но что ты сделаешь с ними?.. С копейками разве можно скважину строить?

— Мне нужно хотя бы начать. С твоими и Минниными деньгами я завтра смогу выкупить трубы, а может быть, еще что-нибудь достану.

— Я совершенно забыла об этих деньгах. Я их спрятала, чтобы не растранжирить. Хорошо, что ты мне напомнил о них. Пальто я себе пока не собираюсь покупать. Если они тебе для дела нужны, пожалуйста, возьми их.

Наутро Мегудин выехал в Техснаб. Начальник, невысокий, близорукий мужчина в роговых очках, с большой лысиной, выслушав Мегудина, сказал:

— Да, я обещал Любецкому достать все, в чем вы нуждаетесь, но пока мне это не удалось.

— Что значит не удалось? Это ведь срочное дело.

— Понимаю, понимаю, товарищ, но помочь ничем не могу… — Он с сочувствием посмотрел на Мегудина, вздохнул: — Принимаю все меры. Учтите, товарищ, что заводы после войны только начали работать. Кругом такая разруха, надо все восстанавливать… Идет огромное строительство, и все требуют трубы. У меня же разнарядки — кому что дать, а вы только вчера заявили, и уже горит…

— Да, горит! Посевы наши, ранние овощи горят! Вы понимаете, какой будет убыток, если вы сегодня не дадите трубы…

— А что мне, из себя их сделать?

— Так передать товарищу Любецкому, что вы отказываетесь выполнить задание райкома?

— А разве вам поможет, если так ему скажете? От этого трубы не появятся… Я стараюсь, ищу. Я же вам сказал, что выполню… Между прочим, несколько труб могу вам дать сейчас.

— Да? — повеселел Мегудин. — Выпишите мне их, завтра пришлю подводу. Ну, а остальное?

— Остальное — позже. Через два-три дня. Имейте терпение, товарищ…

Выписав трубы, Мегудин уехал домой. «Для начала и это хорошо, завтра можно будет пригласить специалиста и приступить к работе», — думал он. По дороге домой у него мелькнула мысль: может, повернуть в Новые Всходы, авось там что-то сохранилось от скважины, которая была построена до войны, и кое-что из остатков можно будет использовать. Эта мысль уже не давала ему покоя.

Мегудину казалось, что место, где когда-то была скважина, он найдет с закрытыми глазами. Но заросшая, одичавшая степь, где он жил и работал до войны, развалины поселка — настолько все изменилось, что трудно было найти след бывшей скважины.

Недалеко от поселка — ему казалось, тут должна была находиться скважина, — он встретил старичка, который шел, как видно, из степи.

— Что вы ищете? — спросил он Мегудина.

— Вы из этого поселка? Из старожилов кто-нибудь здесь есть?

— Есть. Несколько семей… Кто вам нужен?

— Вы не помните фамилий старожилов?

— Смолкин, Ревзин… Погодите, сейчас вспомню, кто еще есть… Вот только что прошел один, он на днях сюда приехал, только не знаю, останется ли здесь. Людей тут пока еще мало.

— А где сейчас эти люди?

— А где им быть? В степи работают.

— А председатель колхоза где?

— Он, кажется, куда-то уехал.

Мегудин соскочил с бедарки и начал искать заветное место.

— А что вы ищете?

— Тут когда-то была скважина, но от нее и следа не осталось, не знаю даже, где ее искать.

— Рассказывают, что здесь жил один человек, забыл его фамилию. Старожилы с ним работали. Об урожаях его бригады говорили в Москве, его вызывали в Кремль, наградили высокой наградой. По указанию самого Калинина выделили средства на оборудование скважины, посадки садов и виноградников. Во время войны все погибло.

— Я все это знаю. Но мне интересно знать, сохранилось ли что-нибудь от этой скважины?

Откуда-то незаметно подошел высокий, худощавый парень с орденом Славы на груди. Увидев Мегудина, он воскликнул:

— Ой, товарищ Мегудин! Илья Абрамович!

— Зяма Мецнер?! Ты давно здесь? Откуда приехал? — обрадованный, начал расспрашивать Мегудин.

— Приехал искать следы своих родителей, пропавших во время войны. Они жили в Майфельде. Мне рассказали, что немцы согнали их сюда, и я думал, что тут что-нибудь узнаю об их судьбе. Но они, вероятно, там, где все, — Мецнер показал на холмик возле балки.

— Может быть, они вырвались отсюда? Ведь кое-кому удалось спастись. Может, им тоже посчастливилось, — пытался утешить его Мегудин.

— Если бы они были живы, давно бы дали знать о себе. Но я их буду искать, пока не потеряю надежду, — с болью проговорил Мецнер.

— Конечно, надо искать, — отозвался Мегудин. Помолчав немного, он сказал: — Я ищу след бывшей нашей скважины и не могу найти.

— Скважина, я помню, была возле поселка, где-то здесь. Когда мы пахали у вас, то брали тут воду для тракторов. Попытаюсь ее поискать, какой-то след должен остаться. Если ее засыпали, то на этом месте земля должна осесть… А зачем она вам?

— В Петровке мы должны пробурить скважину, но труб не хватает, насосы достать не могу, я и подумал, может быть, здесь что-то сохранилось.

Старичок внимательно вслушивался в разговор Мегудина с Мецнером и вдруг сказал:

— Я тоже буду искать. Я немного знаком с этим делом. Поговорите с нашим председателем и попросите, чтобы он меня отпустил, тогда я постараюсь вам помочь.

— Хорошо, очень хорошо, — обрадовался Мегудин.

10

Мегудин с помощью старика и Мецнера нашел место, где когда-то была скважина. Они вытащили из-под земли трубы, которые можно было использовать. С разрешения председателя местного колхоза Мегудин их сразу же перевез в Петровку. В этот же день он поехал в район и достал еще некоторые необходимые материалы, затем привел мастера по колодцам — Малыкина и сказал:

— Мы посеяли овощи возле того места, где вы советовали бурить скважину. Теперь надо немедленно приступать к работе.

Малыкин не спеша осмотрел трубы, пощупал их, замерил вдоль и поперек и недовольно буркнул:

— Этими ржавыми трубами, которые надо выбросить, вы хотите бурить скважину?

— А что делать? Я и эти тоже еле достал, мы их из-под земли вытащили.

— Из отрубей халы не испечешь.

— Как говорят у нас, когда есть из чего, и дурень кашу сварит, — ответил Мегудин. — Но вы, я вижу, человек с головой, надеюсь, что-нибудь придумаете.

Хотя приятны были Малыкину лестные слова Мегудина, все же он решительно заявил:

— Зря трудиться не желаю, из такого материала у вас скважина не получится.

— Должна получиться, — настаивал Мегудин. — Глаза страшатся, а руки делают.

Уверенность Мегудина немного развеяла сомнения опытного мастера.

— Начните пока работу, подвезу еще материалы, увидите, что получится, — уговаривал его Мегудин.

Малыкин еще раз осмотрел материалы и понемногу начал сдаваться:

— Ну, попробую. Хотя не верю, что будет толк.

Мастер начал бурить грунт. Дело продвигалось неимоверно трудно, но когда удалось немного углубиться, он начал прилаживать трубу к трубе, опуская их все ниже, остальные трубы были диаметром меньше и не подходили. Малыкин начал метаться, угрожал бросить работу.

Утром приехали старичок с Мецнером. Они привезли еще кое-какие материалы, которые вытащили из старой скважины.

— Эти люди подсобят вам, — показал Мегудин на старика и Мецнера.

— Чем они могут мне помочь? Если бы они привезли подходящий материал, то я как-нибудь обошелся бы и без их помощи… Но без труб и без насоса как можно строить скважину?

— Так ведь трубы есть, а насос тоже будет, надо только их приспособить, — сказал старичок. — Товарищ Мегудин все достанет. Из-под земли достанет. У вас есть бур?

— Бур какой-то есть, но с ним можно только землю ковырять, — сказал Малыкин. — Я пробурил сколько мог, а дальше не идет.

— Ничего, пока попробуем этот бур, а если он непригоден, сделаем другой. Сделать такой инструмент очень просто. Надо заострить кусок железа, прикрепить к концу трубы, а ко второму концу приделать ручки, чтобы можно было вращать бур. В мастерской МТС должны сделать, — подсказал Мецнер.

— Да, можно заказать в мастерской, — поддержал его Мегудин. — А пока надо использовать старый бур, с которым искали источники воды.

Мегудин с Мецнером поехали в МТС, мастер пошел перекусить, а старичок помаленьку начал бурить старым буром.

Когда Мегудин и Мецнер вернулись обратно, старичок успел так глубоко пробурить землю, что можно было всадить туда трубу, закрепить ее и опять продолжить работу. Но он сильно устал, насквозь пропотел, еле ноги волочил. Мецнер показал ему треножник, который они уже успели сделать в мастерской. Старичок воскликнул:

— Вот это вещь! Теперь можно будет тросом опускать трубы в землю и, когда нужно, обратно их вытаскивать.

— Это еще не все, — заметил Мецнер. — Мы привезли инструменты, с помощью которых удлиняют и соединяют трубы.

— Ну, давайте скорее поставим треножник! — оживился старичок.

— Вы отдохните немного. Теперь очередь моя и Мецнера, мы и без вас поставим.

— Я не устал, — рванулся старичок к подводе, где лежал треножник.

Когда они втроем установили треножник, пришел Малыкин.

— Это хорошо, что достали треножник, — сказал он. — Ну, а насчет труб что слышно?

— Будет, все будет, — уверенно пообещал Мегудин.

На сей раз Малыкин был спокоен, не капризничал. Видя, как слаженно работают старичок с Мецнером, он начал думать, что они могут обойтись и без него.

— Хорошо, хорошо, очень хорошо, — кивал он головой, соглашаясь с тем, что ему говорили. Желая показать, что он настоящий мастер бурения, он сделал замечание старику и Мецнеру, якобы неправильно установившим треножник. И начал сам его переставлять. Затем показал Мецнеру, как правильно работать с буром. Отправляясь с Мегудиным за некоторыми деталями, Малыкин сказал:

— Когда вы доберетесь до необходимой глубины и нужно будет опустить трубы в землю, позовите меня, их надо правильно закрепить.

Мегудин соорудил с Малыкиным небольшую мастерскую для срочного ремонта деталей и, вернувшись обратно, отобрал у Мецнера бур и начал сам бурить.

Мысль, что он приближается к воде, которую так ждут чахнущие ростки овощей, придавала ему силы.

Узнав, что скважину начали бурить, из степи примчались Кузьменко, Галыга, Коробицина и другие колхозники.

— Пустите меня! И меня тоже пустите!..

Мегудину приятно было смотреть, с каким воодушевлением люди принялись за работу. Когда бур достиг необходимой глубины, Малыкин распорядился с помощью рычага в треножнике опустить трубу и закрепить ее.

На мрачном лице Малыкина первый раз показалась едва заметная улыбка. Мегудин понял — значит, работа идет хорошо и он доволен ею. Но спросить мастера, скоро ли покажется вода, он не смел: знал, что тот ему, как обычно, съязвит: «Уже воды захотели? Надо прежде слезами облиться, потом появится вода. Дайте хороший материал, тогда и спрашивайте про воду».

…В самый разгар работы пришлось прекратить бурение из-за отсутствия труб. Мегудин помчался в Техснаб.

Начальник встретил его с мрачным лицом:

— Ищу, принимаю меры… Сегодня или завтра, может быть, и будут. Мне обещали. Вы столько ждали, подождите еще немного.

— Нельзя ждать, все горит. Когда пожар, можно ли ждать? Понимаете?..

В отчаянии Мегудин помчался в МТС умолять Еремчука:

— Спасай, погибаем! Хоть топись!

— Что опять случилось? Почему так расстроен? — спросил Еремчук.

Мегудин ему все рассказал.

— Из-за этого надо топиться? А где топиться? Ведь у нас в степи даже речушки нет…

— Была бы вода у нас, горя не знали бы, — пожаловался Мегудин. — Вы нам кое-чем помогли, помогите еще…

— А что нужно?

— Не хватает труб, насоса, гаек, болтов… Разве ты не знаешь, что нужно для бурения скважины?

— Несколько труб у нас, кажется, есть, но надо их поискать. Старый насос, наверно, тоже найдем, а о мелочах и говорить нечего.

— Вся моя надежда на тебя…

— Будь спокоен, что смогу — все сделаю. Буду искать, надеюсь, что-нибудь найду.

Хотя Мегудин и был уверен, что Еремчук выполнит свое обещание, все же обратился еще кое к кому, но вернулся ни с чем.

Посланные в другие МТС члены правления тоже пытались достать трубы, винты, гайки, паклю, но и они вернулись почти с пустыми руками.

Суховей, который немного было затих, опять разбушевался. Облака пыли с неистовой силой неслись по степи, кружили в воздухе и оседали на уже пожелтевшие молодые всходы.

— Что делать? Что делать? — забеспокоились колхозники.

Приехал Еремчук, привез трубы и старый отремонтированный насос.

— Ты просто спасаешь нас, — Мегудин с благодарностью пожал ему руку. — Молодец, даже сам привез!

Когда начали прилаживать насос, выяснилось, что впопыхах Еремчук забыл захватить некоторые небольшие, но очень нужные детали.

— Я поеду с тобой и привезу их, — предложил Мегудин, надеясь еще что-нибудь найти там. — Слетаю туда и обратно, а вы пока не теряйте ни минуты, продолжайте работу, — сказал он Малыкину, старику и Мецнеру.

Забрав забытые Еремчуком детали, Мегудин поспешил вернуться.

Недалеко от Петровки он услышал шум. «Неужели поставили мотор и он работает?» Шум все больше и больше усиливался.

— Вода! Вода! — раздались ликующие голоса.

Мегудин повернул голову и увидел Кузьменко, бежавшего ему навстречу с радостной вестью. В эту минуту послышались возбужденные голоса: Мецнер и старичок размахивали руками и звали его к скважине, убедиться, что она и в самом деле работает.

На мгновение Мегудину показалось, что это сон.

— В самом деле идет вода? — спросил он.

— Идет! Идет!.. — звучало в степи.

11

Скважина была не совсем совершенна и работала с большими перебоями, но все же удалось спасти ранние овощи и пересадить рассаду из парников в грунт.

Редиска, огурцы, помидоры и другие овощи дали такой доход, что колхоз сумел расплатиться со всеми своими долгами и стать на ноги.

Урожай зерновых, особенно на опытном поле, был высоким, почти небывалым.

Первым в правление пришел Любецкий. Он обнял Мегудина и сказал:

— Ну, Илюша, видишь… Ты и твои люди достигли такого, чем по праву можно гордиться. Ведь раньше колхоз и посеянных семян не собирал, а теперь получили такой урожай, какого еще не бывало в нашем районе. Правда, это пока еще на небольшой площади, но вы показали, что дает хорошая работа.

— Пока еще нечем хвастаться, — махнул рукой Мегудин. — Когда в полной мере расправим крылья, тогда только поднимемся ввысь.

Газеты много писали о трудовых успехах бывшего отсталого колхоза в Петровке.

…Когда Борис Викторович Соломатин по решению ЦК снова был направлен в Крымский обком партии секретарем, он, узнав из газет о больших достижениях этого колхоза, спросил работника аппарата:

— О каком Мегудине идет речь? Не о том ли, который был председателем Курманского райисполкома?

— Да, точно, о нем. Он был исключен из партии. Теперь, наверно, его восстановят, — ответил тот.

— Мегудина исключили из партии? За что? — изумился Соломатин.

— Он работал в Кировском районе первым секретарем райкома и там натворил дел…

— Каких дел?

— Сорвал хлебозаготовку и…

— Где находится это дело? Я хочу посмотреть.

— Сейчас узнаю. — Сотрудник аппарата вышел из кабинета.

Вскоре он вернулся и сказал:

— Дело находится в Центральной контрольной партийной комиссии, куда Мегудин апеллировал.

В тот же день Соломатин позвонил в Москву и узнал, что Мегудина восстановили в партии. Он тотчас известил Курманский райком, что завтра приедет к ним.

В Курман секретарь обкома приехал на другой день. Любецкий встретил его на крыльце райкомовского здания.

— Я тут был сразу после освобождения района от немецких оккупантов, — сказал Соломатин, протягивая руку Любецкому. — Поселок тогда был разрушен, почти весь сгорел. А теперь жизнь, видно, здесь налаживается. Я вижу новые дома, улицы…

— Понемногу залечиваем раны войны, набираемся сил, идем вперед, — улыбнулся Любецкий, приглашая гостя в свой кабинет.

Соломатин интересовался положением дел в районе, экономикой колхозов и совхозов, материальным благосостоянием людей…

Любецкий в общих чертах рассказал, что сделано за это время в колхозах, об их успехах и трудностях. Когда он заговорил о Петровском колхозе, Соломатин, внимательно выслушав, сказал:

— Я хотел бы поподробнее узнать, каким образом они добились там этих небывалых успехов. За один год сделать такой скачок — увеличить реальный доход колхозников в десять раз — просто чудо!

— Да, чудо, — подтвердил Любецкий.

— Поедемте в Петровку, — предложил Соломатин. — Посмотрим хозяйство, встретимся с Мегудиным. Вчера я звонил в Москву, и мне сообщили, что его восстановили в партии. Я хочу поздравить его и вернуть партийный билет. Надо будет представить председателя и особенно отличившихся колхозников к правительственным наградам.

— Совершенно справедливо, — горячо поддержал Соломатина Любецкий. — Мы уже подготовили материалы и собираемся отправить их в обком.

Любецкий позвонил в правление Петровского колхоза и выяснил, что председатель находится либо на винограднике, либо на ферме.

— Поедемте, посмотрим на месте, что у него делается, где-нибудь найдем его, — сказал Любецкий.

Проехали через железнодорожную линию, и машина очутилась в небольшой деревушке. По обе стороны улицы стояли маленькие домики, крытые соломой, стены некоторых из них осели и покосились. За околицей этого селения показался добротно обработанный виноградник.

— Весь виноградник восстановлен? — спросил Соломатин.

— Да, почти. Полгектара очистили от свинороя сразу после войны. Он давал кое-какой урожай. А как остальной массив был восстановлен, вы, наверное, читали в газетах.

— Молодцы! Большую работу проделали за довольно короткий срок, — заметил Соломатин, вынимая из портфеля блокнот, в который начал записывать некоторые цифры. — Вы, я вижу, все тут знаете наизусть.

— Каждую эту цифру мы выстрадали, — сказал Любецкий. — Сколько бессонных ночей просиживали с Мегудиным, обдумывая, как лучше с меньшими затратами все это осуществить. Это стоило людям больших усилий, потом и кровью все добывалось.

— Да, да, видно, что тут вложено много ума и сердца, — согласился Соломатин.

Постояв немного, они поехали к овощному полю. Любецкий попросил шофера остановить машину возле скважины.

— Нашу скважину справедливо назвали «скважиной слез», — сказал Любецкий. — Да, много слез было пролито, пока ее построили. Каждую трубу, каждый винтик, гаечку приходилось буквально выклянчивать. Кругом разруха, производство еще не было налажено, а спрос на строительные материалы — огромный. И вот начали бурить. Сделали невозможное. Вода спасла урожай овощей, который дал возможность развернуться колхозу.

Любецкий с Соломатиным осмотрели овощное поле и поехали на ферму. По пути остановились возле правления колхоза.

— Зайдемте, иногда Мегудин и днем заглядывает в контору, — пригласил гостя Любецкий.

Мегудина в правлении они не застали. Бухгалтер, единственная живая душа в конторе, увидев секретаря райкома с каким-то незнакомым, видно, важным гостем, немного растерялся:

— Пожалуйста, пожалуйста, садитесь…

— Спасибо. Председатель не заходил? — спросил Любецкий.

— Днем он редко заходит. Где-то в поле или на ферме. Я сейчас кого-нибудь пошлю за ним, — засуетился бухгалтер.

— Не надо, мы пока сами посмотрим ваше хозяйство, — остановил его Любецкий.

— Да, да, теперь-то у нас есть на что смотреть, — сказал бухгалтер. — Вы знаете, где находится наша ферма? Надо ехать по главной улице, там, где она кончается, вы увидите силосную башню. Это недалеко, совсем недалеко отсюда.

— Не беспокойтесь, я знаю, где ваша ферма, не раз бывал там, — ответил Любецкий.

Секретарь райкома, который действительно часто бывал во всех уголках Петровского колхоза, не узнал ферму, так она изменилась за короткое время.

— Мегудин, значит, добрался уже и до животноводства, — сказал Любецкий, входя с секретарем обкома на территорию фермы. — До сих пор он все вкладывал в овощи.

— Почему в овощи?

— Потому что эти культуры являются его точкой опоры. От них колхоз получал значительный доход. А деньги вкладывали в другие отрасли хозяйства.

— Прямо как Архимед, который искал точку опоры, чтобы перевернуть весь мир…

— В известной мере это так, но они хотят не мир перевернуть, а поднять свое хозяйство. И это им удалось. Результаты налицо… Небывалый скачок в развитии колхозного хозяйства многим казался какой-то тайной, секретом Мегудина, а все дело просто в искусстве руководства, в умении работать с людьми.

— Да, да, в этом все дело, — согласился Соломатин, осматривая двор. — Чувствуется крепкая хозяйская рука. Посмотрите, какой порядок всюду.

Любецкий с Соломатиным подошли к художественно оформленному щиту, прикрепленному к столбу, недалеко от входа в коровник. На нем были расписаны распорядок дня на ферме, рацион для скота и показатели удоя. Рядом висели наглядные плакаты о выращивании молодняка.

Войдя в коровник, они услышали голос.

— Вы когда-нибудь задумывались над тем, сколько корма съедает корова в день? — спросил кто-то.

— Кто это считает? Сколько съедает, столько и съедает, — ответил задорный женский голос.

— Надо знать, что если корова дает дохода меньше, чем затрачено на ее содержание, нет смысла ее держать. Она должна давать прибыли по крайней мере в пять-шесть раз больше.

— Это Мегудин, его голос, — улыбнулся Любецкий.

Они подошли к стойлу, где председатель разговаривал с дояркой. Увидев их, Мегудин поздоровался. При тусклом свете вглядываясь в знакомое лицо, Илья оторопел: «Неужели товарищ Соломатин?»

— Вы, кажется, были как-то у нас? — неуверенно спросил Мегудин.

— Да, был, когда только что освободили Курман, — ответил секретарь обкома.

— Товарищ Соломатин!.. — воскликнул Мегудин.

— Он самый.

— Давненько не виделись с вами. Я слышал — вы болели?

— Да, раны дали себя знать. Пришлось подлечиться, потом работал на Севере, а теперь снова вернулся к вам.

— Хорошо, очень хорошо. Опять в обком?

— Да, снова в обком… Я вам привез хорошие вести.

— Хорошие вести всегда приятно слышать.

Соломатин глядел на Мегудина, пытаясь определить, догадывается ли тот, какую весть он привез. И после короткой паузы сказал:

— Центральная партийная контрольная комиссия восстановила вас в партии, и я привез ваш партийный билет… Ваш самоотверженный труд еще раз подтвердил, что вы были и остались честным, преданным коммунистом.

Мегудин от неожиданности не знал, что сказать. Потом все-таки собрался с духом:

— Спасибо, я никогда не переставал им быть. Я работаю с народом, и мы стараемся добиваться все лучших и лучших успехов.

— Разобрались в вашем деле, — продолжал Соломатин. — И, как видите, справедливо разобрались. Не перевелись у нас еще горячие головы, рубаки, сплеча рубят.

— Я не сомневался, что разберутся и правда восторжествует, — ответил Мегудин. — А сейчас я вам хочу показать наше хозяйство…

— Мы уже были на винограднике, видели овощное поле и скважину, — отозвался Любецкий. — Сейчас посмотрим ферму и заедем в правление. Там обо всем поговорим.

— Наше хозяйство комплексное, многоотраслевое. Мы уже перешли на денежную оплату труда, — пояснил Мегудин. — Наличными платить — у нас дело обычное. Надеюсь, что скоро во всех колхозах перейдут на такую оплату…

— Правильно, — согласился Любецкий. — Но фокус не в том, чтобы платить наличными деньгами, а в изыскании средств, уметь найти их…

— Кто ищет — всегда находит, — отозвался Мегудин.

— Надо только знать, где их искать. В этом-то весь фокус, — продолжал Любецкий.

— Это уже не фокус, а искусство — искусство умения работать, — заметил Соломатин.

Они осмотрели ферму, Мегудин в заключении сказал:

— Хвастаться нам пока еще нечем. Ферма пока недостаточно механизирована, продуктивность весьма незначительна. К будущему году необходимо пробурить хотя бы еще четыре скважины, увеличить площадь овощей, тогда мы будем на коне.

Соломатин сделал в своем блокноте какие-то заметки, и Мегудин повез гостей в правление.

В кабинете председателя Соломатин выяснил еще некоторые вопросы, интересовавшие его, затем вынул из портфеля партийный билет и передал его Мегудину со словами:

— Мне очень приятно возвратить вам партийный билет. Вы, несомненно, оправдали и впредь будете оправдывать доверие партии. Мы направим ходатайство в Верховный Совет СССР о представлении вас и особо отличившихся людей вашего колхоза к правительственным наградам за самоотверженный труд.

— Спасибо, большое спасибо за высокую оценку нашей работы. Я приложу все усилия, чтобы добиться еще больших успехов.

— Хочу перед вами поставить новую задачу, которую, надеюсь, вы с честью выполните, — продолжал Соломатин. — Тем более что вам уже не придется преодолевать те трудности, с которыми вы столкнулись вначале. Выросла наша сельскохозяйственная техника, применять ее в небольших хозяйствах невозможно, поэтому необходимо расширить ваш колхоз, и намного расширить.

— За счет кого расширить? — удивился Мегудин.

Соломатин вынул из папки карту района и, показывая пальцем, пояснил:

— Вот видите, к вашему колхозу примыкают Ближняя, Пушкино, Кремневка, Миролюбовка, Известковая и Новая Эстония. Когда вы объединитесь с этими колхозами, можно будет создать мощное образцовое хозяйство в северной части степного Крыма.

Мегудин хорошо знал экономическое положение этих колхозов еще с того времени, когда был председателем райисполкома, поскольку они входили тогда в состав Курманского района. И теперь, ближе познакомившись с ними, мог убедиться, что они мало в чем изменились к лучшему.

— Значит, нам придется все начинать сначала? — подумав немного, спросил Мегудин.

— Почему? Может быть, первое время задержите темп вашего развития, зато потом со свежими силами выйдете на такие просторы, о которых даже не мечтали, — пояснил секретарь обкома.

— Да, но это для нас уж слишком большой прицеп. Сомневаюсь, хватит ли у нас сил потянуть его.

— Потянете, да еще как! — подбадривал Любецкий Мегудина. — Голыми руками, можно сказать, вы вытянули самый отсталый колхоз нашего района и превратили его в передовой. У вас уже имеется опыт.

— Но боюсь, чтобы то, чего мы добились, не поглотили бы подключающиеся к нам колхозы. Не мы потянем их вперед, а они потащат нас назад. Семь тощих коров могут проглотить одну жирную.

Секретарь обкома, выслушав Мегудина, сказал:

— Не беспокойтесь, Илья Абрамович. Мы все продумали. Вместе с райкомом мы вам поможем. Правильно сказал Любецкий: если вам удалось почти голыми руками вывести на большую дорогу отсталый Петровский колхоз, то теперь у нас есть возможность обеспечить вас первоклассной сельскохозяйственной техникой. Применить ее в маленьких колхозах почти невозможно. Вот почему жизненно необходимо для вас и для этих колхозов объединиться.

— Я это понимаю, но сразу поднять столько хозяйств…

— Поднимете, поднимете. Когда впряжетесь, воз покатится.

12

Прежде всего Мегудин решил поехать по колхозам, с которыми они должны были объединиться, чтобы детально ознакомиться с их состоянием и выяснить для себя ряд важнейших вопросов.

Изо всех деревень, которые ему предстояло посетить, особенно душа его лежала к Кара-Чокраку. С ранней юности, как светящаяся в тумане звезда, тянула его к себе эта деревушка, где когда-то была коммуна, которую создал красный командир Кузич и где появился первый в округе трактор «фордзон».

И еще по одной причине навсегда осталась в его памяти эта деревушка, что теперь называлась Красная Поляна: тут проживал его наставник Иван Никитич, который своими чарующими сказками словно заколдовал степь и раскрыл Мегудину ее тайны.

В Кара-Чокраке уже давно нет ни красного командира Кузича, ни Ивана Никитича. Но они навсегда остались в его сердце, и он счастлив, что сможет продолжить то, что начал красный командир, и постарается осуществить замыслы своего учителя — мудрого хлебороба Ивана Никитича.

Немало сказок и легенд слышал Мегудин о деревушке Новая Эстония и ее потомственных животноводах. Бывал там не один раз, но как следует познакомиться с колхозом и его людьми не пришлось. Знал, что еще в середине прошлого столетия пришли сюда и осели в степи их деды и прадеды. Они явились в эти степи со всем своим скарбом, с женами и детьми, надеясь получить здесь кусок земли и избавиться от вечной нужды, прозябания, голода. Невыносимо тяжек был путь этих переселенцев. Он был усеян могилами стариков, женщин, детей. А те, кто едва живым добрался сюда, застали тут пустыню. Земля одичала, травы сгорали от палящего солнца, которое пекло неумолимо. Скот, который они привели с собой, как и люди, изнывал от жажды. Ни источника, ни ручейка, ни колодца они не могли найти. Охваченные страхом, многие из пришельцев хватались за голову.

— Куда нас занесла нечистая сила? Мы тут погибнем, — горевали они.

Но самый смелый и отважный из переселенцев — Метце — не падал духом.

— Не от хорошей жизни нас сюда занесло, — подбадривал он людей. — Никто для нас ничего не приготовил. Лопаты мы принесли с собой, руки у нас есть, по кусочку земли у нас будет, как-нибудь проживем.

— Ну, а сейчас где взять хоть немного воды утолить жажду и напоить скот?

Этот вопрос не переставал тревожить и Метце. Но ни у него, ни у других переселенцев не укладывалось в голове, что вода, которой у них в Эстонии в избытке, здесь, в степи, куда они переселились, была дороже золота.

По пути сюда Метце и его земляки видели большие отары овец. Они паслись в степях, а поить их пастухи гоняли к колодцам.

Возле одного такого колодца переселенцы остановились отдохнуть. Они напились свежей холодной воды, напоили скот и запаслись водой на дорогу.

Этот колодец, рассказал один из пастухов, принадлежит помещику Люстиху. Он приказал вырыть его тут для своих овец. Воду он берег как зеницу ока.

Так они шли и шли, пока не облюбовали место для поселка. Весь запас воды у них кончился.

Хотя Метце и знал, что нелегко будет чего-то добиться у помещика, который зол, как суховей в степи, все же он решил пойти к нему, авось удастся выпросить немного воды, чтобы поддержать людей и скотину.

— Смилуйся, богом избранный господин, владыка степи, спаси нас, наших жен, детей и наш скот и дай нам воды утолить жажду, а то погибнем.

— Где мне взять для вас воды? — раскричался помещик. — Кто вы и зачем явились сюда, на чужую землю?

— Нужда заставила прийти сюда, — объяснил ему Метце. — Нам сказали, что здесь, в степи, есть свободные земли, мы направились сюда, так поддержи же нас, владыка степи. Подари нам воду, пока выроем колодец.

— Я же тебе сказал, поганый бродяга, что мне не хватает воды для своих овец! — еще больше рассердился Люстих. — Идите туда, откуда пришли!

— Пожалей нас, мы ведь живые люди, изнываем от жажды, а скот наш погибает!

— Как ты смеешь просить у меня воду?! Кто ты такой?

— Я человек.

— Ты, наверно, считаешь, что ты чего-то стоишь. Люди у меня как трава в поле. Что хочу, то и делаю с ними. Я их выгоняю, они пухнут с голоду и умирают.

— А этот колодец кто выкопал, разве не люди? — с возмущением воскликнул Метце. — Без людей вы сами погибнете.

— Как смеешь ты, голодранец, так разговаривать со мной? Вон с моего двора! Я вызову урядника и велю ему заковать тебя в цепи.

Разгневанный и подавленный Метце ушел.

«Что же все-таки делать? Мы ведь так пропадем», — не переставал он думать.

По дороге он увидел пастухов, которые пригнали отару овец к колодцу, и решил подойти к ним, поговорить, посоветоваться. Это были пастухи, возле которых Метце и его спутники недавно отдыхали в степи.

— Ну, как вы устроились? — спросил один из пастухов, узнавший Метце.

— Плохо, очень плохо нам, — с горечью проговорил Метце. — Мы погибаем от жажды. Я ходил к Люстиху, просил дать воды, пока мы выроем колодец, а он отказал.

— Вы пошли к нему просить воды? — удивился пастух. — Это же черт с рогами. Его и в ад не пустят, когда он подохнет. Как только земля терпит такую гадину?

— Что же делать? Где нам раздобыть воду? — спросил Метце пастухов.

— Начинайте рыть колодец. Мы вам поможем. Пока приходите потихоньку сюда с вашим стадом, мы его напоим, сами напьетесь, с собой наберете сколько надо, — отозвался один из пастухов. — Люстиху мы скажем, что какой-то человек из переселенцев — колдун. Он подошел к колодцу, что-то шепнул, и вода начала исчезать.

Вскоре до помещика дошла весть, что воды в его колодце становится все меньше и меньше. Он был вне себя.

— Где он, этот человек, который проклял колодец? Я велю стражнику заковать его в цепи. Обезглавлю его!

Пастухи заговорили:

— Что вам даст расправа с человеком, который проклял колодец? Лучше попросите его снять это проклятие, а то ваши овцы погибнут.

Помещик послушал пастухов, пошел к переселенцам просить снять наговор с его колодца. За это он обещал им помочь выкопать колодец и дать взаймы корм на зиму для их скота.

Прошло больше двух лет. Метце и другие переселенцы построили себе домики, начали понемногу привыкать к новому месту, осваиваться в степи. Поселок свой они назвали Новая Эстония.

В тяжелом труде прожил свои годы Метце и умер на своей новой родине. Сын его, который родился здесь, в степи, был похож на отца, и внук как две капли воды тоже походил на своего деда, — смелый, умный, душевный, он с обнаженной саблей на горячем коне вместе с кавалеристами Буденного носился по степям и теснил белогвардейские отряды, топил их в водах Сиваша, штурмовал Перекоп.

После гражданской войны молодой Метце с красным кавалеристом Сембергом создали в степи первый сельскохозяйственный коллектив, который назвали именем эстонского революционера Кингисеппа.

Сказания о событиях в Новой Эстонии переходили из уст в уста, из поколения в поколение. О героях-эстонцах слагались сказки и былины, их воспевали в песнях.

Живым воплощением сказаний о предках прославленной семьи Метце являлся ее потомок, бригадир животноводческой бригады Иван Матвеевич Метце. Слава о нем шла по всей округе.

Мегудин много хорошего слышал о делах его животноводческой бригады и, приехав сейчас в Новую Эстонию, решил встретиться с Иваном Матвеевичем, хозяйским глазом оглядеть колхоз, побеседовать с людьми. Он увидел, что Новая Эстония отличается от других деревень и поселков. Здесь были красивые улицы, уютные дома с палисадниками и чисто убранными дворами.

На улицах было безлюдно. «Народ, видимо, на работе», — подумал Мегудин. Он хотел было повернуть в правление, но вдруг увидел человека, который вышел со двора и направился прямо к нему.

— Товарищ Метце? — спросил Мегудин, как бы сомневаясь, он ли это.

— Да, я. Давно вы у нас не были. Говорили, что вас перебросили в другой район… А сейчас будто вы снова наш сосед…

— Да, сосед. Даже больше, чем сосед…

Мегудин хотел выяснить, знают ли тут о цели его приезда. Но Метце, видимо, ничего не знал.

Оглядев дом с резными узорными наличниками на окнах, возле которого они остановились, Мегудин заметил:

— Хороший дом. Это ваш?

— Мой.

— С умом и со вкусом построен. Откуда взяли такие камни для стен?

— Это из нашего карьера.

— У вас тут свой каменный карьер? Первый раз слышу об этом.

— Говорят, еще мой дед его обнаружил.

— Интересно, а мы ищем строительный материал и не знаем, где его раздобыть.

— Карьер был засыпан, о нем совершенно забыли. Но в последние годы, когда люди начали строить новые дома, вспомнили о нем. Если хотите, я вам покажу, что осталось от дома моего деда. Это был первый домик в Новой Эстонии. По камням видно, что они из нашего карьера.

— Любопытно посмотреть. Ваш дед был толковым человеком. Я много слышал о нем.

Все, что осталось от деда, Иван Матвеевич хранил как святыню.

— Хорошее место он выбрал, — заметил Мегудин. — Где повыше — дом, где пониже — огород.

— Так и было. Там, внизу, рассказывал отец, дед посадил несколько деревьев, обработал огород, сажал, что нужно было семье.

— Мне тоже пришлось с отцом строить первый домик нашего поселка, — вспомнил Мегудин. — Это была землянка, но от нее и следа не осталось. Зато сохранились следы посаженных мною первых деревьев. В войну их спилили, но корни остались, поднялась молодая поросль.

— Точно как у нас. Дед оставил глубокие корни в степи. — Метце приоткрыл дверцы хлева. — Видите, на этом месте стоял когда-то хлев, который построил мой дед. Мы построили точно такой же. В дедушкином хлеву была корова, которую он привел с родины. Сотни верст шел пешком и ее гнал, а чтобы она не повредила копыта, надел на все ее четыре ноги лапти. Мы их сохранили.

Мегудин взял в руки лапти, с нескрываемым любопытством оглядел их.

— Да, вот это хозяин! Сам-то, наверно, шел босиком, а корову обул…

— Вы угадали. Отец рассказывал, что так и было. Дед всю дорогу прошел босиком, жалел сапоги.

— Может, подойдете со мной в правление? — предложил Мегудин. — Мы ведь скоро станем с вами компаньонами.

— Как могут два колхоза стать компаньонами? — с недоумением посмотрел на Мегудина Метце.

— Идемте в правление, ваш председатель, возможно, знает уже об этом… Вы, кажется, член правления? Он вам ничего не сказал? Идемте, поговорим, я все объясню. Потом обсудим этот вопрос на общем собрании.

13

Ознакомившись с хозяйством и с людьми колхоза имени Кингисеппа, Мегудин пришел к убеждению, что ведущей отраслью тут должно быть животноводство.

«Здесь опытные мастера-животноводы, — рассуждал он, — у них создана хорошая кормовая база, неплохие пастбища, малопродуктивный скот заменен на племенной, некоторые трудовые процессы уже механизированы, и, наконец, по образцу Петровского колхоза они приступили к бурению скважины, которая даст воду для скота и для полива плантации кормовых культур».

Мегудин учел еще и то, что для будущих ферм объединенного колхоза понадобятся новые помещения и местный каменный карьер очень пригодится для этих целей.

Не задерживаясь, Мегудин из Новой Эстонии поехал в Беседино. С горечью увидел по дороге выгоревшие поля, небрежно вспаханные, незаборонованные полосы с пересохшими глыбами и бесчисленными норами сусликов, которые пожирали посевы.

В подавленном настроении, словно задели его сокровенное чувство любви к земле, которую он всегда привык видеть хорошо обработанной, радующей глаз, раздосадованный, Мегудин въехал в деревню.

Полуразрушенные домики с заткнутыми тряпьем окнами мрачно глядели на него. Кругом было пусто и неприглядно. Озабоченные люди появлялись то здесь, то там и куда-то исчезали.

