Александр Немиров

Эйфелева Башня. Гюстав Эйфель и Томас Эдисон на всемирной выставке в Париже

© Немиров А., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Выставка, которая поразит мир

В 1889 году правительство Франции намерилось организовать невероятно амбициозную Всемирную выставку, которая соберет множество энтузиастов, художников, мыслителей, политиков и мошенников, которые сделают Париж своей сценой. Выставка была приурочена к столетию годовщины взятия Бастилии[1], правительство хотело подчеркнуть благородные чувства.

«Мы покажем нашим сыновьям, чего достигли их отцы за столетие благодаря прогрессу в знаниях, любви к труду и уважению свободы», – провозгласил Жорж Бергер, генеральный директор выставки.

С 1855 года французы проводили международную выставку в Париже каждые одиннадцать лет (по крайней мере, старались), и каждая была более гигантской и грандиозной, чем предыдущая. Эта конкретная экспозиция должна была стать

«рекламой республиканской системы, которая в течение 18 лет держала в страхе роялистов и бонапартистов справа и представителей различных социалистических течений слева. Философия власти должна была рассматриваться как гуманистическая, филантропическая, открывающая свои объятия всему человечеству».

Привычным и проверенным местом для проведения выставки было Марсово поле, которое постоянно посещал и осматривал Гюстав Эйфель, представляя свое готовое, вскоре знаменитое на весь мир творение. Эйфелева башня была выбрана центральным элементом предстоящей Всемирной выставки.

Попеременно осмеиваемое, презираемое и вызывающее восхищение, удивительное сооружение стало самым заметным и противоречивым символом господства промышленности и триумфа модерна. Эйфелева башня должна была стать самым высоким сооружением в мире, выдающимся символом республиканской Франции, видимым со всех сторон, идеальным памятником, чтобы председательствовать на Всемирной выставке в стиле рококо, быстро поднимающейся вокруг ее основания.

Гюстав Эйфель неустанно добивался того, чтобы его башня была закончена к маю 1889 года. Одетый в черный сюртук, жилет и брюки в полоску, месье Эйфель носил высокий накрахмаленный белый воротничок, галстук и шелковый цилиндр. Его темная борода была аккуратно подстрижена; его прищуренные голубые глаза ничего не упускали. Флегматичного и невозмутимого, его можно было встретить почти каждый день и в любую погоду на Марсовом поле, взгромоздившегося на строительную платформу, руководившего людьми во время строительства башни из кованого железа. В течение девяти месяцев парижане зачарованно наблюдали, как наклонные опоры столь обсуждаемого сооружения заметно поднимались с каждой неделей. Многие, кто ненавидел даже саму идею Эйфелевой башни, чувствовали себя вполне удовлетворенными, поскольку частично построенная башня напоминала уродливое, неуклюжее существо.

Сравнительная высота Эйфелевой башни (300 метров) и самых высоких сооружений мира. Париж 1889–1890 гг.

В секрете от всех приближалось время инженерной истины Гюстава Эйфеля, момент, когда он узнает, сможет ли он правильно выровнять четыре мегалитические опоры, которые будут поддерживать платформу первого этажа его башни. Только точно выровненная платформа идеальной ровности могла безопасно служить фундаментом и опорой для остальной части конструкции высотой в 300 метров.

Создатель продолжал утверждать, что его дизайн совершенно оригинальный:

«Не греческий, не готический и не ренессансный, потому что он будет построен из железа… Единственное, в чем можно быть уверенным, так это в том, что это будет произведение великой драмы».

В марте 1888 года Гюстав Эйфель, в свои пятьдесят шесть лет, был в расцвете сил, одним из самых богатых людей страны, сделавших себя сам, и знаменитым инженером самого высокого в мире железнодорожного моста в Гарабите, Франция. Там его изящные железные арки высотой в 120 метров, казалось, без особых усилий поддерживали железнодорожные пути, пересекающие гигантскую долину. Эйфель также стал крупной колониальной силой. В Танане, Южный Вьетнам, его фирма построила длинный железнодорожный мост, и большая часть ее зарубежного бизнеса заключалась в продаже оригинальных, легко монтируемых модульных мостов и зданий. В Европе огромный, богато украшенный железнодорожный вокзал Эйфеля в Пеште, Венгрия, вызывал большое восхищение своей архитектурой из металла и каменной кладки, в то время как его гениальный дизайн 22-метрового купола обсерватории Ниццы включал «плавающее кольцо, которое позволяло легко поворачивать 110-тонный купол вручную». В Америке Эйфель был наиболее известен как инженер, который сделал возможным строительство колоссальной и любимой Статуи Свободы, поскольку он решил проблему внутреннего каркаса, а затем построил его для скульптора Фредерика-Огюста Бартольди.

Когда в конце 1884 года Французская республика объявила конкурс на впечатляющее центральное украшение для Всемирной Парижской выставки 1889 года, было вполне естественно, что фирма Эйфеля приняла в нем участие. Два молодых инженера башни Эйфеля, Эмиль Нугье и Морис Кехлин, совместно с архитектором Стивеном Совестром создали первоначальный проект железной башни высотой 300 метров, которая так понравилась Эйфелю, что он внес дальнейшие усовершенствования и начал продвигать ее как идеальный памятник Всемирной выставки. В конце концов, она будет почти в два раза выше самого высокого здания на тот момент в мире, недавно завершенного памятника Вашингтону высотой 170 метров в Америке, полностью затмив эту достопримечательность.

Первое публичное упоминание Эйфелевой башни появилось 22 октября 1884 года на последней странице «Фигаро» [2]. Газета отметила:

«Одним из самых необычных проектов, безусловно, является 300-метровая железная башня, которую М. Эйфель намеревается построить».

Французская нация остро нуждалась в демонстрации своего возрожденного глуара[3], который был запятнан катастрофическим поражением Наполеона III во Франко-прусской войне 1870 года, кровавым восстанием коммуны и всеми последующими политическими и экономическими потрясениями.

Как отметил британский журнал Engineerin:

«Политика многое сделала для того, чтобы дискредитировать Францию среди других наций; Выставка сделает гораздо больше для восстановления ее престижа и придаст ей еще большее значение в искусстве, промышленности и науке… их Выставка является самым важным объектом в пределах их горизонта».

Республиканская Франция пригласила на свой праздник все страны мира. Великие европейские державы ответили враждебно, поскольку, хотя республиканское правительство могло настаивать на том, что его ярмарка празднует свободу, науку и технологии, монархи Европы рассматривали ее как празднование падения и обезглавливания королей и королев. Лорд Солсбери, выступая от имени Великобритании, выразил протест против самой идеи французского празднования. Русский царь прямо осудил Французскую революцию «как мерзость». Германия отвергла универсальные выставки как «устаревшие». Их неудобства не уравновешиваются «их преимуществами»… Австрия использовала в качестве предлога парижские манифестации в пользу Венгрии. Италия сказала: «Расходы больше, чем мы могли бы вынести». Испания отказалась, как и Бельгия, Голландия, Швеция и Румыния. Турция, как и Италия, сослалась на бедность. Только страны Центральной и Южной Америки с энтузиазмом откликнулись на приглашение, как и Япония; Соединенным Штатам еще предстояло официально принять его. Французские республиканцы отвергли королевских нытиков, уверенные, что ярмарка продемонстрирует роль Франции «как воспитателя, благодетеля и распространителя света и хлеба».

Гюстав Эйфель был не первым, кто представил проект колоссальной башни, которая станет центральным украшением ярмарки. Первым мечтателем был британский инженер-железнодорожник Ричард Тревитик, который в 1833 году предложил возвести в Лондоне чугунную башню высотой в 300 метров. У нее было бы каменное основание шириной в 30 метров, с башней, сужающейся сверху до 3 метров и увенчанной огромной статуей. С безвременной кончиной Тревитика проект, предназначенный для празднования принятия Первого Закона о реформе[4], сошел на нет – удачное развитие событий, поскольку позже инженеры объявили проект фатально ошибочным. В 1874 году американские инженеры Кларк и Ривз возродили эту идею, предложив железную башню высотой 300 метров для выставки, посвященной столетию Филадельфии в 1876 году. Их конструкция представляла собой цилиндр диаметром 10 метров, стабилизированный и закрепленный толстыми кабелями, прикрепленными к его каменному основанию. Восторженные американские ученые отстаивали эту идею: «Мы отпразднуем наше столетие самой колоссальной железной конструкцией, которую когда-либо видел мир». Этот проект так и не был реализован. Теперь Эйфель строил гораздо более изящную версию, к большому огорчению американцев, которые всего четыре года назад были более чем рады, что наконец-то достроили памятник Вашингтону.

Естественно, многие французы раздувались от гордости при одной только перспективе затмить гигантский американский обелиск. Инженер Макс де Нансути, друг Эйфеля, впервые очень подробно описал весь фантастический проект в выпуске французского журнала Civil Engineer от 13 декабря 1884 года, и он начал с того, что отметил:

«Долгое время казалось, что американцы должны были оставаться лидерами в этих смелых экспериментах, которые характеризуют исследования особого типа гения, который любит подталкивать… прочность материалов до их крайних пределов». Но теперь, заявил он, в Эйфеле и его фирме Франция может заявить, что инженеры не испугались «колоссальных аспектов проблемы… они, похоже, рассматривали эти аспекты как естественное продолжение огромных металлических конструкций (в частности, моста Марии Пии через Дору у Порту в Португалии и железнодорожного моста длиной 500 метров в Бордо), которые они выполнили ранее, и на самом деле они не считают, что эти аспекты представляют собой максимально возможное достижение в возведении и наложении металла… Это первый раз, когда кто-то осмелился предложить что-либо такой высоты».

Среди тех американцев, которые присматривались к Парижской ярмарке из-за ее рекламного потенциала, был непревзойденный мастер саморекламы Томас Эдисон. Продукция Эдисона была главной достопримечательностью Парижской электротехнической выставки 1881 года. Волшебник Менло-Парка[5], живое воплощение гения и потенциала современных технологий янки, усердно совершенствовал свой новый улучшенный фонограф. В буколическом Вест-Оранже, штат Нью-Джерси, сорокаоднолетний Эдисон развлекал нью-йоркскую прессу и коллег-«электриков» на своей новой «фабрике изобретений», сложном лабораторном комплексе площадью 18 тысяч квадратных метров.

Фонограф был изобретен в результате работы Томаса Эдисона над двумя другими изобретениями: телефоном и телеграфом. В 1877 году Эдисон работал над устройством, которое могло бы записывать сообщения в виде углублений на бумажной ленте, которые затем могли бы неоднократно пересылатьсяс помощью телеграфа. Исследование навело Эдисона на мысль, что подобным образом можно записывать и телефонный разговор. Он экспериментировал с мембраной, оснащенной небольшим прессом, удерживаемой над быстродвижущейся бумагой, покрытой парафином. Вибрации, создаваемые голосом, оставляли отметки на бумаге.

Таким образом, воодушевленный человек, который изобрел лампочку и чьи компании освещали города по всей Америке, вернулся в бой. 11 мая он провел заседание суда в своей отделанной деревянными панелями библиотеке с десятью тысячами научных томов, попыхивая своей любимой сигарой и демонстрируя обновленный фонограф. «Говорящая машина двенадцатилетней давности исчезла», – сообщила «Нью-Йорк таймс».

С быстро пролетающими месяцами до дня открытия ярмарки в мае 1889 года французские уполномоченные по ярмаркам и такие страны, как Аргентина, Венесуэла и Япония, потратили предыдущий год на перемещение материалов и сборку, чтобы завершить свои сложные сооружения и выставочные залы на 228 акрах, отведенных для ярмарки в трех районах вдоль Сены. Толпы людей, выходящие из дворца Трокадеро на правом берегу, пересекали мост Иена и входили на ярмарку, проходя под массивными арками Эйфелевой башни. Перед ними, в том, что теперь представляло собой беспорядочную застройку, они увидят похожий на парк Двор чести, ряд огромных фонтанов, пульсирующих пенистыми струями воды. Прямо впереди вырисовывался великолепный фаянсово-голубой Центральный купол, инкрустированный цветной плиткой и скульптурами, сверкающий всплеск цвета, контрастирующий с железной башней. За ним возвышалась гигантская Галерея машин.

Франция намеревалась ослепить мир (и особенно своих враждебных соседей) своим сверкающим городом, расположенным на левом берегу, демонстрируя не только свое техническое и промышленное мастерство, но и своих всемирно известных художников и архитекторов, свои знаменитые вина и продукты питания, свою историю и героев, а также экзотические культуры Сенегала, Конго, Тонкина и Камбоджи, «les pays chauds», жаркие страны, как многие называли новые французские колонии в Азии и Африке. Барон Деларт копировал рыночную улицу Каира, используя подлинные архитектурные детали, и сделал так, чтобы рынок был населен сотнями настоящих египтян, в том числе ремесленниками-ювелирами, ткачами, кондитерами и скульпторами, которые будут работать и продавать свои товары в маленьких магазинах.

Неустрашимый отсутствием официальных иностранных экспонатов, комиссар ярмарки Жорж Бергер, опытный ветеран ярмарок 1867 и 1878 годов, был занят привлечением частных иностранных компаний к участию в выставке. Британские редакторы журнала Engineering, которые считали бойкот английской королевы глупым и очень вредным для бизнеса, не сомневались, что французы устроят «национальную выставку, какой мир никогда не видел… и которая продлится еще долго после того, как утихнут слухи о войне и прекратится шум политиков, чиновников, агитаторов и коммунаров».

Хотя Соединенные Штаты медлили с официальным признанием, американские комитеты, компании и художники, охваченные шовинизмом и рвением к конкуренции, уже усердно придумывали способы затмить французов и всех остальных на ярмарке. Соединенные Штаты стали удивительно богатыми после Гражданской войны, и благодаря своим технологиям, промышленности и сельскому хозяйству, изменившим мировую экономику, их граждане чувствовали, что имеют право на более заметное место на мировой арене.

Франко-американские отношения долгое время были полны восхищения, зависти и единомыслия. Марк Твен уловил этот рыцарский дух, когда сказал:

«Во Франции нет ни зимы, ни лета, ни морали. Если не считать этих недостатков, это прекрасная страна».

Всемирная выставка стала лишь поводом для разжигания давнего соперничества между двумя братскими республиками мира, позолоченным полем битвы для Франции и Америки, чтобы бороться за превосходство и почести.

Томас Эдисон, безусловно, намеревался на этот раз произвести большой фурор, сделав свой новый улучшенный фонограф центром большой и сложной выставки на Парижской ярмарке. В конце июля 1888 года, когда Фрэнсис Аптон, президент компании Edison Lamp Company, получил официальное сообщение о предстоящей Всемирной выставке, он немедленно посоветовал Эдисону:

«Я думаю, что вам следует продемонстрировать, в частности, ваш громкоговорящий телефон и фонограф и показать их в действии, затем продемонстрировать другие ваши изобретения».

И вот всего через десять месяцев образованные и амбициозные мужчины и женщины современного мира соберутся на бульварах Парижа, чтобы стать участниками этого представления, Всемирной выставки, разыгрывая все страсти, амбиции, соперничество, веселье и удовольствия прекрасной эпохи Франции и Америки золотого века.

Гюстав Эйфель

В середине марта 1888 года Гюстав Эйфель стоял среди лесов своей частично построенной башни, направляя правильное расположение ее четырех решетчатых опор. О чем думал этот в высшей степени уверенный в себе инженер на своем холодном кованом насесте высоко над Парижем? Возможно, он просто наслаждался свежим бризом и «великолепной панорамой», чистое удовольствие быть так высоко и любоваться тем, что он любил:

«этот великий город с его бесчисленными памятниками. Его проспекты, его башни и купола; Сена, которая вьется по нему, как длинная стальная лента; дальше зеленый круг холмов, окружающих Париж; и за ними снова широкий горизонт».

Конечно, Эйфель думал о том, как обеспечить совершенство платформы первого этажа башни. Поскольку если бы она имела даже

«бесконечно малое отклонение от плоскости, это привело бы к катастрофическому отклонению башни от вертикали, когда она достигла бы полной высоты».

Тогда его враги возрадуются, ибо что ему тогда оставалось делать, как не разобрать свою частично построенную башню и признать поражение? По крайней мере, в этот период Эйфель открыл для себя радость нарушения статус-кво. Поскольку, как знал весь мир, его великий опус, его «ослепительная демонстрация промышленной мощи Франции», эта башня беспрецедентной высоты, с ее уникальным дизайном из простого кованого железа, вызвала бесконечную язвительность и споры.

Парижские архитекторы первыми нанесли удар, возмущенные тем, что простой инженер и строитель железнодорожных мостов мог вообразить свое железное чудовище достойным центрального места в их прославленном городе. В начале февраля 1885 года Жюль Бурде, архитектор знаменитого дворца Трокадеро, начал продвигать свой план: солнечная колонна высотой в 300 метров, классическая гранитная башня с элегантными лоджиями, окружающими полый центр. Возвышаясь над предполагаемым шестиэтажным музеем электричества, колонна Бурде была бы увенчана не только гигантским прожектором (в сочетании с параболическими зеркалами), который освещал бы город, но и статуей Науки, или Знания. Бурде отказался считать, что его проект был инженерной невозможностью, слишком тяжелым для его фундамента и вряд ли выдержит сильные ветры.

Вместо того чтобы работать над своим проектом, он решил бросить вызов Эйфелю, он критиковал систему подъема лифта и утверждал, что это невозможно!

В течение года архитекторы тихо атаковали Эйфеля за кулисами, уверенные, что смогут убедить правительство выбрать Солнечную колонну Бурде. Но комиссар ярмарки Локрой, также министр торговли в республиканской администрации, был явно влюблен в Эйфелеву башню, и Локроя – дерзкого классициста и вольнодумца, ветерана антироялистской кампании Гарибальди на Сицилии и человека, который наслаждался стройкой, – нелегко было поколебать. Он был твердо намерен увидеть построенный

«памятник, уникальный в мире… одну из самых интересных диковинок столицы».