Не найдя никого в правлении, Мегудин направился на ферму. Коровы стояли в грязных, нечищеных стойлах и уныло ждали, когда им дадут хоть немного корма. Мегудин по-хозяйски осмотрел их, пощупал истощенные бока и вымя, зашел в сарай и убедился, что сена запас достаточный. В это время, ковыляя, подошел председатель колхоза — невысокий человек с палкой в руке.

— Мы давно ждем вас. Мне сказали, что вы здесь, но я не мог вас найти, — сказал председатель. — Я был в амбаре. — И спросил: — С чего начнем?

— Зайдемте в контору, там поговорим.

Возле конторы стояло много людей, они оживленно разговаривали.

— Расскажите нам, мы тоже хотим знать… Это правда, что нас хотят объединить с вашим колхозом? Неужели вы согласитесь принять нас, бедняков, в ваше богатое хозяйство? — спросил Мегудина один из них.

— Этот вопрос нужно обсудить на общем собрании. Там все решат, — ответил Мегудин.

— Народ уже собрался, можно хоть сейчас провести собрание, зачем откладывать в долгий ящик? — раздались голоса.

— Мы предварительно обсудим все на правлении, подготовим весь материал, тогда проведем собрание, — сказал председатель.

— Зачем на правлении? Зачем лишние разговоры?.. — послышались голоса. — Если нас хотят принять в такую богатую семью как равных, надо ли нам еще раздумывать? Проводите собрание сейчас!.. Мы хотим послушать, что товарищ Мегудин расскажет нам, и пусть послушает нас!..

После короткого совещания с членами правления председатель открыл собрание и предоставил слово Мегудину.

Мегудин коротко рассказал о том, как колхозу в Петровке удалось преодолеть многие трудности и выбиться из нужды.

— Но новые мощные сельскохозяйственные машины, которые дает нам наше государство, — продолжал Мегудин, — не могут быть в полной мере использованы в маленьких, порой даже карликовых хозяйствах или небольших бригадах, которые состоят из нескольких человек. Возьмем, например, вашу бригаду животноводов, сколько в ней человек?

— Двенадцать, — ответил председатель.

— Сколько ведер воды приходится перетаскать вам, чтобы напоить весь скот? А колодец находится в километре от фермы… Такое же положение и в других бригадах, — продолжал Мегудин. — Тяжелую работу необходимо механизировать, а в небольших колхозах это невозможно… Хороший колхоз должен быть многоотраслевым, тогда он сможет нормально развиваться… Если случается, что одна культура не уродилась, тогда другая, третья выручает… А на чем может держаться такой колхоз, как ваш, который из года в год страдает от засухи? Как улучшить положение ваших людей? Будь председатель даже о десяти головах, все равно ничего не добьется.

Мегудин затронул самые наболевшие вопросы. Затаив дыхание люди слушали каждое его слово.

— Так что единственный выход для вас — влиться в объединенное хозяйство, — закончил Мегудин.

— А кто погасит нашу задолженность государству?

— А как платить нам будете? Как вашим или меньше?

— А как будет с индивидуальными коровами? Их придется сдавать? — сыпались со всех сторон вопросы.

Мегудин отвечал просто, задушевно, словно беседовал со своими добрыми друзьями о делах, которые их тревожат.

— Хлебороб, который не любит землю, плохо обрабатывает ее, не может получить даже маломальский урожай. Чего можно ожидать от полей, которые страдают от суховеев и засухи? Только пыль! А от истощенных коров чего ждать? Разве только шкуру… То же самое получали раньше и колхозники Петровки. Давайте же работать так, чтобы земля вознаграждала нас сторицей за наш труд. Тогда хватит и на покрытие долгов, и на расходы по хозяйству, и на оплату всем за работу.

Собрание уже закончилось, но люди не отпускали Мегудина, задавая ему все новые и новые вопросы.

В Миролюбовку Мегудин приехал, когда собрание там уже шло полным ходом. Особенно горячо и страстно разгорелись прения по вопросу — вступать или не вступать в объединенный колхоз.

Мегудин присел на крайнюю скамью и начал вслушиваться, о чем говорят. Невысокий крепкий мужчина с русой бородкой махал руками и до хрипоты кричал:

— В нашем колхозе мы сами хозяева, как хотим, так и работаем… Когда вступим в объединенный колхоз, на нас будут смотреть как на бедных родственников. Богатый дядя станет смотреть на нас косо: мол, пришли на готовенькое, сели на его шею, устраиваем хорошую жизнь за его счет. Чем мы хуже петровских колхозников, которые раньше тоже не очень сытно жили? Мегудин там, конечно, навел порядок, но мы знаем, что он чересчур уж горяч в работе и никому спуску не дает. Он дрожит над каждым клочком земли, чтобы, не дай бог, он не пустовал. Из всего, что только можно, Мегудин стремится что-то выжать для хозяйства. Он обязательно уничтожит наши пастбища, ему невыгодно будет, чтобы столько земли пустовало. Если у нас сейчас есть где накосить немного сена для коровы, то все это мы потеряем.

— Он потребует, чтобы мы своих коров в колхоз отдали, — послышался голос.

К столу подошел высокий, стройный парень с загорелым, обветренным лицом, черными, живыми, с огоньком, глазами. Он был в солдатской гимнастерке, на груди красовалось несколько значков, говоривших об отличиях в воинской службе. Он задиристо заговорил:

— Нам протягивают братскую руку, чтобы вытянуть нас из нищеты и отсталости, и находятся такие, кто противится этому… Они держатся за хвост своей коровы и боятся, что останутся без сена… Стыд и срам! Отбрасываете хлеб, а подбираете крошки!

— Правильно! Правильно, Саша! Правильно, Колесниченко! — раздались голоса.

— Пусть те, кто не хочет идти, остаются здесь и влачат жалкое существование, а большинство пойдет с передовым колхозом… — продолжал Колесниченко.

— Правильно!.. Правильно!.. — послышалось с разных сторон.

Колесниченко хотел еще что-то сказать, но Мегудин, тихо и незаметно сидевший в заднем ряду, поднялся и подошел к столу.

В зале зашумели:

— Смотрите, товарищ Мегудин здесь! Тише! Давайте послушаем, что скажет товарищ Мегудин! Говорите, мы слушаем вас!

Когда люди успокоились, Мегудин начал:

— Здесь один товарищ боится, мол, что ему не разрешат косить сено для своей коровы. Вероятно, здесь есть и другие такие… Так пусть косят себе на здоровье…

— Нет, товарищ Мегудин, мы не хотим ждать, пока другие поумнеют, — решительно сказал Колесниченко. — Почему большинство должно страдать из-за них?

— Нет, с таким серьезным делом торопиться не надо, — заявил Мегудин. — Я предлагаю оставить пока вопрос открытым. Пусть каждый хорошенько обдумает, взвесит, выгодно ли ему вступить в объединенный колхоз или нет.

— Нет! Нет! Ни в коем случае… Чего думать?.. Чего ждать?.. И так все ясно! — раздались со всех сторон дружные голоса.

Но Мегудин стоял на своем:

— Нельзя дробить колхоз. Раз есть люди, которые против объединения, надо им дать возможность подумать… Надеюсь, что они скоро во всем разберутся и сами придут к нам…

Долго еще спорили, а когда кончилось собрание, колхозники обступили Мегудина и забросали вопросами.

— Мне стыдно, что у нас в колхозе есть такие отсталые элементы, тянут нас назад. Мы должны из-за них страдать, — с горькой обидой проговорил Колесниченко.

— Ничего, Саша, — ласково, по-отечески положив руку ему на плечо, утешал Мегудин. — Позже присоединитесь… А пока трудитесь, проведите спокойно осенний сев и текущие работы. Я буду почаще наезжать и помогу вам…

14

Мегудин вместе с главным агрономом Александром Лаврентьевичем Гриценко подробно продумал организационную и экономическую основу будущего объединенного хозяйства.

Гриценко знал хозяйства и людей объединяющихся колхозов не хуже Мегудина и мог здраво оценить возможности каждого из них.

В процессе объединения возникли разногласия при определении профиля развития каждого будущего отделения колхоза и их потенциальных возможностей.

Когда разногласия были устранены и подготовлены все вопросы, решили созвать общее собрание объединенных колхозов и избрать правление.

В Ближнем, Красной Поляне, Пушкине, Новой Эстонии и Беседине народ волновался. Каждому колхозу и каждому хлеборобу предстояло сделать шаг к чему-то такому, что очень манило, привлекало, но все же не совсем ясно было, как все получится в действительности. Говорили, спорили, рассуждали, высказывали сомнения и с нетерпением ждали, когда наконец созовут всех.

И стар и млад собрались в Петровке на первое собрание. Маленький, тесный клуб не мог вместить столько народу.

Многим не хватило мест, они толпились у входа, стараясь уловить, о чем идет речь.

— Кто там говорит? — спросил человек, который не мог пробраться поближе к двери.

— Какой-то представитель выступает, — отозвался другой. — Ну и говорит же он… Видимо, голова!.. Золотые слова говорит!..

Стоящие у дверей с трудом протиснулись вперед.

— Уже избирают правление, — сказал кто-то.

— А кого называют?

— Из нашей Красной Поляны называют?

— А из Ближнего?

— А из Новой Эстонии?

— Из всех колхозов входят представители…

— Уже проголосовали… Сейчас выбирают имя объединенному колхозу…

— Слышишь, «Красная звезда», «Труд», «Авангард»…

— Сейчас говорит Мегудин. Тише! Тише! Стало тихо-тихо.

— Шесть колхозов объединяются в одну семью, — начал Мегудин. — Посмотрите, кто входит в нашу семью — представители семнадцати национальностей. Само название колхоза должно отражать, кто мы такие. Давайте так и назовем, как нам больше всего подходит, — «Дружба народов».

— Правильно! Правильно! — подхватили все. — Назовем «Дружба народов»!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

На первом заседании нового правления Мегудина избрали председателем объединенного колхоза «Дружба народов».

Материалы о состоянии и особенностях каждого хозяйства, которые Мегудин основательно изучил еще до объединения колхозов, очень пригодились, когда правлению предстояло разработать подробный план дальнейшей работы.

Ясно было, что хозяйство объединенного колхоза должно стать многоотраслевым, что каждое из шести отделений должно иметь определенную доминирующую отрасль, которая сможет развиваться наиболее благоприятно.

Главный агроном Гриценко развернул карту, где были обозначены земельные площади всех отделений, их рельеф и границы.

Мегудин отлично знал особенности этих полей, он уже примерно наметил, где какую культуру можно сеять, где что нужно построить и из каких источников можно извлечь средства. Как командир накануне боя наносит на полевой карте огневые точки, так он мысленно пробовал расставить силы, которые были в его распоряжении.

— Где у вас намечены скважины? — спросил он Гриценко.

— Разумеется, бурить будем вблизи орошаемых полей.

— И недалеко от ферм, — добавил Мегудин.

— Конечно, — кивнул головой Гриценко. — Не забывайте, Илья Абрамович, что зерновые у нас — основная культура, и все средства нужно направить на повышение урожайности этих культур.

— Но сокращать площади, отведенные под овощи и сады, мы ни в коем случае не должны, — заметил Мегудин, — ибо только они могут нам дать нужные средства для повышения урожайности зерновых и всего колхозного хозяйства.

— Одно из важнейших мероприятий для поднятия урожайности — это севооборот, — сказал Гриценко, — азбука культурного земледелия, а у нас тут большая путаница. При посевах не учитываются предшествующие культуры, черный пар почти полностью вытеснен, в основном сеют по лущевке. В лучшем случае такой посев дает двенадцать-тринадцать центнеров с гектара, тогда как по черному пару получаются урожаи свыше сорока. Как видите, неупорядочение с севооборотами приносит нам большой вред.

— Да, этот вопрос мы обязаны решить, — согласился Мегудин. — Посоветуемся с опытной станцией… А пока, я думаю, будем сеять только после пропашных культур. Кукуруза, если ее как следует обработать, дает хороший урожай, который мы используем на корм скоту, а осенью на этой земле посеем пшеницу. — Сделав короткую паузу, Мегудин взглянул на карту и спросил: — А вы наметили лесозащитные полосы?

— Нет, не знаю, как быть… — ответил Гриценко. — Там, где полосы имеются, они в плохом состоянии. А в Ближнем от них даже и следа не осталось. Надо посадить хорошие лесозащитные насаждения и обеспечить их надлежащим уходом, иначе деревья расти не будут.

— Но без лесозащитных полос мы будем страдать от суховеев. Они должны стать нашими «дозорами» против жестокого врага, — напомнил Мегудин.

— Давайте рассмотрим этот вопрос на правлении, пусть товарищи выскажут свое мнение, — предложил Гриценко.

— Ну что ж, я думаю, что у нас есть еще и другие спорные вопросы, которые надо обсудить на правлении.

2

Хотя объединенный колхоз еще полностью не осуществил все намеченные на правлении мероприятия, однако кое-что уже было сделано. Пробуренные весною новые скважины содействовали значительному расширению в Петровке орошаемых земель, на которых кроме овощных культур большое место стали занимать бахчевые.

В Новой Эстонии выросла огромная ферма. Большой урожай кормовой свеклы и другие сочные корма способствовали немалому увеличению надоя молока. Новые доминирующие отрасли возникли и в других отделениях.

Средства, вырученные от богатого урожая, выращенного на поливных полях, давали объединенному колхозу возможность обеспечить их нужным количеством удобрений и поднять все хозяйства почти до уровня передового Петровского колхоза.

Всюду заговорили о крупных успехах бурно растущего объединенного хозяйства. Сюда начали приезжать соседи и представители дальних областей, чтобы собственными глазами увидеть, что тут делается.

— Где председатель? — спрашивали они. — Мы хотим поговорить с Мегудиным…

На этот вопрос никто в правлении ответить не мог. Чуть свет, когда все еще спят, он может появиться в правлении, просмотреть нужные документы, подписать их и уехать в любое из шести объединенных отделений, заглянуть на какую-нибудь ферму, задержаться у какой-то скважины и посмотреть, нормально ли она подает воду, проверить исправность какого-то мотора. И обязательно увидит, где, кто и что проглядел, где допустил промашку… А осенний день короток. Надо успеть всюду побывать.

В конце одного из таких суматошных дней, когда уставший Мегудин вернулся в правление, его, как всегда, поджидали люди.

— Добрый вечер, товарищи, — поздоровался Мегудин.

— Добрый вечер… добрый вечер, — ответили присутствующие. — Мы вас целый день ждем.

— Я вас слушаю, — сказал Мегудин, разглядывая посетителей.

Первым подошел к нему невысокий широкоплечий мужчина с белой как лен бородой.

— Мы бы хотели… — начал он.

— Вы, кажется, из Миролюбовки? — спросил Мегудин, вспомнив его выступление на собрании колхоза. — Ну что, много сена накосили? Хватило для коровы?

— Накосить-то накосили, но сено уж больно дорогое… Ох и дорого оно нам обошлось! — с досадой ответил тот. — Это сено стоит дороже золота… Я виноват перед миролюбовцами, сам сглупил и их ввел в заблуждение. И вот пришел просить прощения… Я понял, товарищ Мегудин, какую оплошность сделал и сколько вреда нанес себе и людям.

— Я тоже пришел просить прощения, — сказал стоявший рядом с ним мужчина. — Я тоже виноват…

— Я вас ни в чем не виню, мне только хотелось, чтобы вы хорошенько продумали все… — заметил Мегудин.

— Лучше, если бы нас не послушали… А то мы сами себя наказали…

— И что же вы хотите? — спросил Мегудин.

— Мы просим принять нас в ваш колхоз, — раздались голоса.

— Подавайте заявления, — сказал Мегудин.

— Мы принесли заявление от всех. Все, как один, подписались и просят принять в ваш колхоз.

— На правлении решим этот вопрос… Думаю, что удовлетворим вашу просьбу, — обнадежил их Мегудин. — Но учтите: вам надо будет наверстать упущенное…

3

Мегудин и Гриценко выехали в Миролюбовку после обеда с тем, чтобы к вечеру поспеть на заседание правления. По дороге осматривая поля, они пытались прикинуть виды на урожай и заодно наметить план зяблевой вспашки и осеннего сева.

— Ничего хорошего тут ждать не приходится, урожай будет скудный, — заметил Гриценко. — Вот если бы этот колхоз раньше присоединили к нам, до того как поля были засеяны, может быть, мы успели бы что-нибудь предпринять… А тут еще и жара губит хлеб, и, если даже что-то сохранится, суслики сожрут.

— Надо попытаться спасти хотя бы овощи, — отозвался Мегудин. — Ввести правильный севооборот мы пока тут не можем. Нам надо подумать, как в корне перестроить хозяйство этого отделения, и в первую очередь, где что сеять сейчас.

— Прежде всего надо засеять поля после пропашных. Эта земля все же лучше обработана, — сказал Гриценко.

Недалеко от Миролюбовки они нагнали Колесниченко, который возвращался откуда-то домой. С тех пор когда он выступил на собрании при обсуждений вопроса о включении колхоза Миролюбовки в хозяйство «Дружба народов», Мегудин запомнил этого парня. Остановив машину, он спросил:

— Откуда идешь?

— С кукурузного клина. Еще вчера нашу бригаду послали туда, но никто не вышел на работу, ни бригадир, ни члены бригады.

— Садись, заедем к управляющему, там и выясним, что случилось, — сказал Мегудин.

Когда Колесниченко сел в машину, Мегудин спросил:

— Давно в колхозе?

— После демобилизации. Сначала устроился в подсобное хозяйство потребкооперации…

— А почему сразу в колхоз не вернулся? — перебил его Мегудин.

— Отец, мать и сестра заработали в колхозе три тысячи трудодней, а хлеба получили мало, все сгорело… Вот и вынужден был искать работу, чтобы семью хоть как-то поддержать… А теперь, узнав, что наш колхоз принимают в такое богатое хозяйство, как ваше, я вернулся…

— И как теперь?

— Пока кое-как… Ждем указаний нового руководства…

Как только их машина появилась в Миролюбовке, сразу же во дворе конторы начали собираться люди. Всем любопытно было узнать, что скажет новый председатель. Слухи о нем были разные: одни говорили, что он не в меру строг, за малейший проступок наказывает и даже в тюрьму может засадить, а другие — наоборот, что он только требует честной работы и кто хорошо трудится, тот хорошо живет.

Мегудин поздоровался со всеми, ответил кое-кому на вопросы и вместе с Гриценко зашел в контору отделения.

Колесниченко остался во дворе. Там он увидел бригадира полеводов Степана Чумайло с красной как рак физиономией, будто он только что из парилки вышел.

— Саш-ка, братец, праздник у нас!

— Уведите его отсюда, пока председатель не пришел! — раздались голоса.

Несколько здоровенных мужиков схватили бригадира, но он, вырываясь, орал:

— Не будем по-лоть ку-курузу, пу-усть новые хозяева сами работают!…

Когда Чумайло увели со двора, из конторы вышел управляющий и сказал:

— Передайте Чумайло, чтобы завтра принес объяснительную записку, почему вчера бригада не была на работе.

— Хорошо, сегодня зайду к нему домой и передам, — отозвался Колесниченко.

Рано утром вся бригада отправилась выполнять вчерашний наряд — прополку кукурузы. Хотя Чумайло еще не совсем отошел, все же изо всех сил старался не привлекать к себе внимания. Но Мегудин сразу увидел.

— Вы объяснили управляющему, почему ваша бригада не явилась на работу? — как бы невзначай спросил бригадира.

— А что объяснять…

— Как — что?.. — возмутился Мегудин. — Вся бригада не вышла на работу… И вы считаете…

— Так праздник же у нас… — перебил его Чумайло. — Нас приняли в такой богатый колхоз. Шутка ли!..

— И вы решили таким образом отметить это? — рассмеялся Мегудин. — Опохмелиться-то успел?

Чумайло замолчал.

— У нас в хозяйстве такого безобразия не было… Вы должны доказать, что достойны быть членами нашего коллектива. Приступайте к работе, распределите между собой кукурузный клин и своим примером покажите им, как надо работать… Бригадир должен быть образцом для всех… Ясно?..

— Ясно, — буркнул Чумайло.

Вскоре Мегудин уехал, а к концу дня опять появился на кукурузном поле. Копнув ногой в нескольких прополотых рядах, он обнаружил пропущенные травы, засыпанные землей.

— Кто это так полол? — с укором спросил он. — Ну, кто так хорошо работал?..

Все молчали.

— Никто не хочет признаваться. Что, стыдно?

Обращаясь к бригадиру, он сказал:

— Бригадир должен знать, кто как работает. Надо раз и навсегда покончить с обезличкой. Закрепите за каждым равное количество рядов и проверьте качество выполненной работы. Ведь при плохой обработке хорошего урожая не будет. Значит, и получите меньше… Так вот, чтобы к завтрашнему дню был наведен порядок…

— Попробую, — неуверенно пробормотал бригадир.

— Учтите, что недобросовестной работой вы сами себя накажете. Ведь вы хотите жить хорошо?

— Конечно, хотим! — раздались голоса.

— Вот докажите на деле, — сказал Мегудин.

На следующий день Мегудин приехал сюда с управляющим отделения. Они прошлись по полю и отметили работу каждого.

— Ну что ж, теперь получается у вас лучше, — сказал управляющий, — но все же еще допускаете небрежность: у кого сорняки удалены вместе с кукурузой, а у кого не так тщательно прополоты… Лучше всех обработаны ряды у Колесниченко. Молодец, Саша, молодец! Будь примером, подтяни всех…

Но привычка работать по старинке так укоренилась, что сразу трудно было добиться перелома. Постоянная требовательность Мегудина стала давать свои плоды — начали работать лучше.

— Надо постепенно закреплять успехи передовиков… — говорил управляющий.

— С успехами только отдельных членов бригады далеко не уедешь, — поправлял его Мегудин. — Нужен коренной перелом в работе всей бригады.

— Конечно, — согласился управляющий.

Но как добиться этого, он не знал и ждал, что предложит председатель.

— Надо поставить во главе бригады толкового человека, — сказал Мегудин.

— Я и об этом думал, но кого поставить?

— Вы лучше меня знаете людей…

Немного погодя Мегудин добавил:

— А что, если Колесниченко?

— Он работает у нас недавно, опыта у него пока нет… Давайте подождем пару дней, присмотримся к нему… А может быть, старый бригадир еще исправится?..

— Я уже говорил, что бригадир во всем должен быть примером. А если он сам плохо работает? По-моему, ждать нечего: бригадира надо заменить. Вызовите Колесниченко. Завтра вечером приеду в отделение — вот и поговорим с ним.

…Когда Мегудин приехал в Миролюбовку, Колесниченко уже был в конторе. Он был чисто выбрит, подстрижен, аккуратно причесан. Старенькая солдатская форма ладно сидела на его стройной фигуре. Гимнастерка была подпоясана кожаным ремнем с блестящей медной пряжкой, складки ровно расправлены. На груди красовалось несколько знаков воинского отличия, кирзовые сапоги были начищены.

Управляющий пригласил к столу Колесниченко и сказал:

— Давно пора покончить с расхлябанностью и браком в работе, надо навести надлежащий порядок в бригаде, поэтому мы решили поставить тебя бригадиром.

— Меня бригадиром? — переспросил Колесниченко и с удивлением посмотрел на управляющего. — Разве я справлюсь? Нет, я не могу за это взяться…

— Сможешь, обязательно сможешь, — поддержал предложение управляющего Мегудин, — ты знаешь людей хорошо и имеешь у них авторитет. После армии ты знаешь, что такое дисциплина, и я уверен, что сумеешь сплотить всех и навести порядок.

— Я стараюсь хорошо работать, но руководить бригадой не сумею, — твердил Колесниченко.

— Кто хорошо работает, тот имеет право спрашивать и с других. Первое время, может, и не все получится — тебе помогут, поправят, а со временем ты все постигнешь. Бригадирами не рождаются, а становятся…

Колесниченко молчал. Немного подумав, он сказал:

— Ну что ж, попробую.

— Не бойся, принимай бригаду и берись за дело.

— А как же Чумайло? — спросил Колесниченко.

— Чумайло пока останется в бригаде, он должен постоянно быть в поле зрения бригадира. Надо, чтобы коллектив перевоспитал его, — решительно сказал управляющий. — Если же он не поддастся влиянию, будет мешать в работе бригады, мы примем особые меры.

С первых же дней Колесниченко с головой окунулся в работу. Он строго следил, чтобы доброкачественно и в срок выполнялись намеченные наряды, объяснял, где и как работать, оказывал помощь всем, кто в ней нуждался. Он требовал, чтобы было покончено с нерадивым отношением к труду, заставлял переделывать недобросовестно выполненную работу, но требовал все это спокойно, без окриков, не задевая человеческого достоинства.

И вскоре ему удалось навести надлежащий порядок в бригаде, укрепить дисциплину, сплотить коллектив и добиться заметных успехов в работе.

Мегудин был доволен, что Колесниченко сумел оправдать доверие, и всячески старался поощрять хорошие начинания, инициативу молодого бригадира, подсказывал, что и как делать. Не было ни дня, чтобы он не побывал в новом отделении и не заезжал в бригаду Колесниченко.

Жара, которая установилась с начала лета, все не ослабевала, солнце нещадно палило. Чтобы хоть как-то сохранить влагу в почве и спасти урожай, нужно было как можно быстрей прополоть кукурузу и овощные культуры. Это и было поручено полеводческой бригаде. Управляющий вместе с бригадиром составили строгий график этих работ. В первую очередь бригада должна была выйти на кукурузное поле, а затем переключиться на овощные культуры. Проходя мимо баштана и увидев, что баштан заглушен высокими травами, сквозь которые едва-едва виднелись чахлые плети с опущенными, местами уже пожелтевшими листьями арбузов и дынь, Колесниченко с чувством тревоги и сожаления подумал: «Сколько плодов завязалось! И весь этот богатейший дар — сочные, ароматные арбузы и дыни обречены на гибель». Не в силах сдержать себя, он крикнул:

— Ребята! Баштан погибает! Надо его спасать! Идите сюда! Надо срочно освободить плети от сорняков, а то они, как разбойники, высасывают из земли последние капли влаги.

Вся бригада дружно взялась за работу, и к концу дня почти все очистили от сорняка.

…Вечером, когда усталый, едва волочивший ноги Колесниченко со своей бригадой возвращался домой, навстречу им шли Мегудин и управляющий отделением.

— Откуда вы? — спросил Мегудин.

— С баштана, — ответил Колесниченко.

— А лук уже обработали?

— Да, — сорвалось с языка у Колесниченко.

Он сразу же пожалел, что сказал неправду, хотел было в этом сознаться, но Мегудин уже был далеко.

На следующий день, как только начало светать, Колесниченко решил как можно быстрее завершить прополку баштана и всей бригадой переключиться на лук. Но, прежде чем они успели это сделать, Мегудин был уже на луковом поле и обнаружил, что оно не обработано, заглушено бурьяном, так что лука почти не видно.

«Что же произошло? Почему Колесниченко меня обманул?» — подумал он и тут же поехал на баштан.

Увидев, что плети арбузов и дынь прополоты, вновь ожили и зазеленели, Мегудин немного успокоился, но неприятное чувство досады не покидало его.

Осунувшийся и удрученный Колесниченко подошел к нему и, боясь встретиться с ним глазами, сказал:

— Видите ли… я хотел…

— Скажи прямо: зачем ты меня обманул?

— Поверьте, я… Это как-то непроизвольно получилось… А когда я опомнился и хотел вам объяснить, вы уже были далеко. Надо было срочно спасать баштан…

— Почему ты об этом сразу не сказал?

— Виноват.

— Понимаешь, у нас не принято обманывать, воровать, пьянствовать… Надеюсь, что больше это не повторится. Заканчивайте и немедленно переходите на овощные культуры.

Однажды, когда Мегудин, как обычно осмотрев хозяйство отделения, зашел в правление, он застал там счетовода с пожилым человеком, которые что-то подсчитывали. Увидев Мегудина, счетовод спросил:

— Вы слышали когда-нибудь, чтобы литр молока стоил тридцать три рубля?

— Какое молоко? Может быть, птичье? — усмехнулся Мегудин.

— Обыкновенное, которое надоил этот хозяин от своей собственной коровы, — показал счетовод на сидящего рядом человека с седоватой бородкой.

— А-а, это вам так дорого стоит литр молока? — спросил Мегудин, узнав Амвросия Тутышкина. — Дорогое сено — дорогое молоко.

— Вы же нас учите по-хозяйски все считать, вот мы и подсчитали, — отозвался счетовод. — Вместо четырех рублей, которые у вас платили на трудодень, он получил у нас только по сорок копеек. Вот почему ему так дорого обходится молоко, а если добавить убыток всех миролюбовцев, то даже трудно подсчитать, во сколько обойдется литр молока.

— Да, здорово меня подвела моя корова, — с досадой сказал Амвросий. Он вынул из кармана лист бумаги и, передав Мегудину, сказал: — Я слышал, что у вас все передали своих коров в колхоз. Я тоже хочу избавиться от нее.

Мегудин, прочитав заявление, сказал:

— Я думаю, что еще не время. Ферма в Миролюбовке пока слабая. Мы возьмем корову тогда, когда она вам действительно не нужна будет.

— Я прошу вас, ради бога, заберите ее у меня! Когда обжигаются на горячем, дуют на холодное.

— Какая у вас в колхозе себестоимость литра молока? — спросил Мегудин счетовода.

— Одиннадцать копеек, — ответил счетовод.

— Себестоимость литра молока должна быть намного меньше. В некоторых наших отделениях она составляет семь-восемь копеек, — пояснил Мегудин. — А когда механизируем все работы на фермах и снизим себестоимость корма, тогда литр молока будет стоить гроши.

— Ну, так как, возьмете корову? — спросил Тутышкин. — Не возьмете — я ее все равно продам. Старуха больна, некому возиться со скотиной. Корова хорошая, молочная, мы сами ее вырастили, и нам хочется, чтобы она попала на нашу ферму.

В правление вошли Любецкий и Колесниченко.

— Ты проездом или специально? — спросил Мегудин.

— Проездом… Хорошо, что я застал тебя здесь, а то пришлось бы ехать к тебе, — ответил Любецкий.

— Что-нибудь срочное? — полюбопытствовал Мегудин.

— Да, надо поговорить.

Амвросий Тутышкин поглядывал на Мегудина и не знал, как ему быть: выйти или ждать ответа.

— Товарищ, — сказал Мегудин, указывая на Тутышкина, — принес заявление.

— Насчет коровы? — спросил Колесниченко. — Вчера он со мной говорил, и я ему советовал обратиться к председателю… Из-за этой злополучной коровы нас долго не принимали в объединенный колхоз…

— Это тот самый товарищ, который боялся, что Мегудин не разрешит сено косить? — спросил Любецкий. — А теперь что его беспокоит?

— Теперь он хочет нам ее сдать, — пояснил Колесниченко.

— Ну и что? Ведь в остальных отделениях уже давно сдали своих коров в колхозное стадо. Так в чем же дело? — недоумевал Любецкий.

— Тут ферма слабая, и без коровы пока колхозникам не обойтись. Это первое заявление в Миролюбовке. Когда у всех будет такое желание, тогда подумаем… Незрелый плод не следует трогать.

— Что будет потом — увидим, а пока удовлетворите просьбу товарища, — сказал Любецкий.

— Ну, так и быть, купим корову, — согласился Мегудин.

Поблагодарив, Тутышкин поклонился и вышел.

— Вопрос об индивидуальных коровах в Миролюбовке у нас еще встанет, — продолжал Мегудин. — Пастбища в остальных отделениях мы уже ликвидировали. В засушливой, безводной степи трава на них все равно быстро выгорает. Держать хорошую, плодородную землю под пастбищем слишком дорогое удовольствие. На этой земле мы можем получить прекрасный урожай хлеба или фруктов, винограда…

— Да, да, — вмешался Колесниченко. — Давно назрел этот вопрос. Скотина на пастбищах все равно голодная.

— Мы можем сеять сочные кормовые травы и держать скот в загонах, — сказал Мегудин. — А выгнать их в поле можно после уборки урожая, когда появится свежая трава.

— Мы это можем и в Миролюбовке применить? — спросил Колесниченко.

— Пока в Миролюбовке имеются коровы в личном пользовании, нелегко это сделать, — заметил Мегудин. — Какой-то выгул для них, наверное, придется оставить.

— А коровы не убавили молока, когда лишили их пастбища? — поинтересовался Любецкий.

— Наоборот, они прибавили надои, — ответил Мегудин. — Дело не только в добавочной продукции, что получаем, а в тех больших доходах, которые дает земля бывших пастбищ… По плану от Петровки через Миролюбовку и дальше должны простираться огромные плантации виноградников и закладка садового массива.

Теперь только, когда Мегудин затронул вопрос о перспективном плане колхоза «Дружба народов», Любецкий решил, что настал подходящий момент поговорить с ним о воссоединении еще с одним колхозом.

— Как вы думаете, целесообразно ли еще больше расширить ваше хозяйство? — спросил он.

— Еще больше расширить? В каком отношении? — спросил Мегудин.

— Теперь уже ясно, что в нашем районе есть все возможности создать образцовое хозяйство большого масштаба. Поэтому райком решил рекомендовать вам объединиться с колхозом имени Ленина.

— Колхоз имени Ленина?.. — переспросил Мегудин. — Мне кажется…

— Я вижу, ты без энтузиазма встретил это предложение. Да и понятно. Мы долго думали в райкоме, прежде чем решили рекомендовать вам этот колхоз. Мы пытались помочь им, обеспечили их кредитами, укрепили руководство, но никаких сдвигов не видим.

— Я давно не был в этом колхозе, — после короткого раздумья сказал Мегудин. — Не знаю, что он собой представляет сейчас. Помню, когда я работал в райисполкоме, нам приходилось много возиться с ним. Земли там действительно много, но она малопродуктивная, и, чтобы ее до дела довести, немало сил и средств нужно вложить. Долгов, как я помню, было у них дай боже, а теперь, наверно, еще больше, и если мы их примем в наш колхоз, то расплачиваться придется нам…

— Ну и что? Вам это не впервые. Вы ведь выплатили долги присоединившихся колхозов и не обеднели, а наоборот. Вы и эти тоже погасите, в убытке не останетесь, — уверял Мегудина Любецкий. — Вы уже доказали, что вам по плечу любые сложные задачи.

— А много ли у них долгов? — спросил Мегудин.

— Много, около шести миллионов.

— Шесть миллионов! Шутка сказать, шесть миллионов! — воскликнул Мегудин. — Нет! Как мы можем взять на себя такую обузу? До каких пор будем выплачивать чужие долги? Есть же рядом с ним и другие хозяйства, почему нельзя его объединить с ними?

— Присмотритесь хорошенько, и вы увидите, что их угодья примыкают прямо к вашим полям, и вам удобно будет развернуться. У вас большой опыт, и вы это одолеете.

— Нет! Я думаю, что наше правление не согласится с этим предложением, — заявил Мегудин.

— Тогда мы поставим вопрос на бюро райкома, — заявил Любецкий. — Мы создадим комиссию, тебя тоже в нее включим и вместе решим этот вопрос. Мы будем ходатайствовать в соответствующих организациях, чтобы продлили срок погашения долгов.

— Это не выход из положения, — заявил Мегудин. — Мы не любим, когда на нас висят долги. Лезть в петлю не хотим. Долги — это петля…

Прощаясь, Любецкий сказал:

— Я надеюсь, что вы всё продумаете, посоветуетесь и согласитесь превратить отстающий колхоз в восьмое отделение вашего хозяйства. Не забудьте, что скоро туда поступит вода из Каховского канала, а она многое решит…

…Через несколько дней Мегудин выехал в колхоз, чтобы самому на месте ознакомиться с положением дел. Проезжая по запущенным полям колхоза, Мегудин подумал, что малопродуктивная земля может стать продуктивной, если правильно применять агротехнический комплекс и хорошо ее удобрить. Если будет вода, можно будет часть земли, где подходящий рельеф, превратить в сады, виноградники, использовать под овощи, а остальное под зерновые и пропашные культуры.

У него возникла мысль, что и сейчас можно часть непродуктивной земли использовать для выпаса скота.

Не зря помещик Люстих завел тут многочисленные отары овец, которые приносили ему большую прибыль. Овца животное неприхотливое, она подбирает все, что попадается ей на пути, не брезгает ни сухой жесткой травой, ни кураем, а если поблизости будет убрана кукуруза или пшеница, она подберет остатки, неубранные стебельки, оброненные колоски, зернышки, овца дает дешевое мясо, шерсть, молоко.

«Если создать здесь большую ферму, можно будет привлечь на эту работу Минну, — подумал Мегудин. — Она разошлась с Семеном и куда-то уехала. Но где ее теперь найти?» В трудные минуты жизни она старалась помочь ему, а он потерял ее из виду. Поехать в Кировский район и узнать, куда она уехала, ему было неудобно. Писать тоже не хотелось. Остается ждать, пока она сама не даст знать о себе.

По дороге домой, обогнав его на двуколке, кто-то крикнул:

— Илья Абрамович! Товарищ Мегудин!

Мегудин поднял голову и увидел сидящего в двуколке Гиндина и незнакомого ему мужчину.

— Откуда и куда едете? — обрадовался Мегудин этой встрече. — Давно, давно я вас не видел. Расскажите, что у вас нового?

— Что может быть у нас нового… — отозвался Гиндин. Он сошел со своей двуколки и подошел вместе с попутчиком к Мегудину. — Вот у вас, говорят, вершатся большие дела. А мы люди незаметные, не бросаемся в глаза. О нас не пишут в газетах, а о вас только и слышно: «Колхоз «Дружба народов»…» У нас тоже как будто зашевелились и подумывают о слиянии колхозов по вашему примеру.

— Какие колхозы объединяются? — спросил Мегудин.

— Колхоз имени Свердлова, в котором вы были когда-то председателем. Теперь я в нем работаю, — сказал спутник Гиндина. — Мы почти уже слились с колхозом, где работает товарищ Гиндин.

— Вот как! А как назвали новый колхоз? — поинтересовался Мегудин.

— Пока еще ничего не известно. Мы уже создали новую ферму. Зоотехник, которого нам прислали, говорит, что она жила в этом поселке и что она ваша землячка.

— Как ее фамилия? — спросил Мегудин.

— Хасина… Минна Хасина.

— Минна Хасина?.. — обрадовавшись, переспросил Мегудин.

— Да, Минна Хасина. Вы ее помните?

— Как же… Помню, помню. Обязательно заеду повидаться. Передайте привет ей.

— Надо сказать, что она старательная, дело свое знает хорошо, — сказал Гиндин.

Приехав домой, Мегудин рассказал Лизе, что по дороге встретился с Гиндиным и узнал, что Минна работает в Новых Всходах.

— Она уехала от нас обиженная, — вспомнила Лиза. — Интересно узнать, разошлась ли она со своим благоверным или сделала только вид, что расходится… Надо обязательно вернуть ей деньги, слышишь, Илюша, непременно надо вернуть, до копеечки…

— Когда буду в Новых Всходах, верну…

4

За время, что Мегудин не был в поселке, где председателем колхоза работал Гиндин, все там сильно изменилось. Исчезли руины, появились новые улицы с новыми побеленными домами, огороженными палисадниками, в которых вновь были посажены фруктовые деревья, аккуратно разбиты грядки, со вкусом оформлены клумбы. В чистых просторных дворах привольно расхаживали птицы и другая живность.

— Раны понемногу заживают, но люди — люди никогда не оживут. А их забыть невозможно… Все, все напоминает… — твердил Гиндин, прохаживаясь с Мегудиным по поселку. — Первое время мне хотелось удрать отсюда, чтобы не видеть, забыться… Но разве легко покинуть землю, где мы выросли, где жизнь прошла, где каждый шаг пропитан нашим потом и кровью.