И вот 1 мая 1886 года Пол Планат, основатель и редактор архитектурного журнала La construction moderne, шумно выступил на публике, запустив первую из многих иеремиад против Эйфелевой башни, осудив ее как «неартистичную… строительные леса из перекладин и углового железа»… и прежде всего ругая ее «ужасно незавершенный» вид.

Гюстав Эйфель. 1888 год.

По правде говоря, ни один проект еще не был официально выбран, и уже на следующий день Локрой официально пригласил всех, кто хотел побороться за великую честь строительства башни Всемирной выставки, представить предложения к 18 мая 1886 года. Хотя Локрой предположил, что проект должен быть для железной башни высотой 300 метров, многие из 107 участников проигнорировали это руководство. Один участник представил гигантский разбрызгиватель воды на случай, если в Париже начнется засуха. На другом была изображена высокая башня, построенная не из железа, а из дерева и кирпича. Возможно, наиболее исторически продуманным дизайном была гигантская гильотина, так напоминающая о том самом событии, которое неофициально отмечается, – падении Бастилии.

К настоящему времени другие присоединились к кампании против Эйфеля, утверждая, что фактическое строительство безопасной башни высотой 300 метров технически невозможно, поскольку ни одно здание такой высоты не может противостоять силе ветра. Более того, как Эйфель найдет людей, желающих или даже способных работать на таких головокружительных высотах? А как насчет опасности для тех, кто придет в качестве посетителей, чтобы подняться на такое сооружение? Конечно, Эйфель знал, что эти скептики, вероятно, ничего не понимали в его огромном опыте, в более чем пятидесяти железнодорожных мостах из кованого железа, которые он построил только во Франции. Возведение этих сооружений вселило в него полную уверенность в том, что его математическая формула для придания формы кованому железу выдержит наихудшие возможные ветры. Что касается трудового вопроса, то его рабочие, построившие мост в Гарабите, уже привыкли работать на высоте 120 метров над землей. И как только башня будет поднята, он не сомневался, что она будет в полной безопасности. Он не потрудился удостоить ответом странное утверждение о том, что такая огромная железная башня станет опасным магнитом, притягивающим гвозди из окружающих парижских зданий.

Затем появилась совершенно новая линия атаки, выскользнувшая из самого ядовитого подводного течения французской жизни: антисемитизма. В июне ненавистная стяжка под названием «Еврейский вопрос» обвинила Эйфеля в том, что он через своих немецких предков был «не более и не менее как немецким евреем». Целая глава бичевала «L’Exposition des Juifs» (Выставка евреев) и осудила предлагаемую Эйфелеву башню как «une tour juive» (еврейская башня). Это был печальный комментарий, на который Эйфель даже счел себя обязанным ответить, как он сделал в республиканской газете Le Temps, заявив:

«Я не еврей и не немец. Я родился во Франции, в Дижоне, в семье французских католиков».

Гюстав Эйфель был во многом ребенком буржуазии, который провел свое детство в Дижоне, ожидая, что будет управлять фабрикой уксуса и красок своего богатого дяди. Но в то время как Эйфель заканчивал свое образование в Париже, увлекаясь жизнью богемы в качестве студента колледжа, денди, который любил танцевать, фехтовать и флиртовать, его свирепый дядя-республиканец («все короли-жулики»), так сильно поссорился со своей сестрой и шурином-бонапартистом, что отношения были разорваны. Молодой Эйфель, получивший химическое образование, некоторое время колебался, прежде чем найти работу в развивающейся новой промышленной области железнодорожного машиностроения. Молодой человек настолько впечатлил своих работодателей, что в возрасте двадцати шести лет ему доверили огромный и сложный проект: строительство первого железного железнодорожного моста через реку Гаронна в Бордо.

Гюстав Эйфель нашел свое ремесло. Ему нравилось проектировать и возводить гигантские практические сооружения, которые покоряли природу, он преуспевал как в математике, так и в логистике строительства, и ему нравилось тренироваться в непогоду со своими людьми. Его техническое образование и ранняя подготовка в качестве инженера привили ему необходимую дисциплину и строгость, а его блестящий ум и предпринимательский дух отличали его даже в этом юном возрасте. Более того, Эйфель также обладал привлекательной смелостью, порывистостью и природной отвагой. Когда один из его клепальщиков моста упал в реку, Эйфель, сильный пловец, нырнул прямо в воду, чтобы спасти человека от утопления. Когда они оба были в безопасности, он спокойно сказал: «Пожалуйста, будьте достаточно добры, чтобы в будущем быть осторожными». Вскоре после этого Эйфель спас еще одного мужчину и его троих детей от утопления, когда их лодка перевернулась, на этот раз в бушующий шторм.

В январе 1860 года Эйфель сообщил своим родителям, что намерен жениться на молодой женщине с определенным положением, мадемуазель Луизе, чья богатая семья владела замком и виноградниками. Когда ее овдовевшая мать отвергла его как простого охотника за приданым, чьи предки не имели должного положения, он был унижен. Родители трех других состоятельных молодых женщин оказались столь же не впечатлены значительными достижениями и блестящими перспективами Эйфеля. Наконец, когда ему должно было исполниться тридцать, его гордость была сильно уязвлена, Эйфель сел и написал своей матери, прося ее найти невесту среди более провинциальных молодых леди Дижона. «Я был бы доволен девушкой со средним приданым, – писал он, – с добрым лицом, уравновешенной и с простыми вкусами. На самом деле что мне нужно, так это хорошая экономка, которая не будет слишком действовать мне на нервы, которая будет как можно более верной и которая подарит мне прекрасных детей». 8 июля 1862 года Эйфель женился на семнадцатилетней Маргарите Годле, которую он знал с детства. Их союз оказался счастливым, благословенным на протяжении многих лет.

Даже когда Эйфель наслаждался своим первым годом супружеской жизни, он сделал печальное открытие, что муж его сестры Мари, Арман, менеджер в той же фирме, что и Эйфель, был растратчиком. Долгое время Арман был паршивой овцой в семье, его выслали в Америку, оставив Мари, которая занялась плетением кружев, чтобы смягчить свое унижение. Почти сразу после этого семейного позора у младшей сестры Эйфеля, Лоры, диагностировали опухоль горла. Во время одного из своих частых визитов к ее больничной койке Эйфель написал своим пожилым родителям:

«Всего за два или три дня она стала намного хуже… Это ужасно видеть».

11 августа 1864 года Эйфель телеграфировал своему отцу:

«Наша бедная Лора умерла сегодня утром в 4 часа утра, приезжай как можно скорее. Я оставляю это тебе, чтобы ты рассказал бедной маме».

Эйфель назвал свою вторую дочь Лор в память о сестре.

К 1867 году при финансовой поддержке своей семьи Гюстав Эйфель основал собственную фирму в парижском пригороде и сразу же выиграл важнейший контракт на проектирование и строительство Дворца машин из железа и стекла на Всемирной выставке в Париже в том году. В течение следующего десятилетия он стал специализироваться на железнодорожных мостах и виадуках – только во Франции их было сорок два. Используя свои собственные математические формулы для определения упругости кованого железа, он спроектировал и возвел прочные ветроустойчивые конструкции примечательной элегантности, которые стали его промышленной визитной карточкой. В 1876 году его параболический железнодорожный мост через ущелье реки Дору в Порту, Португалия, был провозглашен эстетическим шедевром инженерной изобретательности.

Итак, к сорока годам Гюстав Эйфель приобрел известность и богатство, в то время как его фирма все активнее работала в отдаленных районах за пределами Франции. Дома он был любящим отцом семейства, его жена и дети счастливо устроились в особняке на улице Прони, всего в нескольких кварталах от прекрасного парка Монсо. Слабое здоровье жены всегда беспокоило его, а в середине 1877 года она серьезно заболела. В отчаянии он написал родителям:

«Маргарита страдает от болезни груди, которая не оставляет надежды».

В начале сентября она проснулась, ее рвало кровью, она упала в обморок и умерла в возрасте тридцати двух лет. С этого времени старшая дочь Эйфеля, четырнадцатилетняя Клэр, взяла на себя ведение домашнего хозяйства. Эйфель больше не женился, и в феврале 1885 года, когда Клэр вышла замуж за Адольфа Саллеса, высокого горного инженера в очках, новая пара поселилась у него. В то время как дочери Эйфеля были милыми девочками, которыми гордился их папа, двое его взрослых сыновей были более проблемными, склонными к неловким, а иногда и дорогостоящим выходкам. И поэтому не сыновья Эйфеля присоединились к нему в его процветающей фирме, а его новый зять, месье Саллес.

Гюстав Эйфель с женой и пятью детьми в саду своего дома в Леваллуа-Перре (Париж). Его жена Маргарита Годле умерла в 1877 году в возрасте 32 лет.

12 июня 1886 года двое мужчин были рады узнать, что выиграли желанный заказ на строительство центральной части ярмарки. Несмотря на кампании противников Эйфеля, комиссар Локрой (ни для кого не удивительно) выбрал «тур Эйфеля по трем сотням метров», посчитав другие проекты либо неосуществимыми, либо – в случае гигантской копии гильотины – просто неполитичными. Эйфелеву башню хвалили за то, что она имеет «особый характер… (будучи) оригинальным шедевром работы в металле». В конечном счете Эйфель построит мощный символ современной промышленной мощи Франции, возвышающееся здание, которое возвысит науку и технологии, утвердит превосходство Франции над ее конкурентами (особенно Америкой) и привлечет миллионы людей посетить Париж на ярмарку, чтобы подняться на беспрецедентные высоты башни. В конце концов, американские и британские инженеры также мечтали построить удивительно высокую башню, но они не смогли придумать, как это сделать. Эйфель, француз, за годы возведения гигантских и красивых арочных железнодорожных мостов разгадал эту тайну и, будучи полностью галльцем, намеревался строить с элегантностью и мастерством.

В это время нападок и споров английский репортер, разыскавший Эйфеля, был несколько удивлен, обнаружив, что его офис расположен в скромном на вид городском доме на тихой улице, на входной двери которого была только маленькая латунная табличка с выгравированным именем Эйфеля. Однако, оказавшись внутри, репортер обнаружил больше того, что ожидал:

«Интерьер был богато обставлен… Прихожая была устлана толстым ковром и пестрела цветами и пальмами. Приемная представляла собой настоящий салон, роскошно обставленный, на стенах висели планы и чертежи гигантских предприятий, завершенных или находящихся на рассмотрении. При этом присутствовали лакеи в ливреях. Соседняя комната была личным кабинетом Эйфеля. Она была скромно, но богато обставлена и точно так же украшена картинами его триумфов над железом и сталью. Стол Эйфеля стоял в дальнем конце этой комнаты, простой рабочий стол. Его зять сидел напротив него. Между ними на стене висели всевозможные электрические устройства для уничтожения времени и пространства».

В то время как Гюстав Эйфель всегда убедительно говорил о дизайне башни, ее безопасности и красоте, он был заметно чувствителен к вопросу о ее практическом назначении. Он неоднократно настаивал на том, что Эйфелева башня послужит множеству важных нужд – изучению метеорологии, аэродинамики, телеграфии и даже военной стратегии.

«Нашими учеными уже составлена программа, которая включала бы изучение падения тел в воздухе, сопротивления воздуха различным скоростям, определенных законов упругости, изучение сжатия газов или паров под давлением… наконец, серию физиологических экспериментов, представляющих глубочайший интерес… Здесь не найдется ученых, которые не хотели бы провести с помощью башни какой-нибудь эксперимент».

Испытав радость от победы, Эйфель вступил в еще одну болезненную фазу, когда оценил стоимость возведения башни в пять миллионов франков, или 1 миллион долларов. Правительство, которое первоначально говорило об андеррайтинге всей этой суммы, теперь пошло на попятную, предложив не совсем треть, или 1,5 миллиона франков, предоставив Эйфелю лично собрать оставшиеся миллионы, необходимые для строительства башни. Чтобы привлечь инвесторов, ему разрешили поддерживать башню в течение двадцати лет и гарантировали всю прибыль от вступительных взносов и ресторанных концессий за весь этот период. Но после того, как это соглашение было достигнуто, прошли недели, а затем месяцы без каких-либо действий и без контракта. Эйфель начал беспокоиться о том, чтобы когда-нибудь начать работу над проектом, не говоря уже о том, чтобы закончить его.

Затем начались дальнейшие споры о том, где лучше всего разместить Эйфелеву башню. «Было ли разумно строить башню на дне долины Сены? Не лучше ли было бы разместить ее на возвышении, которое было бы для нее чем-то вроде пьедестала и выделяло бы ее больше? Разве гигантская металлическая башня не затмит дворцы Марсова поля? Должен ли такой постоянный памятник быть построен на месте, где, несомненно, будут организованы будущие выставки?» В чем был смысл башни, если она не служила маяком для настоящих ярмарочных площадей? А сколько бы заплатили, чтобы посетить памятник, расположенный на каком-нибудь отдаленном холме? В конце концов, Эйфель снова одержал верх: его башня будет стоять на Марсовом поле вместе с остальной частью ярмарки.

Однако когда военные обнаружили, что площадка, занятая их тренировочным полигоном на Марсовом поле, будет передана Эйфелевой башне не только на время проведения ярмарки, но и на двадцать лет, они стали агитировать перенести башню гораздо ближе к реке и добились успеха. В сентябре Эйфель работал в своем офисе, когда узнал, что теперь ему предстоит построить свою башню значительно ближе к Сене.

Лето сменилось осенью, и Эйфель все больше и больше расстраивался из-за задержки. Наконец, 22 октября правительственный комитет собрался для обсуждения его контракта. Влиятельные политики Пьер Тирар и лидер радикалов Жорж Клемансо в уже знакомой манере выступили против Эйфелевой башни, а Тирар осудил ее как

«антихудожественный, противоречащий французскому гению… проект, более характерный для Америки, у которой нет вкуса, чем для Европы, а тем более для Франции».

Встреча ни к чему не привела.

И снова ожидание, неделя за неделей, и наконец 22 ноября комитет собрался вновь. В то время как некоторые из его членов произносили одни и те же тирады и антиэйфелевы оскорбления, в конце концов политики проголосовали 21:11 за то, чтобы поддержать строительство башни. Два дня спустя, когда Эйфель сидел в своем кабинете, размышляя, как лучше всего вырвать контракт у государственных бюрократов, события приняли катастрофический оборот. Графиня де Пуа вместе со своим соседом подала в суд, чтобы остановить строительство башни. Оба были жителями проспектов, примыкающих к Марсову полю, и когда они увидели, что Эйфель вот-вот получит свой контракт, они обратились в суд.

«Она считает, что строительство Эйфелевой башни является не только угрозой для ее дома, но и на долгие годы закроет самую приятную часть Марсова поля, в которой она привыкла ежедневно заниматься спортом», – сообщала “Нью-Йорк таймс”».

Многие соседи графини представляли себе это кованое чудовище, возвышающееся над ними, и одинаково нервничали из-за того, что жили в его тени. Они беспокоились не только о его возможном обрушении, но и о том, что железная башня будет функционировать как гигантский громоотвод, притягивающий опасные грозовые разряды. Хуже всего то, что эта подавляющая структура не исчезнет, когда экспозиция закончится, но будет угрожать им в течение двадцати лет. Мгновенное чувство триумфа Эйфеля испарилось; чтобы башня была готова к ярмарке, он должен был строить ее сейчас.

Гюстав Эйфель провел холодный и снежный декабрь 1886 года в смешанной агонии разочарования и нерешительности. Прошло пять месяцев с тех пор, как он выиграл конкурс, но ему все еще не хватало самого элементарного строительного контракта, не говоря уже о государственной субсидии. Даже если бы он мог подписать контракт завтра, судебные иски помешали бы ему начать строительство. Между тем он уже тратил значительные суммы. В производственных цехах фирмы в Леваллуа-Перре инженер Эйфеля Морис Кехлин руководил изготовлением 1700 чертежей каркаса башни, в то время как другие чертежники работали над 3629 подробными чертежами, необходимыми для изготовления 18 000 секций из кованого железа, которые станут решетчатой башней. Если бы строительство не началось в ближайшее время, все это время, усилия и деньги были бы потрачены впустую.

Один из первых набросков Эйфелевой башни

На пороге 1887 года у Эйфеля возникли гораздо более серьезные проблемы, чем продолжающиеся насмешки, поскольку ему все еще предстояло разобраться с делом о судебных исках, поданных графиней и ее соседом. Поначалу казалось разумным требовать государственной гарантии от этих юридических рисков, но Эйфель знал, что это просто послужит еще одним поводом для государства колебаться. Возможно, ему следует предложить возместить трусливому государству все возможные последствия судебного процесса и возможное обрушение его башни на жилища этих дам. Должен ли он предложить собрать все пять миллионов франков, необходимых для строительства, в частном порядке? По мере приближения Рождества он колебался между смелым продвижением вперед и отказом от проекта.

22 декабря 1886 года Эйфель сел и написал своему давнему стороннику Эдуарду Локрою письмо, в котором объяснил:

«Сегодня я должен вам признаться, что задержки с заключением контракта создают очень серьезную проблему».

Он вежливо, но с несчастным видом перечислил все препятствия на пути, включая судящихся дам и решение штата о том, что они были его проблемой.

«Между тем, – отметил он, – время уходит, и я должен был начать строительство несколько месяцев назад… Если эта ситуация будет продолжаться, я должен отказаться от всякой надежды на успех…Тем не менее я по-прежнему готов немедленно приступить к работе…Но если я не приступлю к работе в первой половине января, я не смогу закончить вовремя. Если мы не придем к определенному соглашению к 31 декабря… Я сочту болезненным, но необходимым отказаться от своей ответственности и забрать свои предложения. Мне было бы очень жаль отказаться от строительства того, что, по мнению большинства, станет одной из главных достопримечательностей экспозиции».

Но потом Эйфель передумал и положил письмо в ящик стола, решив не отправлять его.

Вместо этого он отбросил всякую осторожность на ветер. Он не доставит своим оппонентам удовольствия видеть, как он отступает с поля боя. С приближением Нового года он решил рискнуть своим личным состоянием ради славы, увидев, как его башня высотой 300 метров возвышается над Парижем. Во-первых, он согласился возместить государству ущерб от судебных исков графини де Пуа и ее соседей и любых возможных последствий обрушения башни, наняв лучших юристов для обеспечения наилучшего возможного решения. Он так же, как и было согласовано ранее, привлечет все финансовые средства, превышающие 1,5 миллиона франков государства. Этот смелый ход положил конец затору, и 7 января 1887 года он и французское и парижское правительства наконец подписали давно зашедший в тупик контракт. Контракт требовал, чтобы Эйфель использовал только французскую рабочую силу, материалы и технологии и подчинялся надзору со стороны выставочного комитета. В конце первого года эксплуатации башни город Париж станет ее владельцем, но Эйфель все равно сохранит весь доход, за исключением 10 процентов, предназначенных для бедных в городе.

Три недели спустя, 28 января, зимой, настолько суровой, что парижане катались на коньках по озерам Булонского леса, Эйфель стартовал на Марсовом поле. Наконец, были начаты работы по закладке фундамента башни. В процессе подготовки, объяснил Эйфель, он сделал серию отверстий, которые «показали, что грунт на Марсовом поле состоял из глубокого слоя глины, способного выдерживать вес от 20 до 25 килограммов на квадратный дюйм, увенчанный слоем песка и гравия различной глубины, превосходно рассчитанным для фундамента». Как признался Эйфель позже на лекции, в то утро он испытал огромное «удовлетворение», когда «наблюдал, как армия землекопов приступила к тем великим раскопкам, которые должны были удерживать 2 метра этой башни, которая была предметом» его «постоянного беспокойства в течение более двух лет».

«Я также чувствовал, что, несмотря на жестокие нападения, направленные против башни, общественное мнение было на моей стороне и что множество неизвестных мне людей готовились приветствовать эту дерзкую попытку».

Эйфелева башня была расположена так, чтобы служить триумфальной аркой, ведущей на ярмарочную площадь с моста Иена, и каждая из ее четырех гигантских ног отмечала одну из сторон света. Ее основание будет прочно стоять на глубоко вырытой глинистой почве, опоясанной прочным меловым фундаментом.

Когда Эйфель и его рабочие бригады занялись делом и башня стала выглядеть как реальность, влиятельная L’Illustration продолжала издеваться над ней как над

«маяком, гвоздем, люстрой… без политики такое чудо никогда бы не было одобрено, это символ индустриальной цивилизации».

Эйфель наставлял тех, кто цеплялся за прошлое, что в

«самом высоком здании, когда-либо воздвигнутом человеком, было достаточно патриотической славы… в колоссальном есть привлекательность и очарование… Мне кажется, что к этой Эйфелевой башне стоит относиться с уважением, хотя бы потому, что она покажет, что мы не просто забавный народ, но и страна инженеров и строителей, которые призваны во всем мире строить мосты, виадуки, вокзалы и великие памятники современной промышленности».

Когда строительство было все-таки начато, а рабочая площадка была занята ежедневным прогрессом, Эйфель мог даже позволить себе просто позабавить читателей Le Temps нападками художественного истеблишмента:

«Они начинают с заявления, что моя башня не французская. Он достаточно велика и неуклюжа для англичан или американцев, но, говорят, это не наш стиль. Почему бы нам не показать миру, на что мы способны в плане великих инженерных проектов. … В конце концов, в Париже должна быть самая большая башня в мире. … На самом деле башня станет главной достопримечательностью выставки».

Убежденный в исторической важности своей башни, Эйфель нанял известного фотографа-архитектора Эдуарда Дюранделля, чтобы задокументировать ее строительство. В начале апреля 1887 года Дюранделль впервые прибыл на пыльную рабочую площадку и установил свой громоздкий фотоаппарат, чтобы запечатлеть вид четырех фундаментов, поднимающихся с Марсова поля. Поначалу он возвращался каждые несколько дней, но он ни в коем случае не был единственным фотографом, документирующим развивающуюся башню. Комиссары ярмарки поручили Пьеру Пети проследить за строительством не только башни, но и многих выставочных залов и дворцов.

К концу июня была завершена кладка фундамента для четырех опор Эйфелевой башни. Они включали в себя невероятно хитроумную систему из шестнадцати гидравлических домкратов, по одному в каждом углу четырех опор, которые скоро поднимутся.

«С помощью них, – писал Эйфель, – каждый пирс может быть смещен и поднят настолько, насколько это необходимо, если вставить под него стальные клинья».

Это было бы крайне важно, чтобы позволить Эйфелю точно настроить уровень первой платформы, которая должна была быть абсолютно ровной, иначе вся остальная часть башни не поднималась бы прямо вверх.

Среди толп любопытных, часто посещавших строительную площадку башни, был писатель Эжен-Мельхиор, виконт де Вогюэ, бывший дипломат, командированный в Константинополь, Сирию и царский двор. В последнем своем путешествии в Россию он встретил свою жену. Де Вогюэ почти ежедневно проходил мимо башни во время своих прогулок, так как находил эти быстро поднимающиеся громоздкие сооружения наиболее запоминающимися:

«Вскоре четыре мегалитические ноги слона опустились на землю; основные элементы выпрыгнули вперед, как кантилеверы из каменных башмаков, перевернув все наши представления о стабильности конструкции».

Пока зеваки собирались поглазеть, из мастерских Эйфеля, расположенных в двух километрах отсюда, прибыли конные экипажи, везущие точно спроектированные и пронумерованные секции балок и ферм. Эти частично собранные детали из кованого железа затем будут подняты передвижным краном. Строительные бригады на каждой площадке использовали буровые вышки и лебедки, чтобы поднять, а затем скрепить болтами сначала основные рамы, потом решетку и поперечные балки. Как только Эйфель и его бригадиры определили, что скрепленные болтами опоры башни были абсолютно правильными, двадцать бригад клепальщиков приступили к работе, снимая временные болты и заменяя их раскаленными постоянными заклепками. И вот гигантская трехмерная головоломка начала обретать форму.

Каждое утро на рассвете, когда небо только начинало розоветь за знаменитыми куполами города, рабочие Эйфеля прибывали, одетые в грубую рабочую одежду из синей саржи с тяжелыми деревянными башмаками.

Чертежи Эйфелевой башни

Каждый на строительной площадке знал свою задачу, и посетители с восхищением наблюдали, как

«250 рабочих приходили и уходили совершенно организованно, неся на плечах длинные балки, карабкаясь вверх и вниз по решетчатым железным конструкциям с удивительной ловкостью. Были слышны быстрые удары клепальщиков, и они работали с огнем, который горел ясным дрожащим пламенем».

По мере того как шло строительство, тола наблюдателей увеличивалась.

Трехтонные секции из кованого железа доставлялись на стройплощадку в стабильном темпе, и как только ножки стали слишком высокими, чтобы их можно было собирать с помощью буровых вышек и лебедок, Эйфель спроектировал высокие поворотные краны на паровой тяге, которые могли перемещаться вверх и вниз по секциям подъема каркаса для установки. Все, кто посетил Марсово поле, ушли ослепленные.

Изумление было вполне уместным, потому что Эйфелева башня была поистине уникальным сооружением, не похожим ни на какое другое. И несмотря на холодную уверенность Эйфеля в том, что конструкция его башни была осуществимой и полностью безопасной,

«в истории строительства практически не было опыта, из которого Эйфель мог бы извлечь что-либо, кроме серии высоких опор, которые его собственная фирма спроектировала ранее для железнодорожных мостов».

К середине октября 1887 года четыре наклонные опоры Эйфелевой башни достигли высоты 28 метров, и Эйфель построил опорную систему лесов, чтобы они не упали, когда они поднимались дальше, до 55 метров, с нижней стороны первой платформы. Ножки опирались не на настоящие деревянные леса, а на ящики с песком, которые должны были сыграть решающую роль – наряду с шестнадцатью гидравлическими домкратами под четырьмя ножками – в крайне важном выравнивании четырех опор.

Затем другой нервный сосед подал в суд, и работа была остановлена. В конце концов, каждый гражданин Франции конца XIX века был слишком хорошо знаком с такими промышленными катастрофами, как обрушение моста Тей[6]. Кто мог сказать, что этот чудовищный набор металлических балок не обрушится на них при первом же порыве ветра? На самом деле французский профессор математики «категорически предсказал, что если сооружение когда-нибудь достигнет высоты 230 метров, оно неизбежно рухнет». Эйфелю не хватало времени, и он снова согласился взять на себя ответственность, а также расходы на снос, если строительство башни окажется невозможным.

В Париже в первые холодные дни 1888 года Гюстав Эйфель наблюдал за установкой вторых огромных лесов, которые должны удерживать на месте четыре отдельные опоры, которые должны соединиться в одну гигантскую квадратную раму – первый этаж башни. После соединения вместе опор на вершине эта четырехсекционная рама также будет обеспечивать опору для железных балок и ферм, которые будут окружать и объединяться в толстый металлический пояс. Это будет первая часть и важнейший фундамент для остальных частей башни. Однако парижане, привыкшие видеть, как башня растет в высоту почти ежедневно, теперь предполагали худшее. Популярная ежедневная газета Le Matin объявила в заголовке: «Башня падает» – и предположила, что

«строительство должно прекратиться, а уже построенные секции должны быть снесены как можно быстрее».

Репортер L’Illustration зашел на строительную площадку в начале марта и ушел глубоко впечатленный.

«Несмотря на все снегопады и исключительно холодные температуры этой зимы, рабочие на Эйфелевой башне никогда не ослабляли свою работу. На данный момент высота башни достигла 60 метров».

26 марта 1888 года Эйфель и его инженеры еще раз измерили первую платформу. Она была абсолютно идеально горизонтальной. Позже он напишет:

«Соединенные поясом балок, опоры образовывали сплошной стол с широким основанием. Одного его вида было достаточно, чтобы отбросить все опасения по поводу его опрокидывания. Нам больше не нужно было беспокоиться о крупной аварии, и любые незначительные аварии, которые могли произойти сейчас, не могли поставить под угрозу завершение строительства».

Однако Эйфель все еще сталкивался с совершенно другой, но нерешенной проблемой первостепенной важности: лифты,

«очень сложная, запутанная проблема, полная опасности и неопределенности».

Поскольку никто никогда не возводил башню высотой в 300 метров, ни у кого не было опыта строительства лифтов для достижения таких высот. Если толпы людей не смогут безопасно и быстро подняться на Эйфелеву башню, тогда что это будет за аттракцион?

Начало строительства

Было ли какое-нибудь место столь же восхитительное, как Париж весной, когда каштаны расцветали пенисто-розовым цветом, фонтаны в официальных парках оживали, а фланеры[7] прогуливались по бульварам, вертя своими тростями и приподнимая свои шелковые цилиндры перед дамами в проезжающих фиакрах? На оживленных городских тротуарах

«торговец устрицами бросает раковины нам под ноги, распространитель рекламных листовок загораживает проход, бродячий продавец привлекает толпу, идеально подходящую для карманников; лишенные тротуара, мы должны быстро выскочить на улицу, где омнибус[8] ждет, чтобы переехать нас».

Марк Твен наслаждался парижской уличной жизнью: «такой резвый, такой приветливый, такой пугающе и удивительно французский! … Двести человек сидели за маленькими столиками на тротуаре, потягивая вино и кофе; улицы были заполнены легкими транспортными средствами и радостными искателями удовольствий; в воздухе была музыка, жизнь и действие вокруг нас».

Закладка фундамента Эйфелевой башни

К маю 1888 года некоторые из этих веселых парижских толп начали наслаждаться теплыми днями, направляясь на Марсово поле, привлеченные бесконечным зрелищем строящейся Эйфелевой башни:

«Эйфелева Вавилонская башня неуклонно растет, – сообщил парижский корреспондент лондонской “Дейли телеграф”, – и огромная масса железа, которую строители уже нагромоздили на фоне облаков, вызывает всеобщее изумление. Когда вы стоите у подножия гигантского монумента и смотрите в небо сквозь колоссальную паутину из красного металла, все это кажется вам одной из самых смелых попыток со времен Библии».

Каждое утро, вскоре после прибытия рабочих, слышались быстрые удары клепальщиков, а в серые или туманные дни можно было видеть, как пламя кузниц мерцает красным и оранжевым в верхних этажах башни. «Четыре крана – по одному на каждую колонну, – которые поднимали детали для этого огромного металлического каркаса один за другим, выделялись на фоне неба своими огромными руками по четырем углам этого возвышенного места».

Как только Эйфель уравновесил свою самую важную первую платформу, он открыл там столовую, чтобы кормить рабочих и избавить своих людей от времени и хлопот карабкаться вверх и вниз за кофе или едой.

Когда май сменился июнем, погода в Париже стала намного жарче, чем обычно. Июль принес с собой жаркие дни. Хотя Эйфель оснастил башню громоотводами – грозы нередко налетали и заставляли людей, работающих на башне, спускаться в безопасное место. Когда молния проходила, работа возобновлялась и продолжалась до тех пор, пока не стало слишком темно, чтобы что-то видеть. Выходных дней не было.

Некоторые жаловались, что огромное металлическое сооружение Эйфеля изменило климат города, вызвав странную затяжную жару и грозы. Директор газеты «Нью Йорк геральд»[9] Джеймс Гордон Беннетт-младший[10], всегда одержимый погодой, согласился и утверждал: «Люди, которые внимательно наблюдали за башней, заметили большое количество сильных дождей и грозовых облаков, которые собираются вокруг нее, а затем движутся в другую часть города».

Всемирная экспозиция 1889 года должна была быть представлена в трех различных областях. Эйфелева башня будет доминировать над первой и самой важной из них, Марсовым полем на левом берегу, и выступать в качестве большой входной арки с моста Иена для тех, кто пересекает Сену с правого берега, и дворца Трокадеро (спроектированного для выставки 1878 года Габриэлем Давиудом). Эйфелева башня стояла на одном конце большого парка Почетного двора, в то время как строящийся Центральный купол занимал другой конец. По бокам двора возвышались здания-близнецы, в одном из которых размещались все выставки живописи и изобразительного искусства, а в другом демонстрировались гуманитарные науки. За Центральным куполом рабочие возводили гигантскую Галерею машин. Неподалеку строились несколько небольших южноамериканских павильонов большого очарования, а также воссозданная бароном Делартом Каирская улица.

Вторая зона ярмарки, узкая полоса вдоль реки Сены на набережной д’Орсе, предназначенная для различных сельскохозяйственных павильонов, будет служить для соединения площади Марсово поле с другой большой частью ярмарки, эспланадой дворца инвалидов[11]. Здесь посетители ярмарки найдут еще больше сельскохозяйственных экспонатов, павильон Военного министерства и экзотические французские колониальные павильоны, в которых представлены деревни коренных народов из Сенегала, Конго и Индокитая. Специальная маленькая ярмарочная железная дорога будет курсировать по периметру между многими акрами Марсова поля, делая простое передвижение не просто проще, но и еще одним приключением.

Гюстав Эйфель был доволен быстрым развитием башни и к 4 июля 1888 года был готов приветствовать и ухаживать за 80 самыми влиятельными журналистами Парижа на летнем банкете, который будет подан на первой платформе башни. Эйфель, в строгом сюртуке и лучшем шелковом цилиндре, ждал своих гостей на базе. Почти все писатели, чьи слова информировали Францию о политике, науке, литературе и искусстве, явились на «праздник в небе» в одинаковых нарядах. Высоко над головами журналисты могли видеть и слышать рабочих, склепывающих наполовину законченную вторую платформу.

С первой платформы журналисты смотрели на город, сильно отличающийся от Парижа, где девяносто девять лет назад штурмовали Бастилию. С 1853 по 1870 год император Наполеон Бонапарт III и барон Жорж-Эжен Османн кардинально изменили французскую столицу, создав современный монументальный городской центр, расположенный вокруг новых магистралей, площадей, бульваров, театров и железнодорожных вокзалов. Смелое видение Османна включало расчистку пространства вокруг общественных памятников, создание элегантных небольших общественных садов, а также открытие и благоустройство больших парков, где вся зелень и цвет служат для освежения и переопределения города. В рамках своего преобразования Париж был разделен на двадцать округов, в каждом из которых была своя ратуша, школы, улучшенные санитарные условия и центральный продовольственный рынок.

«На левом берегу был открыт бульвар Сен-Жермен; на правом были расширены старые бульвары. Все они были засажены деревьями, оборудованы широкими асфальтовыми пешеходными дорожками и окружены монументальными зданиями. … Новую жизнь, порожденную османским городом, можно было увидеть повсюду, на всех открытых улицах и бульварах».

Журналисты, присутствовавшие там в тот день, наслаждались тем, что были одними из первых, кто увидел Париж с такой высоты, а затем сели за праздничный обед. По ходу трапезы Эйфель, гордый строитель, встал с бокалом шампанского в руке и произнес тост за свою башню, сказав:

«Начало было трудным, и критика столь же страстная, сколь и преждевременная. Я противостоял буре, как мог, благодаря постоянной поддержке… И я стремился неуклонным ходом работы примирить если не видение художников, то, по крайней мере, видение инженеров и ученых. Я хотел показать, что Франция по-прежнему занимает ведущее место в искусстве железного строительства».

Он заявил, что его воодушевляет «интерес, который его творение вызывает как за рубежом, так и дома, и он надеется, что это будет

«триумфальная арка, столь же поразительная, как и те, которые предыдущие поколения воздвигли в честь завоевателей».

Восемьдесят присутствующих журналистов присоединились к тосту, а после обеда собрались вокруг и позировали для фотографии среди балок со своим знаменитым хозяином. Слева от Эйфеля, излучая важность, сидел буддийский Франциск Сарси, вот уже тридцать лет самый страшный театральный критик страны.