Мегудин пытался отвлечь Гиндина от мрачных, гнетущих мыслей, но тот снова возвращался к ним, вспоминая все новых и новых людей.

— Помнишь, Илюша, помнишь?.. Ну как можно это забыть?

— Сделано у вас тут немало, — переменив разговор, сказал Мегудин. — Видно, что вложено много труда. Когда ваши маленькие колхозы сольются, образуется крепкое хозяйство. И все хорошее, что вносит каждый из вас, надо сохранить и развивать.

— В Новых Всходах до сих пор вспоминают тебя, многие даже и сейчас называют «колхоз Мегудина»…

— От Мегудина там мало что осталось, — заметил Илья Абрамович. — Большинство, наверное, не знают или не помнят, что мой отец организовал этот колхоз, а я в нем работал… Все теперь там по-новому? А вы до сих пор «король бахчей»?

— Не хлебом единым жив человек, не арбузами и не дынями. Человеку хочется и молока, и масла, и яблок, и винограда. А чтобы все это иметь, надо потрудиться.

— Верно, совершенно верно. Значит, и вы пришли к мысли о необходимости создания многоотраслевого хозяйства?.. А где ваша ферма? Здесь или в Новых Всходах? — спросил Мегудин.

— Ферма там.

Осмотрев хозяйство, Мегудин уже собрался поехать в Новые Всходы, но неожиданно почти лицом к лицу столкнулся с Дублиным. Увидев Мегудина, тот как ужаленный отскочил. Мегудин с презрением посмотрел на него и отвернулся.

Заметив, что Дублин, не останавливаясь, быстро исчез, Гиндин спросил:

— Вы знаете этого человека, который только что мимо прошел? Возможно, он станет у нас председателем нового объединенного колхоза. Он уже два раза был здесь и вот снова заявился. Как видно, большим начальником был… Самоуверенная походка, да и портфель, как у министра…

«Неужели Минна переехала сюда ради него или, наоборот, он намеревается переселиться сюда, чтобы быть вместе с ней?» — подумал Мегудин.

Стараясь не показать, что этот человек его интересует, он как бы невзначай спросил:

— Как называется колхоз, с которым вы объединились?

— Его называют, как и раньше, колхоз имени Свердлова. Председателем там Могильнер. Он ехал со мной из района… Помните?

— Я его застану сейчас?

— Думаю, что да. Поезжайте, увидите, каким колхоз стал…

Мегудин колебался, поехать или нет в Новые Всходы. Мимолетная встреча с Дублиным испортила ему настроение. Но быть в двух шагах от родного дома, от Минны, как же не заехать?

Вдоль дороги тянулись хорошо обработанные поля, разросшиеся молодой сад и виноградник, заново насаженные. Поселок изменился до неузнаваемости. У околицы, там, где кончается главная улица, стояли две мощные силосные башни вновь построенной фермы. Мегудин хотел повернуть прямо туда, но вспомнил, что обещал председателю побывать у него. Значит, надо сперва показаться в правлении, побеседовать с ним, ознакомиться с хозяйством, и таким образом он все равно доберется до фермы.

На улице было пусто. Несколько человек прошли мимо, и вдруг кто-то его окликнул:

— Илюша! Илья!

Оглянувшись, он увидел Минну, подбегавшую к нему.

Едва переведя дыхание, она сказала:

— Гиндин вчера передал мне привет от тебя и сказал, что ты обещал заехать.

— Вот я и заехал… Где ты пропадала? — спросил Мегудин. — С тех пор как ты последний раз была у нас, больше не давала знать о себе… Случайно узнал, что ты здесь. Ну, рассказывай, что у тебя?..

— Долго рассказывать, что я пережила. Еле избавилась от своего… Мне даже противно произносить его имя, — со слезами на глазах сказала Минна. — Он меня просто до отчаяния доводил. Совсем извел. А после умолял, чтобы не уходила от него… угрожал… В общем, еле вырвалась и приехала сюда. И что ты думаешь — он и сюда заявился.

— Успокойся, Минна, успокойся… Если люди увидят, что ты плачешь, они могут подумать бог знает что, — начал утешать ее Мегудин.

— Я его терпеть не могу… Зайдем ко мне, поговорим.

— Сейчас не могу. В другой раз. Сама понимаешь, если так близко живешь, мы сможем чаще видеться. — Мегудин взял ее под руку и отвел в сторону.

— Сегодня он опять появился, мой ненаглядный, — сказала Минна.

— Я его видел.

— Где?

— В поселке у Гиндина, лицом к лицу с ним столкнулся.

— Он говорил с тобой?

— После того, что он сделал, о чем нам говорить?

— Ты, наверное, слышал, что и здесь объединяются несколько колхозов и он хочет стать председателем. Его ведь чуть из партии не выгнали за клевету на тебя. А теперь он пытается доказать, что чего-то стоит. Он думает, что когда станет председателем такого большого колхоза, то заполучит орден, а то и два, и даже станет Героем.

— Ого, высоко взлетает! — улыбнулся Мегудин.

— У него, у этого подлеца, где-то рука есть, кто-то его поддерживает, — продолжала Минна. — Если его будут рекомендовать председателем, я отсюда убегу. Видеть его не хочу.

— А я думал, когда увидел его, что…

— Что я снова с ним? — закончила Минна его невысказанную мысль.

— Так думал. Потом, когда мне Гиндин сказал, что, возможно, он станет председателем будущего объединенного колхоза, я колебался, ехать ли к тебе или нет.

— Даже так! — с обидой в голосе сказала Минна. — Быть так близко и не заехать?..

— Неудобно.

— Почему? Увидишь, он еще и к тебе придет. Знаешь, до чего он доболтался? Он говорит, что оказал тебе большую услугу, благодаря ему ты вернулся в колхоз и добился таких успехов.

— Значит, за его клевету на меня я должен объявить ему благодарность?

— Ради ордена он ведь из города в район уехал. Он мне тогда сказал: «Здесь можно выслужиться и получить награду». А так как уже раз обжегся, наклеветав на тебя, он сейчас стремится в колхоз, и не в простой, а в гигант, где можно себя проявить.

— Возможно, что к нам присоединится еще один крупный колхоз, где мы думаем создать большую ферму, тогда тебя пригласим.

— Было бы очень хорошо! Но Лиза не захочет. Я это почувствовала, когда в последний раз была у вас.

— Ошибаешься, Лиза не такая.

— Была бы очень рада, ведь я так одинока. Кроме вас, у меня совсем нет здесь близких друзей.

Выслушав эти слова, Мегудин решил, что сейчас самый подходящий момент вернуть ей долг. Осторожно, избегая слова «долг», он сказал:

— В тяжелую минуту ты меня выручила, и мы тебе за это очень благодарны. Теперь я хочу тебе это вернуть.

— Как можешь мне такое предлагать?! Товарищеская помощь — это не долг, который нужно возвращать.

— Ну, какая разница, когда-то ты мне помогла, теперь я тебе… Тогда я использовал это не для себя, а для нужд колхоза. В колхозной кассе не было ни гроша, а нам нужно было пробурить скважину. Теперь у нас есть возможность с благодарностью возвращать долги.

— Ничего знать не хочу, я дала тебе и Лизе. Если пригодились, я очень рада.

— Лиза просила, чтобы я тебе вернул все… Я не могу не выполнить ее просьбу. В особенности когда я понимаю, что ты сейчас нуждаешься. Ты нас обидишь, если не возьмешь деньги. Надо помогать друг другу.

Они еще долго задушевно разговаривали. Незаметно Илья вложил в карман Минне деньги, попрощался и уехал домой.

5

Вода! Для Мегудина это было магическое слово. Сколько легенд он наслышался от степных старожилов о том, как столетиями вечно жаждущая земля тосковала по дождю, по капельке влаги. Ее изображали в удивительных красках как избавительницу от всех бед и несчастий. Ее изображали и как мать, и как мачеху, которая, не щадя своих детей, напускала палящее солнце, чтобы беспощадно сжечь все растущее на земле…

В преданиях и легендах рассказывалось: вода и земля словно сестры, жившие в ссорах и раздорах, из-за которых вода скрылась глубоко в землю. И напрасно люди старались помирить этих сестер — воду так и не удавалось добыть.

Мегудин помнит, сколько мук пришлось испытать, пока добыли из глубин земли воду, и сколько радости и восторга было, когда проклюнувшиеся ростки огурцов, арбузов, дынь, баклажанов, помидоров и разной другой зелени жадно всасывали ее молодыми корешками, утоляя жажду.

С того знаменательного дня, который сохранился в памяти Мегудина, прошло много лет, а он все помнит об этом. Первую скважину назвали «скважиной слез». Но это были слезы радости, первой радости, предвещавшей конец распри, мир между водой и землей. На отведенных под огороды пятнадцати гектарах появилась вода. Но напоить надо было всю изнуренную от невыносимого зноя обширную степь. Во всех шести отделениях колхоза «Дружба народов» уже были скважины. Теперь их уже стало двенадцать. Выкачивали подземную воду не с помощью лошади, как из «скважины слез», а мощными электрическими моторами, и каждая скважина обводняла не пятнадцать, а по пятьдесят — шестьдесят гектаров.

Не раз, вслушиваясь в неумолкающий шум поступающей из глубины земли воды, в гулкий стук моторов, которые днем нарушают степную тишину, Мегудин думал: «Каждый час эти скважины подают свыше десяти тысяч кубометров воды. Это же целая река, которая орошает более пятисот гектаров земли. Но для всех полей колхоза «Дружба народов» этого мало. Вся надежда на воды Днепра, которые приближаются сюда. Но до прихода в таврические степи, в безводные, засушливые края, вода должна совершить очень длинный путь».

И вот у Перекопа прогремел могучий взрыв, который проложил водам Днепра дорогу к крымским степям.

От радости сердце Мегудина дрогнуло — сбывается столетняя мечта… Веками жаждущая степь вдоволь напьется, засуха больше не будет угрожать людям. Но нужно еще на сотни километров провести канал, чтобы вода могла поступать на все поля хозяйства «Дружба народов». Борьба с суховеями и засухой всегда была упорной и трудной.

Мегудин, Гриценко и остальные члены правления всесторонне обсудили намеченный севооборот, провели подготовительную работу для посадки фруктовых садов и виноградников на площади свыше двух тысяч гектаров. Таким образом, посевная площадь зерновых должна была сократиться. Но на общей урожайности это не должно сказаться, так как будет получен дополнительный урожай с орошаемых полей. Однако желанная вода пока еще не поступала, и сокращать посевную площадь — значит потерять, а этого Мегудин не хотел и не мог допустить.

«Стоять на одном месте, не двигаться вперед — значит грабить себя», — с болью в душе упрекал он себя.

Думая об этом, Мегудин все больше убеждался в целесообразности объединения с колхозом имени Ленина. Когда воды Каховского водохранилища туда поступят и как следует напоят те поля, они могут дать значительный эффект.

Но шесть миллионов долга! Как на это пойти, чтобы не причинить большого ущерба своему хозяйству?..

Не раз этот вопрос обсуждался на правлении, но ни к какому решению не пришли. Тогда Мегудин решил еще раз поехать туда. Все до мелочей продумал, как использовать земельные массивы этого колхоза. Поля, которые по своему рельефу пригодны для садов и виноградников, нужно предварительно хорошо подготовить. Землю, которая в текущем и даже в прошлом году была занята пропашными культурами, следует удобрить и засеять зерновыми. На низинах, пригодных для выращивания овощей, пробурить скважину. Остальную землю временно оставить под пастбища.

Это был пока предварительный план. Мегудину и всему правлению предстояло подробно изучить его и всесторонне обсудить со специалистами.

Им еще не ясно было, смогут ли они вскоре организовать там большую ферму, главным образом овцеводческую, и обеспечить ее кормом, и будет ли возможность достать строительный материал для постройки овчарни.

Приехав в колхоз, Мегудин решил прежде всего осмотреть ферму, которая находилась на околице деревни. В просторном дворе он увидел полный порядок: недалеко от коровника у колодца стояли корыта с водой. По краям высились стога сена, соломы, кукурузных стеблей. Силосные башни и амбары тоже не пустовали. «Новый председатель здесь навел порядок», — подумал Мегудин, проходя по просторному двору фермы. Он подошел к одному коровнику, заглянул в стойла, где стояли коровы, и убедился, что они ухожены. В коровнике было тихо. Только слышно было: коровы мирно посапывали, жевали жвачку, постукивали копытами о пол. И вдруг раздался страшный рев. Мегудин обернулся и увидел: в одном стойле, запрокинув голову, ревела корова. Он подошел поближе.

— Дежурный, где дежурный? — крикнул он.

Прибежала девушка.

— Корова скоро будет телиться! — сказал Мегудин. — Ей необходима срочная помощь.

— Зоотехник заболел, — беспокойным голосом ответила девушка.

— Корова может погибнуть. Передайте в правление, чтобы немедленно послали машину за ветеринаром. Нужно спасти корову.

Он подошел к корове, начал ее поглаживать:

— Скоро, бедняжка, тебе помогут, чуточку потерпи, уже недолго осталось мучиться…

Вскоре появились председатель колхоза, заведующий фермой, скотники. А потом приехал и ветеринар.

— Смотрите, сколько повитух прибыло к роженице, — пошутил он.

Ветеринар осмотрел корову, которая уже отелилась, велел дать ей немного теплой воды и оставить в покое. Телочку от нее забрали.

— Вас нужно поздравить, — обратился Мегудин к председателю колхоза. — В хозяйстве прибавился еще один теленок, а если что-то прибавляется — это всегда приятно… А теперь можно заняться другими делами.

— Зайдемте в правление и побеседуем, — предложил председатель. — Потом я вас познакомлю с нашим хозяйством.

6

Молодой, недавно демобилизованный из армии, председатель колхоза имени Ленина Николай Пересада с первых же слов понравился Мегудину. Еще до военной службы Пересада успел закончить сельскохозяйственный техникум, и, хоть опыта в земледелии у него было мало, с первых шагов работы председателем он показал себя хорошим руководителем.

— Сколько плодородной земли в колхозе? Сколько вы вспахали и засеяли? Какой средний урожай снимаете? Сколько работоспособных людей у вас? Сколько скота на ферме? Можно ли увеличить поголовье? — интересовался Мегудин.

Когда он спросил, можно ли использовать местный стройматериал для строительства коровника и овчарни, Пересада понял, что Мегудин хочет выяснить возможности перестройки хозяйства с преобладающим профилем животноводства.

— Ферму, конечно, можно у нас создать, — ответил Пересада, — но потребуются большие средства. На наших пастбищах можно пасти овец, но нужно обеспечить сочными кормами и остальной скот, у нас мало грубых кормов на зиму, ибо зерновых мы не так много сеем…

«Парень он с головой, разбирается в хозяйственных делах», — подумал Мегудин.

— Вы совершенно правы, товарищ, — сказал Мегудин. — Большую ферму создавать без необходимой кормовой базы, возможно, смысла не имеет, но отару овец нужно завести…

— Местный стройматериал достать у нас можно, — добавил Пересада.

— Ну, а как обстоит дело с Каховским каналом? Скоро он придет к вам? — спросил Мегудин.

— Не знаю. Мы ждем воды.

— А где он пройдет?

— Поедем полем, и вы сами увидите.

Мегудин уже собрался отправиться посмотреть это место, но, вспомнив, что все равно снова придется приехать сюда, решил отложить поездку.

Только к вечеру Мегудин уехал домой. Солнце уже садилось, но было еще совсем светло. Возле вспаханного поля он велел шоферу остановить машину и пошел посмотреть, как обработана земля, а когда они покатили дальше, их нагнала машина, в которой ехал председатель недавно укрупненного колхоза Петр Семенович Перевержин. Притормозив, Петр Семенович крикнул:

— Ты домой?

— Домой. Я давно должен был быть дома, но задержался в колхозе имени Ленина… А ты куда?

— К тебе.

— Отпусти свою машину, садись в мою, в дороге поговорим.

Петр Семенович охотно пересел к Мегудину.

— Слыхал, что колхоз имени Ленина объединяют с вами.

— Предлагают, но мы еще не решили. Дело нелегкое. Наследство большое дают: шесть миллионов долгов да еще малопродуктивную землю…

— Вы дали согласие?

— Раздумываем.

— Могут вас женить без вашего согласия?

— Думаю, что нет.

— Тогда вольному воля… Сколько тогда у вас станет земли?

— Шестнадцать тысяч.

— Шестнадцать тысяч? Уже почти столько, сколько было у помещика Люстиха. Если малопродуктивная земля станет у вас продуктивной, вы быстро покроете эти шесть миллионов долга, да и сами получите немалый куш прибыли.

— Все же надо суметь нажить столько долгов! Растратчики сделали свое дело!

— Добрый дядя заплатит, — пошутил Перевержин.

— Это мы должны стать добрым дядей?

— Если вы беретесь платить, значит, так…

— Чем виноваты труженики земли, что у них такие руководители, — сказал Мегудин. — Государство дало заем на поднятие хозяйства, на улучшение жизни, и все унесло ветром. Люди в колхозе неплохие, новый председатель там неглупый парень, преданный делу, понимает толк в хозяйстве, но ему надо помочь. Кредитов ему уже не дадут, а без средств что он может сделать?

— Если мы отдадим наши силы и средства вот таким колхозам, то как же мы сами будем расти? Конечно, все это от головотяпства и оттого, что высасывают из земли все, а ей не дают ничего, а также от безголовых, безответственных руководителей, — рассуждал Перевержин.

— Верно, верно, — согласился Мегудин. — Не терплю, когда так варварски относятся к земле. Ты представляешь, что мы сделали бы с шестью миллионами, которые вынуждены будем платить за этих разгильдяев, растранжиривших столько денег? Мы бы пробурили скважины, установили машины, приобрели удобрения. За один год из этих шести миллионов стало бы двенадцать, а может, и больше…

Помолчав с минуту, Мегудин с улыбкой добавил:

— Колхоз, который, возможно, на днях станет нашим отделением, уже сегодня получил первую прибыль — на ферме родился теленок.

— Так у вас есть аванс в счет уплаты шести миллионов долга.

— Сколько же телят нужно иметь, чтобы покрыть этот долг?.. Ведь не каждый день на ферме рождаются телята…

Машина въехала в Петровку.

— Куда вас довезти? — спросил шофер.

— Поезжай в гараж, — распорядился Мегудин, — а мы пешком пойдем.

Перевержин посмотрел на часы и велел своему шоферу, который следовал за машиной Мегудина, ехать домой.

— Заедешь за мной в восемь часов.

Мегудин и Перевержин прошлись по хозяйству, осмотрели недавно построенный гараж, зашли ненадолго на ферму и пошли к Мегудину.

Лиза, с нетерпением ожидавшая мужа, увидев его и Перевержина, с милой улыбкой сказала:

— Очень приятно, Илюша, что ты привел такого дорогого гостя.

Лиза знала Перевержина с первых послевоенных лет, когда Илья был председателем райисполкома. Перевержин был тогда директором молочного завода. В свободные вечера и в праздники он с женой бывал у них в гостях. Лизе нравился этот жизнерадостный человек, его остроумные шутки. Разговоры часто затягивались до полуночи.

— Почему вы, Петр Семенович, так долго не показывались? — спросила Лиза.

Перевержин развел руками:

— Спросите у Ильи Абрамовича, он вам скажет, может ли председатель колхоза вырвать часок, чтобы поехать к близкому другу.

Лиза с недоумением посмотрела на него, спросила:

— Вы тоже председатель колхоза?

— Здравствуйте, тетя Лиза… Вы разве не знаете?

— Впервые слышу. В каком колхозе?

— В самом молодом и в самом трудном, в том, который недавно объединился.

— Ну, Петр Семенович, постеснялся бы называть свой колхоз самым трудным, — укорил Мегудин. — Ты хоть и молодой председатель, но работал заместителем председателя райисполкома и бывал в колхозах. Выходит ты мало горя хлебнул, если так рассуждаешь. Я твои колхозы знаю как свои пять пальцев. В Новых Всходах я, можно сказать, вырос и работал, а остальные колхозы находились в зоне Курманской МТС, где, как тебе известно, я был директором.

— Но от этих колхозов остались ведь одни пепелища да могилы, — возразил Перевержин.

— Да, это так, но люди, которые спаслись, чего стоят? — продолжал Мегудин. — Они опытные виноградари, садоводы, животноводы… А какие урожаи зерновых они выращивали! Два колхоза были представлены на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Это не Петровский колхоз, где пришлось начинать все заново.

— А разве мне легче, что у тебя были трудности… Трудностей хватает и тебе, и мне. Право, не знаю, у кого их больше, — с иронической улыбкой сказал Перевержин. — Мне, конечно, легче, что есть с кем посоветоваться и позаимствовать ваш опыт. Надеюсь, дело у нас пойдет быстрее. Техника, которая сейчас появилась, сделает свое дело. Мне уже не придется собирать гайки и винтики, как вам, когда вы бурили первую скважину.

— Да, у вас дело пойдет полным ходом, — заметил Мегудин. — Теперь и мне намного легче. А как вы назвали свой колхоз?

— «Россия», — ответил Перевержин.

— Хорошее название. Пусть слава о нем прозвучит по всей России, — пожелал Мегудин.

— Как это вам удалось стать председателем? — спросила Лиза. — Ведь тип этот, как его… метил на ваше место…

— О ком вы говорите? О… Забыл, как его зовут. Да, да, у него было большое желание возглавить колхоз, да бывшая жена помешала, — рассказал Перевержин. — Я как раз присутствовал на этом собрании, когда он представился людям. Ну прямо артист… Размахивал руками, выкрикивал трескучие фразы! «Мы такие, сякие, мы покажем, на что способны… Мы создадим такой колхоз, что наши враги лопнут от зависти…» Люди аплодировали, а он раскланивался, как артист. Вдруг словно гром среди ясного дня прозвучал голос женщины, говорят, зоотехника колхоза, который входит в наше объединенное хозяйство. Она говорила тихо, но остро, обнажая его лицемерие: «Не верьте ему, ни единому слову не верьте! Он ничего не создаст. Он ищет телегу, чтобы сесть на нее и понукать: «Мы едем, мы едем, мы мчимся вперед…»

— Молодец Минна, молодец! Молодец, что сорвала маску с этого мошенника! — воскликнула Лиза.

— Да, на слова он мастер, большой мастер, — продолжал Перевержин. — После выступления его жены со всех сторон понеслись выкрики: «Хватит! Хватит! Мы уже видели таких болтунов!» Возмущенных людей трудно было остановить. Секретарь райкома сказал мне тогда: «Думается, Петр Семенович, что тебе придется взять на себя руководство этим колхозом. Другой подходящей кандидатуры я не вижу». Знаете, мне показалось странным это предложение. Я занимал разные должности районного масштаба — и вдруг председателем колхоза… Но, признаться, меня всю жизнь влекли простор, село, я скучаю по земле. Возможно, дало себя знать, что я родился и вырос в деревне. Где-то я читал, кажется у Чехова: если бы каждый человек на клочке своей земли сделал все, что он может, то какой бы прекрасной была вся наша земля.

— Золотые слова, — сказал Мегудин. — Необязательно даже, чтобы каждый человек обрабатывал свой клочок земли. Пусть каждый занимается тем, к чему его влечет. Если мы, землеробы, будем работать как положено, можно обеспечить страну всем необходимым.

— Да, хоть я и любил земледелие, — продолжал Перевержин, — но никакой сельскохозяйственной профессии не приобрел. Учиться на агронома в молодые годы не мог, надо было работать, не стал ни зоотехником, ни механизатором, а председателю колхоза ох как нужны такие знания. Все же пришлось согласиться с предложением райкома и взяться за гуж, учиться на практике… Дел по горло, шутка ли — организовать большое хозяйство и урывать еще время, чтобы изучать агрономические науки, знакомиться с агротехникой, зоотехникой, механизацией и даже заглядывать в педагогику Макаренко. Председателю колхоза все это надо знать, надо уметь подбирать ключи к сердцу каждого человека. У меня в колхозе как-никак три тысячи человек…

— Семья большая, — вмешалась Елизавета Михайловна. — Хлопот полон рот…

Мегудин с гостем пили чай и обсуждали разные хозяйственные проблемы. А нерешенных вопросов было у обоих председателей немало. Они часто засиживались до поздней ночи, советовались, как улучшить дела в своих хозяйствах, а при надобности выручали друг друга.

Сегодня, делясь своими впечатлениями о положении дел в колхозе имени Ленина, Мегудин вспомнил об оплошности, которую допустили, ликвидируя отары овец.

— Сейчас бы можно было пустить пять-шесть тысяч овец на обширные поля колхоза имени Ленина, — досадуя на промах, сказал Мегудин. — Овцы неприхотливые, они подчищали бы кукурузные поля, на стерне колосок подобрали, паслись бы, поедая курай, буркун и другие дикие травы, которых корова и в рот не берет. У нас было бы почти даровое мясо, а сколько шерсти! Шутка ли, упустили такой доход!

— Но вы же, наверно, хорошо обдумали, обсудили на правлении, прежде чем решили вывести овец, — как бы сочувствуя Мегудину, отозвался Перевержин. — Мало ли какие просчеты мы иногда делаем… Вы же не могли предвидеть, что к вам присоединят колхоз с такими пастбищами.

— Мы поддались на удочку ложного понимания специализации…

Мегудин понял, что не зря сегодня Перевержин приехал к нему. Наверно, есть какое-то дело или он хочет чем-то поделиться.

Перевержин, как обычно, шутил, рассказывал разные занятные истории и как бы невзначай спросил:

— Сколько бычков принесли в этом году ваши стада?

— А что?.. Нам в этом году повезло: телок больше на целых пятьсот девять штук. Как видишь, мы сможем намного увеличить стадо.

— А у меня наоборот: бычков больше на двести три штуки.

— Ну и не беда. Больше мяса получите. С зерном мы справляемся, с овощами у нас тоже неплохо, самый слабый участок теперь мясо… Но при наличии кормовой базы и с этим делом можно справиться. Возьмем, например, свиноводство. У нас оно неплохо развивалось. Свиньи растут быстро, корми их как следует, и ты обеспечен и мясом, и салом. А мы поступили с ними по-свински, почти забросили их…

— От свиней отказываться нельзя, — заметил Перевержин. — Это один из надежных способов быстрого разрешения мясной проблемы, но…

Перевержин оборвал разговор на полуслове и подумал, как преподнести свою мысль. Наконец он спросил:

— Якова Хазанова знаешь?

— Знаю. А что? Хазанов дельный мужик. Разве его колхоз тоже присоединили к вам?

— Да. Он сейчас стал моим заместителем. Недавно он внес ценное предложение…

— У Хазанова голова работает… А что он нового придумал?

— Он предлагает откармливать бычков… Их у нас много, растут они быстро… Подержать их лишний месяц-другой, хорошо подкормить — вот и добавочное мясо.

— Мы давно так делаем, — отозвался Мегудин. — Но, признаться, мы их часто сдавали без хорошего нагула, чтобы скорее избавиться от них…

У Мегудина мелькнуло в голове, что как только решится вопрос о присоединении к ним колхоза имени Ленина, надо погнать туда на пару месяцев бычков на выпас. Но Перевержину об этом пока ничего не сказал.

— Предложение Хазанова заслуживает внимания, — сказал он после короткого молчания. — А ты жалуешься, что у тебя самый молодой и трудный колхоз. С такими людьми, как Гиндин и Хазанов, можно горы свернуть.

— Да, самое главное — это люди, — согласился Перевержин. — С хорошими, преданными делу людьми ничего не страшно. Разве мог ты без Кузьменко, Галыги или без Метце и десятков подобных людей построить такое хозяйство?

Давно уже приехал шофер за Петром Семеновичем, но они никак не могли расстаться.

7

Председатели двух самых крупных колхозов степного Крыма с каждым днем все более сближались. Когда в колхозе «Россия» бывало торжество, лучшими гостями там были люди из «Дружбы народов». Опасались только, чтобы невеста из «России» не увела жениха из «Дружбы народов». В обоих колхозах увеличивались семьи, прибывали люди. Надо было подумать, как лучше использовать новые земельные угодья, чтобы они давали наибольший эффект.

Землю, которая находилась в зоне будущего канала, намечено было пустить под зерновые культуры, сады и виноградники.

В эти напряженные дни у Мегудина не было возможности встретиться с Перевержиным, чтобы вместе обсудить, как быстрее осуществить план разведения садов и виноградников в их колхозах. Этот план, который они совместно разработали, был рассчитан на две пятилетки.

«Большую площадь земли отдать под сады и виноградники и десять лет почти никаких доходов не получать — это слишком ощутимо будет для нашей экономики», — не переставал думать Мегудин.

Он решил поехать в научно-исследовательский институт садоводства и виноградарства, посоветоваться, как сократить сроки начала плодоношения. Направляясь туда, он увидел на полях вдоль шоссейной дороги много школьников и стариков.

«Они уже копают ямки для посадок», — подумал он.

— Петр Семенович здесь? — спросил Мегудин у мальчика, который с азартом копал ямку.

— Здесь… Я сейчас позову его. Дядя Петя, к вам приехали! — крикнул мальчик.

— Илюша… Абрамыч! — Перевержин издали замахал рукой. — Подъезжай поближе…

— У тебя, наверное, фрукты созреют раньше, чем у меня, — поздоровавшись с Перевержиным, пошутил Мегудин.

— Это пока проба, у нас нет еще посадочного материала, то, что я выпросил, хватит на день, на два работы.

— Руками будете ямки копать?

— Пока руками.

— Сколько гектаров садов и виноградников у тебя запланировано?

— Почти столько, сколько у тебя, — около трех тысяч гектаров.

— Сколько же нужно копать лопатами, чтобы такую площадь засадить?

— За десять лет мы как-нибудь справимся.

— И за десять лет не знаю, справитесь ли, если будете так копать.

— А ты что предлагаешь? — По тону Мегудина Перевержин понял, что тот уже что-то надумал.

— Надо механизировать процессы.

— Как? Я тоже понимаю, что надо бы… Но как?

— Над этим наши конструкторы должны подумать.

— Они десять лет могут думать. И когда сады наши заплодоносят, тогда, может, что-то и придумают.

— Надо поднажать, тогда они быстрее зашевелятся, — сказал Мегудин. — Среди наших механизаторов найдутся люди, которые изобретут что-нибудь для этих целей.

— Да, да. Я сегодня же переговорю с ними об этом.

— А я еду в научно-исследовательский институт садоводства, хочу побывать и в институте механизации сельского хозяйства, обсудить с ними, что нам делать.

— За это время и я постараюсь кое-что сделать, — сказал Перевержин.

— В бывших еврейских колхозах, которые влились в твое хозяйство, должны быть замечательные мастера — виноградари и садоводы, — напомнил Мегудин.

— Я это знаю. Мы их используем, — отозвался Перевержин.

— Но этого мало. Надо будет организовать курсы человек на двести, надо заранее готовить специалистов. Мне нужны будут еще шестьсот механизаторов. Ума не приложу, где их взять. Шутка ли, двести пятьдесят электромоторов я должен пустить в ход. Где взять столько специалистов?

— Ого, широко размахнулся! — воскликнул Перевержин. — Дух захватывает от таких масштабов. Большие силы нужны для осуществления таких задумок.

— Справимся, вот увидишь, Петр Семенович, что справимся, — уверенно заявил Мегудин.

Ученые научно-исследовательского института садоводства и виноградарства подробно ознакомились с планом Мегудина.

— Это дело, я вижу, вы знаете хорошо. Вы, наверно, давно работаете в этой области? — спросил старший научный сотрудник.

— В этой области я никогда не работал.

— Не может быть! Откуда же у вас такой опыт?

— Просто когда-то мы заложили небольшой виноградник в переселенческом колхозе имени Свердлова.

— Кто-то помог вам составить план?

— Никто. Я только советовался с одним человеком, который разбирается в этих делах.

— В вашем плане с научной точки зрения много ошибок, — заявил старший научный сотрудник, — но, по моему мнению, он имеет большое практическое значение. Можно, разумеется, по некоторым вопросам поспорить. Чем сможем, постараемся помочь. Консультанта пришлем вам, поможем отобрать сорта, которые пригодны в ваших условиях. Вопрос механизации трудовых процессов очень серьезный и требует особого внимания. Большого опыта в этой области еще нет, ибо таких обширных садов у нас еще почти не разводили… Мы этот вопрос продумаем.

Приехав домой, Мегудин вызвал к себе главного агронома Гриценко, с которым всегда советовался, но в этот план его не посвятил из-за того, что был не уверен, поддержит ли он его. Поэтому прежде всего старался заручиться поддержкой научно-исследовательского института, а теперь решил обо всем ему рассказать.

— Я проконсультировался со специалистами о сроках посадки фруктовых деревьев и виноградников, — сказал Мегудин.

— Что вам там сказали?

— Они со мною согласны, сроки можно сократить.

— На сколько и как? — спросил Гриценко.

— Как? Прежде всего нужно механизировать процессы, и по этому вопросу я обратился в институт механизации сельского хозяйства.

— Ну и что там сказали?

— Они обещали продумать, как нам помочь.

— На сколько же вы решили сократить сроки?

— Минимум наполовину, а может быть, и больше.

Гриценко вынул из полевой сумки план насаждений, внимательно обдумал его и сказал:

— Я не верю, чтобы это удалось.

— А я верю. Трудности будут, но мы своего добьемся.

— Ну что ж, попробуйте.

— Не я буду пробовать, а мы все вместе. Нужно, чтобы вы и все наши колхозники поверили в это дело так, как верю я.

Уверенность Мегудина немного поколебала Гриценко, он начал поддаваться.

— Что мы будем спорить и препираться? Посмотрим, — сказал главный агроном. — Жизнь покажет, кто прав… Мне ясно только одно, что если мы не создадим лесозащитных полос, которые защитили бы будущие сады и виноградники от северо-восточных ветров, и речи быть не может о получении урожая плодов. Поэтому это дело — важнейшее в нашей подготовительной работе. Я буду заниматься им в первую очередь. В некоторых отделениях нашего хозяйства уже приступили к таким мероприятиям. Лесозащитные полосы оградят будущие сады и виноградники, они защитят зерновые от суховеев. У нас уже есть около восьмидесяти километров таких полос.

— Мне думается, что вы слишком увлечены этими защитными полосами. Может, пока ограничимся старыми, которые мы создали для зерновых? — сказал Мегудин. — Мы должны экономить наши силы и средства.

— Это невозможно, — возразил Гриценко. — Экономить нужно на чем-то другом, но не на этом.

— Расходы на насаждение садов и виноградников мы возьмем главным образом от доходов со старых виноградников, — сказал Мегудин.

Гриценко улыбнулся:

— Вы хотите, чтобы наш старый небольшой виноградник содержал будущий молодой виноградник, который будет примерно в двадцать раз больше?..

Подумав, Мегудин ответил:

— Возможно, что часть средств придется взять от других отраслей нашего хозяйства, но это временно. Учтите, что уже в этом году мы получим урожай в четыре раза больше, чем в прошлые годы. Если наши виноградари возьмутся за дело как следует, они получат еще больший урожай, в особенности если мы их обеспечим водой.

— Вы хотите всех удивить, Илья Абрамович?

— Не я хочу удивить, а мы удивим, — поправил его Мегудин. — Вы специалист и не хуже меня знаете, какие урожаи могут дать виноградники при обильном поливе. Роль ваших «дозоров» — лесозащитных полос — значительно уменьшится.

— Свою роль они все равно выполнят.

— «Дозоры» «дозорами», но главное — это живые люди, — заметил Мегудин. — Не забудьте, что один гектар виноградника может дать нам в пятнадцать раз больше дохода, чем один гектар подсолнуха…

— Не агитируйте меня за виноградники, — перебил Мегудина Гриценко. — Я очень хорошо знаю цену этой культуры, но мы должны думать о наших возможностях.

— То, что невозможно было вчера, возможно сегодня. Надо немедленно создавать специализированные бригады для садов и виноградников. В бригады должны войти и трактористы, и механизаторы. Надо хорошо подучить их. Я договорился с институтом. Там подготовят наших людей. Они обещали даже создать у нас филиал их питомника.

— Это хорошо, — согласился Гриценко. — Бригадиром, я думаю, мы назначим Галыгу или Кузьменко. У них есть опыт работы в виноградарстве.

8

Как ни многообразно было хозяйство на более чем шестнадцати тысячах гектаров объединенного колхоза «Дружба народов», доминирующей культурой оставался хлеб.

Х л е б! Как благозвучно это обыкновенное, простое слово — х л е б! Самое нужное на земле, основа основ жизни, мощь страны, лучшая кормилица, без хлеба ни один человек не может обойтись ни в будни ни в праздники.

Хлеборобы видали здесь немало чудес, достойных быть занесенными в летопись края. Но тот день, когда в степь пришла вода Северо-Крымского канала, займет свое особо почетное место.

А пришла сюда вода однажды утром, когда в воздухе еще не рассеялась предрассветная мгла. Позолоченная отблесками восходящего солнца, предстала она перед глазами тех, кто так долго ее ждал.

— Есть вода!.. Пришла вода! — неслись со всех сторон голоса.

И стар и млад прибежали посмотреть это чудо. Люди обнимали друг друга, целовались, не верили, что сон превратился в явь.

Мощные потоки воды все прибывали и прибывали, а люди бежали сюда и, ликуя, восклицали:

— Вода пришла! Она уже здесь. Смотрите, как она бурлит!

Откуда-то появился старичок, белый как лунь, и с распростертыми руками бросился к Мегудину, словно желая обнять его:

— Илья Абрамович! Илюша! Помнишь, как в Новых Всходах мы обращали свой взор к небу, искали хоть маленькое облачко, желали хоть какого-нибудь дождика, чтобы спасти людей от голода. Мы молились всевышнему, читали псалмы, умоляли главного по дождям на небе — Илью-пророка, а он был жесток и неумолим, посылал на наши головы голод, гибель скотине. А теперь уж милости у него просить не придется, когда понадобится — будет дождь. Посмотрите, сколько здесь дождевальных машин, можно всю степь оросить. Хвала тем, кто сделал это чудо на земле!

По степи сновали экскаваторы, бульдозеры, самосвалы — техника только что созданных специализированных отрядов, которая должна удобрять эти поля.

— Теперь у нас будут расти пшеница и рожь, сады и виноградники, лишь теперь раскроются богатые кладовые земли! — с воодушевлением воскликнул Мегудин.

9

На отдельных участках уже шла работа по посадке садов и виноградников. Механизаторы специализированных бригад работали усердно. Специалисты из научно-исследовательского института успешно содействовали им дельными советами. Но этого было мало. Требовался агроном-садовод, который бы всецело отдавался этому делу и отвечал за работу.

Однажды в конторе правления колхоза появился парень в очках, с девичьи нежным лицом. По всему видно было, что это городской человек. Он вошел к Мегудину в кабинет, представился и предъявил назначение отдела кадров областного земельного управления.

— Вы, значит, тот агроном, которого мы так давно ждем? — оглядывая вошедшего, спросил Мегудин. — Вы, наверно, недавно закончили институт и опыта в работе у вас еще нет?

— Я был на практике в большом хозяйстве. Знаком с планированием садов и виноградников, с формированием деревьев. Несколько лет я работал на Украине, в Карпатах. Там мне приходилось планировать крупные сады, — ответил пришедший.

— Очень хорошо. А климатические условия степного Крыма вам знакомы?

— В студенческие годы я проходил практику в Таврии, в районе Мелитополя.

— Значит, вы знаете условия нашего района?

— Я знал, что поеду сюда, поэтому готовился, изучал опыт ряда передовых районов степного Крыма.

— Отлично. Отдохните. Вы уже устроились?

— Устроился.