Еще весной Эйфель начал культивировать доброжелательность избранных журналистов, начав с одного из своих наиболее громогласных критиков, влиятельного основателя и редактора «Фигаро» Альберта Вольфа. Приглашение этой журналистской эминенции на завтрак оказало самое благотворное влияние, до такой степени, что парижский корреспондент «Нью-Йорк таймс», не являющийся поклонником башни, был разочарован и поражен, прочитав в «Фигаро» Вольфа, восторженно рассказывающего о происходящем такими фразами, как

«грандиозное чудо, величественно возвышающееся в воздухе, смелость его концепции, математическая точность его исполнения и одновременно изящный и внушительный, не имеющий ничего общего с Вавилонской башней».

Месье Вольф, с его хорошо отточенным журналистским чутьем на новости, присоединился к тем, кто верил, что Эйфелева башня станет сенсацией ярмарки. И, являясь проницательным редактором, он тихо заключил сделку с Эйфелем, которая будет способствовать обоим предприятиям: «Фигаро» будет предметом зависти любой другой газеты в Париже, имея настоящую (хотя и крошечную) редакцию и печатный станок на втором этаже башни, выпускающий специальную ежедневную газету «Фигаро» de la Tour, посвященную только событиям на Эйфелевой башне и на ярмарке.

Возведение фундамента для одной из опор башни. Апрель 1887 года.

В 3 часа ночи 12 июня 1888 года, вернувшись в Ориндж, штат Нью-Джерси, Томас Эдисон был в своей лаборатории, разбираясь с корреспонденцией. Он был чрезвычайно занят решением бесчисленных проблем совершенствования своего усовершенствованного фонографа, чтобы подготовить его к Всемирной выставке в Париже, в то же время наблюдая за строительством своих различных электрических компаний. Двумя неделями ранее, в разгар этого самого напряженного периода его изобретательской и деловой карьеры, у его очаровательной второй жены Мины родился их первый ребенок. Девочка по имени Мадлен была четвертой из отпрысков Эдисона, поскольку у него уже было трое детей-подростков от его умершей первой жены.

Эдисон писал полковнику. Джордж Гуро – грубоватый и выносливый американский предприниматель, который подружился с ним еще в 1873 году, когда молодой, борющийся изобретатель посетил Лондон по делам. Гуро, заслуженный ветеран Гражданской войны, который уже давно проживает в Англии, впервые отправился туда, чтобы продвигать вагон Pullman Palace. На протяжении многих лет Гуро так часто выступал в качестве партнера и промоутера Эдисона, что назвал свое поместье в Западном Суррее «Литтл Менло» в честь лаборатории Эдисона в Менло-Парке. Эдисон, естественно, нанял Гуро в качестве своего европейского партнера и представителя по фонографу. Он написал Эдисону в то утро:

Друг Гуро!

Это моя первая почтовая фонограмма. Она отправится вам обычной почтой США через северогерманский пароход «Ллойд Эйдер». Я посылаю вам с мистером Гамильтоном новый фонограф, первый из новой модели, которая только что вышла из моих рук.

Он был собран очень поспешно и еще не закончен, как вы увидите…

Миссис Эдисон и ребенок чувствуют себя хорошо. Артикуляция ребенка достаточно громкая, но немного нечеткая; ее можно улучшить, но для первого эксперимента это неплохо.

С наилучшими пожеланиями,

Твой Эдисон.

Поскольку парижане хорошо знали, что Эйфель спешил уложиться в срок, они были озадачены, когда август 1888 года наступил и прошел без видимого прогресса за пределами второй платформы. Поползли слухи: одни говорили, что Эйфель сошел с ума от напряжения, другие – что он просто сдался. Когда те дегустаторы, которые отдыхали в своих замках в сельской местности или на виллах у моря, вернулись в сентябре, они тоже были весьма удивлены, обнаружив, что башня немного выше, чем когда они уезжали в конце лета.

«Ходили слухи, – сообщала “Нью-Йорк таймс”, – что М. Эйфель не знал, как построить оставшуюся часть своего гигантского сооружения… Трудность, похоже, заключалась в транспортировке материала на второй этаж, но теперь утверждается, что все готово для продолжения работы».

К середине сентября необходимые краны и лебедки действительно были установлены, рабочие Эйфеля были заняты, и башня снова заметно поднималась к небесам. Зарплата также выросла. Когда же рабочие начали собирать последние 20 метров башни, тонкий шпиль, большую обеспокоенность вызвал климат. Осенний холод предвещал более суровую погоду, а меньшее количество дневных рабочих часов означало, что недельная зарплата скоро сократится. Прошлой зимой работа снаружи на вершине башни была изнурительной. «И не было ни минуты, чтобы расслабиться на этой работе».

19 сентября, через несколько дней после возобновления строительства, люди Эйфеля взбунтовались. Прекрасно понимая, что время, крайние сроки и недостроенная башня благоприятствуют их делу, недовольные рабочие столкнулись с Густавом Эйфелем, изложили свои претензии и потребовали повышения зарплаты. Эйфель ответил более низким предложением, чем они хотели. С этими словами мужчины спустились с башни и объявили забастовку. Эйфель, отчаянно желая избежать каких-либо задержек, торговался в течение следующих трех дней, в конце концов согласившись на компромисс, в соответствии с которым рабочие получат свою прибавку, но поэтапно в течение четырех месяцев. Он также снабдит рабочие бригады водонепроницаемой одеждой для защиты от наступающей зимы и горячим вином. Эйфель вздохнул с облегчением, наблюдая, как его команда возвращается и приступает к работе, их тяжелые кувалды час за часом отбивают знакомые ритмы ударов в заклепках. Башня снова начала подниматься, с каждой неделей выглядя все изящнее.

С приближением Рождества, когда башня приблизилась к своей отметке на полпути, проблемы с рабочими вспыхнули снова. 20 декабря один из рабочих пожаловался, что проработал десять часов, но ему заплатили только за девять. Группа снова столкнулась с Эйфелем, агитируя за дальнейшие повышения, ссылаясь на беспрецедентные высоты, на которые они будут подниматься и работать с этого момента. Эйфель не видел логики:

«Профессиональные риски остались прежними; независимо от того, упал человек с 40 метров или с 300 метров, результат был один и тот же – верная смерть».

Что более важно, он беспокоился, что если он капитулирует сейчас, это только подтолкнет к дальнейшим ударам в критические моменты.

«Я пообещал, что всем строителям, которые продолжат работать до конца, будет предоставлена премия в размере 100 франков».

Затем он бросил перчатку.

«Все те, кто не будет присутствовать в полдень следующего дня на рабочем месте, будут уволены и заменены новыми работниками».

На следующий день, 21 декабря, почти все его люди присутствовали и работали, когда наступил крайний срок в полдень. Те немногие, кто бастовал, были уволены, а те, кто их заменил, говорит Эйфель,

«сразу поднялись на 200 метров и через полдня смогли выполнять те же задачи, что и старые. Таким образом, было доказано, что при надлежащем оборудовании хороший строитель может работать на любой высоте, не чувствуя себя плохо».

Работа продвигалась быстро, рабочие начинали работать на холодном рассвете, поднимались на ледяную башню, разогревались в кузницах, а затем начинался долгий холодный день.

Когда 1888 год закончился, Гюстав Эйфель мог радоваться вдвойне. Во-первых, он решил свои проблемы с работой. Во-вторых, и это гораздо более захватывающе, Эйфелева башня выросла, превзойдя по высоте самое высокое сооружение в мире, монумент Вашингтона высотой 170 метров в Вашингтоне, округ Колумбия, сооружение, на строительство которого ушло почти сорок лет. Завершенный в 1884 году, американский памятник пострадал от неадекватного первоначального фундамента, что привело к опрокидыванию, и это потребовало дорогостоящего ремонта. Можно легко простить галльскую гордость Эйфеля, когда он кричал о своем триумфе над «американцами, которые, несмотря на их предприимчивый дух и национальный энтузиазм, вызванный возведением еще более высокого сооружения, чем памятник Вашингтону, уклонились от его исполнения».

Американцы со своей стороны не потрудились скрыть свое огорчение, нелюбезно высмеивая монументальную Эйфелеву башню как «бесполезное сооружение».

Начало возведения металлоконструкций. 18 июля 1887 года.

Эйфель, художник по использованию железа, отказался пойти по легкому пути, он не хотел лифт, который будет подниматься прямо из центра основания. Вместо этого в его произведении два лифта должны были подниматься на первый этаж по плавно изогнутым ножкам, а два других – на второй этаж по гораздо более изогнутым верхним ножкам. И наконец, третий лифт должен был подниматься со второй платформы башни на ее вершину.

Первый лифт в своем роде

24 февраля 1889 года журналист Роберт Анри Ле Ру[12] проснулся в 8.00 утра и бросился к окну, чтобы посмотреть, каким будет парижский день. Он написал:

«Небо было черным – шел снег – воздух был ледяным – термометр показывал два градуса ниже нуля».

Анри намеревался в этот день стать первым журналистом, поднявшимся на вершину почти завершенной башни.

«У меня была назначена встреча с месье Эйфелем у подножия башни в два часа!» – рассказывал он читателям «Фигаро». «Ну и ну! Мы бы совершили восхождение – даже если бы Париж полностью исчез под этим холодным белым покрывалом».

К счастью, к тому времени, когда карета Ле Ру прибыла на Марсово поле, покрытое ледяными белыми сугробами, снегопад временно прекратился. Эйфель ждал его с группой из пятнадцати человек, включая

«нескольких дам, которые намеревались подняться только на второй этаж, и моего гида, который должен был сопровождать меня на платформу в 275 метров над землей, где работали клепальщики. Четыре или пять человек, которые уже совершили восхождение, вооружились от холода плотными шапками, наушниками и меховыми перчатками».

И вот в 14.30, при температуре уже на один градус ниже нуля, они отправились в путь.

«Мы вошли в правую колонну башни. Эйфель посоветовал мне подражать его походке. Инженер поднимался медленно, опираясь правой рукой на перила. Во время каждого шага он раскачивал свое тело от одного бедра к другому, используя инерцию. Уклон был настолько плавным, что мы могли болтать, поднимаясь, никто из нас не устал, достигнув первой платформы», – писал Ле Ру.

Было уже 15.05, и они остановились, чтобы осмотреться.

«Первая платформа была похожа на “огромную верфь”, которая была наполнена лихорадочной работой. Во время обеда эта огромная платформа вмещала 4200 человек – практически население города. Внизу виднелись силуэты прохожих, напоминающие маленькие чернильные пятна, похожие на механические фигурки, которые рывками передвигаются по маленьким панорамам, часто выставляемым в витринах магазинов. Только журчащая Сена казалась еще живой», – писал Ле Ру.

В 15.25 группа исследователей, уменьшившаяся до десяти, начала подъем по небольшой винтовой лестнице на вторую платформу, что заняло двадцать минут. Там Ле Ру был поражен, увидев вагоны, установленные на рельсах. Да! На этой высоте была построена железная дорога. Когда все будет закончено, вторая платформа высотой 115 метров будет оборудована скамейками и диванами, чтобы те, кто поднимется, могли отдохнуть и насладиться видами.

«С юга открывался прекрасный вид на Экспозиционную площадку, а стеклянная крыша Машинного зала похожа на голубое озеро расплавленного свинца», – писал Ле Ру.

Свет уже начал меркнуть, и когда Ле Ру заглянул в квадратное отверстие в деревянном полу, он увидел бездну.

«Далеко внизу я мог видеть очень маленьких уток, плавающих в наполовину замерзшем пруду. Дрожь пробежала у меня по спине при мысли о возможном падении с такой высоты. Внезапно стало еще холоднее», – писал Ле Ру.

В 16.10 группа снова отправилась в путь.

«Холод теперь стал сильным – поднялся ужасный ветер и принес с собой внезапный, ослепляющий град. Холодные перила так сильно ранили мои пальцы, я попытался взобраться, засунув руки в карманы, но ветер сносил меня, я был ослеплен падающим мокрым снегом. Поэтому я снова схватился за перила и закрыл лицо рукой. Все, что я мог видеть, – это фалды пальто месье Эйфеля впереди. Дрожа от порывов ветра, мы неуклонно поднимались», – писал Ле Ру.

Было уже 17.00, и сумерки окутали город.

«Когда я снова начал подниматься, сделал пугающее открытие. Лестница не была прикреплена к башне, кроме как на самом верху. Это внезапно охладило рвение многих наших спутников, которые достаточно бодро поднялись на Промежуточную платформу… Нас теперь было всего четверо. Эйфель, Ришар, гид и я. Мы миновали ступеньки и оказались на лестницах. Здесь не было ни платформ, ни балконов – только лестницы, на толстых досках, которые пересекали необъятное пространство! Лестницы были связаны вместе толстыми веревками. Не смотрите ни вправо, ни влево! Смотрите только на ступеньку, на которую вы собираетесь поставить ногу! После третьей лестницы мы достигли платформы на высоте 275 метров над землей. Здесь работали клепальщики, дюжина рабочих, затерянных в космосе. Несмотря на страшный ветер, они работали под прикрытием брезента… Пока мы стояли там, они подняли огромную заклепку, раскаленную докрасна в кузнице, и вставили ее на место. Яростный ветер подхватил удары их звенящих железных молотков и умчался вместе с ними в ночь. Ветер злобно рвал мою одежду, словно пытаясь сорвать ее с моего тела… Я почувствовал странное покачивание, как будто доски под моими ногами были палубой какого-то судна, качающегося посреди океана… Я приближался к краю платформы. Прежде чем посмотреть вниз, в бездонную тьму… я закрыл глаза, как это бывает непроизвольно, когда сталкиваешься лицом к лицу с большой опасностью… Затем я напряг зрение, чтобы уловить очертания у основания башни. Б-р-р-р! Я и сам сходил с ума… “Пришло время спускаться”, – сказал месье Эйфель», – писал Ле Ру.

Спустившись до второй платформы, они вошли в столовую и были согреты горячими напитками. Когда они расслабились, месье Ришар потчевал их рассказами о своем восхождении на Монблан. Эйфель радостно сообщил, что поздравления поступали отовсюду, даже от многих художников. Было только три или четыре упрямых писателя, которые все еще держатся. Он действительно не понимает, почему. Разговор лениво затянулся. Гостям не хотелось покидать тепло уютного убежища и возвращаться на улицу, где выл ветер, будто издавая звуки человеческих рыданий.

Эйфелю оставалось только благодарить судьбу за то, что его гость Ле Ру во время долгого подъема на вершину сооружения не поинтересовался местонахождением лифтов. Неудачный ответ заключался в том, что у Эйфеля все еще не было функционирующих лифтов. Хотя контракт предусматривал, что они уже должны быть завершены. Менее чем через три месяца сотни тысяч людей соберутся на ярмарку, и в течение лета Эйфель надеялся, что миллион посетит ее главную достопримечательность, его уже всемирно известную башню. Но сможет ли кто-нибудь подняться на лифте? Ни одна другая проблема в строительстве башни не оказалась такой сложной, такой досадной.

Комиссия ярмарки, контролирующая строительство башни вместе с Эйфелем, на раннем этапе совместно наняла инженера по имени Бакманн для проектирования лифтов башни.

По-настоящему сложная проблема заключалась в том, как безопасно и быстро перевозить пассажиров на высоте 115 метров от земли на вторую платформу (северный участок), а также с первой платформы на вторую (южный участок). Этим двум лифтам пришлось бы преодолевать наиболее выраженную кривизну башни, что является беспрецедентной проблемой в эпоху, когда лифты работали не от электродвигателей, а от гидравлического или водяного давления. Затем, чтобы подняться на вершину башни, пассажирам на второй платформе придется воспользоваться еще одним лифтом и подняться в два этапа, совершив быструю пересадку на полпути вверх. Месье Бэкманн решил заняться только проектированием лифта для подъема со второй платформы на самый верх, предоставив комиссии искать предложения в других местах для четырех лифтов, ведущих на первый, а затем на второй этажи. Комиссия постановила, что любой лифт, установленный на Эйфелевой башне, должен быть абсолютно безопасным, достаточно быстрым и французского производства. Контракт на первый этаж, достаточно простой, был заключен с Ру, Комбалузье и Лепапе, которые должны были установить неуклюжее шарнирно-сочлененное цепное устройство, которое будет перемещать кабины вверх и вниз с заметным, но бесстрастным грохотом.

Строительство опор башни. 1887 год.

Но когда комиссия запросила заявки на лифты второго этажа, откликнулось только парижское отделение американской компании «Братья Отис и компания». Компания гордилась своим глобальным превосходством, как Чарльз Отис сказал акционерам вскоре после этого:

«Мы отправили нашу продукцию почти во все цивилизованные страны мира. Мы открыли торговый путь в Австралию… Наши лондонские связи являются многообещающими… несмотря на хорошо известное предубеждение английского народа против американских товаров… Наш бизнес на Тихоокеанском склоне также был удовлетворительным. В течение прошлого года мы поставляли лифты в Китай и Южную Америку».

Но Отис не была французской фирмой, и поэтому комиссия решительно отвергла ее интерес как дерзость и объявила еще один конкурс. И снова ни одна французская фирма не выступила с заявлением. К тому времени, летом 1887 года, Эйфель работал уже шесть месяцев, и какой-то фирме вскоре предстояло начать работы по лифту на самой сложной секции башни. Комиссия неохотно отказалась от своих собственных правил и в июле заключила контракт на сумму 22 500 долларов с Отис.

W. Frank Hall, представитель Отис в Париже, гордился этим вызовом:

«Да, это первый лифт в своем роде. Наши люди в течение тридцати восьми лет выполняют свою работу и построили тысячи лифтов, и многие из них были наклонными, но ни один из них не был таким сложным. От нас требовался невероятный объем подготовительных исследований».

Вскоре выяснилось, что компания Отис изучала этот вопрос с тех пор, как Эйфель выиграл конкурс Локроя.

«Совершенно верно, мы знали, что хотя французские власти очень неохотно отдадут эту работу, они обязательно придут к нам, и поэтому мы готовились к ней».

В конце концов, братья Отис только что установили лифт в том, что до этого было самым высоким сооружением в мире, – в монументе Вашингтона.

Компания Отис предложила конструкцию двухэтажных лифтов, которые из-за необычного наклона будут работать на обычных железнодорожных участках. Движущей силой должен был быть обычный гидравлический цилиндр, приводимый в движение давлением воды. Паровые двигатели будут перекачивать воду из реки Сены в большой резервуар на второй платформе. Когда вода из этого резервуара начнет стекать обратно на землю, она приведет в действие цилиндры, которые позволят лифтам с противовесом подниматься и опускаться, под управлением оператора лифта.

Комиссары ярмарки и весь Париж до сих пор с содроганием вспоминали ужасную смерть баронессы де Шак десять лет назад, когда лифт в Гранд-отеле вышел из строя и камнем рухнул с верхнего этажа в подвал. Соответственно, Эйфель потребовал «устройства, которое позволяло опускать машину вручную, даже после отказа всех подъемных тросов», и когда Холл отказался от этой функции, Эйфель настоял на том, чтобы главный инженер компании Отис Томас Э. Браун-младший приехал из Соединенных Штатов, чтобы посовещаться с ним.

Безопасность, скорость и качество были характеристиками, которыми гордились братья Отис и компания из Нью-Йорка. Если подъемные тросы лифта Отис обрывались или растягивались, высвобождались мощные листовые пружины, в результате чего тормозные колодки сцеплялись с рельсами, что приводило к постепенной остановке падающей кабины. Все, кто следил за историей лифтов, могли бы привести знаменитый момент в 1854 году, когда основатель фирмы Элиша Г. Отис драматично продемонстрировал «совершенную безопасность своего лифта, перерезав подъемный канат подвесной платформы, на которой он сам стоял». Когда платформа плавно остановилась, мистер Отис объявил своей изумленной аудитории: «Все в порядке, джентльмены!» Но почти четыре десятилетия доказанной безопасности Отис не были достаточно обнадеживающими для Эйфеля и комиссии.

К тому времени, когда мистер Томас Э. Браун-младший из Отис прибыл в Париж вечером в понедельник, 23 января 1888 года, отношения между Эйфелем и фирмой уже были напряженными. Браун сообщил Нью-Йорку, что потребовалось два дня, чтобы получить известие от Эйфеля, который затем сказал, что не сможет встретиться с ним до субботы.

«Тем временем, – писал Браун, – мы осмотрели башню, и я сразу увидел, что конструкция крепления будет недостаточно прочной, чтобы удерживать цилиндры в положении, предусмотренном для них нашими планами, но я подумал, что это небольшая деталь, которую можно изменить».

Во время их встречи в ту субботу было много дискуссий о том, как лучше приспособить лифты Отис к недавним изменениям в изогнутых ножках и придется ли Эйфелю устранять лестницы в этих двух ножках, мера, которую он предпочел не предпринимать. Браун чувствовал, что все это можно уладить.

Но следующий выпуск вызвал гораздо большие конфликты, поскольку

«Эйфель заявил, что он не очень верит в безопасность, которую мы продемонстрировали».

Эйфель указал, что комиссия, которая еще не утвердила окончательный контракт Отис, будет удовлетворена только устройством, известным как реечная система безопасности, которое в некоторой степени использовалось на европейских зубчатых железных дорогах… Серьезными недостатками реечной передачи были ее большая шумность и ограничения, которые она накладывала на скорость подъема. Но Эйфелю и комиссии понравилось это устройство, потому что если бы все подъемные тросы лифта вышли из строя, реечная передача позволила бы безопасно опустить машину на землю вручную.

Браун, эксперт в области лифтовой инженерии, был потрясен бессмысленностью данного метода, который создавал много шума и тряску при движении лифтов вверх и вниз. Он написал отчет на 12 страницах и отправил его в офис компании в Нью-Йорк.

В середине февраля один из топ-менеджеров Отис прочитал отчет Брауна и посоветовал президенту Чарльзу Отису решительно отнестись к проблеме реечной передачи.

«Я предпочел бы лучше отказаться от этого дела, чем вступать в союз с таким невежеством. Это, безусловно, нанесло бы серьезный ущерб нашему лифтовому бизнесу во всей Европе, и мы стали бы посмешищем для всего мира за создание такого изобретения».

Что еще хуже, если бы Отис согласился на разработку подобных лифтов, а они вышли бы из строя, они были бы раскритикованы общественностью и прессой как американская неудача, и в конечном счете Отис бы жалел о том, что когда-либо имел к этому отношение.

Французы отступили только после того, как официальные лица Отиса сообщили Эйфелю, что если он и комиссия будут настаивать на безопасности реечных передач, они откажутся от контракта.

Демонстрация безопасности лифта Отис.

Тем временем Эйфель решил еще раз немного изменить опоры башни, что, конечно же, означало дальнейшие изменения в конструкции лифтов. Как позже горько жаловались люди Отиса:

«Примерно в то же время Эйфель и комиссия, изучив вторую попытку своего человека Бэкманна спроектировать лифт, который должен был вести на вершину башни, поняли, что он не был знатоком лифтов. В середине 1888 года они отвергли его планы, которые включали в себя вызывающую беспокойство новинку в виде электрического двигателя, и уволили его.

Всего за год до ярмарки и увольнения Бэкманна Эйфелю пришлось искать другого подрядчика на изготовление лифта на вершину. Проблема в том, что в этот век электродвигатели еще не были нормой. Эйфель обратился к старому однокласснику Леону Эду, магнату и изобретателю лифтов, который установил очень успешный 70-метровый лифт во дворце Трокадеро на другом берегу Сены. Эду придумал гениальную модификацию. Путь кабины лифта был разделен на два равных участка, каждый по 35 метров, работало 2 лифта. Когда один поднимался на промежуточную платформу, другой спускался, и поэтому не требовалось никаких других противовесов, кроме самих кабинок. Когда эти два лифта работали, вода поступала в два цилиндра, которые обеспечивали питание из резервуара на третьей платформе. Полученного гидравлического напора было достаточно, чтобы подняться до самой вершины».

Как бы хорошо все ни звучало в теории, на Эйфелевой башне у Отиса не все шло гладко. По мере того как во второй половине 1888 года происходила структурная перестройка внутренних опор башни, от компании Отис требовалось создание собственных помещений для проектирования лифтов. Более того, вся дополнительная работа вынудила Отиса пересмотреть цену на два лифта до 30 000 долларов, что составляет 30-процентную надбавку. Наконец, Отис сообщил Эйфелю, что из-за постоянных изменений фирма больше не может гарантировать полную эксплуатацию двух лифтов к сроку действия контракта 1 января 1889 года. Однако Отис заверил Эйфеля, что к 1 мая, когда откроется ярмарка, все пройдет гладко.

Эйфеля хватил удар, и в горьком письме, написанном 1 февраля 1889 года, он обвинил Отис в том, что они не сдержали своего слова и поставили его в «тяжелое положение». Он также добавил, почему он должен платить дополнительную плату за лифты, доставленные так поздно, это ставит под угрозу открытие башни вовремя.

Вскоре Эйфель получил пятистраничное письмо с ответом от Чарльза Отиса, в котором он признавал «ужас ситуации». Он начал свое письмо Эйфелю с раскаяния, выразив сожаление по поводу того, что

«вы потеряли всякое доверие к нам. Мы также смущены таким положением вещей, поскольку теперь, что бы мы вам ни говорили, мы чувствуем достаточную уверенность в том, что вы нам не поверите».

Однако Отис еще раз тактично напомнил Эйфелю, что именно его собственные продолжающиеся изменения в окончательной внутренней форме опор башни были причиной большей части задержки, как и усилия комиссии по обеспечению безопасности реечной передачи.

Чарльз Отис также объяснил задержки своей фирмы, сказав, что ее высокие стандарты были одной из причин, по которой дела шли медленно. Когда дело дошло до проектирования и производства лифтов Эйфелевой башни, «мы были очень суровы в требованиях к самим себе».

Он заверил Эйфеля, что лифты заработают к 1 мая и будут готовы к большому скоплению людей:

«если только сам мистер Эйфель не создаст на нашем пути несправедливых и ненужных препятствий».

Даже в то время, когда Гюстав Эйфель и компания Отис вели непрерывную борьбу за лифты, работа над самой башней продолжалась в строгом темпе. Толпы внизу могли наблюдать, как паровой кран на первой платформе поднял кованую секцию с земли на свой уровень. Затем оператор второго крана поднял ту же деталь на вторую платформу, в то время как третий паровой кран, работающий еще выше, наклонился и поднял следующий фрагмент из кованого железа. На самой высокой точке стоял паровой двигатель, работающий днем и ночью, и два крана весом 24 000 фунтов, чтобы поднимать огромные железные валы. С земли, глядя вверх, людей-рабочих было трудно разглядеть во всей этой удивительной механизированной системе.

Журналисты требовали, чтобы они увидели чудеса Эйфелевой башни крупным планом. Вскоре после того, как Хьюз Ле Ру совершил свое опасное восхождение по все еще раскачивающимся лестницам, Эйфель принимал у себя второстепенного литературного льва Эмиля Гудо, чей новый роман «Развратный» должен был быть опубликован к ярмарке. К этому времени клепальщики работали на самом верху башни, на замкнутой и слегка сюрреалистичной сцене в небе, и когда он присоединился к ним, Гудо оказался почти в 275 метрах над Парижем,

«окутанный густым дымом угольной смолы, от которого болело горло, даже когда я был оглушен ужасным лязгом кувалд. Один из них крепился там болтами; рабочие, втиснутые на выступ в несколько сантиметров, по очереди били своими железными кувалдами с огромной силой по заклепкам; в других местах кузнецы спокойно и ритмично стучали по своим наковальням, как будто работали в своей кузнице в деревне; но эти кузнецы бьют не сверху вниз, вертикально, а горизонтально, и с каждым ударом вылетают искры; эти почерневшие люди, вырисовывающиеся на фоне открытого неба, кажутся бросающими молнии в облака».

По мере того как башня обрела свою окончательную форму, ее первые критики неохотно приходили в себя и признавали ее привлекательность. «Как только стало возможным судить о памятнике в целом, враждебное мнение начало смягчаться», – писал виконт де Вогюэ, который получил специальное разрешение от Эйфеля бродить по верхним этажам башни, пока она еще строилась.

«В этой железной горе были элементы новой красоты, элементы, которые трудно определить, потому что их форма не очевидна для самых предвзятых искусствоведов. Люди восхищались сочетанием легкости с мощью, смелым центрированием больших арок и прямыми изгибами главных стропил, которые… одним прыжком устремляются к облакам. То, чем люди восхищались больше всего, была видимая логика этой структуры… логика, воплощенная в нечто видимое… абстрактная и алгебраическая красота… Наконец, зрителей покорило то, что неизбежно покоряет каждого: упорная воля, воплощенная в успехе трудного начинания. Только вершина все еще подвергалась критике, была признана незаконченной, слабой и сложной короной, которая не выдерживала очень простых линий. Наверху чего-то не хватало».

Другим особенно понравилась вершина башни, которая заканчивалась округлой колокольней. Когда посетители выходили из лифта на самом верху, они входили в крытую галерею. Эта галерея, со всех сторон снабженная застекленными створками, которые можно было открывать или закрывать по мере необходимости, имела длину шестнадцать метров с каждой стороны и вмещала восемьсот посетителей. Над этой публичной галереей Эйфель запланировал ряд комнат, зарезервированных для научных целей, и то, чему многие позавидуют в ближайшие месяцы, – элегантную личную квартиру.

Над этими комнатами, на истинной вершине башни, находился маяк. До маяка можно было добраться только по открытой лестнице, у основания его окружала небольшая узкая терраса с металлическими перилами. Эта терраса, расположенная в трехстах метрах от земли, специально спроектирована для анемометров и других метеорологических приборов, которые требовали полной изоляции. Венчать здание в конечном итоге должен был высокий флагшток.

В общей сложности 18 038 деталей были соединены вместе с помощью 2,5 миллионов заклепок. 1888 год.

В феврале 1889 года один англичанин написал брошюру, в которой утверждал, что, каковы бы ни были недостатки Эйфелевой башни, никто не может отрицать, что это величайшая инженерная работа современности и как таковая она представляет собой объект пристального интереса во всем цивилизованном мире. Более того, он был озадачен,

«почему часть прессы должна была облить месье Эйфеля таким количеством грязи, даже если башня, как выясняется, не имеет дальнейшей ценности… Зачем называть человека сумасшедшим и дураком, у которого достаточно смелости и изобретательности, чтобы попытаться сделать то, что никогда раньше не предпринималось? … Будет что сказать, если вы побывали на вершине этой огромной башни».

«Но на это сооружение следует смотреть не только как на колоссальный памятник для простого привлечения общественного любопытства. Это эксперимент в строительстве необычайной важности и в таких масштабах, что с самого начала компетентные инженеры считали его невозможным. Из этого инженерное искусство извлекло много ценных уроков, которые будут применены в дальнейших разработках. Эйфелева башня в некотором смысле является опорой гигантского моста, который приведет к проведению в ближайшем будущем работ общественного назначения, которые до недавнего времени считались бы просто химическими».

В то время как эстеты придирались к башне, производители бибелотов[13] наживались, эксплуатируя образ башни и бесконечные ее подобия. Продавались изображения, выполненные ручкой, карандашом и кистью, фотографией и литографией, маслом и пастелью, на бумаге, холсте, на дереве и слоновой кости, на фарфоре, стали и цинке, не говоря уже об Эйфелевых башнях, воспроизведенных «на носовых платках и шапках; на портсигарах и колокольчиках, чернильницах и подсвечниках». Фигурка, отдаленно напоминающая Эйфелеву башню, свисала с часовых цепочек джентльменов и была закреплена в ушах дам. Когда Жалузо, директор Magasins du Printemps, заявил о своем намерении в феврале достичь исключительной монополии на производство всех подобных репродукций, пострадавшие предприятия угрожали юридической войной, в то время как парижские торговцы, которые сочли продажу всех этих Эйфелевых башен прибыльной, «чуть не устроили бунт». Французский суд быстро вынес решение против Жалюзо, сославшись на частичную субсидию государства на строительство башни.

«Мания Эйфелевой башни не знала границ. Все было в стиле Эйфелевой башни, от туалетных столиков и часов до табакерок, ручек зонтиков, булавок для шарфов и пуговиц на рукавах. Они были сделаны на любой вкус и по любой цене».

Гюстав Эйфель, по понятным причинам, был в восторге от приближающегося завершения строительства башни и ее охвата массами. Он наслаждался нарастающим хором восхищения и волнения, раскаянием многих из его ранних недоброжелателей и хвалебными возгласами осанны[14]. Иллюстрация Ревю, на обложке которой он был изображен, восхваляла этого гиганта инженерной мысли за сочетание

«практичности и методичного хладнокровия англичанина, смелости американца и вкуса француза».

На бульварах, забитых омнибусами и трамваями, запряженными лошадьми, и в более тихих переулках туристического Парижа французские отельеры, рестораторы и владельцы магазинов с нетерпением ждали: они слышали, что туристы приедут на ярмарку целыми толпами.

Торжественное окончание строительства

В воскресенье 31 марта 1889 года общая конструкция башни была завершена. С добавлением флагштока высота башни достигла 300 метров. После пяти трудных лет, начиная с того момента, как Эйфель впервые восхитился первоначальной идеей, это был неустанный толчок к тому, чтобы строительство началось и было завершено в срок. Гюстав Эйфель и его люди, как и обещали, закончили работу за двадцать два месяца, как раз к ярмарке. На следующий день после завершения строительства башни, в прохладный, ветреный день понедельника 1 апреля 1889 года, Гюстав Эйфель торжественно приветствовал на Марсовом поле избранных представителей парижской прессы вместе со своим справедливым комиссаром Эдуардом Локроем, премьер-министром Франции Пьером Тираром, Муниципальным советом Парижа и различными высокопоставленными чиновниками. Поводом послужило официальное первое восхождение на башню, за которым последовал праздник шампанского для людей Эйфеля. В 13.30 150 гостей и все 199 работников Эйфелевой башни собрались у лестницы северной колонны, в то время как неподалеку трудились рабочие ярмарки, спеша завершить строительство огромных, тщательно продуманных выставочных зданий, садов и фонтанов.

Эйфелю снова предстояло подняться по железной лестнице башни, потому что даже самый простой из лифтов башни (вагоны, похожие на железнодорожные) на первый этаж еще не был готов. Все еще было совсем не ясно, будет ли готов какой-либо из лифтов вовремя, но, учитывая, что до открытия ярмарки оставалось пять недель и что это был день такого ликования, имело ли значение их отсутствие?

Пока Эйфель ждал, чтобы повести своих гостей, политик, страдавший от острого головокружения, завязал себе глаза шарфом, а затем схватил своего коллегу за руку, когда они начали подниматься. Группа была оживленной и взволнованной. Солнце то появлялось, то выходило из-за несущихся по небу облаков, и временами яростно налетал мартовский ветер, поднимая снизу клубы пыли. Эйфель нередко останавливался, чтобы объяснить ту или иную особенность и позволить туристам посмотреть вниз на ярмарку или вверх по Сене. Когда группа из ста человек прибыла на первую платформу, Эйфель указал, где будут расположены четыре закусочные – англо-американский бар, фламандский пивной ресторан, а затем русский и французский рестораны, каждый на пятьсот или шестьсот мест. Большинство дам в весенних шелковых платьях и джентльмены в цилиндрах решили не идти дальше.