На следующий день утром Мегудин встретил его как старого знакомого. Прежде чем приступить к деловому разговору, он спросил:

— Как устроились, Иосиф Наумович? Вы уже завтракали?

Блоштейн ответил коротко:

— Все в порядке.

Мегудин достал план, на котором были обозначены поля посадок фруктовых деревьев. Водя пальцем по карте, он сказал:

— На этом массиве нужно посадить сад.

Блоштейн наклонился над планом, сосредоточенно разглядывая его, и долго молчал.

— Массив большой… — наконец сказал он. — Надо полагать, что через пару лет здесь будет огромный молодой сад.

Вдумчивое отношение Блоштейна к делу, сдержанность в разговоре заставили Мегудина изменить мнение о молодом агрономе, которого он поначалу считал беспомощным. Окончательно он убедился в том, что первое впечатление его было ложным, когда тот заявил:

— По плану я пока ни о чем судить не могу. Должен все видеть в натуре — рельеф и особенности почвы, надо учесть и другие факторы. Тогда я смогу высказать мнение, какие насаждения требуются, какие сорта где и как сажать.

— Вы правы, Иосиф Наумович, — одобрительно сказал Мегудин. — Я вас познакомлю с нашим главным агрономом. Когда вы все продумаете, тогда мы встретимся и обсудим план.

Через несколько минут в кабинет вошел Гриценко.

— Познакомьтесь… Это наш главный агроном, — представил Мегудин Гриценко. — А вот этот товарищ — наш новый агроном по садоводству и виноградарству, — кивнул Мегудин на Блоштейна. — Покажите, пожалуйста, Иосифу Наумовичу площадь, которую мы выделили для сада и виноградника, побеседуйте с ним. Потом мы с вами опять встретимся…

— Хорошо. Идемте, Иосиф Наумович, — позвал Гриценко Блоштейна. — Мы поедем на двуколке, — умышленно сказал Гриценко, чтобы проверить, знает ли он, что это такое. — Погонять нам придется самим. Для трех человек там места нет.

— Зачем нам кучер? Надеюсь, что сам справлюсь с лошадью, — откликнулся Блоштейн. — В поле всегда один выезжаю на двуколке.

— Интересно поглядеть на агронома, который не может управлять лошадью, — улыбаясь, промолвил Гриценко.

— Наверно, бывают и такие, особенно теперь, когда лошади, можно сказать, в отставке, — промолвил Блоштейн. — Еще хуже, если бывают агрономы-механизаторы, которые не умеют водить машину и управлять трактором.

— Это плохо, очень плохо. Однажды в один из колхозов прибыл агроном, который не умел запрягать лошадь. Колхозники стали насмехаться над ним, а один не выдержал и сказал агроному: «Четыре года вас обучали в институте, но так и не научили запрягать лошадь». — «Нет такого курса в агрономии», — ответил тот.

— Есть в институте курс, и очень важный, и, если хотите, один из важнейших, — практика, — заметил Блоштейн. — Чтобы осмотреть землю для посадки сада, нужно пройтись пешком. Агроном является как бы сватом между каждым деревцом и клочком земли.

— Так будем устраивать свадьбы, — пошутил Гриценко. — Я всегда поля обходил пешком, и Илья Абрамович тоже любит ходить пешочком… — уже серьезно сказал он. — Я знаю наши земли как свои пять пальцев и все же каждый раз, когда нам заново что-то нужно посеять, снова обхожу их вдоль и поперек. Теперь приходится ездить. Хозяйство у нас большое — шестнадцать тысяч гектаров, шутка ли…

— А когда закладывается сад, после высадки саженцев надо к каждому деревцу присмотреться, это ведь живое существо, — заговорил Блоштейн. — Часто бывает, что саженец надо выпрямить, когда он начинает расти криво, перевязать, когда появляется трещинка, царапина. Мы трепещем над каждой веточкой, над каждым цветочком.

Гриценко почувствовал, что сердце парня забилось сильнее, когда он заговорил о насаждениях, убедился — молодой агроном влюблен в свое дело, которое стало его призванием.

— Вы говорите как поэт, — похвалил его Гриценко.

— Поэзия — это вдохновение, а если хотите, то в агрономии больше поэзии, чем где-либо… Разве есть что-либо красивее, чем цветущее дерево или созревшие яблоки и сливы… Разница только в том, что поэт красоту воспевает, а мы, агрономы, помогаем ее создавать.

— В природе красот достаточно, есть чем восторгаться, — заметил Гриценко после минутного молчания, — но не все еще понимают величие простого человеческого труда, который все создает в жизни. Хлеб, может, и не так красиво цветет, но без хлеба нет жизни…

В просторном хозяйственном дворе возле амбара Гриценко увидел конюха.

— Дядя Ваня, моя двуколка на месте? — спросил его Гриценко. — А чалая кобыла?

— Кроме вас, никто на ней не ездит.

— Выведите ее, пожалуйста. Мы с товарищем поедем в степь.

Конюх вывел чалую, напоил и хотел запрягать, но Гриценко забрал у него упряжь.

— Я сам, — сказал он.

Блоштейн и главный агроном сели в двуколку и поехали. Кобыла, слегка нагнув голову, выставила холку и, ловко перебирая ногами, понеслась так быстро, что двуколка подпрыгивала на ухабах. Гриценко, натянув вожжи, сдерживал лошадь.

— Тише, тише! Смотрите, как мчится! Ты только отпусти вожжи, никакой скорый поезд с нею не сравнится.

— Красивая лошадь! — сказал Блоштейн. — Я люблю лошадей. Жаль, что некоторые их недооценивают. Для агронома ничего нет удобнее двуколки.

Осматривая поле, Блоштейн начал расспрашивать:

— Какой севооборот у вас? Какой собираете урожай зерновых и других культур?

Гриценко по душе был интерес Блоштейна ко всему. В некоторых случаях он даже спорил с ним, но ему все было приятно. С удовольствием он подчеркивал:

— Оказывается, вы интересуетесь не только садоводством, а я думал… — Гриценко вдруг натянул вожжи: — Тпрру…

Он спрыгнул с двуколки и вместе с Блоштейном пошел осматривать выделенный под сад массив.

Блоштейн часто нагибался, рылся в земле, что-то записывал в блокнот.

— Какие сорта яблок вы решили посадить? — спросил он.

— Еще не решили. Об этом мы посоветуемся с научными сотрудниками Никитского ботанического сада.

— Разрешите посмотреть ваш план. На месте мне легче разобраться в нем.

— Прошу, — Гриценко вытащил из полевой сумки план и подал Блоштейну. — Вы здесь долго задержитесь?

— Пока не обойду всю площадь вдоль и поперек и не осмотрю как следует отведенный участок под сад, нам вместе здесь нечего делать, — ответил Блоштейн.

— Хорошо, я пока подъеду в третье отделение.

— Поезжайте, куда вам нужно, обратную дорогу я сам найду.

— Нет, домой поедем вместе. Через час, а может, и раньше я буду здесь. Если вы не устанете, мы еще сегодня поедем осматривать земельный участок, намеченный под виноградники.

10

По примеру колхоза «Дружба народов» колхоз «Россия» тоже отказался от пастбищ. Животноводы подняли шум:

— Как можно допустить такое?! Скот нуждается в подножном корму, в выгуле. Какой от него будет толк, если держать его на привязи?!

Перевержин, как и Мегудин, любил производить подсчеты и не раз убеждался, что пастбища себя не оправдывают, что землю выгоднее распахать и засеять зерновыми культурами и овощами, а для скота сеять сочные корма, тем более что трава летом на полях выгорает.

В первую весну после ликвидации пастбищ нужда в кормах была очень велика, председатели побывали всюду, но кормов достать было негде, и нечем стало кормить скот. И в колхозе «Дружба народов», и в «России» все запасы кончились, а до нового урожая было еще далеко. Перевержин и Мегудин пробовали сократить нормы, перевели скот на полуголодный рацион, но это тоже не было выходом из положения. Коровы давали меньше молока, молодняк перестал расти; продавать и этим уменьшить поголовье тем более было нецелесообразно, а брать взаймы было негде.

В эти напряженные дни, когда оба председателя больших хозяйств упорно искали выход, Перевержину пришла в голову счастливая мысль — поехать в один из отдаленных районов степного Крыма, где имеются свободные невспаханные земельные угодья, и там договориться об использовании их весной под выпас скота для обоих хозяйств.

Найдя подходящие пастбища и получив согласие от районных организаций, Перевержин приехал домой в хорошем настроении и, как обычно, когда ему нужно было провести серьезное мероприятие, сразу помчался к Мегудину.

Еще не переступив порога его кабинета, он с юношеской живостью воскликнул:

— Я нашел пастбища!..

— Как? Где? Ну рассказывай же… Что ты нашел?

— В Ленинском районе… Знаешь, где это?

— Ленинский район? Где-то возле Керчи… Да, да, там, кажется, есть большие массивы пустующих земель… Ты смотри, я до этого не додумался, это идея, Семеныч… Кто это тебе посоветовал?

— Никто не советовал, никто не подсказал, просто сам додумался.

— Это действительно счастливая идея, а мне такое и в голову не пришло, молодец! — похвалил его Мегудин. — Сколько километров до этих пастбищ?

— Точно не знаю. Примерно за четыре-пять дней стада дойдут.

— А через какие районы придется гнать скот? Есть ли по дороге колодцы, где можно будет напоить стадо? Можно ли достать в пути корм для него? Все это надо заранее выяснить. И очень важно узнать, нет ли по пути опасности заболевания скота…

— Немного подкормить в пути можно будет, — ответил Перевержин. — Что касается воды, то положение похуже. Только кое-где по дороге встречаются артезианские колодцы. Наверное, придется гнать небольшими партиями, легче будет напоить скот.

— Это хорошо, корм без воды — все равно что вода без корма, — откликнулся Мегудин. — Когда ты думаешь погнать туда первую партию?

— Надо бы побыстрее. Откладывать больше нельзя. Но сперва я пошлю человека разведать кратчайшую дорогу и выяснить все вопросы. За это время подготовимся и сразу погоним отары овец, а затем молодняк. А ты пошлешь туда свой скот?

— Нужно будет послать. Часть молодняка я, может быть, оставлю в бывшем колхозе имени Ленина. Мы там начали строить большую ферму. Часть земли отвели под виноградник, часть под овощи, и очень мало осталось для пастбища… С помещениями там тоже плохо. Чем больше скота туда отправим, тем больше корма останется здесь для дойных коров.

Не откладывая дело на следующий день, оба председателя приказали животноводческим бригадам немедленно отобрать стада для отправки в район пастбищ. Погонщики заблаговременно были обеспечены транспортом, небольшим количеством корма, медикаментами, продуктами и брезентом для укрытия стада от возможных штормовых ветров.

Дни и ночи стада колхоза «Россия» тянулись к пастбищам. Колхоз «Дружба народов» тоже отправил туда часть молодняка и малопродуктивного скота.

Как Перевержин, так и Мегудин приказали пастухам по прибытии на место немедленно сообщить, благополучно ли добрались и как устроились. Но прошло несколько дней — никаких вестей не поступало. И хотя Перевержин дозвонился в район и узнал, что люди со стадами прибыли на место и устраиваются там, однако Мегудин решил съездить туда сам.

Стояла теплая погода. Колхозы приступили к севу, и Мегудину пришлось со дня на день откладывать поездку в район пастбищ. Но каждый вечер, когда Перевержин заезжал к нему побеседовать и отвести душу или разговаривал с ним по телефону о разных хозяйственных делах, Мегудин прежде всего осведомлялся, получил ли он какие-либо сведения с пастбищ.

Накануне отъезда Мегудин заехал к Перевержину и немного у него задержался. Вечер был ясный, теплый. Петр Семенович проводил своего гостя почти до Петровки. Дул ветерок, насыщенный весенними запахами пробуждающейся земли, ароматом озимых хлебов и распускающихся почек на деревьях.

— Завтра будет чудесный денек, — сказал Перевержин, прощаясь с Мегудиным. — Хорошо, что стада уже на месте. Погода теплая, вырастет свежая травка…

— Да, да. Спасибо тебе, Петр Семенович, что ты надоумил нас на такое разумное дело.

При мысли, что скот обеспечен кормами, у них стало веселее на душе.

Звезды на небе ласково мигали Мегудину, предсказывая на завтра хороший день. Но постепенно они начали исчезать.

Попрощавшись с Перевержиным, Мегудин решил зайти в правление и подписать некоторые документы, которые нужно было отправить по назначению завтра утром до отъезда на пастбище. Едва он закончил просматривать бумаги, как вдруг до него донесся страшный гул ветра. Встревоженный, он подбежал к окну: стекла задребезжали с такой силой, что, казалось, вот-вот вылетят. Вой бешеного ветра, переходивший в рев, становился все сильнее.

«Ураган», — подумал он.

Вглядываясь в ночную мглу, Мегудин начал искать звезды в небе, которые всего час тому назад так ласково мигали ему и обещали хорошую погоду. Но за окном был мрак, не видать ни зги.

Дикий рев ветра, дребезжание оконных стекол, визг и вой, которые неслись со всех сторон, навели на Мегудина страх. Чтобы в течение одного часа ни с того ни с сего вдруг разбушевался такой ураган, смешавший небо с землей, такого еще не случалось в его жизни.

«Что делать?» — с тревогой подумал он, вглядываясь в темноту. Он подошел к двери и попытался ее открыть. Ветер с такой силой отбросил его, что он чуть не упал. Мегудин с трудом закрыл дверь и снова подошел к окну. Как ни пытался определить в этом бушующем хаосе, откуда дует ветер, сделать этого не смог.

«Ураган, наверное, идет с моря, от близлежащих к нему степей Керченского полуострова, где находятся наши стада, — с ужасом подумал он. — Что же делать? При таком неистовом ветре стада под открытым небом могут погибнуть… А с полями, с садами что будет? Буран может все испортить, все погубить».

Встревоженный, он снова подбежал к окну.

Кровь в нем застыла, когда он увидел наряду с густыми облаками пыли белые пятна.

— Снег! — вырвался из его груди крик. — Снег!.. Мы пропали! Вот напасть! Какое несчастье свалилось на нас. Снег весной, как рассказывают, у нас бывает, но редко, и надо же, чтобы это сейчас случилось.

В отчаянии он подбежал к столу, схватил телефонную трубку и закричал:

— «Россия»! «Россия»!

Телефон молчал, словно онемел, никто не откликался. Ураганный ветер ни на секунду не унимался. Прислушиваясь к его реву, Мегудин с тревогой подумал о беззащитных пастухах и животных, которые могут погибнуть в далеких керченских степях, а также о садах, виноградниках, посевах — обо всем, что выращено кровью и по́том и что ураган наверняка вырвет с корнем и засыплет взвихренной, смешанной со снегом землей.

Сидеть и слушать, как ветер не переставая бушует, он больше не мог, выходить на улицу тоже было опасно. Все же он решил пойти домой. Ветер взметал верхний слой земли со снегом и со всем, что попадалось на его пути, кружил и хлестал Мегудина в лицо, слепил глаза, невозможно было и шагу ступить. В бешеной круговерти он сбился с пути. Возвращаться было невозможно, идти вперед также… Некоторое время он плутал, но потом кое-как набрел на дорогу и с большим трудом добрался домой.

Лиза, которая глаз не сомкнула и все выглядывала, ждала его, все время подбегала к дрожавшим от порывов ветра окнам и двери и наконец услышала его голос:

— Открой, это я.

Едва живой, Мегудин ввалился в дом.

— Где ты был?.. Я уже не знала, что и думать, — сказала взволнованная Лиза.

— Я был у Перевержина и в правлении. Звонил и никуда дозвониться не мог, еле добрался домой.

Лиза побежала в кухню, согрела ужин, вскипятила чай. Мегудин поел, немного согрелся и начал названивать по телефону, пробовал вызвать «Россию», отделения «Дружбы народов», райком, райисполком, район пастбищ, куда отправили стада, но никуда дозвониться не смог.

— Что делать? — все больше тревожился он. — Ведь погибнут наши стада, пропадут поля, сады…

— Чем ты можешь помочь? Даже если голову свою подставишь?..

— Скот в степи, нужно срочно отправить туда пару кусков брезента, палатки, одежду для людей. Нужно и наши поля посмотреть, что там делается.

— Немного утихнет, тогда сделаешь все, что нужно.

— Нет, не могу, Лиза, я доберусь до кого-нибудь из шоферов и отправлю машину… в машине можно ехать, не страшно.

— Не пойдешь ты никуда… слышишь, Илюша, не пойдешь! Не пущу! Посмотри, что творится на улице.

— Я должен пойти. Не могу допустить, чтобы пропали пятьсот чистопородных телят. Ты понимаешь, что это значит? И весь скот Перевержина там… Я должен ему помочь.

— Цел будет твой скот… А что можно сделать, если, не дай бог, и погибнет?.. В жизни и большие беды бывают… Чем ты можешь помочь? Ты хочешь побороть стихию? Но это никому не под силу. Еще и сам можешь погибнуть.

— Не беспокойся, ничего со мной не случится. Если где-то пожар, разве можно сидеть сложа руки? Его надо тушить всеми средствами. И я должен сделать все, что в моих силах!

Мегудин стремительно направился к выходу. Лиза изо всех сил пыталась его удержать, но он вырвался из ее рук и ушел.

11

Мегудин с трудом добрался до домиков, где жили шоферы, провожавшие молодняк к пастбищам, приказал заправить машины и немедленно выехать туда. В гараже он вырвал из блокнота листок, написал на нем что-то и вручил записку одному из шоферов, чтобы тот по пути завернул в колхоз «Россия» и передал Перевержину. В записке Мегудин сообщал, что посылает пастухам одежду и продукты, и просил: если вдруг оттуда поступят какие-нибудь сведения, немедленно прислать к нему нарочного.

К утру ураган начал стихать. Когда после бессонной ночи Мегудин зашел в правление, его дожидались там Кузьменко и Галыга.

— Вот молодцы, — сказал он. — Хорошо, что пришли. Надо, чтобы вы вместе с главным агрономом проверили, не пострадали ли озимые и в каком состоянии находятся сады и виноградники.

Мегудин снял трубку, но телефон не работал.

— Зайдите, пожалуйста, к Гриценко, — обратился он к Кузьменко, — и скажите, что я прошу его прийти в правление. А вы, товарищ Галыга, найдите Блоштейна и передайте ему, чтобы осмотрел сады и виноградники, и установил, какой ущерб причинил ураган, и наметил, где какие меры надо предпринять.

Минут через пятнадцать вернулся Кузьменко и сообщил:

— Товарищ Гриценко на рассвете куда-то уехал.

— Вероятно, он уже в отделениях… Наверное, не смог дозвониться и сам поехал посмотреть, как там на полях. Поезжайте и вы, товарищ Кузьменко, туда, а я подожду нарочного из «России».

Прошел час, второй, но нарочного не было. Мегудин собрался уже поехать к Перевержину, но пришли Кузьменко, Галыга и Гриценко, сказали, что поля, сады и виноградники почти не пострадали от урагана. Лишь кое-где с корнем вырваны отдельные деревца и кусты.

В полдень приехал посланец из «России» и доложил, что их колхоз тоже отправил машины с продуктами и вещами на пастбища. Они ждут вестей оттуда. Как только что-нибудь прояснится, они сообщат.

Наступил вечер, а из «России» никаких сведений не поступало. Мегудин уже пожалел, что сам не поехал на пастбища. Едва дождавшись утра, он отправился к Перевержину. Петр Семенович радостно встретил его и вручил только что полученную газету:

— Пятнадцать минут тому назад приехал посланец с пастбищ. Наши стада спасены!

— Спасены? Правда?! — воскликнул Мегудин. — Расскажи, как!

— Читай газеты, там все сказано.

Статья в газете начиналась так:

«…Однажды ночью, в суровый 1942 год, когда бушевала снежная вьюга, комиссару Порельскому, после героической гибели командира, пришлось поднять батальон в атаку. Два дня и две ночи не прекращался свинцовый град. Огненную стену, за которой прятался враг, нужно было во что бы то ни стало проломить. Снежные сугробы стали красными от крови, но Порельский поднял бойцов в атаку:

— Вперед, товарищи, за мной!

В ту ночь его, тяжело раненного, вынесли с поля боя и отправили в госпиталь. Там ему ампутировали ногу. Но даже в бреду он не переставал кричать:

— Вперед, товарищи, за мной!

Желание всегда быть впереди он сохранил на всю жизнь.

Теперь, много лет спустя, будучи больным, секретарь Ленинского райкома партии Николай Иванович Порельский, проснувшись от гула внезапно разбушевавшегося урагана, сразу же вспомнил о пастухах и стадах, которые несколько дней назад пришли на их пастбища. Он встал, надел свой протез и поднял на ноги весь район. Трактористы на тракторах, шоферы на машинах, всадники на лошадях — все отправились спасать попавшие в беду стада соседей. Они везли с собой одеяла, тулупы, пальто, еду и воду. А когда колхозники пригнали скот в деревню, то разместили его в своих «стойлах».

— Да, Порельский — удивительный человек! — сказал Мегудин. — Не щадя своей жизни, он вместе со своими людьми спасал наших пастухов и наш скот. Я поеду и низко поклонюсь ему, а также всем, кто был с ним в ту ураганную ночь, и передам им нашу сердечную благодарность.

12

На следующий день ураган утих. Сразу же стало тепло и безветренно. На ясном, безоблачном небе ослепительно сияло солнце. Трудно было даже представить себе, что совсем недавно здесь бушевал ураган. Внезапно выпавший снег быстро растаял. В колхозе «Дружба народов» все вышли на работу, чтобы продолжить сев яровой пшеницы, подготовить почву под пропашные культуры, пересадить деревья и кусты, с корнем вырванные из земли.

В этот год правление колхоза решило вдвое увеличить площадь под бахчу. Проведенный к этим землям канал создавал все условия для получения богатых урожаев этих ценных культур. По времени уже пора было приступать к их севу, но Мегудин опасался, как бы после урагана опять не прихватил морозец. Однако оттягивать эти работы тоже было не с руки, так как хотелось, чтобы дыни и арбузы из их хозяйства появились на рынке раньше, чем у других, и принесли так необходимый им доход. Но как же все-таки установить, когда лучше начать сев?

Мегудин знал, что с этим вопросом вернее всего обратиться к перевержинскому чародею Вениамину Гиндину, и почти не сомневался, что тот скажет: «Еще рано».

Гиндин был поистине легендарной личностью. Все колхозы обычно внимательно прислушивались к его советам. А если кто и пробовал проводить сев раньше, их бахча, как правило, погибала от заморозков и холодной росы. И так как Гиндин в этом вопросе никогда не ошибался, ему верили как самому себе.

Мегудин нередко размышлял о том, как этому чародею удается точно определить сроки сева и почему бахчевые вырастают у него намного вкуснее и лучше, чем у соседей. И действительно, «дыни Гиндина» и «арбузы Гиндина», как их называли все в округе, были сладкими, ароматными, сочными и крупными, один в один.

Когда колхоз, который возглавлял Гиндин, влился в объединенное хозяйство «России», его бывший председатель внес ценный вклад в разведение не только бахчевых, но и зерновых культур. Высокосортные семена, выведенные этим замечательным селекционером, славились далеко за пределами района. Гиндин уже заметно постарел, ушел от многих дел, но бахчевые культуры все равно никому не доверял. И это происходило совсем не потому, что он ревностно хранил свои секреты. Напротив, настойчиво и терпеливо обучал он всех желающих. Но не родился еще такой человек, который в полной мере мог усвоить его необычайно богатый опыт.

— В чем же все-таки секрет, что ваши арбузы и дыни лучшие в районе? — часто спрашивал у Гиндина Мегудин. — И земля у нас вроде бы одинаковая, и небо над нами одно и то же. Я уже много лет ищу ответ на этот вопрос. А земля, словно старый скряга, который держит под спудом свои богатства, не хочет раскрыть мне эту тайну.

— Каждый из нас ищет свой ключик к земле, — обычно отвечал ему Гиндин, — но удается это, как вы знаете, далеко не всякому. Да и что скрывать? Никакого особенного секрета у меня нет. Просто ветерок мне шепчет одно, листочек, травка или стебелек — другое, вот отсюда я и знаю, что мне делать. У каждого из них свой язык, свои нравы, надо только научиться их понимать. Но об этом ни в одной книге не прочитаешь. Нужно только пытливо наблюдать за природой, и тогда обязательно подметишь что-то новое для себя, ранее не известное. Кто лучше матери знает своего ребенка? Никто, ибо она чувствует его каждой своей клеткой. Так и арбузы и дыни — это тоже дети матери-земли. Она вынашивает их, рожает, а мы обязаны ухаживать за ними. Мой отец и дед всю свою жизнь были баштанниками, и вы сами понимаете, сколько арбузов и дынь вырастили они на своем веку. Все, что они видели и подмечали, с раннего детства передавали мне. Вот и получается, что мы трудимся на бахче более ста пятидесяти лет. Срок большой, и понятно, что за такое время можно чему-нибудь научиться. Вот почему, наверное, мои бахчевые лучше, чем у других.

И теперь, когда Мегудину предстояло увеличить площадь под эти культуры, он первым делом решил съездить к Гиндину, чтобы посоветоваться с ним, когда начать сев. Как и предполагал Илья Абрамович, Гиндин выслушал его и, посмотрев на небо, сказал:

— Еще рано. Надо немного подождать.

— И долго?

— Этого я еще не знаю. Когда придет время — скажу.

— Но мне нужны ранние арбузы. Если сеять позже, значит, и позже убирать…

— Все же могут быть заморозки.

— То ли будет, то ли нет. А я люблю рисковать. Это поле разделим на участки и попробуем сеять в разные сроки. Всходы же постараемся уберечь от заморозков и холодной росы, укроем чем-нибудь… Ну что ж, рискну!

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Лишь теперь, когда к разнообразной технике на необозримых полях колхоза «Дружба народов» прибавились еще новые дождевальные установки, создались все условия для получения таких урожаев, о которых раньше и мечтать нельзя было.

Зерновые культуры, орошаемые дождевальными установками, в первый же год дали урожай вдвое больше прежнего — по сорок пять центнеров с гектара. Но чтобы закрепить этот успех, нужно было еще решить ряд агрономических проблем. Прежде всего надо было создать на полях научно обоснованный севооборот. В последнее время Мегудину и Гриценко удалось кое-что сделать в этом направлении. Во всех отделениях завели книги, в них записывали «характер», свойства, качество каждого земельного участка. Были созданы механизированные отряды, которые имели в своем распоряжении экскаваторы, бульдозеры, самосвалы.

Мегудин повседневно следил, чтобы все агротехнические средства использовались творчески, применительно к конкретным условиям каждой отрасли, каждого земельного участка, чтобы сеяли только чистосортными, хорошо проверенными семенами. Вместе с агрономами он искал все новые и новые пути повышения урожайности.

В один из напряженных дней, когда Мегудин и Гриценко осматривали участки, приспособленные для орошения, главный агроном сказал:

— Мне все труднее и труднее становится нести бремя своих нелегких обязанностей.

— Какое бремя?.. О чем вы говорите?

Мегудин, возможно, догадывался, что хочет сказать главный агроном, но сделал вид, что не понимает.

— Ну, годы… фронт… сами понимаете…

Мегудин перебил его:

— Когда мне становится трудно, я нахожу в себе силы не поддаваться.

— Я болен, устал, начинаю сдавать. Сколько мог работал. Очень прошу назначить на мое место другого работника. Сколько смогу, буду помогать.

— Кого вы предлагаете на ваше место?

— Мне думается, что Мирошенко смог бы успешно выполнять мои обязанности.

— Мирошенко? — переспросил Мегудин. — Надо подумать. Но желательно, чтобы хотя бы севооборот мы ввели с вами.

— Я уверен, что Мирошенко успешно меня заменит. Он работал агрономом в большом хозяйстве. У него богатый опыт. Он великий знаток семеноводства, с успехом опробовал безостую пшеницу, которая вытеснила другие сорта в нашей области.

Машина остановилась возле участка, находившегося в зоне орошения.

— Что мы здесь сеяли в прошлом году, Александр Лаврентьевич?

Гриценко знал, что Мегудин не хуже его помнит, что было посеяно на этой земле, поэтому, хитро посмеиваясь, на вопрос ответил вопросом:

— Вы хотите испытать мою память?

— Почему? У нас сейчас столько полей, что можно и забыть. Я могу не помнить, где какую культуру сеяли, но вы, как главный агроном, обязаны знать, где, что и когда посеяно…

— Ну, если вы хотите испытать мою память, то готов ответить: в прошлом году мы здесь сеяли вику с овсом, два года тому назад кукурузу, три года тому назад — просо.

— Видите, какая у вас отличная память.

— У Мирошенко давно заведены книги, где записано, на каком поле когда и какие культуры были посеяны.

— Но книги не совсем заменяют память. Агроном должен помнить все… А насчет замены, если уж вы так настаиваете, то не сразу. Новый агроном должен раньше хорошо ознакомиться с работой.

2

Мегудин долго упорствовал и ни за что не хотел освобождать Гриценко от работы. Но в конце концов удовлетворил его просьбу с условием, чтобы он помогал новому главному агроному войти в круг его обязанностей и вместе с ним упорядочил бы севооборот.

Мирошенко начал вникать во все мелочи многоотраслевого хозяйства со всеми его заботами и хлопотами. Мегудин, как и раньше, ничего не выпускал из поля зрения и находил время и возможность уделить внимание людям, занимавшимся посадкой садов и виноградников.

Механизаторам удалось приспособить трактора, и они поднимали теперь по всем правилам агрономии «перевал»[13] для плантаций под виноградники.

В садах начали успешно применять машины новой конструкции для механизации работ по подготовке почвы и посадки фруктовых деревьев.

Намеченный десятилетний план был выполнен менее чем в три года. Перед мысленным взором Мегудина предстали мощно разросшиеся деревья, которые тянутся на многие километры от Петровки мимо Новой Эстонии, Миролюбовки, Ближней и далее на юг — до самой границы с «Россией». Деревья будут ломиться под тяжестью яблок, груш, слив, абрикосов, персиков, вишен, черешен. Но тут же эти увлекательные картины исчезали и начинались муки сомнений, правильно ли решило правление, когда пошло на то, чтобы поля так долго пустовали, пока сады начнут приносить урожай? При решении этого вопроса имелось в виду, что в первые годы, пока не разрослись молодые деревья, можно будет посадить в междурядья некоторые однолетние культуры и снимать хоть что-нибудь. То, что земля на первых порах ничего не дает, потом окупится сторицей. Доход хозяйства в годы, когда сады еще не плодоносят, будет покрыт за счет повышенной урожайности орошаемых полей. Но Мегудина это мало утешало, все равно, пока потери имеются, он с этим мириться не мог.

Шли год за годом. Деревья заметно выросли, и перед Мегудиным все острее вставал вопрос, как все-таки сократить время, пока сады начнут эффективнее плодоносить. Он снова и снова обдумывал предложение Блоштейна: переформировать деревья и заставить их приносить обильный урожай. Мегудин своими глазами видел в некоторых передовых хозяйствах такие переформированные деревья, как рекомендует Блоштейн. Все же это мероприятие казалось ему рискованным.

— Как можно с живого существа снять голову? — переспрашивал он Блоштейна. — Это ведь тысячи и тысячи живых деревьев, они растут и будут из года в год увеличивать урожайность… Погубить их ради эксперимента — это преступление.

— В каждом деле есть известный риск — выигрывают или теряют. В данном случае это нужно проводить по всем правилам науки. Тогда никакого риска не будет, — убеждал молодой агроном.

— Какой урожай могут дать переформированные деревья?

— По триста и даже четыреста центнеров с гектара.

— Вы в этом убеждены?

— Я в этом убедился на практической работе на опытных станциях. Надо только проследить, чтобы в междурядьях было достаточно влаги и удобрений.

— Если так, мы поедем на опытную станцию и подробно разузнаем… Я еще хотел побеседовать с Мириминским, он большой практик. Живет в Курмане и, кажется, работает в соседнем колхозе. Попробую пригласить его к нам на работу. Его дед посадил здесь первый сад. Он был кантонистом — прослужил царю двадцать пять лет и в вознаграждение за это получил клочок земли, на котором посадил два дерева и несколько кустов винограда. Отец Мириминского тоже был любитель-садовод, ставил опыты на деревьях и выводил новые сорта в своем саду. Когда я был бригадиром в колхозе Свердлова, Мириминский уже работал в садах и виноградниках. Он жил неподалеку от правления в побеленном домике из самана, каких много в Петровке, окантованном внизу черной полосой, с синими наличниками. Двор выделялся своим образцовым садиком, в котором росли несколько яблонь разных сортов и пара ореховых деревьев с красивыми кронами и побеленными стволами. Вход в садик украшали четырехугольные клумбы.

Мегудин открыл калитку. Из глубины двора послышался звонкий девичий голос. Приближаясь к дому, он увидел девушку, стоявшую у корыта с водой, в которой плавали желтовато-белые пухленькие гусята. Загоняя их домой, она пела: «Гули, гули, гусеньки, гусеньки домой».

Увидев Мегудина, девушка побежала сказать, что идет гость. Через несколько минут на пороге появился Мириминский — высокий, стройный, чисто выбритый, празднично одетый. Гостеприимно улыбаясь, он пригласил Мегудина в дом.

— Прошу, прошу, Илья Абрамович, пожалуйста, заходите!

— Садитесь, — показала на стул жена Мириминского — Шева.

К столу крепким солдатским шагом подошел сын Мириминского — Додик, поздоровался с Мегудиным.

— Ну как, кончили сегодня «перевал»? Трактор хорошо работал? — спросил Илья Абрамович.

— Да, кончили. Я хочу, чтобы и в садах работала новая техника.

Шева пододвинула Мегудину тарелку с фаршированной рыбой, налила рюмку вина, пригласила:

— Перекусите, Илья Абрамович.

— Благодарю. Я, кажется, зашел в неподходящее время.

— В самое подходящее время. Когда бы вы ни пришли, вы у нас самый уважаемый гость, — сказала хозяйка.

— Что же у вас за праздник? — спросил Мегудин.

Из соседней комнаты вышла девушка, которая возилась с гусятами.

— Это наша племянница, — сказала Шева. — Она недавно окончила зоотехникум, и ее направили на работу в «Россию».

— Жаль, что ее к нам не прислали. Мы нуждаемся в зоотехниках. — Мегудин повернулся к девушке: — Это вы пели песню «Гули, гусеньки домой»? Раньше, когда я жил в Новых Всходах, мы собирались во время молотьбы вокруг скирды и пели до рассвета. Каких только песен мы не пели! Но больше всего я любил песенку о гусях. Я мечтал завести в степи гусей, но водоемов у нас не было.

— Ее мать тоже жила недалеко от вашего поселка… Она тоже любила эту песню, — отозвалась хозяйка.

— Спой, Фаня, эту песенку, — попросил Мириминский племянницу. — Ведь сегодня у нас праздник.

— Так что же все-таки у вас за праздник? — спросил Мегудин.

— Сегодня день рождения Ефима. Так давайте выпьем немного вина из его собственного виноградника, — сказала Шева.

Хотя настроение было праздничное, все же Мегудин побеседовал с Мириминский о том деле, ради которого пришел.

— Мы собираемся поехать в институт садоводства и виноградарства познакомиться с их экспериментами, но я хотел прежде побеседовать с практиками, — пояснил Мегудин.

— Мой отец проделал много опытов на деревьях. Он любил этим заниматься. Со всего округа люди приезжали знакомиться с его садом, даже ученые интересовались его опытами. Я тоже немного занимался этим. Все, что я узнал, охотно вам передам, покажу на месте, — сказал Мириминский.

— Очень хорошо, приходите, пожалуйста, ко мне завтра утром в правление, мы побеседуем. Я хотел бы, чтобы вы перешли к нам на работу, — предложил Мегудин.

— Не обещаю, но чем смогу помогу вам. Приду завтра, поговорим, — сказал Мириминский, провожая Мегудина.

3

Женщины и девушки, работавшие в саду, были очень огорчены, когда узнали, что с яблонь собираются снять «головы» для переформирования кроны. Некоторые из них даже прослезились. Больше всех волновалась Нина Рындина. В распоряжении ее бригады было восемьдесят шесть гектаров сада. Кроме разных сортов персиков, вишен, черешен, слив на ее участке росли такие ценные сорта яблок: ренет Симиренко, сары синап, розмарин белый, пепин лондонский, ренет орлеанский.

Нина дрожала над каждой веточкой, оберегала, холила, нежила яблоню, как родного ребенка, а тут — отрежь голову!

— Разве можно это делать? — жаловалась она Блоштейну. — Мы столько труда вложили в сад, а тут собственными руками уничтожить то, что раньше создавали.

— Кто вам сказал, что мы потеряем яблони? — успокаивал ее Блоштейн. — Будьте уверены, обрезка пройдет как надо. Мы сажали не декоративные деревья для парка, а плодовые. Они должны давать нам большие урожаи, и как можно скорее. К этому мы стремимся. А если вначале будут незначительные потери, тоже не страшно, постараемся, чтобы их было меньше. Это в большой мере зависит от нас самих.

Хотя в садоводческих бригадах все еще волновались, спорили, Блоштейн уже готовился к предстоящей операции. Он привлек и механизаторов, и специалистов-садоводов. Предупредил, что операцию нужно провести быстро и со знанием дела, в определенные сроки, пока еще не тронулись в рост почки и не началось сокодвижение.

С каждым днем солнце все больше пригревало. Промерзлая земля постепенно начала оттаивать. В саду было еще сыро и грязно, но работы возле деревьев ни на минуту не прекращались. Механизаторы специально приспособленными плугами прорезали в междурядьях борозды для полива и внесения удобрений. Для механизации всех трудовых процессов были созданы необходимые условия.

Однажды Мегудин подъехал к молодому саду вместе с высоким седовласым человеком. Увлеченно беседуя, они вышли из машины и направились к рядам хорошо обработанных фруктовых деревьев. Проходя мимо работающих в саду женщин, седовласый человек почтительно поздоровался с ними и посоветовал, как обращаться с плодовыми деревьями старых, давно испытанных сортов и с новыми, которые еще предстоит испытать.

С другого конца сада подошел Блоштейн. Он сразу узнал гостя — известного селекционера Рябова, который давно обещал приехать к ним и которого с нетерпением ждали.

— Иосиф Наумович, — обратился Иван Николаевич к Блоштейну, — я уже почти ознакомился с вашим садом, очень хорошо, что вы осваиваете новые сорта яблонь, о которых во многих хозяйствах понятия не имеют. У вас богатая коллекция сортов фруктовых деревьев. Как вы их собрали?

— Отовсюду понемногу. Кое-какие сорта мы сами вывели в своем питомнике.

— Ваш питомник я еще не видел, — сказал Иван Николаевич. — Но похоже, у вас тут создается сад-лаборатория, где есть над чем поразмыслить именитым ученым.

— Для этого нам нужно еще много поработать, — сказал Мегудин. — Многого не хватает, чтобы создать сад-лабораторию. Нам не громкие названия нужны, нам нужны фрукты — это главное.

— Сад будет, это ясно. Раз посажены деревья, и правильно посажены, они будут расти, а будут расти — будут и фрукты, — заметил селекционер.

Рябов подробно расспрашивал о питомнике, советовал, как скрещивать разные сорта.

После беседы с ученым-селекционером Блоштейн хотел вернуться к садоводам, но Мегудин его задержал.

— У вас все готово для переформировки деревьев?

— Ждем распоряжения, — ответил Блоштейн отрывисто. — Сегодня обсудим этот вопрос. Иван Николаевич будет на этом совещании. Приходите с бригадирами, пусть приходят и другие садоводы. Чем шире обсудим этот вопрос, тем лучше.