Но сорок самых бесстрашных последовали за Эйфелем по винтовой лестнице на вторую платформу, преодолев более трети пути до вершины. С этой точки зрения эти пожизненные парижане были в восторге от новой панорамы своего любимого города. Сена превратилась в серебряную ленту, извивающуюся в миниатюрном пейзаже. Большинство из них никогда не видели Париж с такой высоты. Это было волнующее, но в чем-то наказывающее зрелище. После их усилий и, для многих, начинающегося головокружения половина группы отказалась подниматься выше.

Только Гюстав Эйфель и еще два десятка человек, включая его зятя Саллеса, Локроя, Гастона Тиссандье, редактора-воздухоплавателя La Nature, нескольких чиновников и всех журналистов (включая упрямого репортера Геральд), выдержали последний получасовой подъем на верхнюю смотровую площадку. С этого высокого нового места репортер «Фигаро» (в данном случае не Ле Ру) обнаружил, что человеческий ландшафт и предприимчивость сведены к тревожной непоследовательности: «Горы Валериан, Монмартр, Саннуа – все они выглядят как маленькие серые пятна; лес Сен-Жермен растворяется в голубом тумане, Сена превращается в спокойный ручей, по которому курсируют лилипутские баржи, а Париж выглядит как крошечная сцена с прямыми дорогами, квадратными крышами и аккуратными фасадами. Крошечные черные точки – это толпы. Все повсюду выглядит лишенным жизни, за исключением зелени Булонского леса; в этой необъятности нет видимого движения; никакого шума, чтобы показать жизнь людей, которые находятся “внизу”. Можно было бы сказать, что внезапный сон средь бела дня сделал город инертным и тихим».

Вверх по небольшой винтовой лестнице вел второй застекленный этаж из четырех комнат – одна была личной хорошо обставленной квартирой Эйфеля, остальные три были посвящены научным исследованиям. Некоторые из мужчин побледнели, увидев, что теперь им придется подниматься по еще одной винтовой лестнице на открытое место, где дул сильный ветер. Только одиннадцать продолжили подъем, выйдя наружу на крошечный продуваемый ветром балкон с единственным тонким ограждением из перил. Здесь была настоящая, ужасающая вершина башни. Эйфель торжествующе развернул гигантский красно-бело-голубой французский флаг – с большими инициалами Р. Ф. (Французская республика). Когда Эйфель поднимал триколор на ожидающий флагшток, один из журналистов начал эмоционально петь «Марсельезу», и все вскоре присоединились. В этот момент, в 2.40 пополудни, когда флаг развернулся и развевался высоко над Парижем, со второй платформы прогремел двадцать один пушечный фейерверк.

Александр Гюстав Эйфель (слева), исследует завершенную башню с другом.

На головокружительной вершине проносился ветер, развевался флаг, и все склонили головы, когда главный инженер Эйфеля провозгласил:

«Мы приветствуем флаг 1789 года, который наши отцы несли с такой гордостью, который одержал так много побед и который стал свидетелем такого большого прогресса в науке и человечестве. Мы попытались воздвигнуть достойный памятник в честь великой даты 1789 года, поэтому башня имеет колоссальные размеры».

С этими словами городской чиновник объявил, что работники Эйфеля получат премию в 1000 франков. Немногие отважные, выше, чем любой человек (кроме как на воздушном шаре), когда-либо бывавший в Париже, открывали бутылки шампанского, чтобы отпраздновать это тостами: «Gloire à M. Eiffel et à ses collaborateurs!», «Да здравствует Франция!», «Да здравствует Париж!», «И да здравствует Республика!». Они полюбовались видом, который, по расчетам, должен был находиться почти в 80 километрах в ясный день, а затем начали долгий спуск. Сорок пять головокружительных минут спустя Эйфель и ликующие флагштоки вернулись к подножию башни, где их ждал премьер-министр Пьер Тирар.

Эйфель и все его гости сели за «элегантный небольшой обед», поданный, чтобы возместить калории, которые посетители израсходовали при подъеме и спуске с башни. 199 рабочих наслаждались ветчиной, немецкой колбасой и сыром. Когда все поели и напились досыта, Эйфель взобрался на стул и начал говорить, выражая благодарность всем, кто помог завершить эту колоссальную триумфальную арку из кованого железа. Он описал огромный научный потенциал башни как обсерватории и лаборатории, объявив, что решил написать золотыми буквами на большом фризе первой платформы, на почетном месте имена величайших ученых, которые прославляли Францию с 1789 года и до наших дней.

«Моей целью было продемонстрировать всему миру, что Франция – великая страна и что она все еще способна добиться успеха там, где другие потерпели неудачу».

Гости и рабочие Эйфеля присоединились к бурным аплодисментам.

Гюстав Эйфель также объявил об установке на башне мемориальной доски с именами 199 своих рабочих в честь их тяжелого и добросовестного труда. Несмотря на то что были забастовки, он, как и все остальные, оценил огромные физические усилия, ужасный холод, неустанный темп и необходимую точность и тщательность, необходимые для сборки этой конструкции весом 7300 тонн. Башня, к сожалению, унесла две жизни: рабочего, который погиб при падении, и еще одного, пострадавшего в результате несчастного случая, который затем умер от гангрены.

Для республиканцев это был великий день. Эйфелева башня, которую они отстаивали как центральную часть своей Всемирной выставки, уже имела огромный успех. Как сказал ранее Эйфель в своем выступлении, «башня теперь известна всему миру; она поразила воображение каждой нации и вдохновила самых отдаленных людей желанием посетить выставку».

В тот день ген. Жорж Буланже[15] бежал из страны, опасаясь, что его могут арестовать за государственную измену. Теперь Франция могла, не отвлекаясь, сосредоточиться на своем великом празднике.

В течение некоторого времени Томас Эдисон слышал тревожные сообщения из Лондона о своем старом друге полковнике Дж. Джордж Гуро, которому принадлежали европейские права на фонограф. Полковник, по-видимому, продвигал машину как выдающееся любопытство Эдисона и личную дойную корову, а не как серьезный продукт с большими перспективами. Сэмюэль Инсулл, генеральный директор машиностроительного завода Эдисона, когда-то работал на Гуро, а теперь слышал от своего отца в Лондоне, что Гуро «зарабатывает много денег», выставляя фонограф. «Я не думаю, что контракт предусматривает такое». Действительно, Гуро, осажденный в Эдисон-хаусе толпами, жаждущими услышать этот чудесный аппарат, решил взимать плату за привилегию прослушивания вступительной речи Эдисона, за которой последовали короткие записи премьер-министра Уильяма Гладстона, поэта Роберта Браунинга, напутавшего некоторые из его собственных стихов, и сэра Артура Салливана, объявившего о том, что он «поражен и несколько напуган результатами экспериментов этого вечера – поражен чудесной силой, которую вы развили, и в ужасе от мысли, что так много отвратительной и плохой музыки может быть записано навсегда!».

Эдисон в основном игнорировал сплетни о своем старом друге, поскольку был сосредоточен на более важных проблемах – прежде всего на предстоящей Всемирной выставке в Париже. «Без сомнения, – напомнил Эдисон Гуро в начале марта 1889 года, – ярмарка была бы… лучшей возможностью, которая может или будет предоставлена, представить фонограф народам Европы, фактически всему миру, и поэтому я хочу воспользоваться всеми ее преимуществами».

В конце марта Гуро подтвердил неприятные слухи о себе, когда беспечно сообщил Эдисону, что установил фонограф в галерее Гейнсборо на Бонд-стрит, где «любой, кто может заплатить, может его увидеть». Поскольку огромные толпы терпеливо ждали и платили гонорар, предприятие оказалось приятно прибыльным. Эдисон был в ярости, особенно когда узнал, что Гуро предложил своему партнеру повторить такую прибыльную схему на парижской ярмарке. 8 апреля, менее чем за месяц до открытия Всемирной выставки, Эдисон отправил Гуро телеграмму:

«Категорически отказываюсь от взимания платы за вход или введения каких-либо плат за шоу в Париже».

Гуро возразил, что его большие расходы на демонстрацию фонографа оправдывают «небольшую плату за вход для широкой публики, и бесплатные билеты могут быть выданы знати и другим важным лицам…

«Я вполне понимаю, что вы не будете участвовать в расходах… Я возьму на себя риск и свою прибыль».

Вскоре после этого Эдисон телеграфировал партнерам Гуро:

«Не договаривайтесь с Гуро… Выставка будет моей собственной, за мой счет и под моим контролем».

20 апреля Эдисон обвинил Гуро в том, что он следует курсу, который

«угрожает вызвать неуважение к предприятию в глазах общественности… У вас очень большой интерес к доходам законного предприятия, предусмотренного в вашем контракте со мной… Я рассчитываю инвестировать деньги, прежде чем искать отдачу… Я не одобрю презентацию фонографа за деньги где бы то ни было в пределах города Парижа во время проведения Всемирной выставки».

Эдисон, возможно, испытывал мало терпения к Гуро, который, в конце концов, был старым деловым партнером, чем мог бы, поскольку в начале того же года великий изобретатель узнал, что двое из его доверенных американских партнеров по фонографу тайно перевели себе 250 000 долларов, причитающихся Эдисону, когда они продали его права на фонограф. Эдисон, уязвленный и разгневанный этим предательством, обратился в суд за возмещением ущерба.

В течение нескольких недель Гюстав Эйфель купался в диком успехе своей монументальной башни.

«Париж приходит в восторг от Эйфелевой башни, которая является одним из величайших достижений в качестве чуда света, которым когда-либо удивлялся мир… грандиозным символом марша прогресса с 1789 года», – сообщала газета «Нью-Йорк трибюн».

Но хотя Эйфелева башня могла показаться законченной, рабочие все еще работали круглосуточно в две двенадцатичасовые смены, днем и ночью. Башня кишела малярами, покрывавшими кованые железные секции бронзово-красным цветом, который в более высоких местах светлел почти до желтого. Что касается лифтов, то горькая правда заключалась в том, что они все еще не работали, поскольку все три лифтовые компании продолжали лихорадочно трудиться, чтобы их лифты работали бесперебойно. Представители Отис были раздражены, потому что им не разрешили использовать насосы Уортингтона американского производства для подачи воды в резервуар на второй платформе, и резервуар для воды не был закрыт, как они считали необходимым. Следовательно, когда они тестировали свои лифты, они работали ниже ожиданий, и неудача, на которой настаивала компания, не была ее виной.

Стадии строительства. Июнь 1888 – март 1889 года.

Тем временем Гюстав Эйфель снискал расположение каждого изготовителя и продавца безделушек в Париже. Владельцы магазинов на каждом бульваре и улице продавали

«Эйфелевы башни любого размера, предназначенные для любых целей, от крошечных брелоков для цепочек для часов до больших часов для залов… Если высокая женщина идет по улице, за ней бегут девчонки, крича: “Мадам Эйфель! Мадам Эйфель!”»

В пригородах в садах выросли Эйфелевы башни с маленькими флажками.

Тем временем американцы и англичане сохраняли пренебрежительное отношение к французским достижениям. «Как огромный и искусный памятник металлической конструкции, – фыркнул корреспондент “Нью-Йорк таймс”, – французы признают его оригинальность и ценность, но они сожалеют о его уродстве и сожалеют, что время и деньги не были потрачены на что-то более живописное, и, как бы то ни было, они не гордятся тем, что показывают это гигантское железное сооружение незнакомым людям… эй, проголосуйте за это как мерзость и бельмо на глазу».

Редакторы лондонской «Таймс» упорно ссылались на «чудовищное сооружение посреди благородных общественных зданий Парижа». В редакционной статье газета признала, что Эйфелева башня «обладает определенной собственной симметрией и как простое инженерное достижение, никогда не сравнимое в своем роде, она заслуживает высокой оценки, если не всего того, что ее автор утверждал для себя и своих коллег. И все же мы обязаны помнить, что красота, совершенство, величие великих инженерных работ состоят в совершенном приспособлении средств к целям, в то время как в случае с Эйфелевой башней вообще нет целей, полезных или декоративных, за исключением праздной показухи, более достойной Чикаго или Сан-Франциско, чем Парижа».

По мере приближения дня открытия Всемирной выставки Париж был охвачен «лихорадкой праздника… Он был перекрашен и заново отделан, и грязь десяти лет была соскоблена со многих огромных зданий из канского камня[16], которые сверкают на этом майском солнце, как будто только что побелены. Букеты трехцветных флагов развешаны вдоль многих улиц… вот признаки грядущей иллюминации. Лица людей уже освещены… Единственное, что удивляло всех зрителей, – это Эйфелева башня. Верхняя часть, легкая и изящная, как будто она выросла там, где ее архитектором была только Природа, строго смотрит на дикие здания внизу, некоторые из них деловые, некоторые фантастические, все они, как и башня, очень современные».

День открытия Всемирной выставки, понедельник 6 мая, выдался прохладным и бледно-голубым. Эйфелева башня возвышалась над головой, ее индустриальное присутствие контрастировало с танцующими фонтанами и Центральным куполом в стиле рококо высотой 60 метров, бронзовым и блестящим бирюзово-голубым, увенчанным десятиметровой статуей женского воплощения Франции. Купола расположенных по бокам дворцов искусств мерцали в дополняющем их сине-зеленом фаянсовом великолепии. Люди прогуливались по цветущим участкам, искусно озелененным десятью тысячами деревьев и кустарников, в том числе тысячами рододендронов, только что расцветших радужным розовым цветом. Красочные знамена развевались на ветру, а дорожки были украшены бронзовыми и мраморными скульптурами.

Здесь, на своей Всемирной выставке, французская республиканская администрация намеревалась после того, как все экспонаты были установлены, представить тщательно продуманное видение прекрасной Франции после восемнадцати лет их правления:

«гуманистическая, филантропическая, открывающая свои объятия всему человечеству… Республика в 1889 году представит миру два лица: одно как просветитель, благодетель и распространитель света и хлеба; другой – как поборник имперской миссии Франции, добивающийся тех же выгод за рубежом посредством раздела Африки и завоевания Индокитая».

Первые посетители ярмарки были рады обнаружить так много экзотических культур в такой удобной близости. Журналисты с трудом могли поверить в фантастические павильоны южноамериканских наций, прежде всего

«дворец Аргентинской Республики… возможно, самое красивое здание на территории… сверкающая масса инкрустированного золота и сверкающих кристаллов, цвет за цветом, как сказочные мечты детства».

В египетский павильон вела улица дю Кэр с ее многочисленными магазинами под открытым небом и кофейнями.

«Там были пятьдесят или шестьдесят египетских ослов с настоящими погонщиками. Или компания мавров из Марокко и Алжира, которые живут, работают, едят, спят, одеваются точно так же, как мы видели в этих странах. Солдаты из Восточной Индии стояли там на страже в своей необычной одежде; китайцы в своих местных костюмах красят и украшают свои дома», – вспоминает один журналист.

И конечно, была Эйфелева башня, всегда притягивающая посетителей, как путеводная звезда. В некотором смысле это настоящая Вавилонская башня, потому что среди толпы, гуляющей у основания, можно было услышать двадцать восемь диалектов и языков. Толпящаяся публика не могла этого знать, но на башне сбылось одно из худших опасений Гюстава Эйфеля – Эйфелева башня не была готова для публики в день открытия Всемирной выставки. И вот посетители бродили внизу и вытягивали шеи, чтобы полюбоваться этим сооружением, на которое они еще не могли подняться. Наверху они могли слышать и видеть занятых рабочих.

В 10 часов вечера в понедельник, когда раздался громкий взрыв, Эйфелева башня вспыхнула от основания до вершины красным греческим огнем, а затем была увенчана дождем зеленых римских свечей. Первая Всемирная выставка, открытая ночью. Благодаря Эдисону и его электрическим изобретениям освещенная экспозиция была прекрасным зрелищем.

Увы, но к тому времени лишь немногие из экспонатов на Марсовом поле были должным образом установлены, а тем более открыты. Монументальная Галерея машин из стекла и железа была украшена драгоценными камнями, переливающимися цветным стеклом, мозаикой и керамическим кирпичом. Внутри, однако, колоссальный пятнадцатиакровый храм инженерии и промышленности был в основном завален неоткрытыми ящиками и наполовину собранным оборудованием. Достаточно скоро он будет посвящен «всем аспектам французской промышленности, начиная от оборудования для сельского хозяйства и пищевой промышленности и заканчивая оборудованием для производства одежды, бумаги, деревообработки, строительства и производства электроэнергии. Будут показаны насосы, динамо-машины, трансформаторы, двигатели, гидравлические лифты и даже ветряные мельницы». Для прохождения таких гигантских площадей выставки для посетителей было придумано новшество – движущаяся дорожка.

Ярким исключением из-за опоздания в Галерее машин была выставка Эдисона, которая открылась и работала с самого первого дня. «Экспозиция была открыта неделю назад и имеет гарантированный успех. В день открытия (в прошлый понедельник) мы были в лучшей форме, чем любая выставка во Дворце машин, и единственное место, где президент Карно и его группа остановились в здании, было отделом Эдисона, чтобы осмотреть “Большую лампу”, бюст и фотографию Эдисона, а также два фонографа, один из которых пел “марсельезу”, а другой кричал: “Да здравствует Карно”, “Да здравствует Франция”, “Да здравствует Республика”»…

В эти первые недели на Всемирной выставке в Париже было много американских журналистов. Один репортер, Гарольд Фредерик, был полон решимости рассмотреть выставку живописи своей страны, ее лучшую перспективу для культурной славы, хотя она еще не была открыта. Он прокрался мимо полицейского и протиснулся в заколоченный дверной проем. В соседних комнатах он обнаружил, что только половина из 341 американской картины маслом действительно висела, в то время как остальные были сложены у стен среди груды строительного мусора. Пока он рылся в беспорядке, изучая полотна, у Фредерика возникло несколько вопросов. Почему, спрашивал он себя, Генри Бэкон прислал «в качестве своей единственной картины дешевую и тривиальную мазню»? И почему Уолтер Гэй и Александр Харрисон представили из одиннадцати гигантских полотен лишь малую часть своей живописи?