— Ну, что говорит ученый, который приехал к нам? Надо ли срезать верхушки яблонь? — спросили садоводы у Блоштейна.

— Не волнуйтесь, решат как лучше, — ответил Блоштейн. — Сегодня этот вопрос будет обсуждаться. Приходите все.

— Наши деревья только начали цвести, такие молоденькие, а их уже собираются обезглавить, — послышался голос.

…Выступление Рябова на заседании правления успокоило и убедило всех в целесообразности переформирования фруктовых деревьев. Ученый-селекционер рассказал, что в опытных садах научно-исследовательского института у деревьев, над которыми проделали такие операции, улучшилось освещение крон, легче стало ухаживать за яблонями и снимать плоды, они дали большой и качественно лучший урожай.

— Если хотите быстрее получить фрукты в ваших садах, вы должны сразу приступить к переформированию деревьев, — заключил Рябов.

Стало ясно, что обрезка верхушек у яблонь неизбежна, однако садоводы переживали за свои деревья, боялись этой операции.

Рябов и Блоштейн снова прошлись по саду. Проверяли садоводов, усвоили ли они, как надо подвязывать ветки, чтобы не отломать их от ствола, как надеть резиновые кольца на деревья, чтобы не повредить кору, как забивать колья, чтобы они выдержали тяжесть деревьев, которые прикрепят к ним проволокой или веревкой.

Садоводы знали, что сила дерева и плодоношение зависят от правильно сформированной кроны. Они быстро и умело замазывали садовым варом свежие срезы на яблонях, когда обрезали их верхушки. Строго выполняли все остальные правила, которые требовались при этой операции. Жалко было смотреть на деревья — недавно они были стройными красавцами, а сейчас опустили ветки, как подстреленные птицы опускают крылья.

— Ничего, миленькие, немножечко придется потерпеть вам. Это не так страшно, дорогие мои, — обращался к деревьям садовод Григорий Гора, молодой веселый парень с синими глазами: многие девушки в нем души не чаяли. — Завтра мы вас напоим, подкормим, солнышко вас обогреет, вы оденетесь в зеленый наряд, украситесь красивыми цветочками, как невесты на свадьбу, повеселеете и подарите нам обильный урожай фруктов.

В эти беспокойные, напряженные дни Мегудин особенно внимательно следил за садами. Они с Блоштейном и бригадирами каждый день переходили с участка на участок и за деревьями, которые плохо перенесли операцию, установили особый надзор.

Переформирование кустов виноградника ни у Мегудина, ни у виноградарей не вызывало никакого беспокойства. Переформированные кусты стояли на высоких прочных «ножках» — таким образом виноградные лозы лучше прогреваются на солнце, меньше расплодится вредителей, а виноград быстрее созреет и будет вкуснее.

И еще одним преимуществом обладали эти переформированные плантации. Можно будет легко использовать новейшую технику, убирать урожай специально сконструированным для виноградников комбайном.

С каждым днем становилось все теплее. Запахло весной. С веселым гомоном прилетели птицы. Напоенные соками, стали набухать почки на деревьях, обрезанные яблони в садах стояли обвязанные веревками и бечевкой, обтянутые проволокой, и казалось, что накопившиеся в земле соки еще не напоили их корни, стволы и ветви не набрались еще силы, необходимой для роста и цветения. На акациях и тополях уже виднелись листочки, а плодовые деревья стояли голые, без всяких признаков жизни.

Так прошла неделя. Однажды утром, когда Нина Рындина пришла на свой участок в саду, она заметила на ветках набухшие почки, начавшие распускаться. Девушка побежала к подругам сообщить радостную весть:

— Посмотрите, на одном дереве появились листочки!

Через минуту послышались веселые голоса:

— Вот еще листочки, вот еще… о, сколько их!

Девушки подбежали к появившемуся в саду Мегудину, рассказали о набухших почках.

— Вы видите, — обрадованно сказал он, — деревья оживают! Посмотрите, сколько почек! Весь наш сад оживает! Все деревья живы.

Через несколько дней яблони в саду оделись в зеленый наряд, а потом белоснежным цветом покрылись черешни, сливы, груши, абрикосы, ярко-розовым, белым, синевато-фиолетовым — яблони, другие фруктовые деревья.

Виноградники утопали в цвету. И хотя до уборки нового урожая было еще далеко и предстояло еще немало испытаний, пока фрукты созреют, но Мегудин уже думал, как убрать и сохранить богатые дары природы, в которые вложено столько напряженного человеческого труда. Собственно, беспокоиться об этом он еще начал тогда, когда только приступили к посадке деревьев и кустарников, но тогда ничего существенного придумать не смог.

Тяжелое положение создалось, когда появились ранние овощи. Мегудин не мог равнодушно смотреть на то, как десятки тонн огурцов, баклажанов и помидоров гниют, пропадают и не доходят до потребителя из-за беспечных заготовителей, не сумевших своевременно вывезти овощи.

— Как можно с этим мириться? — не переставал Мегудин твердить на собраниях и заседаниях. — Подумайте только, сколько добра пропадает. Как можно на это спокойно смотреть?

Он обращался в вышестоящие организации, но отовсюду слышал один и тот же ответ: «Заготпункты в дальнейшем примут все меры и постараются лучше исполнять свои обязанности… Строить перерабатывающие предприятия в колхозах нецелесообразно».

— Овощи пропадают даже при перевозках на заготпункты, — возражал им Мегудин, — гораздо целесообразнее перерабатывать их на месте.

— Невыгодно вкладывать средства в такие предприятия, которые после сезона будут бездействовать, — отвечали ему.

Мегудин спорил, доказывал:

— Это выгодно, и даже очень! Зачем возить нашу продукцию за тридевять земель, когда мы можем все переработать на месте? Это обойдется дешевле, огурцы и помидоры, которые мы законсервируем, будут свежими, прямо с грядки. Кроме того, они в банках сохранят аромат и витамины. Но не это главное. Надо сеять такие сорта, которые пригодны для переработки.

— А оборудование где вы достанете, где возьмете специалистов? Зачем вам вообще такая морока, зачем такую тяжесть взваливать на себя? — доказывали Мегудину.

— Это трудно, но что поделаешь? Засеять поля, вырастить, снять урожай и видеть, как труды наши ни за что пропадают, — разве это легко?! — возражал он.

Мегудин и экономист Юффа решили поехать в город ознакомиться с работой на консервных и винных заводах. Оба имели смутное представление о необходимом оборудовании, о финансировании этих предприятий, о кадрах, которые нужно подготовить для них, о ряде других технических, экономических и административных вопросов, которые они хотели выяснить, прежде чем обратиться в соответствующие организации для составления сметы по строительству таких предприятий.

…Завод, к которому подъехали Мегудин и Юффа, находился в пригороде, в глухом переулке.

Шоссейная дорога у въезда во двор была разбита грузовыми машинами, которые беспрерывно сновали туда-сюда. В заводском дворе валялись в беспорядке ящики, бочки, банки и просто обломки разбитой тары. «Вот хозяева», — подумал Мегудин и спросил у проходившей мимо женщины:

— Как пройти к директору?

— Вон там, — указала она на небольшое строение, что стояло в стороне, — заводоуправление.

— Очень приятно, Илья Абрамович, очень приятно… Заходите ко мне в кабинет, — пригласил директор Мегудина и Юффу, когда они вошли в приемную.

Директор вспомнил, что, когда работал в промышленном отделе обкома, он несколько раз встречался с Мегудиным. Он пригласил их сесть. Директор был уверен, что они приехали поговорить об овощах и фруктах, которые, видимо, не принимают на заготпунктах, и они хотят, чтобы завод принял их продукцию для переработки. Но Мегудин сказал, что он с главным экономистом приехали ознакомиться с работой завода.

— Прошу, мы охотно вам все покажем. А что вас интересует?

— Все, от самых крупных дел до мелочей. Нас интересует оборудование, себестоимость продукции, кадры и пропускная способность завода, — ответил Мегудин.

Директор понял, что Мегудин и Юффа приехали к ним не просто из любопытства, они хотят детально ознакомиться с заводом. Вспомнил, что Мегудин много раз ставил вопрос о создании перерабатывающих промышленных установок в колхозе. Спросил:

— Я понял, что вы приехали к нам с определенной целью…

— Да, мы хотим снова поговорить с вами о том, о чем неоднократно говорили в промышленном отделе обкома… Вопрос этот, собственно, решен, — добавил Мегудин, помолчав.

— Решен? Вы, значит, своего добились? А я считаю, как и раньше, что это просто безумие — строить перерабатывающие предприятия в колхозах… Мы расширяем свой завод, обновили технику, наши производственные возможности выросли вдвое. Зачем вам вкладывать деньги и возиться с заводами, которые поработают у вас всего месяц-два, когда мы с успехом можем переработать все ваши овощи?..

— Мы всё взвесили, учли все «за» и «против» и пришли к выводу, что нужно строить завод, — решительно заявил Мегудин.

— Ну, если дело уже решено, то мудрить нечего. Какой завод хотите строить? На сколько тонн продукции? Какое оборудование вам требуется?

— Мы только приступаем к делу, пустим пока один цех или один завод по переработке овощей, но мы уже должны готовиться к большому урожаю фруктов и винограда. Нам надо получить оборудование, построить помещение, а кадры мы подготовим свои.

Директор с иронией взглянул на Мегудина:

— Вам, значит, предстоит только начать и кончить.

— Ну что ж, начнем и кончим. Мы не собираемся строить кустарное производство. Руки у нас на вес золота. Не забудьте, что все сельскохозяйственные работы у нас механизированы, даже коров мы давно не доим вручную. Все отделы у нас электрифицированы не хуже, чем в городской промышленности. Наше хозяйство полностью обеспечено электроэнергией. Значит, энергобазу для предприятия строить не придется. Средств на административный аппарат, как у вас, тратить не нужно. Мы рассчитали, что, кроме важнейшего инженерно-технического персонала, руководить предприятием будет один человек.

— Интересно, — иронизировал директор, — интересно будет посмотреть, что у вас получится.

— Должно получиться… — уверенно заявил Мегудин. — Вы закончили перестройку своего предприятия? Мы хотели бы, чтобы ваши специалисты нам кое-что подсказали. Урожаи у нас будут повышаться из года в год. Завод, который годен для нас сегодня, завтра уже нас не устроит.

— Какова же будет пропускная способность вашего предприятия? — заинтересовался директор.

— При средней урожайности мы переработаем в день не менее трехсот тонн винограда, за сезон это составит примерно десять тысяч тонн, а консервировать овощей и фруктов будем около шестнадцати миллионов банок, — ответил Мегудин.

— Широко замахнулись.

Директор нажал кнопку. Через несколько минут в кабинет вошел высокий стройный человек в больших роговых очках.

— Это наш главный инженер, — представил он вошедшего и, показывая на Мегудина и Юффу, добавил: — А это представители знаменитого колхоза «Дружба народов» — председатель товарищ Мегудин и главный экономист товарищ Юффа. Будьте добры, ознакомьте их с нашим предприятием.

— Хорошо. Что вас интересует? — спросил главный инженер.

— Мы ведь сразу всего не охватим. Пусть наш главный экономист Борис Константинович ознакомится с экономическими вопросами, а я — с заводом, его оборудованием, — предложил Мегудин.

— Очень хорошо, — согласился директор.

Директор повел Юффу в контору, дал указание своему экономисту ознакомить гостя со всеми интересующими его вопросами. Затем вместе с главным инженером и Мегудиным отправился на завод.

Побывав на консервном заводе, где применялась новейшая техника, Мегудин и Юффа поехали на винный завод.

— Весь промышленный комплекс, как мы его вначале задумали, очевидно, не удастся построить, — высказал Юффа Мегудину возникшие у него сомнения. — Мне кажется, что нам нужно сконцентрировать свое внимание вокруг одного завода, наладить переработку летних яблок, которые быстро портятся, а зимние сорта удастся подольше сохранить, пока реализуем…

— А с овощами, — перебил его Мегудин, — помидорами, которые быстро портятся, с огурцами что будем делать?

— Можно пока создать небольшой цех по консервированию томатов, изготовлению соков, засаливанию огурцов, — предложил Юффа.

— Я уже давно об этом думал. Надо точно рассчитать, во сколько все обойдется и что мы от этого получим… Вы, Борис Константинович, лучше меня знаете, что без точного расчета ни одного вопроса решать нельзя.

Юффа вынул свой блокнот и начал производить расчеты. Считал он долго, снова пересчитывал, рылся в портфеле, где лежали разные справочники. Как ни старался, он так и не успел закончить дорогой свои расчеты.

Машина остановилась у винного завода. Получив пропуск, Мегудин и Юффа направились в заводоуправление.

Директор, среднего роста мужчина со светлыми, слегка прищуренными глазами, посмотрел на Мегудина, спросил:

— Вы ко мне?

— Да. Мы из колхоза «Дружба народов», — представился Мегудин.

— Я уже догадываюсь, что́ вас привело ко мне. Вы на днях были на консервном заводе? Я слышал, что вы хотите ознакомиться с нашим заводом. Ну, прошу, прошу… Вы, значит, хотите перевести город в деревню… Ну, переведите… Мы вам покажем наш завод. Смотрите, учитесь. Значит, вы хотите построить у себя винный завод?

Мрачное лицо директора оживилось, он заговорил так быстро, что остановить его было невозможно.

— Что вы хотите узнать? Прошу, прошу. С чего начнем? С цехов?

— С чего хотите и что найдете нужным показать, — сказал Мегудин. — Все для нас полезно и очень важно.

Ознакомившись с винным заводом — его оборудованием, техникой и другими сторонами жизни завода, — Мегудин и Юффа уехали домой.

Одна из восьми действующих в колхозе строительных бригад развернула бурную работу. Одна группа бульдозерами расчищала площадь для будущего промышленного колхозного первенца, другая в каменном карьере приступила к добыче камня для фундамента и стен. Заранее заготовили цемент, доски, гвозди, черепицу, другой строительный материал. Столяры делали окна, двери. Каменщики приступили к своей работе — кладке стен завода.

На строительных площадках пламенели на кумаче лозунги, призывая: «Не допускать потерь!», «Закончим строительство до сбора урожая!» Хлеборобы — пахари и сеятели — начали овладевать промышленными профессиями, нужными для нового предприятия. Машинисты стали компрессорщиками, тельферистами, фильтровщиками, операторами, лаборантами.

Наступил август — золотая пора фруктов и винограда. На плантациях созрели тяжеловесные гроздья «сербаша», «шабаша», «чауса». Сразу за ними поспели другие сорта винограда: «рислинг», «алиготе», «мускат», «шасла», «сильване».

Мегудин поторапливал строителей:

— Виноград уже созревает. Ни на минуту опаздывать нельзя.

Выяснив некоторые вопросы с инженерами-консультантами, которые были приглашены с городского винного завода, он приказал начать монтаж машин и станков. В главном корпусе установили в три ряда автоматы и прессы. По соседству поставили пульт управления. Прибывшая из города комиссия проверила технику и рабочих, овладевших новыми профессиями, — как они выполняют свои новые производственные функции. Работа шла ритмично и слаженно; хотя некоторым работникам надо было еще подучиться, но время не ждало.

К установленному сроку завод был пущен.

На рассвете, когда полеводы, животноводы, садоводы, виноградари направились на свои новые рабочие места, протяжный гудок возвестил о рождении в колхозе первого завода.

Как обычно, после гудка рабочие становились к своим машинам, автоматам, прессам, которые должны были в одну смену переработать двести пятьдесят тонн винограда. А в разливочном цехе за эти часы уже будут стоять двадцать тысяч бутылок с вином. Для сохранения продукции винного завода ускоренными темпами был построен большой винный погреб с деревянными галереями, который мог вместить свыше двух тысяч декалитров вина разных сортов.

4

Как ни велико было хозяйство колхоза «Дружба народов», которое раскинулось на тридцать пять километров в длину и на двенадцать в ширину, Мегудин никого и ничего не выпускал из поля зрения.

Однажды он заметил трех парней, которые ходили по деревням и поселкам в поисках работы, как строители-шабашники. Один из них был местный житель, по национальности чех; его дед в прошлом веке с двумя другими семействами покинул родину и переселился в неосвоенные крымские степи, где в то время начинали селиться иностранные колонисты. Мегудин обратил внимание на этого парня — белокурого, стройного, звали его Николай Фридрихов. Узнав, что он мастеровой, увлекается моторами разных машин, пригласил его на работу в колхоз.

— Подучись, люди такие, как ты, разбирающиеся в технике, у нас на вес золота, — сказал Мегудин. — Видишь, мы строим консервный завод, заказали мощные холодильники, чтобы хранить фрукты и виноград, будем еще строить и строить.

Через некоторое время удалось заменить пресс винного завода на более совершенный.

У Фридрихова возникла мысль использовать старый пресс для отжимки яблочного сока. Он переконструировал его, приспособил к новым производственным задачам и направился с чертежами и экономически обоснованными расчетами к Мегудину.

Внимательно выслушав парня, Мегудин предложил еще раз вместе с двумя специалистами испытать, проверить пресс — так ли все получается? Убедившись, что все правильно, он одобрил предложение Николая.

— Это ведь ценная инициатива, она обойдется недорого, а пользу принесет большую. Нестандартных яблок у нас немало. Они гниют, в лучшем случае мы ими кормим скот. Хорошие яблоки мы сохраним в холодильных установках, они пролежат там до весны, и, когда нигде уже фруктов не будет, мы дадим народу полноценные яблоки.

Юффа подсчитал, сколько прибыли может принести каждый килограмм нестандартных яблок.

— Целый клад, не правда ли? — Мегудин был явно доволен.

— А во сколько обойдется нам хранение до весны в холодильных камерах одного центнера яблок? — поинтересовался Фридрихов.

— Всего рубль шестьдесят копеек.

Фридрихов был очень польщен тем, что Илья Абрамович беседует с ним как со специалистом, проявляет столько доверия к нему и его изобретению. В свободном углу одного из цехов он установил старый пресс и сразу приступил к работе.

Через некоторое время Мегудин вошел в «филиал» завода, который Фридрихов оборудовал собственными руками, и сказал парню:

— Сто пятьдесят тонн пастеризованного яблочного сока мы уже получили.

Фридрихов чуть не заплясал от радости.

— Это ценная находка, поистине ценная, — без конца повторял Мегудин. — Все, что мы создаем, — прибыльно.

Мегудин был безмерно рад тому, что парень, которого случайно встретил, пристроился к делу, так хорошо себя проявил…

Как только поступили в колхоз холодильники, он вызвал Николая Фридрихова и сказал:

— Теперь, Николай Васильевич, ты можешь заняться непосредственно работой по своей специальности. Прибыли холодильники, надо их установить.

— Какова их емкость?

— Мы построили тридцать две камеры, в каждую из них войдет восемьдесят тонн! — ответил Мегудин.

— Отлично!

Вскоре поступили новые холодильные установки, они были мощнее первых — на тысячу триста тонн каждая. Их конструкция была проста, а экономили они десятки тысяч рублей.

5

Фридрихов стал главным механиком промышленных предприятий колхоза. Холодильники работали на полную мощность. Винный завод начал выпускать продукцию — около тридцати тысяч бутылок вина в сутки. Маслозавод перерабатывал в сутки более десяти тонн подсолнуха. Было пущено самое большое предприятие — консервный завод. Маленькая мастерская по переработке яблочного сока превратилась в большой цех завода. Но старый пресс тоже мог быть на что-нибудь использован. И Фридрихов стал искать возможности для его применения. Он любил новую технику, новые современные прессы, автоматы, но его изобретательный ум не переставал работать, выискивая что-то более совершенное. Он старался использовать старую технику на предприятии, чтобы она продолжала служить агропромышленному комплексу «Дружба народов».

Сердце его наполнялось радостью, когда он входил в цеха большого консервного завода, слышал шум электромоторов, которые двигали транспортеры со стеклянными банками. Конвейер шел, банки наполнялись красными и розовыми помидорами, зелеными, сочными, только что снятыми с грядки огурцами. Через квадратные окна банки передавались в следующий цех, где их стерилизовали и закупоривали. Фридрихов отлично знал все процессы, которые совершаются здесь, однако на все смотрел с большим любопытством. Его глаза блестели от удовольствия при мысли, что каждая частица и каждый шурупчик автомата работают так послушно и покорно.

Он являлся сюда каждое утро, подходил к Изотовой, пожилой черноглазой женщине, которая только недавно сменила стойло коровника и доильный аппарат на лабораторию, где работала стерилизатором. Фридрихов знал, что она хорошо управляется с делом, однако не уходил, пока не убеждался, что никаких нарушений в ее работе нет.

Изотова поступила в техникум пищевой промышленности, чтобы совершенствоваться в новой специальности. Со всех концов страны Евфросия Михайловна получала письма, в которых хвалили ее консервы. И почти все заканчивались пожеланием: «Выпускайте побольше таких консервов. Если нельзя удовлетворить спрос на них, мы попробуем сделать их сами, только пришлите нам ваши рецепты».

Изотовой трудно было оторваться от напряженной работы и поговорить с механиком, однако она улучила момент и передала ему свежую пачку писем, которые содержали отзывы о продукции консервного завода, поступающие из самых отдаленных уголков страны.

— Если такой спрос, то тем более мы должны выполнить план и дать шестнадцать миллионов банок консервов в год, — напомнил ей Фридрихов об обязательствах, взятых заводом. — Будем этот план выполнять вместе с вами.

Как-то Изотова рассказала Фридрихову, что учитель в техникуме говорил: стоимость сырья вместе с транспортными расходами должна составлять семьдесят процентов.

— А сколько у нас? — заинтересовался Фридрихов.

— Тридцать три процента.

— Выходит, наши консервы не только вкусны, но и наполовину дешевле?

— Вкуснее и дешевле потому, что мы кладем помидоры и огурцы прямо с грядки.

— Вместе с витаминами?

— Даже с ароматом, с запахом. А стоимость машин и оборудования вместе с холодильниками окупилась за один год, — добавила Изотова.

6

Напоенные теплыми струями воды из ирригационных машин, зеленые растения так заполонили поля, что, кроме темной полосы шоссейной дороги, которую окаймляли островерхие тополя, ничего не было видно.

Слева вдоль шоссе протянулись молодые сады, густо осыпанные белым цветом. Между ними затерялись натянутые на шпалеры многочисленные ряды виноградников. Солнце уже припекало в этот весенний день, как в разгаре лета. Клубы пара поднимались от орошенной земли и таяли в кристально чистом воздухе.

Колесниченко, который недавно стал заместителем Мегудина, в этот погожий весенний день был особенно озабочен. Все отделения колхоза готовились к празднованию 1 Мая, мыли, убирали, на стенах клуба вывешивали транспаранты, лозунги, фотомонтажи с портретами знатных людей колхоза. Артисты самодеятельности репетировали сценки, готовились к выступлению.

Колесниченко собирался на праздничном вечере произнести торжественную речь. Ему хотелось как-то ярче рассказать о дружной семье колхоза «Дружба народов», и он отправился в Новую Эстонию, чтобы ознакомиться с некоторыми свежими фактами из жизни эстонцев, побеседовать с колхозниками. Затем он поехал в родное село Миролюбовку, где вечером в клубе должны были собраться участники «Огонька», хотел ознакомиться с программой их выступлений.

Подъезжая к клубу, он увидел Амвросия Тутышкина. Тот стоял с косой на плече, в полотняной рубахе навыпуск и весело смеялся. Его льняная борода была растрепана, как тогда, когда он до хрипоты раздраженным голосом кричал: «Зачем нам идти в объединенный колхоз, если мы не сможем накосить немного сена для собственной коровы?.. Давайте лучше сами будем у себя хозяевами!»

Теперь у него был такой вид, словно он смеялся над самим собою. Колесниченко понял, что Амвросий пришел на репетицию «Огонька», ибо он хочет выступить на вечере и рассказать, как дорого он платил за сено и как дорого все обошлось миролюбовцам, которые тогда его поддержали.

Колесниченко едва успел поздороваться с артистами, как кто-то из присутствующих сказал:

— Ну, Александр Дмитриевич, вот будет у нас праздник!

— Интересный «Огонек» подготовили? — спросил Колесниченко.

— Да. В самом разгаре репетиции до нас дошла эта новость, — придвигаясь к Колесниченко, рассказывал Амвросий Тутышкин. — Как раз тогда, когда я жалостливым тоном начал просить у Мегудина от имени всех миролюбовцев прощения, доказывая, что мое собственническое сознание меня подвело, послышался голос из громкоговорителя: «Слушайте последние известия». Пока мы выбежали на улицу, диктор уже читал последние слова Указа: «Присвоить звание Героя Социалистического Труда Мегудину Илье Абрамовичу». Ну, мы уже не репетировали, хотели поздравить его, один из артистов крикнул: «Наградили еще шестнадцать человек из колхоза. Наверно, сейчас будут повторять сообщение».

— Вот будет праздник! — воскликнул Колесниченко.

Громкоговоритель повторял: «Слушайте последние известия. Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Социалистического Труда…»

7

Волнующим праздником был день, когда секретарь обкома партии по поручению Президиума Верховного Совета торжественно вручал шестнадцати труженикам колхоза «Дружба народов» ордена и медали, а Мегудину — орден Ленина и Золотую Звезду Героя Социалистического Труда.

Поздравив их с высокой наградой, он закончил такими словами:

— Эти высокие награды будут звать вас вперед, к новым славным подвигам!

От имени награжденных Мегудин сказал:

— Высоко оценен наш труд. Оказанная нам честь обязывает нас трудиться еще лучше. Герои должны работать по-геройски! Помните, товарищи, что мы в большом долгу и должны покрыть этот долг новыми большими делами.

— Покроем! Покроем! — раздались голоса, прозвучавшие как клятва.

Это был третий орден Ленина у Мегудина, он получил его вместе с Золотой Звездой Героя Социалистического Труда.

Праздник вырвался за стены клуба, где проходило торжественное собрание. Люди собирались вокруг громкоговорителей колхозного радиоузла.

— Музыканты, сыграйте туш в честь наших героев! — раздавались голоса. — Сыграйте в честь тех, кто заслужил такой великий почет!

Потом мужчины и женщины, молодые и седовласые, на груди которых красовались ордена и медали за ратный труд, сидели за столами с самыми разнообразными яствами, лучшими винами собственного производства, свежими, будто только что снятыми с дерева яблоками, грушами, редчайшими сортами винограда, сохранившегося с прошлого года в мощных холодильниках. Лились и лились песни… сливаясь с музыкой, неслись вдаль.

…Мегудин вышел с торжественного собрания и хотел отправиться домой, где его ждали родные и друзья, с кем он рука об руку работал многие годы. Но его перехватили, обнимали, пожимали руку и восклицали:

— Поздравляем! Поздравляем!..

Прислушиваясь к пению и возгласам на улице, Лиза подумала: «Гулянье в разгаре, значит, Илюша не скоро придет».

Она готовилась к приему гостей, которые уже накануне начали приезжать, чтобы поздравить Мегудина и его товарищей. Лиза не знала, как лучше расставить столы, чтобы рассадить всех гостей. Ей казалось, что если на километр раздвинуть стены дома, и то, наверное, не хватит места всем.

Когда во всех трех комнатах и на веранде уже стояли столы, накрытые белоснежными скатертями с богатым угощением, пришли гости.

В центре стола, возле Ильи Абрамовича, Лиза усадила его мать, приехавшую с младшей дочерью Геней из Вильнюса, с правой стороны — его старшего брата-полковника, за ним разместились другие сестры и братья с их семьями, напротив — ветераны колхоза и близкие друзья.

Все время приносили телеграммы. Их принимал и оглашал агроном Владимир Мегудин, старший сын Ильи Абрамовича, — черноглазый, смуглый, широкоплечий, с красивой черной шевелюрой, очень похожий на мать. Телеграммы шли от партийных организаций, от министерств, научных сельскохозяйственных учреждений, колхозов, совхозов. Много было приветствий от делегаций, которые приезжали знакомиться с замечательными достижениями хозяйства колхоза «Дружба народов», от родных, друзей, ветеранов труда.

Поздно ночью принесли новую пачку телеграмм, и среди них от академика Лукьяненко:

«Практическому академику Мегудину! Я восхищен вашими подвигами в области сельского хозяйства. Они дают много материалов для научных выводов».

— Видали такого академика, который даже высшего образования не имеет? — с улыбкой сказал Илья Абрамович.

— Но ведь настоящие академики приезжают к нам изучать наше хозяйство, — перебил его Колесниченко.

— Когда проработаешь десятки лет в практическом университете земледелия, чему-нибудь и научишься, — продолжал Мегудин. — К нам приезжают академики, и мы учимся у них. Поэтому я хочу поднять тост за всех, кто с нами работает и помогает нам. Без их помощи мы не могли бы добиться тех успехов, которых достигли.

Время перевалило за полночь. Гости еще сидели за столами, пили вино, с аппетитом закусывали, а Илья Абрамович незаметно ушел в уголок, вынул из кармана бумажные квадратики, где, как обычно, было записано все, что он подметил за пройденный день и чем он должен заниматься с утра. В правом кармане лежали листки, на которых были отмечены срочные дела:

«Исправить в третьем и четвертом отделениях скважины, в пятом отделении у Гринберга мало вывозят удобрений на поля, в шестом выяснить причины конфликтов бригадиров (один из них встает рано и вывозит больше удобрений). Примечание: то, что один из бригадиров старается вывозить на поля больше удобрений, хорошо, но то, что он обкрадывает своего товарища, нужно осудить».

Он приготовил чистые листки, вложил их в карман и вернулся к гостям.

Лиза поняла, что Илья, как и всегда, на рассвете помчится в поле, в сады, на фермы и всюду, где заранее наметил побывать.

Она отозвала его в сторону и попробовала уговорить:

— Илюша, побудь хотя бы несколько часов дома ради дорогих гостей.

— Не могу, Лиза, не могу себе такое позволить. Если я допущу нарушение, то и другие могут позволить себе это. Хозяйство не признает праздников. На фермах скот надо кормить? Жизнь в праздники не останавливается, за хозяйством надо смотреть в любой день и час. Нас наградили не для того, чтобы праздновать, а для того, чтобы еще лучше работали.

На рассвете Мегудин незаметно вышел, собираясь уехать по делам. Заметив это, Лиза предупредила:

— Не забудь, Илюша, приехать к обеду. Все будут тебя ждать…

— Постараюсь вернуться…

Постепенно гости начали расходиться. В обед они снова собрались.

— Илья скоро придет? — спрашивали они Лизу.

— Думаю, что сегодня долго не задержится.

Мегудин появился вскоре после полудня. Лиза обрадовалась:

— Чтобы ты вернулся раньше двенадцати ночи — такое бывает редко.

Илья Абрамович сел рядом с матерью. Еще вчера за столом Зельда хотела что-то сказать, но с портрета, который висел на стене, как живой смотрел на нее Авраам. Сердце защемило, и она не смогла и слова вымолвить, только слезы потекли по щекам.

Геня, младшая дочь, заметив, что мать вытирает слезы, сказала:

— Чего ты плачешь, мама? Ведь радоваться надо… Такой праздник!

— Да, прослезилась… Но это от радости, — успокоила мать. — Жаль только, что папа не дожил… и не видит, какое уважение и почет заслужил его сын.

Из ее материнского сердца вырвалось то, что еще вчера ей хотелось сказать. Она встала, подняла бокал с вином и от смущения тихо заговорила:

— Сын мой, со стены на тебя смотрит портрет твоего отца. Мне кажется, что он сейчас с нами и слышит каждое наше слово. Я помню, как он радовался, когда ты проложил свою первую в жизни борозду. Отец тогда сказал мне: «У нашего Ильи талант к земле, из него выйдет хороший хлебопашец». Ты оправдал его слова и честно заслужил ту награду, которой удостоила тебя страна. Так будь здоров и счастлив, сын мой, со всей большой семьей, которой является колхоз «Дружба народов». Живите, как и прежде, дружно, трудитесь добросовестно, и пусть все люди с наслаждением пьют ваше вино и благодарят вас за добрые дела. Лехаим![14] За ваше здоровье!

— И за ваше тоже! — слышалось со всех сторон.

С полным бокалом вина поднялся старший брат Ильи Абрамовича — Матвей:

— Дорогой Илюша! Твои братья, сестры, родные, вся наша семья поздравляет тебя и всех твоих соратников.

— Илья Абрамович — это гордость всей нашей колхозной семьи! — добавил Колесниченко.

— Без этой семьи я никогда ничего бы не добился, — сказал Илья Абрамович. — Так выпьем же за нашу многонациональную семью «Дружба народов»!

— И за здоровье всех наших друзей! — добавила Лиза.

— За новые наши успехи! — сказал Колесниченко.

— За успехи, лехаим! — со всех сторон поддержали его.

8

Колхозные парни, которые два года назад ушли в армию, вернувшись домой, не узнали родной Петровки. Исчезли столь привычные с раннего детства хатенки с небольшими окошками, соломенной крышей и глиняным полом, а на их месте выросли крытые черепицей белостенные саманные дома. И лишь одна жалкая халупка как память прошлого была оставлена в центре села. «Это наш музей», — говорил старик, хозяин этой хаты, бывший председатель Петровского СОЗа буденновец Матвей Федосеевич Абрамов. Сколько ни предлагали ему переехать в новый, благоустроенный дом, он неизменно отказывался.

— Буду жить здесь до конца своих дней, — обычно говорил дед Матвей. — Буду показывать потомкам, с чего началась наша новая жизнь.

Делегации и гости, приезжающие почти каждый день со всех концов страны и из-за рубежа, знакомство с хозяйством «Дружбы народов» всегда начинали с посещения этой хатки. Первопроходец колхозной жизни Матвей Федосеевич Абрамов охотно рассказывал им легенды и притчи о прежней жизни в Таврии, услышанные им от своих предков, делился воспоминаниями о том, чему был очевидцем. Старик не перестает удивляться, как сильно разрослась Петровка за последние годы. С одного конца она дошла до железнодорожной станции Урожайная, с другого — вытянулась далеко в степь.

Ушли в далекое прошлое сохи, косы, молотильные камни. И даже дома, сравнительно недавно появившиеся в Петровке, уже тоже видятся как вчерашний день.

— Надо строить такие дома, как в городе, — сказал Илья Абрамович на очередном заседании правления. — Надо освободить наших жен от многих забот — топить печку зимой, печь дома хлеб, носить воду, стирать. Пора строить город по последнему слову техники: с домами со всеми удобствами.

На правлении разгорелись страстные споры:

— Как можно разместить все отделения колхоза в одном городе, когда у нас имеются восемь отделений, разбросанных на десятки километров? Разве только построить метро, как в Москве, тогда люди смогут своевременно являться на работу, — раздавались голоса.

— Все восемь отделений селить в одном городе пока нет надобности, — ответил Мегудин. — Город, я думаю, нужно построить главным образом в центре, где размещена промышленность колхоза. А пользоваться бытовыми и культурными учреждениями будут все. Мы пустим автобусы, и добираться к нам будет легко.

— А как будет с приусадебными участками? Разве вы думаете их отменить? — спросил Гриценко. — Неужели вы думаете, что наши колхозники согласятся забираться в клетушку на третий или четвертый этаж? Они привыкли чувствовать землю под ногами, видеть деревцо перед окнами, а вы хотите сделать из них городских жителей…

— Наш колхозник уже не такой, каким был десять или даже пять лет тому назад, — вмешался Колесниченко. — Он уже мало отличается от городского жителя, машина у него вошла в быт…

— К машинам он привык, но от земли не отвык, — снова подал голос Гриценко. — Сколько бы он ни работал в колхозном саду, он хочет, чтобы у него дома был палисадник с фруктовыми деревьями, хочет в свободное время копаться в нем.

— Кто хочет иметь палисадник, может оставаться на своем месте, — перебил его Мегудин, — пусть себе на здоровье копается в палисаднике.

— Почему он не может жить со всеми удобствами в городе и иметь участок земли и несколько фруктовых деревьев? — спросил Гриценко. — Почему, скажем, тракторист, комбайнер или работник другой профессии не может после работы повозиться в своем палисаднике, если это ему доставляет удовольствие?

— Я думаю, что вы, Александр Лаврентьевич, преувеличиваете собственническую психологию наших колхозников. Такие увлечения, возможно, могут быть у старшего поколения хлеборобов, а молодежь, приходя с работы, хочет отдохнуть, повеселиться. Нам дорог каждый клочок земли, и крошить его на приусадебные участки и садики нет никакого смысла, — заметил Мегудин.

— Это неверная точка зрения! — воскликнул Гриценко. — Почему мы должны строить многоэтажные дома, когда можно строить одноэтажные для каждой семьи, с небольшим садом, который украшал бы двор? Я слышал, что в тех двух агрогородах, которые когда-то планировали построить, предусматривались приусадебные участки для небольших садов.

— Это ведь было давно, почти двадцать лет тому назад, тогда у колхозников еще были свои коровы, — напомнил Мегудин. — Но, как вы знаете, Александр Лаврентьевич, колхозники сами просили, чтобы мы забрали у них коров. А об огородах со временем подумаем.

…Спор с Гриценко о приусадебных участках затянулся. Со всех сторон сыпались вопросы:

— За сколько времени построят город? Нужно ли будет каждому, кто получит квартиру, выплатить за нее какой-то взнос? Нужно ли будет платить квартплату?

— А как назовут город? Есть ли уже такие города? Есть ли в новых квартирах печки? Есть ли погреба?

— Да, да, это важный вопрос, ибо в пекарне не выпекут такой хлеб на поду, как в домашней печке, — послышался голос.

Заседание затянулось допоздна.

Когда правление окончательно приняло решение построить город и эта идея была поддержана руководящими организациями, приступили к составлению планов и смет. Через какое-то время они были утверждены, и в Петровку приехали видные архитекторы из Москвы и Ленинграда.

Правление заблаговременно начало готовить кадры строителей и необходимые материалы. Постоянно действующие в колхозе восемь строительных бригад имели в своем распоряжении большое количество бульдозеров, экскаваторов, башенных кранов, самосвалов, но построить город со всеми ансамблями общественных и культурных зданий они были не в состоянии. Требовалась специальная строительная организация. И вот подвижная механизированная колонна известного треста Севастопольстрой прибыла в Петровку. Она обосновалась на юге поселка, у дороги, ведущей к железнодорожной станции Урожайная. Тут быстро выросли вагончики и брезентовые палатки, в которых разместились строители.

По плану два микрорайона объединятся с административно-общественным центром города, с большим парком, спортивным комплексом, фонтаном, стадионом на восемь тысяч мест. Вокруг будет посажено тридцать пять тысяч деревьев и кустов.

…На рассвете, когда Мегудин вышел во двор, его уже поджидал шофер.

— Смотри-ка! — радостно воскликнул Мегудин. — Наш город начали строить!

Земля строительного участка, которая еще вчера, как и столетия назад, лежала спокойная, нетронутая, земля, на которой пахали, сеяли, пасли скот, оказалась перекопанной, разворошенной до неузнаваемости. Трудно было поверить, что только вчера здесь зеленела трава, росли хлеба. Мегудин даже пожалел, что эта плодородная земля, на которой могли расти хлеба, сады и виноградники, навсегда будет закована в камни.

— Ну, хозяин, с вас причитается. Первый ковш земли, который я поднял для вашего города, надо бы обмыть… — проговорил высокий крепкий парень в синем комбинезоне и шлеме на голове. — Запишите, что первый ковш земли поднял Григорий Булаш из механизированной колонны номер сорок Севастопольстроя.

— Хорошо, мы это запомним. Что с нас причитается — с лихвой отдадим. Должниками никогда не были и не будем, — в том же тоне ответил Мегудин.