Но когда Фредерик вошел в другую комнату, галерею художников-экспатриантов, он наткнулся на работы Джона Сингера Сарджента, чьи шесть больших портретов женщин и девушек доказали, что он «является самым выдающимся и оригинальным из американских художников за рубежом… Он не знает, как быть банальным или обычным». Сарджент, всемирно известный художник в тридцать три года, перенес свою студию из Парижа в Лондон в 1884 году, чтобы избежать скандала, связанного с его салонной картиной «Мадам Икс», на которой была изображена американская красавица Виржини Готро в черном вечернем платье с одной бретелькой, вызывающе соскальзывающей с ее белого, как мел, плеча. К его и ее удивлению, работа была опорочена как развратный портрет, недостойный замужней женщины. Его нынешние картины, хотя и мастерские, вряд ли могли вызвать возмущение.

Галерея машин на парижской всемирной выставке. 1889 год.

Хотя большая часть настоящей выставки была еще далека от готовности, сама по себе территория была достаточно удивительным творением, чтобы удовлетворить большинство ранних посетителей. Один американский репортер пропел:

«Дорожки широкие, деревьев много, трава пышная и зеленая, фонтаны всегда полны запасов расплавленного серебра, птицы поют радостные песни, а в кафе течет абсент и пиво. А пока француз пьет свое мюнхенское пиво без горьких воспоминаний о немецкой наглости… У Эйфелевой башни есть характер».

Для туристов в Париже были и другие достопримечательности – Лувр, где вы могли купить картину у десятков копиистов, занятых за мольбертами; древние памятники и церкви города; кафе; закусочные; модная кавалькада[17] два раза в день в Булонском лесу; скачки и прежде всего покупки всех этих неотразимых нагрудников, духов и платьев от Дома Уорта или менее известного месье Арно. Гастрономы устроились за неторопливыми трапезами в Гранд-Вефуре, Ледуайене на Елисейских полях или Лаперузе.

Как ни странно, в течение десятилетий стандартное туристическое турне также требовало ужасной остановки в парижском морге, удобно расположенном недалеко от Собора Парижской Богоматери.

«Мы стояли перед решеткой, – рассказывал почтительный Марк Твен, – и заглянули в комнату, которая была увешана одеждой мертвецов; грубые блузы, пропитанные водой; изящные одежды женщин и детей; патрицианские одеяния, испещренные пятнами, пронзенные и запятнанные красным; шляпа, которая была раздавлена и окровавлена. На наклонном камне лежал утопленник, голый, опухший, багровый».

А еще можно было совершить поездку на богемный Монмартр, где Родольф Салис управлял модным кабаре Le Chat Noir. Здесь актеры и певцы поощряли поток насмешек и оскорблений, направленных на общество «политиков и богачей», ту самую аудиторию, которая переполняла кабаре.

Еще более сенсационным и любимым среди туристов был певец-поэт Аристид Брюан, который выступал в своем кабаре Le Mirliton. Брюан всегда выходил на площадку около 23.00, одетый в свой фирменный образ: черную вельветовую куртку, брюки, алую фланелевую рубашку, черный шейный платок и черные ботинки.

«Он несколько мгновений презрительно смотрел на свою аудиторию, а затем объявлял название своего нового номера: “Теперь я собираюсь спеть вам «Святого Лазаря»!”, потом призывал своих слушателей присоединиться:

“Что касается вас, стадо верблюдов, попробуйте завыть вместе в унисон!”»

Один парижский критик описал

«высокомерный и жестокий голос, который проник в вашу душу, как удар ножом в соломенную куклу».

В течение нескольких часов Брюан гипнотизировал аудиторию, смешивая свои песни рабочего класса с оскорблениями и легкой добродушностью. Для туристов, которые предпочитали более зрелищные развлечения, существовали ночные клубы, такие как Фоли-Бержер[18].

Турист – джентльмен, сидящий в одиночестве в уличном кафе, мог вскоре обнаружить, что ему на стол незаметно положили надушенную розовую визитную карточку с женским именем и адресом «и намеком “tout confort”, или “конфиденциальность гарантирована”». Некоторые были более красноречивыми, обещая такие прелести, как «живые картины» и все достижения «современной науки».

Гораздо более открытыми были двести или около того пивных заведений города, таких как кафе дю Голуа и пивной ресторан Модерн, где иностранцы могли бы заглянуть не только за пивом, но и заказать одну из служанок для платного свидания в комнате наверху. Пивные заведения работали несколько вяло, избегая строгих правительственных правил для публичных домов.

Для тех, у кого было больше денег, Париж 1889 года предлагал гораздо более сложные и роскошные сексуальные сценарии, чем официантки легкого поведения. В городе насчитывалось семьдесят пять лицензированных борделей, которые можно было узнать по их очень большим освещенным номерам улиц. Одним из самых известных борделей высокого класса был Шабанаис, чья приемная была украшена «антикварной мебелью, позолоченными и инкрустированными панелями и картинами XVIII века». После того как клиент выбрал своего партнера, ему предстоял выбор апартаментов: «японская, испанская, мавританская или удивительная комната, подражающая эпохе Людовика XVI, с расписными медальонами в стиле Буше или его необычного “помпейского салона”, для которого Тулуз-Лотрек нарисовал несколько медальонов. Наконец, в качестве дополнительной привлекательности для тех, кого привлекает “английский порок”, в нем была “самая красивая камера пыток в Париже”».

Через девять дней после официального открытия Всемирной выставки Гюстав Эйфель наконец-то был готов к работе. 15 мая в 11.50 тур великого инженера en Fer de Trois Cents Mètres, все еще окрашенный в мерцающий бронзово-красный цвет, приветствовал платящие массы. Прошло ровно два года, четыре месяца и одна неделя с тех пор, как Эйфель заложил фундамент. Сам Эйфель, соответственно, был первым, кто подписал официальную гостевую книгу: «Без десяти минут двенадцать, 15 мая 1889 года, – написал он. – Башня открыта для публики. Наконец-то!» Прямо под подписью в Совестре, оригинальном архитекторе башни, с причудливой надписью «Midi moins neuf, ouf!». С первой платформы, где трое из четырех рестораторов не были готовы обслуживать клиентов, Эйфель мог видеть тысячи уже выстроившихся внизу, терпеливо ожидающих, чтобы быть в числе первых, кто поднимется по лестнице.

Очень возможно, что эти первые посетители увидели и узнали скромного Гюстава Эйфеля, похожего на капитана корабля, всегда находящегося на дежурстве. Он не был ни королем, ни принцем, а человеком среднего происхождения, который наилучшим образом использовал свое образование и свои демократические возможности для создания некоторых ведущих структур индустриальной цивилизации. Он помогал своим собратьям и стал богатым и успешным в этом процессе. Эйфель стал, как и надеялся Локрой, живым опровержением всей монархической доктрины. Позолоченные имена, выгравированные на фризе первого этажа Эйфелевой башни, принадлежали не правителям, а французским ученым, людям, чьи знания обогнали мир. Башня была элегантной, мощной и игривой, но ее конечное послание было политическим, в мире, где короли и королевы все еще правили большей частью земли.

Выше, на второй платформе, «Фигаро» уже открыла свой крошечный офис с небольшим штатом сотрудников и печатным станком для публикации «Фигаро», с громким заголовком: «Édition Spéciale Imprimée dans la Tour Eiffel» (Специальное издание, напечатанное на Эйфелевой башне). В этот пьянящий день первый выпуск был выставлен на продажу за пятнадцать сантимов.

«Мы подготовили этот выпуск, – писали журналисты Эйфелевой башни, – в довольно особых условиях: в лачуге, которая едва прикрывала наши головы, среди плотников, газовщиков, кузнецов и маляров, у нас кружилась голова от пыли и шума, и мы устали от подъема по 730 ступеням (36 этажей), потому что лифты башни еще не работали».

Сотрудники газеты призвали всех посетителей зайти в их офис, чтобы расписаться в гостевой книге, так как их имена будут опубликованы в последующих выпусках газеты. Первым, кто поставил свою подпись, был богатый араб в бурнусе по имени Си-Али-Махуи.

Погода была идеальной – ясной и прохладной. В течение всего дня непрерывная очередь из тысяч весело поднималась по лестнице, заплатив по одному франку за то, чтобы добраться до первой платформы. Рабочие Эйфеля все еще спешили покрасить, починить и закончить тысячу и одну деталь. Что касается Гюстава Эйфеля, то на этом инаугурационном публичном дебюте своего великого опуса он «оставался весь день всегда активным и полным довольного рвения. Приветствия были даны мадам Соммер, которая была первой леди, коснувшейся твердой земли наверху. … Приехала вся французская пресса и один или два иностранных журналиста. Все и каждый написали свои имена на листе Фигаро».

Легендарное кабаре Фоли Бержер. 1900 год.

Только самые стойкие души, поднимающиеся на башню, заплатили еще один франк, чтобы попасть на вторую платформу, взобравшись еще по 380 крутым спиральным ступеням. Там они подписали книгу «Фигаро» и посетили маленький бар мсье Жакара. Самой неприятной истиной оставалось то, что хотя можно было наблюдать, как различные люди тестируют лифты Эйфелевой башни, они все еще не были готовы к общественному использованию. Башня была чудом, но без лифта никто не мог подняться на вершину, вершину всего этого опыта. «Фигаро» признала, что хотя фиксированной даты открытия лифтов не было, «мы считаем, что это не более чем вопрос пяти или шести дней».

Эйфель, его дочь Клэр и его зять, месье Саллес, и месье Совестр, первый архитектор башни, и его жена – все они обедали в единственной открытой закусочной первой платформы, La Brasserie Эльзас-Лотарингия в тот первый день. Когда мальчик появился с первым номером «Фигаро» de la Tour, выпущенным в небольшом издательстве, покупатели бросились за экземплярами, зная, что они будут ценными сувенирами. Эйфель галантно произнес тост за этот печатный знак прогресса.

Помимо башни, на Выставке не было больших технологических чудес, чем те, которые можно было найти на выставке компании Эдисона площадью в один акр в огромной Галерее машин. Уильям Хаммер, руководивший сорока пятью ассистентами, более чем преуспел в демонстрации всех изобретений Эдисона, прославляя все еще новое чудо электричества. Было широко распространено мнение, что «чем Эйфель является для внешней части этой экспозиции, тем Эдисон является для интерьера. Он возвышается на голову и плечи в личном значении над любым другим человеком… Его экспонаты занимают почетное место, самое большое пространство, отведенное какой-либо одной тематике». Журналу «Инжиниринг» потребовалось четырнадцать выпусков, чтобы охватить их все. На центральной генерирующей станции Эдисона были искусно выставлены тысячи ламп накаливания всех размеров, форм и цветов, а также «фонтаны света», яркие и красивые. Посетители восхищались многочисленными вариациями телефона и телеграфа, которые посылали сообщения туда и обратно на маленький движущийся поезд. Здесь у людей был проблеск будущего, преобразованного технологией: безопасное, легкое освещение для их домов и рабочих мест; быстрая и простая связь по телефону. Конечно, только самые состоятельные могли позволить себе такую роскошь.

Но бесспорной технологической сенсацией Всемирной выставки – к восторгу Эдисона – стал его недавно усовершенствованный говорящий фонограф. Хотя машина, безусловно, была способна воспроизводить музыку, Эдисон представлял себе фонограф в основном «только для деловых целей». В Париже впервые устройство было доступно широкой публике, которая не могла им насытиться. Со дня открытия многие тысячи посетителей ярмарки стояли в длинных, медленных очередях, чтобы услышать человеческий голос, – они могли выбирать из пятидесяти различных языков, – записанный на восковых цилиндрах и воспроизведенный на одном из двадцати пяти фонографов. Когда подходила чья-то очередь, он осторожно брал маленькие наушники, прикрепленные проводом к аппарату (по пять на аппарат), вставлял их в уши и внимательно прислушивался. Почти безошибочно выражение удивления вскоре появлялось на его лице. С таким количеством ожидающих в очереди каждый слушатель был ограничен тремя минутами.

Посетители ярмарки, насытившиеся современным оборудованием или поучительными экспонатами по изготовлению шоколада и шампанского, могли переместиться в «деревни», демонстрирующие новые колонии Франции. Ближайшей была улица рю дю Кэр, египетская рыночная улица, с разрушающейся мечетью с минаретами и высокими белеными зданиями по обе стороны, каждое из которых было отделано типичной красивой плиткой, резными деревянными дверями и арочными окнами. Дерзкие молодые погонщики ослов в длинных синих туниках добавляли настоящего колорита, когда они скакали вверх и вниз по оживленному базару под открытым небом. Во многих маленьких магазинчиках на улице местные ремесленники ковали медные подносы, бросали керамику, вырезали изящную резьбу или изготавливали изделия из кожи, в том числе богато украшенные седла. И, как на любом хорошем восточном базаре, торговцы коврами угощали покупателей стаканами чая.

Из маленьких кафе доносилась экзотическая музыка арабских оркестров. Посетители ярмарки осторожно вошли внутрь, чтобы сесть за маленькие столики и взбодриться крошечными чашечками крепкого горького кофе, или блюдами ледяного шербета, или даже вкусным десертом рахат-лукум. Большинство из них были поражены в первые дни ярмарки, обнаружив, что в этих кафе были представлены египетские танцовщицы. Танец дю вентр, или танец живота, быстро стал одной из бесспорных сенсаций ярмарки.

Египтянки выступали в течение получаса в течение дня и вечера в «полудюжине грязных кафе», сообщил Уильям Браунелл, тридцати восьми лет, ветеран «Нью-Йорк уорлд». Он предвзято относился к этому особому увлечению, описывая исполнителей как

«абсолютно механических и вялых… для размышляющего человека на самом деле зрелищем была аудитория».

К его ужасу, слишком много женщин бесстыдно присутствовали в кафе, жадно разглядывая полуобнаженные изгибы своих иностранных сестер.

«Женщины почти забыли о приличиях, толпясь, чтобы лучше видеть, перегибаясь через спинки стульев, в сосредоточенном, поглощенном внимании».

Те, кому надоели прелести этого искусственного маленького Египта, могли познакомиться с другими колониальными царствами Франции во второй части ярмарки, расположенной на около дворца инвалидов, куда лучше всего добраться по специально установленной игрушечной железной дороге Дековиль. Миниатюрный поезд, который совершил двухмильное путешествие по периметру двух ярмарочных площадей, также быстро стал популярным: «Это очень шаткая, покачивающаяся маленькая железная дорога, на которой повсюду и вдоль ее маршрута развешаны объявления, предупреждающие вас на каждом известном языке не высовывать голову, руки или ноги, и если вы помните это предписание и держитесь очень крепко, вы не выпадете. Когда вы выходите на эспланаду, вы удивляетесь, почему вы так долго оставались на Марсовом поле, потому что это, пожалуй, еще более восхитительно. Арабы величественно расхаживают в своих белых бурнусах и позволяют вам осмотреть их палатки. Китайцы без обуви и в огромных шляпах пролетают мимо, неся пассажиров в своих пусс-пуссах и смеясь, как будто это довольно весело и вовсе не является тяжелой работой».

Павильон Египта на парижской всемирной выставке. 1889 год.

На эспланаде «арабские, мавританские и турецкие зазывалы привлекают толпы людей. Здесь мужчины шьют обувь; там женщины ткут одеяло, мучительно вытягивая нить взад и вперед, даже без челнока. В павильоне Марокко подают ужин, и двое мужчин, полулежа на ковре, опускают руки вместе в блюдо». Многие французские граждане впервые увидели некоторые народы своей новой обширной колониальной империи. Посетителей ярмарки манил «запах восточных специй и североафриканского кускуса, звуки сенегальских тамтамов, полинезийских флейт и аннамитских гонгов, вид мусульманских минаретов и камбоджийских храмов. На базарах больших алжирских и тунисских павильонов мастера изготавливали ювелирные изделия, тонко выделанную кожу и яркие гобелены». Все очаровательные возможности были ошеломляющими. Один репортер размышлял о дне, когда он «позавтракает в Сиаме, пообедает в Бухаресте, выпьет чай у настоящих индийцев и закурит сигарету “Хедив” на египетском концерте, где танцовщица Айша, по меньшей мере, не кажется далекой».

Дикий Запад Буффало Билла

В субботу 18 мая le tout Paris[19] устремился к Дикому Западу Буффало Билла в зеленых окрестностях парка Нейи. К двум часам выдающаяся публика, включая бывшую королеву Испании Изабеллу II, принцев, графов, генералов, политиков высокого ранга и известных артистов, настолько заполнила трибуны (вместимость пятнадцать тысяч человек), что на них оставались только стоячие места. Вся американская колония, настроенная патриотически, присутствовала, нервно задаваясь вопросом, что, черт возьми, французы сделают из такого уникального зрелища янки.

Уильям Фредерик Коди, более известный по своему прозвищу Буффало Билл, – бывший американский солдат, охотник, владевший одним из самых известных шоу из мира американского Дикого Запада.

В популярном зрелище «Дикий Запад» воспроизводились картины из быта индейцев и ковбоев: военные танцы, родео, состязания в стрельбе. К участию в этих шоу Буффало Билл привлек множество настоящих ковбоев и индейцев. С представлениями «Дикого Запада» Буффало Билл объездил всю Америку, именно благодаря ему мы имеем в массовой культуре устойчивые классические образы. Будучи прекрасным стрелком и опытным охотником, Буффало Билл не раз выступал в качестве егеря и проводника при организации охоты для важных персон. Так, в январе 1872 года он организовал охоту для сына императора Российской империи Александра II великого князя Алексея Александровича.

Роль индейцев была одновременно существенной и аномальной на Диком Западе. По крайней мере, на больших шоу с ними обычно обращались и платили им столько же, сколько и другим исполнителям. Они могли путешествовать со своими семьями и зарабатывали на жизнь, что было невозможно для них в их резервациях. Буффало Билл и другие поощряли их сохранять свой язык и ритуалы. Они получили доступ к политическим и экономическим лидерам, и их причины иногда обсуждались в опубликованных шоу-программах. И все же они считались стереотипными воинами в боевых шлемах, последними препятствиями на пути цивилизации. Таким образом, им приходилось каждую ночь заново вести проигранную войну; и их пустая победа в актах Литл-Биг-Хорна снова и снова демонстрировала своим зрителям оправдание американского завоевания.