Слегка покачиваясь, с планшеткой в руках, подошел невысокий мужчина с серыми глазами, обратился к Мегудину:

— Вы за главного здесь?

— Я. Как у вас идет работа? Сколько рабочих прибыло?

— Четыреста человек. Это пока. Когда строительство развернется, приедут остальные.

Прораб вынул из планшетки карту и, указывая пальцем, сказал:

— Вот на этом месте мы должны покрыть около пятидесяти тысяч квадратных метров асфальтом. — Показал на другую точку: — А вот здесь мы проведем небольшую железнодорожную ветку, которая нам даст возможность быстрее доставлять сюда материалы… Пока будет идти строительство, мы посадим здесь деревья и кусты, чтобы озеленить ваш город.

Дни и ночи не переставая кипела работа на строительных участках будущего города. Железные клювы экскаваторов и бульдозеров беспрерывно, как птицы к своим гнездам, подавали кирпич, цемент и другие строительные материалы.

С каждым днем поднимались этажи, воздвигался, рос город. Здесь и там земля была закована в камни и бетон. Ее уже не будут больше омывать теплые весенние дожди, она теперь не будет приносить людям дары из своих плодоносных недр.

При мысли, что в будущих многоэтажных домах будут жить хлеборобы, чьи отцы, деды и прадеды веками жили в темных хатках-мазанках с прогнившими стрехами, сердце Мегудина переполнялось радостью.

Увлеченный кипучей работой строителей, Мегудин не заметил, как к нему подошел Колесниченко.

— Откуда ты? — спросил Мегудин.

— Я был в четвертом отделении и еду в пятое. Звонили из Москвы из проектной организации. Главный архитектор интересовался, утверждена ли документация на общественно-административный центр города… Он еще раз позвонит. Когда будете в правлении?

— Приеду к планерке… Если позвонят еще раз, скажите, что вся документация с некоторыми изменениями утверждена. Вечером на планерке я буду обязательно. Значит, ты едешь в пятое отделение? Учти, что вчера там два трактора простаивали, а на ферме надоили молока на десять литров меньше. Управляющий обещал выяснить, в чем дело, и принять меры. Так что проследи…

— Прослежу.

— А что в четвертом?

— В основном все нормально. Только были небольшие перебои в работе скважин.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Пауль Бютнер успел удрать из Курмана за два часа до вступления туда частей Советской Армии.

В пути он с несколькими полицейскими из немецкой комендатуры пристал к разгромленной части эсэсовцев.

В тяжелом бою был ранен, и из полевого госпиталя его эвакуировали в тыл. Подлечив, Бютнера с маршевой ротой снова отправили на фронт. В кровавых боях под Вислой он опять был тяжело ранен, и его в санитарном эшелоне увезли в глубь Германии, в Дюссельдорф.

Поправившись, с большим трудом он устроился у хозяина дешевого ресторанчика, где был сначала чернорабочим, а затем официантом. Остатки еды, оставляемые посетителями в тарелках, чаевые дали ему возможность немного прийти в себя, приобрести одежду. Судомойка, на которую он поглядывал, начала улыбаться ему, и, найдя небольшой угол для семейной жизни, они поженились.

Чем больше Бютнер пускал корни в новую почву, в которую старался активно врастать, тем больше его тянуло к отчему дому.

Все чаще он вспоминал отца и мать, дядю, у которого воспитывался. До боли его томила тоска по двору, где он вырос, по садику с фруктовыми деревьями. Он все бы отдал за сочные арбузы, за спелые, сладкие дыни, которые росли на отцовском баштане. Он скучал по жаркому крымскому солнцу, даже по ветру, по его неистовому вою.

Ему часто снился старый дом. Он просыпался, обливаясь потом, с криком.

— Что с тобою? — спрашивала жена.

— Ничего. А что?

— Ты так кричал…

— Разве?

Пауль теперь называл себя Герд — по документу, который он вытащил из кармана убитого немецкого солдата, стараясь скрыть свое прошлое. Даже жене он боялся раскрыть тайну своей души, рассказать о том, что произошло с ним в ту страшную ночь, когда он в крымских степях закапывал людей живыми. Перед его глазами стояли обезумевшие матери с детишками на руках, которые умоляли его: «Пауль, что ты делаешь? Ради бога, пожалей нас!..» А он беспощадно засыпал и засыпал землей яму…

Каждую ночь, как только закрывал глаза, он видел эту яму, детей, слышал душераздирающий крик матерей: «Пауль, что ты делаешь? Ты ведь хуже дикого зверя!..» Когда жена пыталась узнать, почему он ночью кричит во сне, Пауль отвечал:

— Мать с отцом снились… Наверное, с ними что-то случилось. Я каждую ночь вижу их во сне.

— Зачем думать о плохом? — пробовала успокоить его Марта.

Сколько бы она ни говорила с ним, ни вразумляла, успокоить не могла. Она верила, что причиной волнений мужа были постоянные тревожные мысли о судьбе родителей. Поэтому советовала ему поехать в Россию, попытаться их разыскать или хотя бы узнать, что с ними.

— Люди ведь едут в туристические путешествия, почему бы тебе не поехать туда?

Пауль не раз думал об этом. Совет жены пришелся ему по душе. Чтобы проверить, насколько искренне она говорит, он спросил:

— А где мы деньги возьмем? Такая поездка очень дорого обойдется.

— Мы немного накопили денег, чтобы приобрести кое-что из домашних вещей, так пока воздержимся от покупки.

— Россия велика, я даже не знаю, куда судьба забросила моих родителей и где их искать… — неопределенно сказал Пауль.

Он был уверен, что от бывших поселений, которые знал прежде, следа не осталось. И все же не мог решиться ступить на ту землю, которую опозорил, где столько невинной крови пролил. А жена не унималась, настаивала, чтобы он собирался в дорогу.

Наконец, набравшись храбрости, он обратился в туристическое бюро с заявлением о своем желании совершить путешествие в Крым.

Прошли недели и даже месяцы, прежде чем Пауль получил извещение о том, что его просьба будет удовлетворена, если он в течение пяти дней придет с нужными документами и деньгами для уплаты за путевку.

И, наконец, Пауль Бютнер упаковал чемодан и отправился на станцию.

Войдя в переполненный вагон, он увидел своих попутчиков. Это были люди разных возрастов и профессий. Сколько он ни вглядывался в их лица, знакомых не нашел.

Присев в уголок, он начал прислушиваться к разговорам попутчиков. Они вспоминали минувшие события на русском фронте.

— Хватит вспоминать этот ад! — кричал один. — Поговорим лучше о более веселых вещах, иначе и уснуть не сможем.

Вечером в вагон вошла пограничная охрана. Просмотрев документы, она ушла дальше. Поезд замедлил ход.

— Брест! — крикнул кто-то. — Брест! Россия!

Пассажиры побежали к выходу. Пауль направился за ними.

Брест запомнился ему таким, каким он его видел, когда их часть отступала отсюда. Он был охвачен пламенем, окутан клубами дыма и пыли. Мощные языки пожаров со всех сторон взвивались вверх. Тогда казалось, что ни одного целого дома там не осталось.

Теперь Пауль увидел город, залитый огнями, светлые улицы и многоэтажные дома.

Поезд мчался все дальше и дальше мимо полей, сел и огородов. Наконец он прибыл в Симферополь. Был летний солнечный день.

Сотрудник «Интуриста» объявил:

— Господа! Прошу, машина ждет вас на привокзальной площади!

Туристы с чемоданами в руках направились к автобусу. Прищурив глаза от яркого солнца, Пауль глядел по сторонам. Но никаких следов, которые напомнили бы ему о прошлом, он здесь не нашел.

Устроившись в гостинице и немного отдохнув, он пошел в город. Хотел найти рынок, куда ездил с отцом из колонии Ной-Берлин продавать мясо, молоко, фрукты, но рынка не было. Пауль искал его, искал другие запомнившиеся ему места, и ему казалось, что он блуждает в совершенно незнакомом городе.

2

До поздней ночи обычно засиживался Любецкий в своем кабинете. Когда в райкоме стихал стук пишущих машинок и умолкали телефоны, он, если позволяла обстановка, откладывал в сторону папки с документами, вытаскивал из шкафа книги и журналы и принимался читать. Любецкий понимал, что в нынешних условиях нельзя работать и принимать решения, полагаясь только на свой старый багаж. Для того чтобы руководить современным сельским хозяйством, необходимо опираться на глубокие знания в области экономики, агрономии и других специальных наук. Поэтому рядом со стопками общественно-политических журналов на полках у Любецкого лежали книги по полеводству, животноводству, механизации и организации хозяйства.

Ему, старому кадровому партийному работнику, уже не раз предлагали идти на повышение, но Любецкий каждый раз наотрез отказывался.

— Здесь теперь передовая, тут решается многое… — в таких случаях говорил он.

За долгие годы жизни в Курмане Любецкий как бы сроднился с его жителями. Многих он лично знал, знал их нужды и запросы. После гибели на фронте Маши он не мыслил своего существования без этих людей, и особенно без Мегудина и Перевержина, которые были ему наиболее близки и дороги. Любецкий видел, каких замечательных успехов добились эти инициативные, самоотверженные руководители хозяйств, и ему не хотелось расставаться с ними.

Последнее время раны, полученные на войне, все чаще и чаще давали о себе знать, порой причиняя нестерпимую боль. Но уходить от дел Любецкий не помышлял. В работе он видел главный смысл жизни. И лишь тоска по Маше была для него непреодолимой. Каждый раз, когда он рано утром уходил в райком и поздно вечером возвращался домой, на него с фотографии на стене смотрела, ласково улыбаясь, милая и обаятельная Маша. Как ее не хватало Любецкому. С ней можно было бы поделиться самым сокровенным. Она бы настояла, чтобы он лечился, не переутомлялся, отдыхал. Сколько времени прошло, но заменить Машу ему никто не мог.

Любецкий часто думал и о сыне, который вырос у бабушки и был крепко привязан к ней. С отцом виделся крайне редко, и нельзя сказать, чтобы часто писал ему. Окончив школу, сын уехал в Москву и поступил там в институт. Любецкого постоянно тревожило, что между ними никак не устанавливались близкие отношения. И когда в обком поступила разнарядка послать кого-нибудь в Москву на годичные курсы партийных работников, он неожиданно для всех согласился поехать туда.

Возможность получить глубокие систематизированные знания радовала Любецкого. За многие годы жизни привыкший без остатка отдаваться работе, он много и упорно занимался, готовясь к каждому семинару и практическому занятию. И конечно, его по-прежнему интересовала литература по сельскому хозяйству, полную подборку которой он нашел в читальном зале и в библиотеке. В немногие имеющиеся в его распоряжении часы досуга Любецкому нравилось бродить по Москве и знакомиться с ее достопримечательностями. Он охотно посещал выставки, музеи, театры и концертные залы. В эти походы вместе с ним обычно отправлялся его сын, к сердцу которого ему довольно быстро удалось подобрать ключик, и между ними установились доверительно-дружеские и неподдельно близкие отношения. Любецкого особенно радовало, что от прежней их отчужденности не осталось и следа.

Год учебы в Москве пролетел как один миг. Незадолго до отъезда домой Любецкому вместе с сыном удалось попасть в Большой театр на балет «Спящая красавица». После спектакля, все еще находясь под впечатлением чарующей музыки Чайковского, они молча шли к выходу.

— Григорий Михайлович! Товарищ Любецкий!

Любецкий оглянулся и увидел стоящую неподалеку от них, смущенно улыбающуюся Минну Хасину.

— Как приятно встретить земляка! — поздоровавшись, сказала она. — Вы давно из Курмана?

— Уже почти год. А вы какими судьбами в Москве?

— Я здесь учусь.

— А потом, конечно, поедете в Курман?

— Думаю, что нет… Страна у нас большая, выбор велик. Хочется пожить и в других местах.

— Неужели вас не тянет в родные места? Что ж, видимо, у вас есть свои причины не возвращаться туда… Вы, кажется, из Новых Всходов?

— Да. Неужели вы запомнили меня с тех времен? Я тогда была еще совсем юной.

— Как можно забыть первых комсомольцев из переселенцев? Это были замечательные парни и девчата! С ними можно было горы своротить!

— А как сейчас там, в Курмане? Вы, наверное, часто получаете оттуда письма?

— Конечно. Там все хорошо…

И Любецкий начал рассказывать ей о последних достижениях колхозов «Дружба народов» и «Россия», об общих знакомых. Он видел, с каким интересом слушала его Минна и какой радостью светились ее глаза, когда он вспомнил Мегудина, о судьбе которого она уже давно ничего не знала. Народу в фойе заметно поубавилось, и тут она заметила одиноко стоящего в сторонке юношу в модной синей куртке. Он был очень похож на Любецкого.

— Это ваш сын? — спросила Минна.

— Да. Он учится здесь, в Москве, в институте.

— Мой сын тоже студент…

Не торопясь они пошли к станции метро. Любецкий простился с сыном и поехал провожать Минну. По дороге они вспоминали дни своей молодости, комсомольцев и молодых переселенцев, поднявших целину в крымских степях. Возле дома, где жила Минна, они простились и договорились встретиться снова. Любецкий несколько раз потом приглашал ее в театр, и она чувствовала, с какой заботой и теплотой он относится к ней. Вскоре Минна получила назначение в животноводческий совхоз Курганской области.

— Жаль все же, что вы не возвращаетесь в Курман, — сказал Любецкий.

— Ничего, попробую свои силы на новом месте.

Они простились на перроне вокзала.

— Обязательно мне напишите! — попросил Любецкий Минну. — Я еще не знаю, куда меня направят работать, и поэтому пишите по адресу обкома. Оттуда письмо мне перешлют.

— Как только устроюсь, непременно напишу, — пообещала она.

После ее отъезда Любецкий еще некоторое время оставался в Москве. Он часто виделся с сыном, но замечал, как ему не хватает Минны, и удивлялся, почему раньше не обращал на нее внимания. Минна чем-то напоминала ему Машу: такая же энергичная, миловидная, душевная. И от этого она становилась ему еще дороже.

Незадолго до отъезда домой Любецкий получил письмо, в котором сообщалось, что красные следопыты отыскали Машину могилу, и поэтому его путь в Крым пролег через Ржев, где Маша погибла. Вскоре по возвращении в Симферополь Любецкого избрали секретарем обкома по сельскому хозяйству, и он энергично взялся за работу. Много ему приходилось разъезжать по области, знакомиться с хозяйствами колхозов и совхозов. Однажды после очередной такой поездки ему вручили письмо от Минны. Она писала, что устроилась хорошо, очень довольна работой и ждет от него письма.

Любецкого очень тянуло в родной Курман. Как-то раз, посещая степные районы Крыма, он решил ненадолго завернуть туда. Все в Курмане казалось ему дорогим и близким: каждое деревцо, каждый кустик, каждый бугорок. Проезжая мимо хозяйств «Дружбы народов» и «России», он увидел, какие большие изменения произошли тут за время его учебы в Москве. Любецкий с восхищением смотрел на фабрики и заводы, на строящийся колхозный город, заложенный еще в бытность его секретарем райкома. На одной из дорог он заметил машину Мегудина и попросил шофера притормозить.

— Ну, наконец-то выбрался и к нам! — воскликнул Илья Абрамович, обнимая Любецкого. — А то я думал, что ты стал большим начальником и загордился.

Дальше они поехали вместе, и Любецкий никак не мог удержаться от похвалы:

— Вот молодцы. Так держать!

Мегудин стал уговаривать его заехать к нему домой.

— Представляю, как обрадуется Лиза, — говорил он.

— Не могу, тороплюсь, заеду в другой раз, — отказывался Любецкий, но Мегудин настоял на своем.

Появление Ильи Абрамовича с таким дорогим гостем было для Лизы полной неожиданностью. Она засуетилась, принялась накрывать на стол.

— Не беспокойся, Лиза, я к вам ненадолго. Лучше посидим поговорим, — останавливал ее Любецкий.

— Ну нет, так не пойдет, — возражала Лиза, — все равно без обеда не отпущу.

Когда все расселись за столом, Лиза, показывая на сыновей, сказала:

— Видите, как они выросли за ваше отсутствие…

— А где старший?

— Он уже закончил институт. В отца пошел — агрономом стал.

За обедом Любецкий много рассказывал о Москве.

— Знаете, кого я встретил там? — сказал он. — Минну Хасину.

— Да ну! — оживилась Лиза. — Как она поживает?

— Ничего, хорошо. Поехала работать в Курганскую область. Недавно я получил от нее письмо.

— Она славная, Минна. Только жизнь ее как-то не сложилась, — заметила Лиза. — Я часто о ней вспоминаю. Если будете писать, передайте привет.

Письма от Любецкого Минна получала довольно часто. Во время студенческих каникул она решила съездить в Москву повидаться с сыном. Об этом она написала Любецкому и пригласила и его приехать в это же время туда. Но ответа не последовало. Минну это очень расстроило.

«Что могло случиться? — недоумевала она. — Неужели заболел? Надо выяснить, что с ним!»

И на второе письмо она тоже не получила ответа.

«Наверно, заболел», — встревожилась Минна.

Частые недомогания заставили ее послушать врачей, которые советовали переменить обстановку и климат. Узнав из газет, что в степной части Крыма на базе животноводческого совхоза создается молочный комплекс, она написала туда и получила приглашение на работу.

Перед самым ее отъездом пришло письмо от Любецкого, в котором тот писал:

«Очень сожалею, что не смог встретиться в Москве… Последние месяцы лежал в госпитале, залечивал открывшиеся раны… И только дома застал ваши письма…»

Минна немедленно сообщила ему, что едет во вновь созданный комплекс в степной части Крыма и надеется с ним встретиться и обо всем поговорить.

3

На новом месте Минна горячо взялась за работу. В этом комплексном хозяйстве все надо было создавать заново. Не хватало рабочих, специалистов, технического оборудования. Полученные во время учебы в Москве знания, опыт, приобретенный в совхозе, откуда она приехала сюда, ей очень пригодились. Но этого оказалось недостаточно. В новом комплексе все процессы были механизированы, и Минне пришлось обучать животноводов, как управлять новой техникой. С некоторыми новшествами ей самой впервые пришлось столкнуться, а к кому обратиться за консультацией, она не знала. Где найти таких специалистов, лучше всех мог подсказать ей Любецкий. Но она здесь уже больше двух недель, а он не появлялся.

«Возможно, он не знает еще о моем переезде сюда, — утешала себя Минна. — А может быть, снова заболел… Или разъезжает по области…»

После некоторых раздумий Минна отправилась в область и в научно-исследовательском институте получила дельные советы по интересующим ее вопросам. Возвращаясь домой, по пути хотела завернуть в обком, убедиться, на месте ли Любецкий, но тут же передумала.

«Если найдет нужным, сам приедет», — решила она.

Не хотелось ей идти в обком еще и потому, что там где-то, поблизости, живет Семен Дублин. С тех пор как она с ним рассталась, он не переставал преследовать ее и уговаривать, чтобы они снова сошлись. Он разыскал ее в Москве, нашел даже в Курганской области, прислал ей туда письмо:

«Забудем старое, давай начнем новую жизнь, надеюсь, у нас все наладится… Я устроился хорошо в городе, получил прекрасную квартиру, только тебя не хватает…»

Но Минна решила больше не ломать жизнь. После смерти матери она осталась одна и тяжело переживала одиночество, но Семен ей чужд по взглядам на жизнь, она безвозвратно порвала с ним и пресекала любые его попытки наладить с ней отношения.

Вернувшись из области домой, Минна узнала, что тут был товарищ из обкома, спрашивал ее. Эта весть очень обрадовала Минну. Сдержанные, но умные и задушевные письма, приходившие от Любецкого в далекий совхоз, она читала с волнением, с трепетным чувством. Несостоявшаяся встреча с ним в Москве расстроила ее, но, узнав причину, Минна успокоилась. Его появление здесь и интерес к ней придали ей уверенность: он обязательно опять приедет. В ее глазах появился веселый огонек, на душе было легко, работа стала спориться, и дела пошли в гору.

Выйдя из нового здания, недавно построенного для отделения совхоза, где она работала, Минна столкнулась с молодым человеком и обомлела.

«Илюша!» — хотелось ей крикнуть — так он был похож на Мегудина. Илья был таким в Новых Всходах, когда они только переселились в степь. Неужели это его сын?

— Извините, товарищ, ваше лицо мне очень знакомо, — обратилась она к молодому человеку. — Где мы с вами встречались?

— Не знаю, — пожал тот плечами.

— Как ваша фамилия?

Прежде чем он успел ответить, к нему подбежала белокурая девушка с серыми глазами и позвала его к директору.

— Кто-то приехал, кажется из области, и вас срочно требует.

Молодой человек ушел, а Минна, провожая его глазами, все сравнивала парня с Ильей Мегудиным — таким, каким он остался в ее памяти.

«Может быть, и Любецкий приехал?» — мелькнуло у нее в голове. Вернувшись в отделение, Минна начала наводить тут порядок. Прошел час, но никто не являлся, она уже собралась уходить, как вошла девушка со словами:

— Из обкома приехал тот самый, что прошлый раз спрашивал вас.

А вскоре постучал в дверь и вошел Любецкий. Держа в одной руке портфель, он, слегка поклонившись, с мягкой улыбкой на смуглом лице поздоровался, спросил:

— Вы давно здесь?

— Уже больше двух недель…

Спохватившись, что не предложила гостю сесть, она подала ему стул:

— Пожалуйста, садитесь!

Усевшись, Любецкий упрекнул:

— Почему не сообщили, когда приедете?

— Я ведь написала, что скоро буду…

— А я не знал, что вы уже здесь, — как бы оправдываясь, сказал Любецкий. — Хотя я теперь часто бываю в разъездах, но урвал бы часок, заехал…

— Спасибо, все обошлось хорошо.

— Ну, как устроились? Как идет работа?

— Вначале было трудно. Сейчас все налаживается.

— Комплекс у вас интересный, скоро дела примет новый директор, молодой, но очень способный и энергичный.

Минне хотелось узнать, не тот ли это человек, которого она сейчас видела, не из семьи ли Мегудиных? Но Любецкий заговорил о другом:

— Хорошо, что мы теперь близко находимся друг от друга, можно будет чаще встречаться.

Внимательный, ласковый взгляд Любецкого смутил Минну; опустив глаза, она промолчала.

— Вот вам мой телефон. Звоните, приезжайте в город…

— Немного налажу работу, постараюсь приехать… И вы приезжайте…

Посидев еще немного у Минны, Любецкий, тепло попрощавшись, ушел. Минна проводила его до машины.

Возвращаясь в отделение, она опять встретила того же молодого человека, остановилась, спросила:

— Вы напоминаете мне одного человека. Как ваша фамилия?

— Мегудин.

— Вы сын Ильи Абрамовича?

— Разве я так похож на своего отца? Говорят, что я больше похож на мать.

— Нет, ваш отец именно так выглядел в юности, когда мы работали в колхозе имени Свердлова.

— Значит, вы его давно знаете?

— Очень давно. Мы вместе с ним в школе учились, вместе тут землю обрабатывали, поднимали целину.

— Интересно. Вы давно его не видели?

— Да, давно…

— Где же вы были?

— Я уехала на учебу, оттуда меня командировали в другую область, а сейчас вот я вернулась… А вы что здесь делаете?

— Я приехал сюда работать.

— Очень хорошо! Если будете работать, как ваш отец, наш совхоз скоро станет образцовым хозяйством.

— Буду работать как сумею. Мой отец говорит, что я сам должен проложить себе дорогу в жизни.

— Работать вы, конечно, должны самостоятельно, но учиться у вашего отца несомненно нужно. Учиться нужно всегда. Ваш отец тоже учился у многих, а теперь к нему едут учиться.

Через несколько дней Владимир Мегудин вызвал Минну к себе в кабинет и объявил:

— Я принял дела… Будем вместе работать. Давайте подумаем, как организовать дело, чтобы наше хозяйство развивалось как можно лучше.

Как и другие работники комплекса, Минна внесла много ценных предложений.

Владимир Мегудин внимательно выслушал, одобрил ее предложения. А после беседы как бы ненароком спросил:

— Мои родители знают, что вы здесь? Почему вы к ним не заезжаете?

— У них достаточно бывает гостей и без меня. Когда поедете домой, передайте им привет…

4

Мегудин знал Хавкина еще с довоенной поры, когда «Новые всходы» соревновались с передовым колхозом «Смидович», Фрайдорфского района. Представители этих хозяйств приезжали друг к другу проверять соцобязательства, бывали гостями в праздники, гуляли на свадьбах и весельях. Надолго осталась в памяти комсомольская свадьба Хавкина с учительницей Женей Цыпенюк. Много гостей съехалось из соседних поселков. Играл колхозный оркестр, пели и плясали парами и в хороводах. Стар и млад танцевали кадриль, «ножницы», гопак, краковяк. Со всех сторон слышались шутки-прибаутки и частушки на злобу дня.

Когда бригада Мегудина прославилась на всю округу, собрав небывалый доселе урожай пшеницы, бригада Хавкина опять решила вызвать их на соревнование, но Мегудина после совещания в Кремле назначили директором Курманской МТС, а Хавкина призвали в армию.

В лихолетье войны, вдали от родной земли, и уже после Победы Мегудин нередко вспоминал Хавкина. Жив ли? Где он теперь?

И однажды, приехав в область по каким-то делам, увидел на тротуаре человека, ковыляющего на костылях. Поравнявшись с ним и взглянув на него, Мегудин узнал Хавкина.

— Изя! — обрадованно воскликнул он. — Какими судьбами? Где обитаешь? Почему не давал о себе знать?

Ошеломленный Хавкин стоял и не мог промолвить ни слова. Немного помолчав, он сказал:

— Что о себе говорить… Сам видишь… Был тяжело ранен, уже почти на том свете был, но все же остался жив. Вот потихоньку и тружусь как могу… А вот о твоих делах слышал, читал!..

— А где работаешь?

— На производстве, но тянет к земле. С удовольствием пошел бы в колхоз, только в ногах остались осколки, снова учусь ходить…

— А почему их не удалили?

— Врачи советуют пока обождать… Две операции уже перенес.

— Что поделаешь… Хорошо, что голова цела. Еще поправишься. А потом где захочешь, там и будешь работать.

Слова Мегудина немного приободрили Хавкина. Ему нередко приходилось читать в газетах заметки и очерки о тяжелораненых и инвалидах, которые успешно трудятся в колхозах.

После недолгих раздумий Хавкин написал заявление в райком партии с просьбой направить его на работу в колхоз. Когда его вызвали в райком, он увидел там многих бывших фронтовиков, но ни одного тяжелораненого, да еще на костылях, не встретил. Поэтому инструктор, который должен был беседовать с ним, удивленно взглянув на него, спросил:

— Вы по какому делу, товарищ?

— У вас должно быть мое заявление…

— Какое заявление? — с недоумением перебил его инструктор. — О чем?

— О направлении меня на работу в колхоз.

— Вы сейчас где-то работаете или на инвалидности?

— Работаю на производстве, но…

— Стало быть, эта работа вас чем-то не устраивает?

До Хавкина наконец дошло, что инструктор никак не может понять, как это он, калека на костылях, решился покинуть город и поехать на работу в деревню.

— Поверьте, я только прошу, чтобы меня направили в колхоз; я знаю, что принесу там больше пользы. Мне никакая работа в деревне не страшна, — с твердостью в голосе заявил Хавкин.

Инструктор внимательно посмотрел на него и задумался. Наконец он сказал:

— Я немало проработал в деревне, но что вам предложить, право, не знаю… Допустим, мы вас будем рекомендовать председателем колхоза. Но вы хоть немного себе представляете, что это за работа? Ни днем ни ночью нет покоя, по каждой мелочи обращаются к председателю. А ответственность-то какая! И за людей, и за хозяйство…

— Мне это все знакомо, товарищ… До войны я работал бригадиром и хорошо знаю, что такое колхоз и за что председатель в ответе, — задыхаясь от волнения, ответил Хавкин. — Надеюсь, что справлюсь…

— Ну хорошо, мы обсудим ваше заявление и тогда вызовем вас, — сказал на прощанье инструктор.

Через несколько дней Хавкин получил извещение, что его просят зайти в райком к первому секретарю Гаврилову. Когда в назначенный час он явился, у секретаря на столе лежало его личное дело.

— Значит, хотите работать в колхозе? — спросил секретарь. — Вы инвалид войны?

— Я настоял на том, чтобы с меня сняли инвалидность. Я вполне трудоспособен и готов выполнить любое задание партии, — заявил Хавкин.

— Но вам, наверное, еще лечиться надо.

— Найду время…

— Ну что ж, — сказал секретарь, — райком вашу просьбу удовлетворил. Мы направляем вас в ближайший колхоз, чтобы при необходимости вы смогли бы лечиться. Но предупреждаем, работа будет нелегкой, и если будет очень трудно — поможем…

Секретарь пролистал его личное дело и продолжал:

— Колхоз этот небольшой, состоит из пятидесяти дворов, главным образом там вдовы, мужья которых погибли на фронте, старики и дети-сироты. А все работоспособные, которых осталось мало, ушли в город на заработки… Мы собираемся объединить этот колхоз с двумя такими же колхозами и создать одно экономически крепкое хозяйство, которое могло бы снабжать город овощами, фруктами, молочными продуктами и всем, что будем производить. Для развития такого хозяйства есть большие перспективы, так как до города рукой подать. Можно будет доставлять торгующим организациям и массовому потребителю самую свежую зелень и все то, что имеет наибольший спрос. Все это даст немалую прибыль… Понятно? Возьметесь за такое дело? Надеюсь, что вам это будет по плечу… У вас есть опыт и, наверное, организаторские способности… А если возникнут какие-либо трудности, мы всегда вам придем на помощь.

Располагающий, приветливый тон, с которым говорил секретарь райкома, пришелся Хавкину по душе, и предстоящая трудная работа его не пугала. Сразу же в голове у него начал рождаться план, как скорей и лучше справиться с этой задачей.

«Если требуется создать крупное хозяйство, то одними стариками и женщинами тут не обойдешься, — мысленно рассуждал он, — может быть, стоит поделиться с секретарем одной идеей, которая сейчас возникла у меня в связи с письмом, полученным от фронтового друга, с которым в новогоднюю ночь 1942 года мы участвовали в Феодосийском десанте. Он пишет, что на Киевщине, в районе Чернобыля, строящаяся ГЭС затопит несколько колхозов».

— Считаю, что имеет смысл перевезти эти колхозы со всем хозяйством, домами и людьми к нам, — предложил Хавкин, объяснив, в чем дело.

— Очень ценное предложение… Очень… — заинтересовался секретарь райкома. А про себя подумал: «Кажется, мы не ошиблись. Видно, деловой человек, с головой». — Ну что ж, давайте адрес, я выясню все, и мы напишем туда… А может быть, вы сумеете к ним съездить?

— Если будет необходимость, обязательно поеду, — ответил Хавкин.

— Сейчас на нашей машине вас доставят домой, а рано утром мы вместе съездим в колхоз, я познакомлю вас с людьми, и вы приступите к работе.

…Как только секретарь райкома с Хавкиным приехали в Андреевку и зашли в правление, председатель колхоза Ксения Архиповна, коренастая, высокая женщина, у которой война отняла мужа и трех сыновей, а посему ее прозвали солдаткой и солдатской матерью, увидев их, не без лукавства обратилась к секретарю райкома:

— Ну, где же, наконец, ваш председатель, которого вы давно нам обещали? Что, еще не нашли?

— Почему же… — ответил секретарь райкома, указав на Хавкина.

Ксения Архиповна недоуменно поглядела на него, она была явно обескуражена.

По выражению ее лица секретарь райкома понял, что она хочет сказать: «Неужели этот калека сможет наладить работу?» Но свою мысль она выразила деликатно:

— А что, товарищ всерьез берется навести у нас порядок?

— Если поддержите, возьмусь… — уверенно ответил Хавкин.

— Вот увидите, все хорошо будет… — сказал секретарь райкома. — Мы сейчас с ним съездим в колхозы, которые объединяются с вами, он подготовит проект воссоединения и перестройки хозяйства. А потом на общем собрании всех трех колхозов райком будет рекомендовать его председателем. Думаю, что, если выберете, он сумеет оправдать ваше доверие.

Мегудин был крайне удивлен, когда узнал, что Хавкин взялся за такую трудную для него работу.

«Объединить андреевский колхоз с двумя соседними колхозами и руководить укрупненным хозяйством — разве это возможно при его малоподвижности?» — не переставал думать он. Для него укрупнение колхозов уже был пройденный этап, и он до тонкостей знал, как нелегко из нескольких хозяйств создать одно большое, сплотить людей в один дружный коллектив и дать ему правильное направление. С этим Хавкин, пожалуй, справится. Но как же он сможет изучать земельные массивы, определять, где и что сеять, исходить вдоль и поперек эти необозримые просторы полей… и все это на костылях? Ведь надо следить за глубиной пахоты, смотреть, не остаются ли огрехи, как идет сев… А если что-нибудь получается не так, сразу же принимать меры. На машине или бедарке трудно будет ему все охватить. Да к тому же еще есть и другие отрасли, которые тоже надо постоянно держать в поле зрения.

«Все же любопытно посмотреть, как Хавкин со всем этим справляется. Надо будет заглянуть как-нибудь к нему», — решил он.

Направившись в город на совещание в обкоме, Мегудин рассчитывал встретить Хавкина, но там его почему-то не оказалось. По окончании совещания он вдруг столкнулся в дверях с секретарем райкома Гавриловым, которого знал еще, когда тот работал инструктором обкома. Поговорив с ним, как бы между прочим спросил:

— Как Хавкин там поживает?

— Работает хорошо. С каждым днем колхоз укрепляется, расширяется… Скоро вольются к ним еще два колхоза…

— Еще два? — изумленно переспросил Мегудин. — Какие?

— Да. Хавкин оказался очень инициативным, деловым мужиком, с головой. Он подсказал очень интересную идею… Вот послушай…

Хотя Мегудин очень торопился домой, но все же он задержался, чтобы узнать от секретаря райкома, как Хавкину удалось переселить сюда с Киевщины два колхоза, которые плотина строящейся ГЭС должна была затопить.

— Молодец! Сообразил… Своими костылями он орудует лучше, чем иной ногами.

— Какие там костыли… Он их давно забросил. Разве можно на костылях развить такую деятельность?.. Верно говорят: труд лучший доктор. Вот что значит воля, упорство и закалка! Вначале я думал, что он не выдержит и сбежит. Куда там! Приезжаю сообщить ему, что уже списались с колхозами и надо съездить туда, а он навстречу идет с палочкой. А когда вернулся с Киевщины, и ту забросил. Бегает так, что трудно за ним угнаться. Везде успевает — и на поля, и на фермы, принимает поселенцев, устраивает их. Когда он впервые пришел ко мне в райком, я сразу понял, что из него выйдет хороший колхозный вожак, и не ошибся.

Мегудину было приятно слышать, что секретарь райкома партии так отзывается о Хавкине.

«Значит, преодолел все трудности, добился своего», — подумал он.

Возвращаясь домой, Мегудин встретил на трассе машины и трактора, груженные деталями разобранных домов: балки, стропила, доски, окна, двери. За ними ехали подводы и арбы, запряженные лошадьми и волами со всяким скарбом.

«Хозяйственные мужики, — подумал Мегудин. — Все, что нужно, захватили с собой. Они быстро обстроятся, и работа пойдет у них на славу. Шутка ли, потомственные хлеборобы — с ними горы можно свернуть».

Хавкин сразу оценил новых переселенцев. Еще у них на родине, в Чернобыльщине, и во время переезда он обратил внимание на особо активных, умудренных опытом людей и уже знал, кого в какую бригаду следует включать, на какую работу поставить.

Особенно выделялись животноводы, которые привезли племенных, ухоженных коров-рекордисток. Вместе со старожилами они начали перестраивать на новый лад фермы, используя свой богатейший опыт, и сразу же надои молока стали с каждым днем возрастать, и не только у рекордисток, но и у всех остальных коров.

Не прошло и года, как показали свое умение овощеводы, вырастив обильный урожай ранней зелени, огурцов, помидоров и других овощей. Вслед за ними отличились бахчеводы. После выполнения государственных поставок колхоз начал доставлять свою доброкачественную продукцию торгующим организациям и массовому потребителю. Доходы стали неуклонно расти, и это дало возможность не только развивать другие отрасли хозяйства, но и вводить некоторые новшества, как, например, выращивание шампиньонов. Уже заблаговременно стали поступать заявки на эту деликатесную продукцию от многочисленных санаториев, пансионатов, ресторанов.

Об успехах андреевского колхоза имени Жданова заговорили на заседаниях, совещаниях, начали писать в газетах. Некоторые хозяйственники не без зависти говорили между собой:

— Да, Хавкин высоко поднимается, он знает, чем козырнуть… Головастый мужик…

Проезжая из города домой мимо указателя на Андреевку, Мегудин вспомнил, что давно обещал Хавкину заехать к ним посмотреть хозяйство, но по разным обстоятельствам откладывал.

К нему в колхоз «Дружба народов» часто наведывались Хавкин, председатель другого прославленного колхоза, двадцатипятитысячник, отставной капитан Валентин Иванович Черфас и многие другие председатели ныне передовых колхозов области. Они изучали их опыт ведения хозяйства, часто советовались с Мегудиным, как лучше наладить дела у себя. Время от времени ему приходилось бывать и у них.

Сегодня наконец Мегудин решил свернуть в Андреевку.

Эта деревня ему запомнилась еще с юности, когда они с отцом ходили по окрестным селам покупать лошадей для только что созданного переселенческого коллектива.

Андреевка в ту пору была запущенной, убогой деревенькой с приземистыми, обшарпанными, покосившимися мазанками, с маленькими окошками, без деревьев, кустов и всякой другой зелени в палисадниках.

Теперь уже и следа не осталось от той деревни. С обеих сторон вымощенной улицы с асфальтированными тротуарами тянутся выбеленные хатенки, окаймленные книзу черной полосой, с красивыми наличниками. В просторных, уютных дворах чисто, от дома к надворным постройкам проложены дорожки. В каждом дворе привольно гуляют куры, утки, индейки. Откуда-то доносится горластый крик петуха. А с одного двора вышли гуси и цепочкой, важно, неторопливым шагом пошли к ручейку или водоему.

«Это, наверное, новоселы привезли с собой гусей, — подумал Мегудин. — Они неплохо прижились здесь, в нашей безводной степи, и даже находят водоем, где можно окунуться и поплавать. А какие палисадники с большими деревьями вишен, черешен, абрикосов, которые уже набирают цвет. Да, хорошо устроились новоселы, по-хозяйски».

В центре обстраивающейся Андреевки он увидел большое здание с колоннами, утопающее в зелени, — это, наверное, Дом культуры, а немного дальше показался дом с флагом на крыше — правление колхоза.

Как только Мегудин подъехал к конторе, оттуда вышла черноглазая молодая женщина Ольга Чернюк, заведующая фермой.

— Председатель на месте? — обратился к ней Мегудин.

— Нет, недавно куда-то уехал… — смущенно ответила Ольга Чернюк. Она однажды видела Мегудина, когда Хавкин возил их на экскурсию в колхоз «Дружба народов», и узнала его. — Заходите, пожалуйста, в правление, заместитель председателя, товарищ Зигуля, точно скажет, где он и когда приедет.

— Ну хорошо, зайду ненадолго, — согласился Мегудин и направился в контору.

Пока Чернюк собиралась представить гостя, Зигуля, узнав его, стремительно выскочил из-за стола, поприветствовал и почтительно сказал:

— Рады, очень рады видеть вас… Давненько вас ждем…

— Я давно обещал Хавкину заехать, но никак не мог к вам выбраться… А где же председатель?

— Он уехал с агрономом проверить работу бригад в садах и виноградниках.

— Если можете, давайте съездим туда, а по дороге поговорим, — предложил Мегудин.

Он сел в машину. Мегудин стал расспрашивать его, откуда он, как попал в колхоз, где работал раньше.

— Значит, вы однополчанин Хавкина?

— Так точно. Мы с ним в одной части служили. Участвовали вместе в Феодосийском десанте, недалеко отсюда, на станции Владиславовка, его тяжело ранило, потом и в меня угодила пуля, и я попал в госпиталь. Так мы потеряли друг друга. Только после долгих поисков я его нашел. Вот он нас и перетянул сюда…

— В нашем колхозе тоже есть участник Феодосийского десанта, Мириминский. Не знаете такого?

— Нет, не помню… Десант был большой, во многих местах высаживались… Может, Хавкин помнит его?

— Спрошу. А сколько семей из ваших колхозов переехало сюда? — спросил Мегудин, переменив тему разговора.

— Сто семьдесят семей.

— Много… Ну, как вы освоились?

— Вначале трудновато было, а сейчас уже привыкли… Многие здесь переженились… Растут дети, которые родились уже в Андреевке.

Машина остановилась у колхозного сада. Мегудин осмотрел стройные ряды черешен, вишен, абрикосов, персиков. У массива карликовых яблонь он увидел главного агронома Шраменко и энтомолога Парашину, проверяющих, не заражены ли деревья вредителями и болезнями. Поздоровавшись с Мегудиным, они ответили на его вопросы, рассказали о свойствах новых сортов яблонь крымской селекции: «Аврора», «Таврия» и «Салгир», которых нет в «Дружбе народов». Мегудин записал в своем блокноте: «Посоветоваться с агрономом Блоштейном насчет этих сортов».

Пройдя немного по полю, Мегудин около виноградника встретил Хавкина с агрономом Бегельманом.

— Илья Абрамович! Наконец-то! — увидев гостя, обрадованно воскликнул Хавкин.

— Проездом завернул ненадолго…

— Ты хоть посмотри наше хозяйство. У нас есть что посмотреть!

— Кое-что я уже видел. Хорошо работаете, ничего не скажешь. А Андреевку надо бы переименовать в Новоандреевку.

— Многие ее так и называют, — отозвался Хавкин. — Я вижу, что с моим заместителем ты уже познакомился. Мировой парень! Мы с ним на фронте кровь проливали, а сейчас вместе строим… Он показал тебе наше село? Не правда ли, что это почти город?.. Какие дома построены, какой Дворец культуры строим!.. А школа, детский сад, ясли!.. И административный центр у нас какой, а ванно-душевой павильон, можно сказать, как на больших курортах. Мы искали подпочвенные воды для полива, а нашли источник минеральной воды, которая полезна как для питья, так и для купанья. Одним словом, лечебная. Мы построили павильон, чтобы наши колхозники могли принимать ванны или душ, а также все, кто только захочет. Сейчас у нас настоящее паломничество, приезжают со всей области…

— Везет тебе… Ты доходы даже из-под земли выкачиваешь.

— Доход невелик… Это все для людей… А немалый доход мы получаем от нашего хозяйства, а впредь надеемся получать еще больше.

Осмотрев виноградник, Мегудин заметил:

— Сады и виноградники у вас обработаны хорошо, но как они у вас будут расти? На что вы надеетесь? Как вы будете их орошать? Просто чудом они у вас растут, ведь воды Каховского канала к вам не доходят, да и скважин у вас нет…

— Вовсе не чудом, — возразил Хавкин, — мы соорудили водоемы, которые стоили нам немалых денег и труда.

— И чем же их заполняете?

— Нашлось чем… Кто ищет, тот находит…

— И все же? — полюбопытствовал Мегудин.

— Мимо нас протекает речушка…

— Речушка? — удивился Мегудин. — Сколько здесь живу, никогда не знал, что в засушливой, безводной крымской степи течет хоть одна речушка.

— Да это даже не речка, а скорее ручеек, который и кошка перепрыгнет. А в знойные дни она и вовсе высыхает. Исток берет где-то в горах, а по пути вбирает в себя использованные воды города. Ее называют Салгир, что обозначает горная речка. Еще с незапамятных времен она несла свои воды среди засушливых степных просторов, но никому и в голову не приходило, что она может хоть чуть-чуть утолить жажду пересохшей земли, напоить влагой все, что растет на ней.

— Неужели такая речка в состоянии оросить ваши сады и виноградники? Они же вот-вот начнут плодоносить, а без влаги какой может быть урожай?..

— Все это мы знали, поэтому усиленно искали выход из положения. Вот мы и задумали использовать речку, начали копать водоемы. Нам было очень трудно, просто из сил выбивались, но овощи спасли и частично зерновые, а также немного поддержали сады и виноградники. Все это мы делали неуверенно, по интуиции, примитивно. Потому и обратились в проектную организацию, чтобы помогли нам приспособить речку для орошения. Они гарантию нам не дали, но мы все же рискнули, вложив в это дело миллион. Другого выхода у нас не было…

— Риск — благородное дело, — отозвался Мегудин. — Настоящие дела требуют смелости, решительности, уверенности… Надеюсь, что будут хорошие результаты и все окупится во сто крат.

Осмотрев водоемы, Мегудин вернулся на виноградник. Агроном Бегельман показал ему новый сорт винограда молдавской селекции, который не нуждается в прививках против болезни филлоксеры.

— Как называется этот сорт? — спросил Мегудин. — Кажется, о нем мне говорили и Фалькович, и Мириминский… Но не молдавской селекции, а крымской. Надо будет уточнить…

Парторг Ромарчук, который следовал за Мегудиным, боялся, что тот уедет, не посмотрев их ферму, и, улучив момент, сказал:

— А самая большая наша гордость — это молочная ферма. Обязательно посмотрите ее.

— Да, я уже слышал и читал о ней, — отозвался Мегудин.

— Давайте подъедем туда, — предложил Хавкин.

Он знал, что Мегудина, у которого в колхозе шестнадцать тысяч голов скота, ничем не удивишь, но все же ему было интересно знать его мнение об их ферме.

…В чистой, благоустроенной ферме Мегудин увидел упитанных, хорошо ухоженных коров красностепной породы. Хавкин заметил, что гость обратил внимание на условия, созданные для ухода за скотом, осмотрел оборудование: автопоилки, механизмы подачи корма, чистку, подпольное навозохранилище. Немного отвлекшись, Мегудин посмотрел на черноглазую женщину в белом халате, которая стояла возле него, и вспомнил, что это она встретила его возле правления.

— Это наша заведующая фермой Ольга Трофимовна Чернюк, — представил ее Хавкин.

— Очень приятно… Мы уже знакомы… Я вижу, что у вас все процессы механизированы.

— Да, почти все, — не без гордости ответила заведующая.

— Сколько человек обслуживает коровник?

— Один оператор — сто двадцать коров.

— А сколько средний удой?

— Четыре тысячи килограмм.

— Неплохо, совсем неплохо… Молодцы! А какие фермы еще у вас? — обращаясь к Хавкину, спросил Мегудин.

— Фермы для молодняка, свиней и кроликов, — ответил Хавкин.

— У кого вы позаимствовали беспривязное содержание коров и какой это дает эффект?

— В колхозе имени Ленина Тульской области, у Стародубцева. И стоимость молока по сравнению с обычной фермой у нас снизилась на тридцать процентов.

— О, это важный факт, очень важный… Все мы стремимся к снижению стоимости продукции.

— Хотите посмотреть, как коровы по очереди подходят к аппаратам доения? — вмешалась в разговор Чернюк.

— Любопытно… Я, конечно, где-то видел это, — отозвался Мегудин. — Видимо, беспривязное содержание скота оправдалось. Тем более что оно и экономически выгодно.

Заметив, что Мегудин начал поглядывать на часы и заторопился, Хавкин предложил:

— Конечно, все наше хозяйство за один раз не успеешь посмотреть, но мне все же хотелось бы, чтобы ты познакомился с нашей шампиньонницей и бройлерной фабрикой.

— Больше не могу задерживаться… Спешу… Шампиньонница — дело новое и меня интересует, как вы его освоили и что оно дает… Но это уж в другой раз. Специально приеду, тогда все и посмотрю. А откуда подходящие кадры нашли? Родина шампиньонов, кажется, Голландия, и что, ваши люди ездили туда учиться?

— Товарищ, который руководит этим делом, все может рассказать… Мы его посылали в подмосковный совхоз, он там поработал, пока не освоил. А сотрудник из совхоза, кажется, ездил за границу.

— Ну хорошо… Обязательно еще к вам приеду, — попрощавшись, сказал Мегудин.

Трудно было поверить, чтобы маленькая речушка Салгир в состоянии была наполнить водой накопители, построенные по проекту мелиоративной организации, и напоить необозримые поля, плантации садов и виноградников.

Теплые струи поливальных машин насыщали влагой первые всходы на полях и набухшие почки на деревьях и лозах винограда. От живительного тепла весеннего солнца всходы зерновых окрепли и пошли в рост. Деревья в садах и виноградные лозы покрылись ярко-зелеными листьями, утопавшими в пышно-белом цветении вишен, черешен, персиков, абрикосов. Не успели они отцвести, как дружно зацвели яблони, груши, виноград… Предвещали обильный урожай фруктов и винограда.

Как только поля с ранними зерновыми заколосились, в колхозе начали усиленно готовиться к уборке, подготавливать технику и закрома. Много рабочих рук было занято в садах и виноградниках. Правлению колхоза пришлось перебросить на уборку зерновых людей из животноводческих и других бригад, но все равно в сроки не укладывались.

Секретарь райкома Гаврилов встревоженно позвонил Хавкину:

— Вам, передовому колхозу, просто не пристало плестись в хвосте…

— Примем все меры и наверстаем упущенное, — пообещал Хавкин.

Не успели закончить уборку ранних зерновых, как начали поспевать черешня, вишня, абрикосы и летние сорта яблок. Вскоре предстояла уборка овощей, баштана и кукурузы. Поспевали и озимые хлеба.

Урожай ранних фруктов требовал срочной уборки и отправки торгующим организациям к массовому потребителю. Сколько смогли убрали и реализовали. Перерабатывающие производства были перегружены, а отдавать скотине доброкачественные фрукты было жаль.

Тяжело было смотреть, как осыпаются с деревьев яблоки и гниют абрикосы. Поэтому правление решило всех мобилизовать на уборку урожая и его реализацию.

Начали поспевать более поздние фрукты, а виноград поразила серая гниль, и было необходимо его срочно убрать и переработать на вино. Требовалось принимать неотложные меры.

В этот критический момент Хавкин вспомнил слова Мегудина: «Когда сажают сад или виноградник, нужно думать о том, как сохранить урожай». Все силы и средства были израсходованы на уборку урожая, а сейчас необходимо его спасти.

Не теряя времени, Хавкин помчался в колхоз «Дружба народов» к Мегудину, может, тот подскажет, что делать.

Взволнованный, еле переведя дыхание, Хавкин вбежал в кабинет Мегудина и, прежде чем его успели о чем-то спросить, выпалил:

— Беда!..

— Какая беда?.. Что случилось?

— У нас такой урожай, горим…

— Разве это беда? Радоваться надо!

— Горим! — взволнованно воскликнул Хавкин. — Понимаешь, яблоки сыплются градом и портятся, виноград заражен серой гнилью… С ума можно сойти, видя, как пропадает добро…

— Да, действительно большой грех допустить, чтобы пропадало добро. Я понимаю тебя и сочувствую… Когда-то и у нас такое бывало…

— Райком требует выполнения плана… А нам нужно в первую очередь спасти урожай фруктов. Овощи и кукуруза могут еще постоять на корню. Посоветуй, что делать?

— Нужна емкость, прессы, холодильники…

— А денег у нас нет, все ушло на мелиорацию… Оформлять кредиты долго…

— Да, положение серьезное, — посочувствовал Мегудин.

— Выручай… Помоги… Сколько вложено труда и средств! Надо во что бы то ни стало спасти урожай…

Мегудин снял трубку, позвонил по телефону и попросил главного бухгалтера Фурмана зайти к нему в кабинет.

Через несколько минут Хавкин увидел коренастого, невысокого человека в очках.

— Иона Моисеевич, можем ли мы выручить колхоз имени Жданова?

— А что требуется?

— Выдать взаимообразно миллион рублей.

— Если будет решение правления — выдадим.

— Уверен, что правление согласится… Ведь у нас на счету около ста миллионов и мы можем помочь этому хозяйству, чтобы добро не пропадало. Когда-то нас тоже выручали… Как только будет решение, тут же переведите деньги на их счет. Только оформите как положено…

— Спасибо, спасибо… Вот это помощь по большому счету… Еще раз большое спасибо! — воскликнул обрадованный Хавкин.

— Только не теряйте времени даром, поезжайте с моим письмом и купите пресс, — посоветовал Мегудин. — А где достать емкость, я вам тоже подскажу… Немедленно начните переработку винограда. Когда-то и мы под открытым небом перерабатывали фрукты. Ведь во время войны даже танки и орудия выпускали под открытым небом. Когда нужда заставит, делают даже то, что невозможно.

Словно на крыльях помчался Хавкин домой доложить правлению эту радостную весть. Теперь уже вовремя и без потерь соберут они урожай и с честью выполнят план.

5

Прошло много лет с тех пор, как Иосик Кимблак со своей матерью уехали из России, но отчий дом, где они родились и выросли, забыть не могли.

Первое время мать Иоськи часто писала в Гомель родным, близким и просто соседям. Из их ответов она знала, что жизнь в России налаживается и с каждым днем становится все лучше и лучше.

— Видишь, Иоська, может быть, нам и не следовало ехать в такую даль, — говорила она сыну. — Все-таки там был наш дом. Мы переждали бы трудное время, а потом зажили бы как все. А здесь я счастья не жду. Из последних сил приходится трудиться, чтобы заработать на кусок хлеба. И ты, когда вырастешь, тоже должен будешь гнуть спину на богачей.

Однажды, когда мать посылала письмо Аврааму и Зельде, Иоська попросил ее подождать немного. Сел за стол, взял листок бумаги и ручку и стал писать письмо Илюсику. Иоська просил его сообщить, как он живет и ходит ли еще в школу.

Ответ из России ждали с большим нетерпением. И вот наконец он пришел. Зельда сообщала, что все они здоровы, что поезда в Гомель приходят теперь строго по расписанию, но в извозчиках уже никто не нуждается, так как появились автобусы и машины, а дрожки, которые они купили в долг, стоят без дела. Но все это ничего, так как им дают землю в Крыму и они скоро туда переедут. Хорошие вести обрадовали Иоську и его мать. Когда Этя читала письмо, она даже прослезилась, подумав, что Моисею не суждено было дожить до таких радостных дней.

— Если бы твой отец был жив, он, наверное, тоже поехал бы в Крым, — сказала она Иоське. — Мы бы получили там землю и зажили бы на славу.

Но огорчать Иоську ей не хотелось, и она продолжала:

— Быть может, господь еще смилостивится над нами и наша жизнь как-то наладится. И что мы без отца смогли бы сделать там на земле?

— Мы работали бы в коллективе, который должен там организоваться, — отозвался Иоська. — Люди бы нам помогли. Мы бы с Илюсиком ездили на лошадях, вместе пахали, сеяли, и нам было бы хорошо.

Этя снова отправила большое письмо Аврааму и Зельде. Она пожелала им благополучного переезда на новое место, зажить там богатой жизнью и радоваться счастью своих детей. От имени своего Иоськи просила передать Илюсику, чтобы он написал, как он живет, что Иося завидует тем, кто будет работать на земле, пахать, сеять.

Прошли месяцы, а ответа не было. Она писала другим знакомым, но ни от кого не было ни слова.

Этя ходила заплаканная. Голова была забита тем, как заработать на хлеб, как вывести Иоську в люди. Сидеть у брата на даровых харчах она не хотела. Ей просто не пристало быть прислугой у золовки.

После больших мытарств ей удалось с помощью брата Майкла устроиться на обувную фабрику. Туда поступил учеником и ее Иоська, который через некоторое время стал самостоятельно зарабатывать деньги.

Однажды рабочие забастовали. Этя и Иоселе тоже не вышли на работу.

Когда руководитель забастовки выступил с пламенной речью против эксплуататоров, Иоська вместе со всеми рабочими скандировал:

— Долой эксплуататоров и грабителей!

Узнав, что мальчик, которого он взял на работу, из России, хозяин прогнал его вместе с матерью с фабрики.

Многие недели и месяцы они были безработными, жили в большой нужде, пока старший брат Эти не забрал их к себе на сельскохозяйственную ферму, которая находилась недалеко от Лос-Анджелеса.

Брат Майкл был уже немолод, к тому же еще и болел. Два человека, которых он держал, едва-едва справлялись с работой на ферме. Особенно трудно приходилось больному хозяину и его жене летом. Нужно было смотреть за коровами, за птицей, отвозить молоко, яйца и овощи в город на рынок. Нанять еще человека он из-за чрезмерной скупости не хотел. Более того, как только Иоська с матерью приехали к нему, он сразу уволил одного рабочего. Много работы на ферме легло на плечи Иоськи и его матери. Внезапно умерла хозяйка. Эте стало еще труднее. Все заботы по дому падали на нее. Она из кожи лезла, чтобы поддержать порядок в доме. Иоська тоже выполнял все, что требовалось от него, работал с рассвета до поздней ночи, а дядя все подгонял и подгонял его, чтоб, не дай бог, убытка в хозяйстве не было.

Всеобщий кризис в стране докатился и до фермы. Все, что Иоська с дядей вывозили на рынок, приходилось продавать за бесценок. Майкл видел, что все идет прахом. Он хотел порезать скот, но цены на мясо так снизились, что пришлось выбросить его собакам. Отказались и от рабочего. Иоське с матерью стало еще труднее.

— Уж лучше бы подохли коровы и куры, а то они ходят себе беззаботно, а я должен их даром кормить, — жаловался Майкл.

Беды, которые принес кризис, еще больше обострили его болезнь, и он скончался. Завещание он не оставил.

Детей у него не было, и Иоська с матерью стали законными хозяевами фермы. Но вскоре появилась племянница с документами на руках, подтверждающими, что она подлинная наследница всего хозяйства. Во избежание судебных хлопот Этя решила женить своего сына на племяннице.

— Ничего, что эта девушка в годах, у нее, наверное, большое приданое, которое можно будет вложить в хозяйство, и ты станешь полным хозяином фермы, — уговаривала она сына.

Иоська прислушался к словам матери, тем более что девушка ему пришлась по душе. Вскоре они поженились. Жена называла его по-американски — Джозеф, но мать, ее родные и знакомые по-прежнему называли парня Иосиф.

Жена Иосифа оказалась хорошей хозяйкой. Приданое она вложила в ферму и вместе с мужем перестроила хозяйство: купили машины новых марок, механизировали все трудоемкие работы, приобрели много минеральных удобрений. Дела на ферме пошли в гору, она начала приносить немалый доход молодым хозяевам.

Прошло время, жена Иосифа родила двух сыновей. Иосиф прослыл богатым фермером, начал сбывать свою продукцию не в розницу, а через агентов и перекупщиков. Но как раз тогда, когда, накопив солидный капитал, он начал мечтать о расширении фермы и еще больших доходах, началась война. Иосифа забрали в армию.

Вернулся он домой после тяжелого ранения. Подлечившись, с новыми силами принялся хозяйничать на ферме. Постоянная борьба в погоне за прибылью и страх, как бы его как маленькую рыбешку не проглотила крупная акула, притупили его тоску по родине, по старым друзьям. Он и думать о них перестал.

Однажды ему в руки попала газета, где была напечатана статья «Судьба сына извозчика». Сын бывшего извозчика Илья Мегудин за большие заслуги получил высокое звание Героя Социалистического Труда и избран депутатом в советский парламент Украинской Социалистической Республики.

Прочитав эти строки, Иосиф был поражен.

— Неужели это Илюсик?! — воскликнул он. — Мама… Мама, послушай, что пишут!

— Что ты там такое вычитал? — выбежав из соседней комнаты, спросила Этя.

— Неужели это он? Не может быть, чтобы это было придумано… Подумать только, Илюсик, Илья Мегудин… Погоди, может, там сказано, откуда он…

— О ком там пишут, что ты так взволнован? — подбежала к нему жена.

— Ты его не знаешь… Это товарищ детства.

Иосиф подошел к матери, начал ей кричать в ухо:

— Илюсика, сына извозчика Авраама из Гомеля, помнишь?

— Какой Илюсик? Какой Авраам? — не могла та понять.

— Из Гомеля, помнишь… Ты уже забыла? Послушай, что здесь пишут. Он в России стал героем, а если по-нашему — конгрессменом. Ты только подумай, какие дела он там творит.

— Откуда ты знаешь, что это именно он? Прошла такая страшная война. Кто знает, живы ли они остались. А если даже так, то это неудивительно, он и тогда был умным мальчиком.

— Но как узнать, он ли это? Разве написать… Но куда писать?

— Я бы тоже хотела знать это. Надо поехать в Лос-Анджелес, там можно будет у кого-нибудь спросить, — предложила Этя.

— Да, да, ты права. Я завтра же поеду туда. У меня там все равно дела.

6

Иосиф не переставал думать, как бы поехать в Советский Союз, посмотреть на родные места и убедиться, тот ли это Илья Мегудин, о котором писали в газете, товарищ детства. Но разные обстоятельства помешали осуществлению его мечты. Он уже было договорился с женой, что она пригласит своего родича, который поможет в хозяйстве, но тут заболел старший сын, затем слегла и больше уже не встала мать. И потому прошло много времени, пока он наконец собрался в дорогу.

Россия! Он оставил ее, когда еще не отгремела гражданская война. Тогда она была в руинах, голодная. В детской памяти сохранились бедные закоулки Гомеля, где он родился и вырос, где бегал со своим товарищем Илюсиком.

Приехав в родной город, Иосиф не узнал ни вокзала, ни площади, где они с отцом часами под дождем и снегом, в метель и морозы стояли в ожидании пассажира, чтобы заработать на кусок хлеба, ни улиц, по которым на фаэтоне проезжали. Ни следа не осталось от кладбища, где похоронен отец.

От старого дяди, пригласившего его в гости, он узнал, что Илья Мегудин, о котором писали в газете, и есть сын Авраама, что он работает в Крыму, в колхозе, прославился по всей стране.

Иосиф недолго пробыл в Гомеле, ему не терпелось скорее поехать в Симферополь, разыскать колхоз, в котором работает Мегудин.

В Симферополе, устроившись в гостинице, он решил прогуляться, осмотреть город. Заодно ему хотелось узнать, как добраться к Мегудину. Недалеко от гостиницы он увидел двух людей, которые говорили, как ему казалось, по-еврейски.

— Извините, вы, может, здешние? — обратился он к ним. — Я бы хотел…

— Вас? Вас?[15] — делая вид, что не понимает, переспросил Пауль. — Мы немцы.

— Извините… — Иосиф попытался построить еврейские слова так, чтобы они звучали по-немецки.

— О чем вы говорите?.. Не понимаю, — высокомерно взглянул на него немец.

Иосиф походил по городу, с любопытством осматривая улицы и площади, останавливался и читал вывески. У прохожего спросил, как добраться до колхоза «Дружба народов». Тот сразу ответил:

— На рынке узнаете… Они туда продукты привозят.

В гостинице, куда Иосиф вернулся, чтобы пообедать в ресторане и потом пойти на рынок, он снова увидел немцев. Один из них спросил у него:

— Иностранец?

— Да, — ответил Иосиф.

«Лишь бы не местный», — обрадовался Пауль.

— Турист? — спросил он.

— Турист… Из Америки.

— Мы тоже туристы, — сказал Пауль.

— Я уроженец России, — пояснил Иосиф, — ищу товарища, фройнда.

— Ах, зо фройнд… Где он? Здесь?

— Да, в колхозе… Это знаменитый человек.

— Ах, зо…

После обеда Иосиф пошел на рынок. Пока он туда добрался, уже никого не застал. Вернулся в гостиницу, где туристы взволнованно делились впечатлениями от экскурсии.

— Завтра утром мы едем в образцовое хозяйство, — объявил гид.

«Может, это туда?» — подумал Иосиф.

— Извините, в какое хозяйство вы едете завтра? — спросил он гида.

— В колхоз «Дружба народов».

— Можно мне с вами поехать?

— Кто вы?

— Турист из Америки… Родился в России. Руководитель этого колхоза — мой друг детства. Хочу его увидеть.

— Зайдите в «Интурист», если они вам разрешат, то пожалуйста.

Иосиф получил разрешение включить его в число экскурсантов, показал его гиду и занял место в автобусе.

Сосед, что сидел рядом с ним, смотрел в окно, но когда автобус тронулся и гид объявил: «Дамы и господа, мы едем в одно из самых образцовых хозяйств степного Крыма…» — он повернул голову, и Иосиф узнал немца, с которым он познакомился в гостинице. Иосиф поздоровался с ним, но тот молча смотрел на него.

— Вы собственными глазами увидите, что создали советские люди в безводной степи, — продолжал гид. — Села, мимо которых мы будем проезжать, возникли на руинах и развалинах, которые фашисты оставили после своей временной оккупации.

Ничто не напоминало Паулю о местах, где был его дом, но он чувствовал, что едет именно туда. Степь изменилась. И следа не осталось от курая, полыни, осота и других сорных трав, которые когда-то росли здесь. Все кругом зеленело и цвело. Трудно было глаза оторвать от этой волшебной красоты.

Гид рассказал, как возник колхоз «Дружба народов», напомнил, что это хозяйство находится на тех землях, где когда-то хозяйничал помещик Люстих. Теперь уже Пауль окончательно убедился, что он едет к своему прежнему месту жительства.

В окно автобуса он видел виноградники, фруктовые деревья, зерновые массивы, подсолнухи, кукурузу и окутанные белой дымкой села и хутора, но их названия не были ему знакомы.

«Где Ной-Берлин? — думал он. — Гид не упомянул этот поселок».

Гид велел шоферу повернуть налево. Когда машина остановилась, туристы вышли из автобуса, и гид, показав на балку, сказал:

— Здесь была могила для сотен и сотен стариков, женщин и детей, которых фашисты живыми закопали в землю.

Эти слова точно обухом по голове ударили Пауля. Туристы стояли окаменев.

— Вот изверги! — воскликнул Иосиф. — Вот звери!

Туристы постояли возле балки, потом гид торжественно сказал:

— Сейчас вы увидите, какие чудеса сотворили хлеборобы колхоза, куда мы едем. Председателем колхоза является Герой Социалистического Труда Илья Абрамович Мегудин.

«Значит, он жив…» — вздрогнув, подумал Пауль.

Туристы вошли в автобус, и гид объявил:

— Мы подъезжаем к Петровке. Здесь находятся правление и центральная усадьба колхоза.

Петровку Пауль помнил с детства. Отец ходил туда в страдную пору нанимать батраков. Нередко брал с собой и Пауля. Позже, когда работал в МТС, Пауль почти каждый день ходил сюда на гулянье.

Едва автобус остановился в переулке, что вел к центральной улице, как Пауль выскочил из машины и начал оглядываться.

«Неужели это Петровка?» Он увидел красивые дома с каменными и деревянными оградами, с садиками. Не хотел верить, что это та самая Петровка, которую он когда-то знал.

— Мы находимся с вами в одном из восьми отделений колхоза, — разъяснил гид. — Поселок называется Старая Петровка, а за околицей начинается Новая Петровка. Там строится город в полном смысле слова, с многоэтажными домами, с благоустроенными квартирами, с улицами, площадями, дворцами. О городе мы будем говорить, когда подъедем туда. Даже эта Петровка, где мы находимся, уже не село в обычном понимании этого слова. Здесь имеются промышленные предприятия, которые перерабатывают колхозную продукцию, винный завод, консервный и маслозавод, холодильные камеры, куда закладываются свежие, только что снятые с дерева фрукты и сохраняются до глубокой зимы, а то и до весны. Эти холодильники вмещают свыше семи с половиной тысяч тонн фруктов.

Гид вынул блокнот, который был заполнен сведениями, фактами и цифрами. Пробегая глазами страницы, он выбрал то, что особенно важно было рассказать туристам.

— Триста двадцать первоклассных тракторов обрабатывают колхозные поля, — продолжал гид.

— Триста двадцать тракторов в одном колхозе? — переспросил кто-то.

— Да, триста двадцать, — повторил гид, — много комбайнов, дождевальных машин для орошения полей, садов, виноградников. От станции Урожайная отходят во все концы страны десятки эшелонов с фруктами, овощами, консервами, винами. Как видите, это уже не колхоз в прямом смысле слова, а агропромышленный комплекс. Хозяйство ведется на высшем уровне нашей современной науки. Практические дела колхоза обогащают науку, а наука им помогает. Колхоз не останавливается на достигнутых успехах. В последнее время здесь построили большую бройлерную фабрику. Подробно об этом хозяйстве и его развитии вам расскажут руководители колхоза и отделений.

Иосиф стоял как зачарованный. В статье, которую он читал в Америке, и сотой доли не было того, что он узнал здесь. Он пытался все записывать, но не успевал за гидом.

Как бы угадав его мысли, гид сказал:

— Чтобы здесь все осмотреть, не часы нужны, а дни. Чтобы яснее представить себе наши достижения, мы с вами посмотрим избушку, оставленную в Петровке как память прошлого. Тридцать две хатки, свинарник с полутора десятками свиней, хлев с несколькими тощими коровами — вот из чего состояло когда-то хозяйство здешнего маленького колхоза.

7

Пока туристы были заняты осмотром садов, виноградников и производств колхоза, Пауль решил незаметно отойти и хоть издали взглянуть на прежний свой дом. Если кто-то вдруг заметит его исчезновение, скажет, что он заблудился. Улучив подходящий момент, когда туристы увлеченно беседовали с гидом, он повернул в сторону железнодорожной станции, но передумал: его отсутствие может вызвать подозрение. Надо как можно скорее убраться отсюда, не глядеть на эту землю, в которую он закопал столько невинных людей заживо.

Осмотрев сады и виноградники, туристы подъехали к холодильникам. И вдруг Пауль услышал голос:

— Пауль Бютнер!..

«Кто меня позвал? — с испугом подумал он. — Никто из туристов не знает моего настоящего имени. Видно, показалось». Через несколько минут он опять услышал:

— Пауль Бютнер!..

Сделав вид, что зовут не его, Бютнер вместе со всеми вошел в здание холодильников. Он стоял растерянный и не понимал, о чем говорят. В ушах все еще звучал голос, окликнувший его. Кто тут знает, что его зовут Пауль? Ведь он давно уже Герд Мюллер. Он и сам забыл свое настоящее имя. Даже жена не знает, что когда-то его звали иначе. А борода и длинные волосы совершенно изменили его облик. По всем документам он уже давно Герд Мюллер. Выходя из помещения, он постарался смешаться с туристами, но возле дверей его уже поджидал Еремчук:

— Пауль Бютнер!

Пауль не отзывался, будто обращались не к нему. Протолкнувшись поближе и вглядываясь в его лицо, чтобы убедиться, не ошибается ли, Еремчук снова окликнул:

— Пауль Бютнер?

Пауль узнал Еремчука. Избегая встречаться с его взглядом, он притворился непонимающим:

— Вас? Вас?

В эту минуту подошла машина. Когда Мегудин вышел из нее, Пауль сразу его узнал. Ноги его подкосились от страха, он сорвался с места и, прежде чем Мегудин успел оглянуться, смешавшись с туристами, юркнул в автобус.

— Это туристы из ФРГ? — спросил Мегудин гида.

— Да, я хотел бы, чтобы вы побеседовали с ними немного.

— Сейчас я занят. Подъезжайте к домику бригадиров, пусть туристы пока отдохнут, а я постараюсь скоро вернуться.

Мегудин направился к холодильникам. У входа Еремчук задержал его:

— Среди туристов, кажется, Пауль Бютнер.

— Пауль Бютнер? Ты не ошибаешься?

— Это он, определенно он. Я его узнал…

— Неужели этот злодей посмел приехать сюда, на нашу землю? — удивился Мегудин. — Он, наверное, рассчитывал, что из нас в живых никого не осталось… Туристы поедут в домик бригадиров. Возьми машину и поезжай туда, хорошенько присмотрись и, если убедишься, что это он, заяви куда надо…

8

Автобус с туристами приближался к конечному пункту маршрута. Джозеф заволновался. Он был почти уверен, что Мегудин, на встречу с которым они едут, — друг его босоногого детства. Тот Илюсик, с которым он расстался много лет тому назад. И все же возникало сомнение: а вдруг не он?

Вдоль шоссе тянулись бесконечные плантации виноградников, чуть тронутые осенней желтизной. Наконец автобус замедлил ход и остановился у дома, обвитого изумрудно-зелеными вьюнами.

Первым из машины вышел Джозеф. За ним один за другим остальные туристы. Их сразу же пленила красота этого уголка: ровные ряды аккуратно подстриженных кустарников, чередовавшихся с откуда-то привезенными, хорошо прижившимися здесь спиреями, будилиями. За ними тянулись остролистые клены, миндаль, конские каштаны, крымские туи, шаровидные сафары и австралийские клены.

— Прехтик!.. Вундербар![16] — послышались возгласы туристов, которые устремились к красиво оформленным цветущим клумбам…

В эти минуты к дому подкатила легковая машина, из нее вышел невысокий коренастый человек. Прищурив глаза, он посмотрел на гостей и быстро вошел в дом. Гид повел туристов вслед за ним, пригласил занять места в зале.

По-немецки сказал:

— Дамы и господа! Разрешите от вашего имени выразить благодарность руководителю замечательного хозяйства за оказанное внимание и гостеприимство.

То же он повторил по-русски и после короткой паузы спросил:

— У кого есть вопросы к господину Мегудину?

Переглядываясь, туристы молчали, выжидая, кто первый осмелится что-то сказать или спросить. Наконец поднялся невысокий немец с широким скуластым лицом. Чуть наклонившись, опираясь на палку, он стоял и с трудом подбирал подходящие слова, которые ему запомнились со времен оккупации. Перемежая их немецкими словами, он сказал:

— Тут говорили, що… ну як це сказать, регн[17] дуже мало идет. Як же у вас так богато усе, и хлиба, и фрухтен, та все, все… Ферштейн?

— Ферштейн… Понял, — подтвердил Мегудин. — Все, что вы видели, мы нажили только своим трудом.

— Дурх арбайт, — повторил гид.

— Каждый хозяин старается хорошо работать, — сказал по-немецки белобрысый немец в очках. — Но не у всех так получается.

— Мало хорошо работать, надо с головой работать, — добавил Мегудин.

Среди туристов были бауэры и гроссбауэры, которые хорошо знали, что надо немало попотеть над землею, тогда она щедро вознаградит за все усилия. Но то, что рассказывал Мегудин, звучало для них легендой. Земля, испепеленная зноем, на которой никогда не росло ни единого деревца, на которой под палящим солнцем, не успев пойти в рост, выгорала весенняя травка, раскрыла веками таившиеся в ней богатства отважным людям.

— Долго рассказывать о том, как все было, — говорил Мегудин. — Каждая росинка, каждая капля влаги была нам дороже крупицы золота. И вот мы нашли драгоценный клад. Не алмазы и не жемчужины составляли этот клад, а вода. Просто вода. Лежала она очень глубоко, добраться до этих подземных глубин было трудно. Немало пришлось помучиться людям, пока не потекли первые струйки воды, которые начали оживлять извечно жаждущую землю. Недаром первую скважину, которую мы пробурили здесь в безводной степи, назвали «скважиной слез». Эта скважина помогла нам оросить лишь малый клочок земли. То было начало. Кругом еще бушевали суховеи, черные бури, по-разбойничьи пожиравшие влагу и без того пересохшей земли. И все же наши люди побороли стихию и создали все то, что вы видите.

Туристы засыпали председателя вопросами. Джозеф молча разглядывал Мегудина, пытаясь найти в его облике черты, сохранившиеся в его памяти с детских лет, и не находил.

После короткой встречи с туристами Мегудин сел в машину и куда-то уехал.

Джозеф не знал, что делать: возвращаться с туристами в Симферополь он не хотел, ему надо было встретиться с другом детства.

Заметив иностранца, который отстал от туристов, Колесниченко, сопровождавший их, спросил:

— Вы что, отстали от туристов?

— Я приехал сюда к мистеру Мегудину, он мой товарищ… Мы из Гомеля, много лет не виделись.

— Так вы хотите встретиться с ним?

— Да, да. Я приехал из Америки и хочу повидаться с ним.

— Он только что был тут, почему же вы не подошли к нему?

— Я не успел. Он быстро ушел.

— Да, он спешил.

— Как же повидаться с ним?

— Сегодня он вернется поздно вечером… Приходите завтра в правление. Только пораньше приходите. Председатель там долго не задерживается.

— Может, его сегодня подождать в правлении?

— Сегодня не стоит. Он приедет, и тут же начнется совещание.

— Так как же мне быть?

— Мы вас устроим в гостинице, отдохнете, а завтра утром приходите.

Утром Джозеф, придя в правление, Мегудина уже не застал.

— Что же делать? — расстроился он.

Пришел Колесниченко. Увидев Джозефа, поинтересовался:

— Встретились с председателем?

— Нет. Я пришел, но его уже не было.

— Я же вас предупреждал, что надо пораньше прийти. Я не успел сказать ему о вас, мне надо было уйти раньше, чем кончилось совещание.

— Я пришел рано. Как же мне теперь его повидать? — волнуясь, спросил Джозеф.

— Я еду сейчас в наши отделения. Может быть, встречу его где-нибудь, передам, что вы его ждете. А если хотите, поедемте со мной, — предложил Колесниченко. — Я покажу вам то, что вы, наверное, вчера не смогли увидеть.

— Благодарю вас, мистер. С удовольствием поеду с вами.

— Что вам понравилось в нашем хозяйстве? — спросил Колесниченко.

— Все, все понравилось. Хозяйство большое и богатое, — ответил Джозеф.

— А американские фермы вам пришлось видеть?

— Я сам фермер.

— Вот как. Тогда вы разбираетесь в хозяйстве. А что вас больше всего интересует?

— Все, что дает прибыль. У вас пренебрежительно относятся к бизнесу, но без него не может существовать ни одно хозяйство.

— Мы тоже так считаем. Ознакомьтесь с нашим хозяйством, и вы убедитесь, что нерентабельных отраслей у нас нет. А у вас какая ферма? Комплексная или специализированная?

— У меня молочная ферма.

— Значит, вас больше всего интересует животноводство?

— Почему? Я хочу поподробнее ознакомиться с вашим агроиндустриальным комплексом. Гид нам рассказал, что почти треть вашей земельной площади занимают сады и виноградники. Сколько это составляет?

— Три тысячи двести гектаров…

— О, много, много. Фантастика.

Джозеф интересовался, какие сорта растут в садах и виноградниках, каков урожай, как организован сбыт, какая себестоимость продукции и какие доходы приносят фрукты. Затем стал расспрашивать о зерновых культурах и под конец более подробно просил рассказать, как поставлена работа в животноводстве.

— Этот вопрос, мистер, как вы понимаете, меня особенно интересует. — Он вынул блокнот и стал записывать каждую цифру, которую называл Колесниченко.

— Наши фермы насчитывают десять тысяч высокопродуктивных породистых коров…

Джозеф, изумленно посмотрев на Колесниченко, переспросил:

— Десять тысяч? Высокопродуктивных? А что это значит? Такие, которые дают много молока?

— Да, которые дают большой надой.

— Фантастика… фантастика… А сколько же пастбищ надо иметь для ваших коров? — поинтересовался Джозеф.

— Пастбищ у нас нет… Мы их отменили.

— Почему отменили? — Джозеф был поражен. — Как это возможно?

— Использовать продуктивную землю для этой цели — экономически невыгодно, — разъяснил Колесниченко американцу.

— Как же можно без пастбищ? Как может жить скотина без витаминов? — не мог уяснить себе Джозеф.

— Мы им все даем… Все, что необходимо.

— И коровы не убавили молока?

— Наоборот — прибавили.

Сколько Колесниченко ни объяснял это Джозефу, у того не укладывалось в голове, и он в блокноте записал: «Выяснить, уточнить».

— Разве ваши фермеры не практикуют такое? — спросил Колесниченко.

— Не знаю. Может быть, в больших фермах и практикуют.

— А если какой-то умный фермер придумает что-то новое, он, наверное, скрывает… Конкуренция?..

— Да, да, — рассмеялся Джозеф. — Как же… Если продукция стоит дешевле, то и продаст дешевле, больше покупателей будет…

Джозеф оживился, начал шутить, рассказал американский анекдот о конкуренции и сам смеялся.

— А у вас? Разве вы не держите в секрете то, что вам невыгодно, чтобы другие знали? — спросил Джозеф.

— Наоборот, мы пропагандируем наши достижения, — отозвался Колесниченко.

— И на этом наживаете капитал… становитесь популярными, прославляя свою продукцию? — лукаво подмигнул Джозеф.

— Нам это, мистер, не нужно… Люди у нас учатся, а мы у них, а продукция наша и так хорошо идет…

— Ну, ну, так только говорится, — продолжал шутить американец. Переменив тон, он спросил: — А как вы все-таки заимели столько породистых коров?

— Когда мы начали строить ферму, у нас было всего восемь коров, и то дохлятина…

— Неужели только восемь? — не верилось Джозефу.

— Да, да, восемь, — подтвердил Колесниченко. — Тощие, измученные… Они заменяли лошадей, волов. На них пахали, бороновали, сеяли… А молока они давали, как говорят, кот наплакал… Постепенно мы этих коров заменили, приобрели еще… За счет прибылей в других отраслях нашего хозяйства мы увеличивали стадо. Сами выводили проверенные племенные породы. И так…

— Фантастика… Фантастика… — повторял Джозеф, в удивлении разводя руками.

«Недаром, — подумал он, — сюда ездит так много иностранных фермеров. Есть на что посмотреть и чему поучиться. И я тоже могу кое-что позаимствовать».

Подъехав к коровнику Новой Эстонии, Колесниченко с Джозефом зашли туда. Американец залюбовался темно-красными упитанными коровами — все как на подбор. Рабочие в комбинезонах специальными установками чистили стойла, мыли их и подавали корм коровам.

— Давно у вас все процессы механизированы? — поинтересовался Джозеф.

— Сначала мы приобрели автопоилки и доильные аппараты, освоили их, а теперь все процессы механизировали.

— Сколько человек обслуживает ферму?

— Трое.

— А раньше сколько обслуживало?

— Двадцать пять человек.

— А у меня на ферме кроме меня, моей жены и двух сыновей работают еще двое наемных… — сказал Джозеф.

Он увидел огромного быка, который мерно расхаживал по загону. Время от времени тот могучими копытами рыл землю, издавая дикий рев.

— У меня тоже был такой силач. Сам его выкормил. Теперь его купили на выставку. Сколько вашему лет?

— Шесть.

— Старик.

— Да, староват, скоро его заменим. Смена подрастает.

Колесниченко посмотрел на часы. Джозеф понял намек, но ему не терпелось выяснить еще ряд вопросов.

— Сейчас мы поедем на бройлерную фабрику. Возможно, там застанем председателя, — сказал Колесниченко.

— Бройлерная фабрика… О, мне очень хочется там побывать, — обрадовался Джозеф.

Проехав несколько километров, увидели вдалеке серебристо-белые пятна. Они то терялись в солнечной степной дали, то опять появлялись: это были цинковые домики, которые поблескивали на солнце, переливаясь всеми цветами радуги.

— Вот это и есть бройлерная фабрика. Разве гид вам вчера не показывал? — спросил Колесниченко.

— Рассказывал, но сюда не привозил. Сказал, что фабрику построили всего за тринадцать месяцев.

— Даже неполные тринадцать, — уточнил Колесниченко. — Смотрите, это же целый городок…

Подъехали к крайнему домику. Джозеф хотел было зайти внутрь, но Колесниченко объяснил:

— Туда никого не допускают, чтобы не внести инфекцию.

Пришлось смотреть через окошко. Сквозь него наблюдали за автоматической подачей корма, за работой поилок.

— Жизнь этих цыплят зависит от электроэнергии, — говорил Колесниченко. — Если остановятся моторы, они погибнут.

— А сколько действует электромоторов?

— Около четырех тысяч.

— Много… За сколько дней получаете продукцию?

— За шестьдесят три дня…

— Во что же вам обошлась эта фабрика? — заинтересовался Джозеф.

— Семнадцать миллионов рублей. За полтора года бройлерная фабрика себя окупила.

— Хороший бизнес… За год построить такую фабрику… Говорят, у нас много бройлерных фабрик, но я их не видел, — сказал Джозеф.

Возвращаясь обратно в Петровку, Колесниченко завернул на винный завод.

— Это «дедушка» нашей колхозной промышленности, — пояснил Колесниченко. — Старые прессы заменены новыми, более современными. Ими управляет один сменный рабочий. За сутки цех может переработать двести тонн винограда.

— А за сезон? — заинтересовался Джозеф.

— До семи тысяч тонн… Помимо винограда, который идет на переработку, мы отправляем сотни вагонов во все концы нашей страны.

— А урожай садов?

— Часть урожая продаем государству по существующим закупочным ценам, часть закладываем в холодильники и продаем их весной, когда уже почти нет фруктов.

Не задерживаясь на винном заводе, Колесниченко с гостем поехали в пятое отделение, а оттуда в правление.

Джозеф был настолько переполнен впечатлениями, что уже с трудом воспринимал все, что видел.

— Пообедайте, отдохните и приходите в правление, — предложил Колесниченко. — Председатель скоро появится.

…Когда Джозеф пришел в правление, Колесниченко опять куда-то спешил. Усадив Джозефа в приемной Мегудина, он предложил:

— До прихода председателя познакомьтесь с некоторыми материалами о нашем хозяйстве. Вы читаете по-русски?

— Давно не читал… Попробую.

Взяв со стола газету, он прочел: «Выезд Академии наук СССР в колхоз «Дружба народов».

Джозеф не сразу уловил смысл газетной заметки. Но когда до него дошло, что ученые изучают агротехнику и экономику колхоза, ставят здесь ценнейшие опыты, которые не только обогащают колхозное хозяйство, но открывают новое в науке, он с удивлением подумал: «Оказывается, и ученые помогают им в работе».

Отложив газету, Джозеф взял брошюру, которая лежала рядом. Его внимание привлекла статья главного экономиста колхоза Б. Юффы «Стратегия колхозной экономики». Он перелистал ее и положил обратно. Заметил маленькую в зеленой обложке книжечку, озаглавленную «Виза в СССР». Взял ее в руки.

Первые строчки показались ему малопонятными, но смысл их он все-таки уловил. В книжечке говорилось о том, как «кортеж автомобилей», которые сопровождали шведского премьер-министра Таге Эрландера в поездке по Крыму, остановился в колхозе «Дружба народов», и о беседе, которую премьер вел с председателем колхоза Мегудиным…

…Джозеф с трудом читал по-русски, но содержание книжечки так его увлекло, что он нехотя оторвался от чтения, когда с ним заговорила пожилая женщина — Евфросинья Акимовна Подмогильная.

Евфросинья Акимовна была дояркой, и не рядовой, а рекордсменкой. О ней писали в газетах, ее имя красовалось на красной доске, на собраниях во время торжеств она восседала в президиумах. К ее вескому слову прислушивались.

Когда колхоз приобрел доильные аппараты, Евфросинья Акимовна взбунтовалась:

— Испортите моих рекордисток! Сколько трудов стоило их раздоить, а теперь все пойдет насмарку.

Но в конце концов Евфросинья Акимовна смирилась. Пришлось место на ферме уступить собственной внучке Тане, которая окончила курсы по освоению доильных аппаратов.

Правление колхоза начислило Евфросинье Акимовне пенсию, и немалую: 105 рублей 87 копеек, ее с почетом проводили на заслуженный отдых. Но сидеть без дела Евфросинья Акимовна не могла, она стала работать уборщицей в правлении. Работа незавидная, но зато она в курсе всех колхозных дел и событий, общается с людьми, с которыми трудилась всю жизнь. А это для нее самое главное.

Свою новую работу Евфросинья Акимовна выполняла с душой и не видела ничего в этом зазорного.

Рано утром, до прихода работников правления, контора была чисто убрана. На первые телефонные звонки она отвечала степенно, по-хозяйски: «Правление слушает вас». Да и во всех делах колхоза была неплохо осведомлена. Сообщала, когда можно застать председателя, советовала, к кому обратиться по тому или иному вопросу.

Заметив, что Джозеф читает зеленую книжечку, Евфросинья Акимовна спросила его:

— Это вы про этого… забыла, как по-ихнему его величают, который со свитой приезжал к нам.

— Тут пишется, как шведский премьер-министр Таге Эрландер поехал искать земной рай и попал в колхоз «Дружба народов», — прочитал Джозеф.

— Помню, помню, когда он приезжал к нам, — начала рассказывать Евфросинья Акимовна. — Он со своей свитой долго осматривал наше хозяйство, беседовал с нашим председателем.

— Да, да, все тут описывается. Он интересовался, какой у вас урожай пшеницы. Сколько вы тогда снимали с гектара? Тут написано — двадцать четыре центнера. Таге Эрландер сказал: немало!

— А вы знаете, что ответил ему наш председатель?.. Я эту книжечку наизусть знаю. Он ответил: «Дайте мне осадков, сколько у вас выпадает, я вам дам урожай в два раза больше».

— Хорошо ответил, — согласился Джозеф.

— А вы знаете, что один из его свиты писал в их газете о наших винах? Он подсчитал, что нашего вина хватило бы для самого большого праздника всей Швеции. И когда нашему председателю прочитали это, он сказал: «Оказывается, мы можем веселить целые государства».

Джозеф улыбнулся:

— Хорошо ответил.

— Наш председатель за словом в карман не полезет… Мегудина называют — восемь раз председатель и десять раз директор.

— Что это значит? — спросил Джозеф.

— Вы видели наше хозяйство?

— Можно сказать, что видел.

— В отделениях вы у нас были?

— В некоторых был.

— Их у нас восемь… Каждое отделение — это большой колхоз, а он же руководит всеми отделениями… Вот вам и восемь раз председатель… В конторе у нас подсчитали, что только зерна мы даем больше любого зерносовхоза. Вот вам — раз директор. Фруктов и винограда мы даем больше любого садоводческого и виноградарного хозяйства. А скота у нас больше, чем у животноводческого совхоза. Вот вам четыре раза директор.

— А что это — совхоз? — перебил ее Джозеф.

— Ну как бы вам объяснить? Это как колхоз, но государственный, где управляет директор. Ну, и винный завод у нас есть, консервный, маслозавод, бройлерная фабрика, холодильники, техники сколько у нас… И всем он руководит! А снабжение и реализация? Вот видите, сколько у него дел! Наш председатель еще депутат Верхового Совета нашей республики да еще член Совета всех колхозов Советского Союза.

— А что это — депутат? Как у нас конгрессмен?

— Как у вас называется, я не знаю, но у нас это член правительства. Его избирает народ.

— А что такое Совет колхозов?

— У вас же колхозов, наверное, нет, а у нас это, как бы вам объяснить… Ну, это совет, который помогает и советует колхозам, как лучше работать.

— Вот как… Большой почет мистеру Мегудину.

— Почет большой, а хлопот-то сколько! Шутите, едут к нам со всех концов нашей страны, едут и из-за границы, и со всеми надо поговорить…

— Да, у мистера Мегудина много дел… Вот каким стал мой друг детства…

— Вы разве…

Видя недоумение Евфросиньи Акимовны, Джозеф объяснил:

— Мы росли вместе в Гомеле… Потом я с матерью переехал в Америку…

— Ах, вот оно что… А то, я вижу, сидите и ждете. Значит, хотите председателя видеть? Он должен вот-вот прийти. Тут его ждет много посетителей.

— Так как же? Я жду со вчерашнего дня, специально остался.

— Я скажу ему, чтобы вас в первую очередь принял… Непременно скажу… Сколько же вы не видались?

Не успел Джозеф ответить, как в приемную вошел Мегудин.

— Вот он, — шепнула Евфросинья Акимовна Джозефу и хотела сказать Мегудину, кто его ждет.

Но Джозеф опередил ее.

— Вчера на встрече с туристами я не успел с вами поговорить… Вы сразу уехали. Вот я и остался, чтобы повидаться… Помните Иоську Кимблака?..

— Иоську Кимблака? А что? — удивленно спросил Мегудин. — Откуда вы его знаете?

— Это я…

— Вы? Ты, Иоська? Сын извозчика Кимблака из Гомеля? Откуда? Какими судьбами?

9

Мегудин любил порядок, ценил каждую минуту. Принимал людей точно в такое время, как было назначено. Заседания, совещания проводил по-деловому, пресекая лишние разговоры.

— Время — деньги, — напоминал он любителям длинных словопрений. — Подобно тому как сорняки заглушают посевы, расхищают соки земли, так и пустые слова засоряют наши мысли.

Но сегодня председатель изменил себе. «Такой гость, столько лет не видались. Ведь даже не снилось, что когда-нибудь доведется встретиться. Как же не поговорить?»

И все же Мегудин нет-нет да и поглядывал на часы, и Джозеф понял, что собеседник спешит. А прерывать разговор не хотелось. От избытка нахлынувших чувств гость не знал, о чем спросить Мегудина, о чем рассказать. Говорили сбивчиво, перескакивали с одного на другое, а вопросы все возникали. Разговор больше касался прошлого. О судьбах людей закоулка, где прошло их детство, о гомельских извозчиках, об их семьях.

— Долго меня тянуло домой. Ох как тянуло, никак не мог забыть родные места, друзей, — рассказывал Джозеф. — Много нам пришлось пережить, пока приспособились к жизни на чужбине. Мы вам завидовали, когда узнали из письма вашей мамы, что вы переселяетесь в крымские степи. Очень хотели знать, как вы устроились, но вы как в Лету канули… Только из статьи в газете узнали, кем стал мой друг детства, и мне очень захотелось повидаться.

Вспоминая все новые и новые эпизоды о пережитом, Джозеф снова возвращался к гомельским закоулкам и без конца повторял:

— А помните… Помнишь, Илюша?.. — не зная, как обращаться к нему — на «ты» или на «вы».

Эти эпизоды увели их в мир безвозвратного детства, они не могли наговориться. Но намеченный вчера план, лежавший перед Мегудиным на письменном столе, напомнил ему, что сегодня он должен еще встретиться с учеными — участниками сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук и провести очередную планерку.

Он вышел в приемную, извинился перед посетителями за то, что непредвиденные обстоятельства заставили его задержать прием. Поговорив еще немного с гостем, он предложил отложить разговор на завтра.

На следующий день Джозеф снова пришел в правление. Мегудин уже был на месте. Вчерашняя встреча и воспоминания о прошлом взволновали их и сблизили.

— Ну, как отдохнул? — спросил Мегудин. — Немного освоился у нас?

— Как будто.

— Видел наше хозяйство?

— Немного видел… с туристами… А мистер… как его? Колес…

— Колесниченко, — подсказал Мегудин.

— Да, да, он был любезен и показал мне фермы, бройлерную фабрику, заводы.

Джозеф вынул блокнот, в котором были записаны цифровые сведения о хозяйстве, и стал задавать Мегудину вопрос за вопросом.

Не запинаясь, быстро и четко отвечал Мегудин на все его вопросы.

— Как можно в таком большом хозяйстве все помнить? — удивлялся Джозеф.

— Ведь хозяйство выросло на моих глазах, я знаю, как выхаживали каждое деревцо, каждую корову, овцу… Поневоле все запомнишь.

— В самом деле бройлерная фабрика производит шесть миллионов птиц в год?

— Иногда и больше, — подтвердил Мегудин.

— А сколько человек обслуживает фабрику?

— Три человека.

— Трое? И производят шесть миллионов птиц? А кто руководит этой фабрикой? — спросил Джозеф.

— Ефим Ханик. Он тоже университета по этому делу не заканчивал, переселенец, был когда-то председателем колхоза, а стало нужно — и освоил эту специальность, работает хорошо. Учиться нам некогда было, готовенькое нам никто не преподносил, пришлось строить и на практике овладевать специальностью. Детям нашим уже будет легче. У них есть возможность учиться и есть у кого перенимать опыт.

Телефонные звонки отрывали Мегудина от разговора. Да и секретарша приносила какие-то бумаги, которые нужно было срочно подписать.

Тем временем Джозеф выбирал из своих записей наиболее важные вопросы, которые ему хотелось выяснить у Мегудина. Прежде всего хотелось поподробней узнать причины отмены пастбищ.

— Мистер Колесниченко сказал мне, что вы отменили пастбища…

— Он вам, наверное, объяснил — почему?

— Да, объяснил, но мне все-таки непонятно, как можно обойтись без них. Мне приходится арендовать землю под пастбища, и я хочу выяснить, что выгодней — покупать корм или выгонять скот на пастбище.

— В свое время мы подсчитали, что выгоднее стойловое содержание скота. Трава у нас выгорает рано, и все равно приходилось добавлять питательные корма. Нам намного выгодней использовать эту землю под какие-то культуры. А какой корм давать, чтобы был лучший результат, мы неустанно ищем. В этих поисках принимают участие все животноводы. Вот, например, пришел как-то ко мне главный зоотехник Николай Дмитриевич Лавренев посоветоваться насчет статьи, появившейся в газете, о новом способе принудительной сушки люцерны, позволяющем получить сено более высокого качества и при этом избежать потерь. Я уже читал эту статью и предложил ему вылететь в колхоз Ставропольского края и ознакомиться с технологией этого метода на месте. Когда он вернулся, мы применили этот метод, и сено высохло быстро, не утратив ни цвета, ни запаха.

— Да, интересно, попробую такую сушку у себя, — заметил Джозеф.

— А вот другой пример. Одна из животноводческих бригад начала применять дрожжевание кормов, в основном концентратов, и расход кормов на литр молока сократился на двадцать пять — тридцать процентов. Другая бригада дрожжевала не только концентраты, но соломенную сечку и измельченную свеклу, жмых, муку из отходов подсолнечника, даже измельченную виноградную лозу. А на другой ферме предложили еще более рационально использовать корма — начали готовить пасту для скота из смеси грубых и сочных кормов. Коровы поедали это без остатка. Примеров ценных инициатив, которые вносят животноводы, можно привести много. А как вы кормите свой скот? — заинтересовался Мегудин.

— В основном кукурузой. Зерном и зеленой массой. И всякие отходы даем…

— Почему-то все фермеры, которые бывают у нас, интересуются вопросами корма. Был у нас один крупный американский фермер, он предсказывал, что мы скоро покатимся вниз, ибо у нас не хватит кормов содержать многотысячное поголовье скота. Как видите, его пророчества не сбылись, а наоборот, мы движемся вперед.

— Да, хозяйство у вас богатое, и люди очень хорошо работают, как для себя, но ведь все это не их.

— Как не их? А чье же? Они, они хозяева…

— Столько хозяев в одном хозяйстве?

— Хозяин один — народ, коллектив. Но вам, видно, этого не понять.

Джозеф вздохнул:

— Знаете, смотрю я, смотрю, и кажется мне, что я не родился здесь и даже никогда не был. Будто в другой мир попал.

— В другой мир, — согласился Мегудин. — Мы как два деревца, которые росли на одной почве, под одним небом. И вот одно деревцо вырыли с корнем и занесли далеко-далеко. Там оно укоренилось, питалось другими соками. Вот и выросли разные деревья…

Мегудин спохватился, что его ждут. Извинился и пригласил гостя на завтра к себе домой.

В воскресенье Мегудин, как обычно, встал чуть свет и собрался выехать в поле.

— Куда ты в такую рань? — попыталась его задержать жена.

— Еду пораньше, чтоб раньше вернуться домой… У нас сегодня гость…

Лиза привыкла принимать гостей. Не было такого дня, чтобы кто-нибудь не заглянул к ним. У них гостили самые почтенные люди, и потому она не придала особого значения словам мужа. Примет гостя как положено. Тем более что сегодня выходной.

По воскресеньям у них обычно собираются сыновья с семьями. Дом заполняется веселым гомоном. В такой день у нее особенно много хлопот, но зато и радостей немало.

Вот и сегодня, после того как Илья Абрамович уехал, хозяйка засуетилась и начала готовить угощения гостю.

Она успела напечь и наварить, убрать и навести порядок в доме, когда раздался звонок. Широко раскрыв дверь, Лиза увидела незнакомого человека.

— Тут живет мистер Мегудин?

— Здесь…

Джозеф замялся, не зная, как представиться и что сказать.

— Я приехал повидаться со своим другом…

— Да, да, я знаю. Меня предупредили, что вы должны прийти. Только Ильи Абрамовича сейчас нет дома. Его рано утром вызвали куда-то по срочному делу. Он с минуты на минуту должен вернуться. Вам придется его немного подождать. Проходите, пожалуйста, и раздевайтесь.

Джозеф зашел в прихожую, снял плащ и шляпу, причесал волосы перед зеркалом, висевшим на стене, и направился в просторную комнату, куда его пригласила Лиза.

— Садитесь, пожалуйста, где вам удобно, — предложила ему хозяйка и указала на ряд стульев, расставленных вокруг длинного полированного стола.

Джозеф сел и стал оглядывать комнату. Взор его остановился на фотографии в застекленной рамке, висевшей на стене. Он встал с места и подошел поближе к ней.

— О, мистер Авраам Мегудин! — сказал он. — Вот так же, как здесь, он всегда улыбался, когда я приходил к ним в дом, в гости к Илюсику… Хороший он был человек. Как жаль, что он не дожил до этого дня!

Снова сев на место, Джозеф стал подробно расспрашивать о всей семье Мегудиных.

— А дети с вами живут? — поинтересовался он.

— Нет. Скоро вы их всех увидите. Они придут сюда со своими семьями.

Лизе не терпелось показать все фотографии, но его особенно заинтересовала старая, пожелтевшая от времени карточка, на которой была заснята большая группа людей.

— А вот Илья! — сказал Джозеф. — Он здесь совсем молодой, почти такой же, каким я запомнил его, когда мы расстались.

— Это Илья Абрамович сфотографировался в Кремле вместе с одним из руководителей нашего государства, который вручал ему тогда орден.

— О, я читал об этом! Мистер Мегудин заслужил такой большой почет!

Раздался звонок. Открыв дверь, Лиза радостно воскликнула:

— Вот и наши сыновья. С женами, с детьми.

Она представила всех Джозефу.

— Сыновья тоже заняты в вашем хозяйстве? — поинтересовался он.

— Работают механизаторами, — отозвалась Лиза.

— Хорошие хлопцы, на маму похожи… Мои сыновья тоже на ферме работают. Сыновья для фермера большое богатство.

Наконец появился Илья Абрамович, а с ним старший сын Володя. Илья Абрамович отрекомендовал его Джозефу:

— Агроном, руководит большим государственным животноводческим комплексом.

— Значит, коллеги. У меня тоже животноводческая ферма, — сказал Джозеф. — Значит, сын идет по стопам отца…

— У него специализированное хозяйство, а у меня комплексное… А у вас, фермеров, какие хозяйства? Как мелкие фермеры преодолевают конкуренцию? А как кризис отразился на тебе? — заинтересовался Мегудин.

— О, если бы не кризис, я бы горя не знал. Но все же я устоял.

Когда все уселись за стол, хозяин дома, предложил тост за гостя. Второй тост произнес гость, за хозяина и хозяйку, за их детей и внуков.

За столом стало шумно. Мегудин вспоминал веселые истории детства. Гость поддержал его в этом, затем начал напевать какой-то мотив и вдруг запел полным голосом:

Выезжаю я в ночку темную,

И лошадки мчатся во всю рысь…

Мегудин тихо ему подпевал. Это была любимая песня гомельских извозчиков.

— Когда нас на чужбине заедала тоска, — рассказал Джозеф, — мы с мамой пели эту песенку. Мама обливалась слезами, вспоминая отца. Помнишь, как он здорово пел? Перед глазами вставали гомельские балагулы, детвора закоулка и ты… Мы часто вспоминали вас и очень хотели знать, как вы живете. Последнее письмо, полученное с родины, сообщало, что вы уехали в крымские степи… В Америке первые годы мне все было немило. Чужбина! Казалось, что и небо там другое, и солнце другое, и земля. Даже когда я немного привык, стал фермером, разбогател, меня долго еще тянуло домой. Но постепенно я врастал в ту землю, укоренялся… А теперь я здесь чужой.

…На прощанье Мегудин пригласил гостя на торжественное открытие нового колхозного города.

— В этом городе поселятся полеводы, животноводы, виноградари, садоводы — наши труженики. Они будут жить в отдельных, больших, светлых квартирах со всеми удобствами. В этом городе будет все, о чем мечтали лучшие умы человечества.

— Фантастика… — промолвил Джозеф свое любимое словечко.

Утром в гостинице Джозефа разбудил голос диктора: «Внимание! Внимание! Говорит радиоузел колхоза «Дружба народов». Сегодня торжественно отмечается одно из самых примечательных событий в нашем колхозе — открытие колхозного города. Правление, партийная и комсомольская организация сердечно поздравляют жителей города с новосельем и желают им счастливой жизни. В честь праздника в 10 часов утра состоится парад, на который будет выведена колхозная техника всех восьми отделений…»

При ярком солнечном свете улицы выглядели торжественно и нарядно. Дома были разукрашены кумачом, окаймлены транспарантами. Тихий степной ветерок развевал флаги и лозунги.

Утреннюю тишину нарушили звуки горна. Парад начался.

…По улице Старой Петровки поехала телега, которую тащили волы. На телеге лежала соха. Волов подгонял крестьянин в широкополой соломенной шляпе:

— Цоб-цобе… Цоб-цобе!

К ярму был прикреплен транспарант с надписью: «Так пахали на этой земле до коллективизации».

Затем показался старенький трактор «фордзон» — первый трактор, появившийся на этих полях. За ним шли трактора разных марок, один мощнее другого. Земля содрогалась от грохота мощных машин. На тракторе, завершавшем колонну, — надпись: «Сейчас у нас их триста двадцать». После тракторов пошли комбайны, дождевальные установки и другая новейшая сельскохозяйственная техника. Вслед за машинами шли колонны с макетами консервного, винодельного и маслобойного заводов, бройлерной фабрики. За ними маршировали колхозники всех восьми отделений.

Строители передали Мегудину огромный ключ от нового колхозного города.

— Счастья новоселам! Радости вам!.. — раздавались голоса.

1973—1976

ВОЗРАСТ ПОКОЛЕНИЯ

В одном из эпизодов романа Ильи Гордона «Под жарким солнцем» пожилая колхозница Евфросинья Акимовна, добровольно взяв на себя роль гида, с гордостью говорит приезжему американскому фермеру, что человека, стоящего во главе их хозяйства, люди называют «восемь раз председатель и десять раз директор».

«— Что это значит? — недоумевает американец.

— В отделениях вы у нас были?

— В некоторых был.

— Их у нас восемь… Каждое отделение — это большой колхоз, а он руководит всеми отделениями… Вот вам и восемь раз председатель… В конторе у нас подсчитали, что только зерна мы даем больше любого зерносовхоза. Вот вам — раз директор. Фруктов и винограда мы даем больше любого садоводческого и виноградарного хозяйства. А производство — заводы, бройлерная фабрика? И скота у нас больше, чем у животноводческого совхоза. Вот вам четыре раза директор…

— А что это — совхоз?..»

Евфросинья Акимовна и дальше, как умеет, просвещает заморского гостя, который и впрямь уже успел подивиться многому — и фермам, где, находясь на беспастбищном привязном содержании, выдают первоклассные удои тысячи породистых коров, и тракторному парку, и бройлерной фабрике, и консервному цеху, которым управляет один сменный рабочий. И еще — кварталам новых домов со всеми городскими удобствами…

«Фантастика!» — то и дело восклицает американец.

Очень возможно, что кое-кто из читателей-скептиков мог бы воспринять таким же образом и сам роман. Но основа его сугубо реальна. Действительно, на безводных землях степного Крыма живет и множит успехи Ордена Ленина колхоз «Дружба народов» — крупнейший агропромышленный комплекс, подлинный пример для многих хозяйств страны, особенно ценный ныне в связи с реализацией Продовольственной программы. Название его не случайно — здесь трудятся люди двадцати двух национальностей. И создал колхоз Илья Абрамович Егудин, коего, при его пятиклассном образовании, весьма уважаемые и понимающие люди величают «практическим академиком» и «королем колхозной экономики».

Книга эта вполне могла бы обернуться традиционным документальным очерком, где одни лишь факты, имена и события составили бы впечатляющее и поучительное повествование. Однако автор избрал другой путь. И понятно — ведь в советской еврейской литературе он уже более полувека выступает как приверженец сельской темы.

С первой повести «Бурьян», увидевшей свет в 1927 году, двадцатилетнего начинающего литератора сразу же заметили читатели. Видные критики той поры высоко, порою даже восторженно оценили его дар, глубокое изначальное знание жизненного материала, к которому он обратился. Как известно, тема крестьянства и земли во второй половине двадцатых годов обретала в творчестве писателей-современников все больший размах, значение и остроту: началась коллективизация. В этих условиях для литераторов, пишущих о деревне, как никогда ранее стал важен их личный опыт, почерпнутый из самих глубин крестьянской жизни, но особенно опыт политической борьбы и социалистического строительства. Так, по горячим следам событий вошли тогда в литературу М. Шолохов, Ф. Панферов, И. Шухов, Н. Кочин, П. Замойский, В. Ставский, К. Горбунов, И. Макаров, В. Кудашев, Н. Зорин. Таким же путем шли и писатели — первопроходцы национальных литератур.

Илья Гордон явился в молодой еврейской литературе именно в этом качестве. Профессор И. М. Нусинов в предисловии к его первому сборнику «Бурьян» (Гослитиздат, 1930) указывал, что тема «Евреи на земле» разрабатывалась в предшествующие годы почти всеми тогдашними писателями, в том числе и зарубежными. Но для многих это было экзотикой, питавшей непомерные восторги и чаще всего «сентиментально-народническое упоение народными добродетелями». Во всяком случае, это были всегда «произведения экспедиционного характера», созданные в результате наездов на колонию и временных наблюдений над жизнью еврейских крестьян.

Илья Зиновьевич Гордон вышел непосредственно из этой крестьянской среды. Род его брал начало от первых переселенцев, основателей еврейских колоний в Екатеринославской губернии. Будущий писатель родился в декабре 1907 года в колонии Зеленополь, в бедняцкой семье. Подростком батрачил у еврейских кулаков. После революции — комсомол, ученье в Киевской губсовпартшколе, на Одесском рабфаке, в Московском университете, в аспирантуре. С началом Великой Отечественной войны писатель-коммунист уходит на фронт…

Так определились и нераздельно слились в его судьбе, мироощущении, литературном даре два начала. Одно — от земляных, крестьянских корней и национальной исконной основы, где крепость родственных уз, трудолюбие, терпенье, жизнестойкость и сердечная доброта помножились на неизбывную любовь к земле-кормилице, постоянную тревогу и заботу о ней, о каждом злаке, взращенном великой ценой. С наибольшей органичностью и силой эта власть земли изображена в небольшом рассказе «Ливень», написанном в июле 1929 года, пожалуй, одном из самобытнейших и многообещающих в ту пору в творчестве Ильи Гордона. То, что высказано и дано художником слова здесь, получит в дальнейшем щедрое развитие, это можно проследить по ярко написанным страницам последующих произведений — в романе «Ингул-бояр» и, прежде всего, в романе «Три брата».

Но здесь же наберет силу и даст не менее богатый урожай и второе начало, рожденное революцией, пониманием социальной природы человеческих отношений. Оно проявилось в других рассказах того же 1929 года: «Святая пасха», «Грабители», «В новой шкуре». Персонажи их выступают уже как представители двух противоборствующих классовых лагерей. Здесь революционная новь, коллективный труд, новый уклад жизни, рожденные Октябрем, противостоят эгоизму и жадности собственника, замшелым традициям. В этих рассказах ощутимо присутствует агитационный заряд, дерзкий вызов уходящему и отживающему, пережиткам, мешающим счастливо жить и работать на освобожденной земле.

Роман «Три брата» (1937—1966) не только вобрал в себя все сказанное выше. Здесь ощутимо проявилось плодотворное воздействие тех могучих процессов, которые вызвали к жизни всю эпическую волну советской литературы, возникшую на рубеже 20—30-х годов. Историчность и масштабность мышления, овладение инструментом социально-психологического анализа стали важнейшим обретением Ильи Гордона, обозначившим порог его писательской зрелости. Вместе с тем книга эта явила собой плодотворное развитие национальной литературной традиции.

Думается также, что опосредованно, а возможно, где-то и напрямую имеет здесь место и фольклорный элемент. Во всяком случае, сам сюжет о трех братьях, правда словно вывернутый «наизнанку», несет в себе немало примет живого народного сказа. Не в соответствии ли с этим младший из трех братьев — Танхум Донда, который, согласно сказочной традиции, должен быть особенно удачлив по сравнению со старшими, и впрямь выступает перед нами в этом ореоле? Сбываются, казалось бы, все заветнейшие его мечты — он, волею случая, обретает богатство, строит, на зависть окружающим, красивый, добротный дом, покупает красавцев коней и расписную бричку, множество домашней живности, женится на богатой и пригожей девице. Но самое главное — в его руках постепенно оказывается главное богатство — земля. И вот уже гнут на него спину сперва старшие братья с женами, а там едва ли не все односельчане…

Критики, принявшие роман с дружным одобрением, особенно высоко оценили развернутую здесь картину социального расслоения крестьянской еврейской общины. Илья Гордон убедительно показал, что процесс этот также необратим и неизбежен, вершится по тем же законам, как и в русской, украинской, вообще — любой другой деревне. Тем самым он разоблачил сионистский миф о классовом единстве еврейского народа, о том, что у еврейства имеется якобы свой путь национальной сплоченности.

Роман «Под жарким солнцем» органично смыкается с предшествующими сочинениями, представляя в этом плане очередную главу полувекового повествования.

Близкими оказались для писателя переживания и думы еврейского мальчика, главного героя книги — Илюши Мегудина — одиннадцатого ребенка в нищем семействе гомельского извозчика — балагулы. Ведь писатель и его герой — фактически сыновья одного поколения.

Приняв к сведению, что перед нами отнюдь не вымышленная судьба, мы тем не менее почти сразу ощущаем, что не уникальность исключительной личности здесь важна, а как раз воплощенная в ней типичность. Ибо, разумеется, поразительно, когда молодой бригадир едва созданного переселенческого еврейского колхоза, сам еще не обладая достаточным опытом, вырывает со своими столь же неискушенными товарищами у обжигаемой суховеями земли невиданный по тем временам и местам урожай в тридцать центнеров с гектара. А потом получает орден Ленина, дельно, по-боевому выступает в Кремле с трибуны Второго съезда колхозников-ударников, толкует о нуждах колхоза с Михаилом Ивановичем Калининым. И все это в двадцать два года!.. Но ведь и Шолохову было двадцать лет, когда он приступил к «Тихому Дону»! А Чкалов, Стаханов?.. А Паша Ангелина — прямая сверстница Ильи? Таков был облик самого тогдашнего времени, его качество, его «возраст».

Начав повествование неспешно, с обстоятельным фиксированием каждой бытовой детали, подчеркивающей беспросветность прозябания семьи Мегудиных, автор довольно скоро переводит его в иной ритм и ключ. Чем дальше, тем динамичней действие, тем более начинает походить эта история на романтическую робинзонаду. Только, разумеется, не по Дефо и даже не по Жюлю Верну, ибо «колонисты», обживающие этот «остров», связаны многими нитями с соседними хозяйствами, райцентром, набирающей разбег страной. Но это нисколько не снижает азарта освоения, открытий, исканий, борьбы, крепящих содружество мечтателей и умельцев, которое смело выдвигает талантливых организаторов и вожаков.

Нет, не ради славы реального прототипа написан в полную силу писательской души этот роман-сказание. Хотя конечно же Илья Абрамович Егудин, коммунист, Герой Социалистического Труда, кавалер четырех орденов Ленина, достоин славы и увенчан ею. Книга, которую создал Илья Гордон, не только о подвиге жизни большого человека, но еще и о могучей творческой силе, живущей в каждом народе нашей страны и поднятой в рост революцией. О великом таланте советского человека, выпестованном почти за семь десятилетий народной власти, и о чудесах, на которые он способен. Ибо — вновь подчеркнем! — Илья Мегудин — явление, бесспорно, неординарное, однако при всем том не единичное, даже более того — множественное. Подобные ему организаторы, вожаки, настоящие хозяева земли работают ныне в каждой республике и области — мы знаем и чествуем их поименно. И все-таки это пока еще высоты. Между тем масштабы наших грандиозных замыслов, задач и планов на селе, само наше переломное время требует, чтобы, такие высоты сегодня стали правилом, а завтра — нормой. И притом прежде всего — нравственно-психологической.

Идея дружбы народов органически вплетается в ткань почти всех произведений И. Гордона, особенно ярко это показано в замечательном рассказе «Гости» и в других произведениях послевоенного периода. Значительное место в творчестве И. Гордона занимает тема Великой Отечественной войны, тема послевоенного возрождения. Наиболее удачна и типична в этом ряду повесть «Мать генерала» (1964), исполненная драматизма и романтической стихии. Проникновенная сила и красота материнской любви, стойкость и верность молодого женского сердца воплощены здесь в запоминающемся облике старой Эстер и в красавице Марьяше. Кстати, в связи с этим хотелось бы заметить, что И. Гордона особо привлекает романтический сюжет счастливого возвращения и давно утраченной первой юношеской любви. Он не однажды варьирует его, находя для переживания своих героев все новые и новые штрихи и краски («Вначале их было двое», «В Бочаровке», «Поминальный вечер», «Бабушка тракториста» и другие).

И в этой книге, и в других изданиях автора читатель найдет произведения, обращенные к нашим дням. Илья Гордон не расстается со своими героями — колхозными бригадирами, трактористами, председателями. Они, как и деды и отцы их, успешно трудятся на возделываемой ими земле, и этот щедрый солнечный мир честных тружеников по-прежнему манит и зовет художника и он не устает восхищаться им, изображать его вот уже более полувека. А пламя его любви воистину плодоносно…

Вс. СУРГАНОВ

Примечания

1

Чолнт — субботний обед.

2

«Кидиш» — застольная молитва.

3

Все стихи, отмеченные звездочкой (*), даны в переводе Н. Гребнева.

4

Шифкарта — виза на выезд.

5

Шолом алейхем — мир вам.

6

Так (нем.).

7

О боже! (нем.).

8

Гроссбауэр — кулак (нем.).

9

Комзет — комитет по землеустройству трудящихся евреев при ВЦИКе.

10

«Шер» — танец «ножницы».

11

«Фрейлехс» — танец веселья.

12

Фатерланд — родина (нем.).

13

Перевал — глубокая вспашка при посадке винограда.

14

За здоровье!

15

Что? Что? (нем.)

16

Великолепно!.. Великолепно! (нем.)

17

Дождь (нем.).

Content

Под жарким солнцем

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ВОЗРАСТ ПОКОЛЕНИЯ

Примечания