Первое выступление Уильям Коди на выставке называлось «Седло», ранее оно было исполнено лишь раз, в честь президента Третьей Республики Сади Карно[20]. Ковбойский оркестр заиграл веселую мелодию, когда морские пехотинцы США вошли вместе с американским министром Робертом Лейном, который затем ждал, чтобы поприветствовать президента и мадам Карно и сопроводить пару в ложу, задрапированную триколором.

С этими словами оратор Дикого Запада Фрэнк Ричмонд вышел на арену, где висел огромный холст, на фоне которого виднелись скалистые горы и одинокие сосны, напоминающие об американском Западе. Ричмонд, чей голос был уподоблен паровой каллиопе, храбро начал декламировать «l’histoire de l’ouest sauvage de Buffalo Bill» в недавно заученной французской версии сценария повествования. На переполненных трибунах французская аудитория коллективно нахмурила брови, пытаясь понять, на каком языке может говорить этот впечатляющий человек. Ричмонд заявил в своей заученной наизусть фразе на французском, что предстоящее представление основано на реальной и правдивой истории XIX века, об укрощении белым человеком Дикого Запада и индейцев. Затем на сцену вышли множество кричащих ковбоев, которые с грохотом скакали на своих лошадях, выполняя трюки с веревкой. Дальше на сцену вышли сто индейцев, в блестящей боевой раскраске и шляпах с перьями они представляли устрашающее зрелище, а оратор Ричмонд называл каждого вождя по имени. Следующими по сцене проехали мексиканские вакерос[21] в украшенных серебром костюмах и сомбреро, за ними девушки-ковбои, за которыми следовали франко-канадские охотники на ездовых собаках, и, конечно же, знаменитая звезда мисс Энни Оукли – американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью на представлениях Буффало Билла. Энни была жемчужиной шоу, на сцене она могла прострелить яблоко на голове своего мужа, сделать дырку в изображении сердца на тузе червей, сбивать пробки с бутылок, пулей задувать пламя свечи и стрелять назад, глядя через небольшое зеркало.

Последним, но не по значению, за ними следовал сам Буффало Билл, который прискакал, словно ветер, на своем ухоженном сером мустанге и остановился перед президентской ложей, чтобы поприветствовать месье Карно. Американский флаг, который нес старый индейский боец, вызвал бурные аплодисменты; затем шоу началось.

Французы смотрели на шоу весьма удивленно, до этого они слышали о нем только с рекламных плакатов накануне. Они были очарованы, но все еще несколько озадачены.

За кулисами Буффало Билл, промоутер и импресарио поняли, что что-то не так, когда публика едва отреагировала на рев индейцев в боевой раскраске, с которым они выехали на арену, катаясь без седла и издавая душераздирающие вопли, окружили и атаковали обоз, запряженный восемью мулами. Когда громкие звуки трубы возвестили о прибытии кавалерии и поражении индейцев, французы снова сидели в основном безмолвно.

Буффало Билл повернулся к Энни Оукли и сказал ей, что она будет следующей, это было задолго до обычного времени ее выступления. Одетая в платье из оленьей кожи с бахромой, сапоги и ковбойскую шляпу, она знала, что ее появление было очень заметным. Она вышла на сцену, кланяясь и размахивая руками, посылая воздушные поцелуи… Она была непревзойденной актрисой, чувствовалась ее харизма. На столе ее ждал небольшой арсенал дробовиков и винтовок. Маленькая, стройная, со стальными нервами, Энни Оукли хладнокровно оглядела трибуны.

«Сначала публика была холодная, словно лед. Не было никакого дружеского приветствия, просто ты должна нас удивить», – вспоминала она.

В зале у артистов были «свои люди», которые по команде начинали бы бурные аплодисменты, но в этот день Энни попросила не прибегать к ним.

«Я хотела честных аплодисментов или вообще никаких», – вспоминала она.

Стеклянный шар размером с апельсин просвистел в воздухе, и Энни, развернувшись, точно выстрелила в него. Вскоре воздух наполнился летающими объектами, и Энни стреляла и попадала в каждый из них, когда патроны кончались, она бросала оружие и брала со стола следующее. Аристократы, заядлые охотники и ветераны войны не могли поверить в то, чему были свидетелями. Наконец, раздалось долгое «ах», а затем, когда выстрелы стали быстрее, «Браво! Браво!» раздалось в прокуренном воздухе, аплодисменты становились все громче и громче. Энни стреляла со скоростью ветра, она была абсолютной хозяйкой своего оружия, поворачивалась спиной, чтобы расправиться с несколькими глиняными голубями. Когда в последнем пистолете закончились патроны, толпа с ревом вскочила на ноги, бросая на арену носовые платки и зонтики.

«Под одобрительные возгласы я побежала в свою комнату, чтобы быстро переодеться, после вскочив на свою дикую маленькую лошадку Билли, я на полной скорости объехала арену».

Быстро скача, она целилась и стреляла в различные мишени, которые подбрасывали ее помощники, и, что еще более поразило зрителей, она пробила дыру во французской монете, подброшенной в воздух. Наконец, Энни спрыгнула с лошади и поклонилась. Зрители стояли на ногах, выражая свой восторг.

«Лед растаял, и публика была готова сражаться за меня во время моего шестимесячного пребывания в Париже», – сказала она позже.

Буффало Билл всегда будет благодарен ей за спасение парижского шоу «Дикий Запад», поскольку покоренные французы внезапно пришли в восторг от номеров с участием ковбоев и индейцев, буйволов, драк и погонь. К полному восторгу нервничающих американцев, парижане решили, что им нравится это шумное зрелище о романтизированной дикой Америке.

Коди, Уильям «Буффало Билл» с индейцами пауни и сиу

«Большой успех во всех отношениях», – кричали заголовки газет на первых полосах. Повсюду на улице появились ковбойские шляпы. Реликвии с равнин и гор, луки, мокасины и индейские корзины продавались в сувенирных магазинах, как горячие пирожки.

Под сильным влиянием шоу французы даже были готовы попробовать перекусить розовыми и белыми шариками попкорна, продаваемыми в закусочных на Диком Западе. Это была немалая уступка во вкусе, поскольку французы долгое время считали, что кукуруза – это пища, пригодная только для свиней. Многие американцы-парижане были потрясены, узнав, что на только что открывшейся Всемирной выставке был представлен Американский Кукурузный дворец, расположенный на сельскохозяйственной выставке.

Буффало Билл обладал врожденным чувством театральности. Когда винтовка «Винчестер» стала известна как «оружие, которое завоевало Запад», Билл быстро нашел способ приобщиться к такому мощному знаменитым лозунгу. В дешевых романах, которые распространяли его славу, он часто использовал винчестер. Он также появился в каталоге Винчестерской компании 1875 года, свидетельствуя:

«Я пробовал и использовал почти все виды оружия, произведенные в Соединенных Штатах, и для охоты или борьбы с индейцами я заявляю, что винчестер – лучший выбор».

В воскресенье, на следующий день после блестящего вступительного выступления Буффало Билла, счастливые толпы все еще поднимались по лестницам Эйфелевой башни в рекордном количестве. Кратковременные полуденные шквалы дождя сменились идиллической майской погодой, три из четырех закусочных на первой платформе теперь были открыты и кишели посетителями, а стайки студентов, солдат и военных офицеров, проходящих обучение, беззаботно прогуливались. Далеко внизу, на бульварах, знаменитые каштаны города были в полном розовом цвету. На верхних этажах башни люди все еще работали над незаконченными деталями.

Фактически вскоре после этого, в пятницу 24 мая, работник Эйфелевой башни Анджело Скальотти скончался. Нет никаких записей о том, что именно с ним случилось, но в тот день он стал третьим погибшим при строительстве Эйфелевой башни. У него остались жена и трое детей в возрасте до пяти лет. Его вдове, которая сказала, что хотела бы вернуться в Италию, на эти цели было выделено пятьсот франков, потом поступила еще выплата в размере четырех тысяч франков, когда она согласилась не подавать никаких судебных исков.

Расстроенный Гюстав Эйфель тем временем все еще боролся с неподатливыми лифтами. В воскресенье 26 мая шестеренчатый железнодорожный лифт Ру на восточном участке наконец-то начал работать в штатном режиме. Эйфель был так взбешен задержкой открытия, что подал на фирму в суд за то, что она пропустила крайний срок 15 февраля. Ру издавал ужасный шум, поднимаясь и спускаясь, но для тех, кто не хотел подниматься по 347 ступенькам на первый этаж, это была цивилизованная, современная альтернатива. Гидравлические механизмы лифта были смазаны смесью свиного или бычьего жира, смешанного с коноплей.

Отношения Эйфеля и Отиса оставались крайне напряженными. Утром в среду 29 мая, через три дня после того, как лифты Ру были полностью запущены в эксплуатацию (и целых две недели после того, как башня наконец открылась для публики), мистер Браун из лифтовой компании Отис прибыл в башню. Он снова проделал весь путь из Нью-Йорка, на этот раз для того, чтобы присутствовать, когда его фирма продемонстрировала комитету ярмарки и Густаву Эйфелю раз и навсегда, что лифты его компании полностью безопасны, поскольку только тогда Отис сможет, наконец, запустить свои машины в запоздалое обслуживание. Парижский корреспондент лондонской газеты «Таймс» Анри де Бловиц услышал слухи об испытательном запуске и поспешил найти рабочих, заполняющих отсеки двухэтажного лифта Отис тремя тысячами килограммов свинца, чтобы имитировать полную загрузку людей. Затем работники Отис закрепили лифты обычными толстыми тросами, полностью удалив обычные подвесные стальные тросы.

«Что нужно было сделать, – объяснил репортер, – так это перерезать канаты и позволить лифту упасть, чтобы убедиться, что если стальные тросы оборвутся, тормоз будет работать должным образом и поддерживать лифт».

На важнейшем судебном процессе присутствовали тридцать человек, и на каждом лице было ясно написано беспокойство.

Через пару часов два плотника, вооруженных большими топорами, поднялись к лифту и были готовы перерезать канатные кабели по сигналу, который должен был дать мистер Браун.

Как все присутствующие понимали, если лифт Отис рухнет на землю, он будет разрушен, и у орд посетителей ярмарки не будет возможности (в обозримом будущем) добраться до второй платформы – кроме как пешком. Это, в свою очередь, значительно уменьшило бы число посетителей, которые поднялись бы на последнем лифте наверх. Финансовые последствия для Эйфеля будут серьезными. Удар по репутации французов и американцев был бы также серьезным. И враги республики, несомненно, закричали бы, если бы башня, символизирующая все современное, не предлагала легких способов достичь ее вершины. Когда наступил момент истины, Эйфель повернулся к мистеру Брауну и спросил: «Вы встревожены?»

Мистер Браун, не испытывая никакой симпатии к своему галльскому клиенту, холодно ответил: «Могут произойти только две вещи». Затем он крикнул плотникам наверху: «Раз, два, три!»

С этими словами топоры взмахнули, и веревка была перерезана одним ударом.

Все ахнули, когда огромная пятнадцатитонная машина Отиса начала падать. Но затем лифт начал двигаться медленнее, он на мгновение покачнулся слева направо, нажал на тормоз и остановился. Тридцать присутствующих зрителей безумно аплодировали: предохранитель тормоза лифта Отиса остановил его в 10 метрах над землей. Как Отис и обещал: «Все в порядке, джентльмены».

Позже, когда Эйфель и Браун осмотрели машину,

«ни одно стекло в лифте не было разбито или треснуто».

Возвращаемся к Дикому Западу Буффало Билла. Следующие выступления проходили дважды в день, пятнадцать тысяч зрителей заполняли трибуну, в то время как многим было отказано. Участие индейцев в шоу наводило на мысль, что у них не было обид на американцев. Вождь «Красная Рубашка» признался в интервью в Лондоне, что да, правительство США отняло у них землю и

«белые люди съели наших оленей и наших буйволов, но теперь правительство дает нам пищу, чтобы мы не голодали… Наши дети узнают цивилизацию белого человека и будут жить как он.

“Красная Рубашка” и сам был полон решимости узнать о белом человеке как можно больше и овладеть новыми навыками».

Для граждан Франции, желающих лучше понять тайны мира Буффало Билла и его Дикого Запада, шоу предлагало пятидесятистраничную иллюстрированную брошюру (на французском языке). Из брошюры следовал вывод, что Буффало Билл почти в одиночку завоевал американский Запад.

После шоу «Дикий Запад» парижане стекались в живописный лагерь «Дикий Запад», прогуливаясь по его широким гравийным дорожкам, взволнованные возможностью поближе изучить этот экзотический кусочек исчезающей американской культуры. Последняя настоящая встреча французов с американскими индейцами произошла почти полвека назад, когда художник/шоумен Джордж Кэтлин[22] привез двенадцать индейцев из Айовы в Париж, чтобы пробудить интерес к своим пятистам произведениям искусства, выставленным в «Индейской галерее». Король Луи-Филипп был всем этим так очарован, что приказал исполнить индейские танцы в одном из богато украшенных залов Луврского дворца. Писательница Жорж Санд была среди гостей на том мероприятии и была поражена видом индейцев в их полной боевой раскраске и перьях.

Эйфелева башня на парижской всемирной выставке. 1889 год.

Все это было много лет назад, и французы все еще стремились увидеть настоящих обитателей американского Запада, которых они знали только по рассказам и картинам. Они разглядывали просторные палатки ковбоев и бродили по индейской деревне с ее высокими вигвамами, украшенными нарисованными животными и сценами охоты, где жило много красивых женщин и маленьких детей.

«Парижане проявляли большой интерес к индейцам… они внимательно изучали костюмы воинов; цвета были настолько яркие и так смело нанесены на все части тела, что нагота практически была невидима.

Самые красивые женщины столицы толпятся в палатках ковбоев, – с гордостью сообщало одно американское издание, – а самые денди из денди заигрывают с девушками, которые стреляют и ездят верхом… Вигвамы уже являются шикарной достопримечательностью, однако индейские моральные ценности могли пострадать. За храбрецами ухаживают и чествуют самые красивые женщины Парижа. Куда бы вы ни пошли, вы не услышите ничего, кроме Буффало Бил», – писала «Нью-Йорк таймс».

И не только дамы полусвета были увлечены индейцами. Великая покровительница Буланже, герцогиня д’Юзес, объявила, что в воскресенье проведет охоту на оленя в Версальском лесу, индейцы Буффало Билла должны были принять в этом участие. Дальше произошел скандал. В течение нескольких недель жена французского дворянина сбежала и скрывалась с одним из индейцев шоу Дикого Запада.

«Разгневанный муж идет по их горячему следу, и он клянется, что убьет их обоих. Говорят, что их пунктом назначения является Америка. Пара хотела отправиться на Запад, купить ранчо и поселиться в Колумбии, откуда родом индеец», – сообщала «Йорк-Уикли пост».

В целом никто не станет отрицать, что Вселенская экспозиция была прекрасным чудом, в ней было представлено изобилие достижений современного человека – самая высокая башня, самый мощный двигатель, электрическое и фонографическое волшебство Томаса Эдисона – фантастика, смешанная с искусством, гастрономией, французскими историческими театрализованными представлениями и экзотическими колониальными павильонами. Ярмарочная площадь площадью 228 акров была эстетическим триумфом, Эйфелева башня и столь же гигантская и красивая Галерея машин из железа и стекла служили фоном для великолепных и ярких, дико украшенных выставочных павильонов.

Всем нравилась крошечная железная дорога Дековиля под открытым небом, которая проходила по периметру ярмарки. А потом появился еще один восхитительный вид транспорта: восточные рикши, которые стали известны как les pousse-pousses.

Выставка Эдисона была не только чудом современных технологий и изобретений, но, как быстро отметил менеджер Эдисона У.Дж. Хаммер, на площади 2800 квадратных метров это был самый большой отдел на выставке.

«Это по-американски! Это не коммерческая экспозиция, а научная. Мы ничего не продаем, не даем никаких цен, не требуем никакой торговли. Выставка Эдисона стоит ему от семидесяти пяти до ста тысяч долларов».

Кроме того, шоу Буффало Билла было подлинным живым зрелищем, успех которого, по крайней мере, соперничал с успехом вездесущей Эйфелевой башни. В конечном счете, когда все лифты на Эйфелевой башне наконец заработают, она будет привлекать около двенадцати тысяч посетителей каждый день. Сравните это с записывающими машинами Томаса Эдисона, которые ежедневно приходили послушать десятки тысяч, или с Диким Западом, где каждый день тридцать тысяч зрителей, купив билет, посещали два аншлаговых шоу, заполняя трибуны, чтобы поглазеть и подбодрить ковбоев и индейцев.

Феноменальный успех «Дикого Запада» Буффало Билла не должен был стать полной неожиданностью, поскольку он и его труппа покорили Лондон подобным образом всего два лета назад. Конечно, нехорошо в политике шоу-бизнеса слишком часто напоминать французским республиканцам, что британская королева Виктория первой открыла для себя Буффало.

Королева, глава огромной Британской империи в апогее ее могущества, была так же восхищена и загипнотизирована этим грандиозным представлением, как и любой ребенок. После этого она ошеломила своих придворных, настояв на том, чтобы лично поприветствовать Буффало Билла и вождя сиу Красную Рубашку и сказать Энни Оукли: «Ты очень, очень умная девочка». Было заказано дополнительное представление в королевском дворе. Англия была наэлектризована.

Начало выставки

Ко второй неделе июня высоко на третьем этаже своей башни Гюстав Эйфель испытал огромное удовлетворение, наконец увидев, как публика выходит из рабочего лифта. Событие было на первой полосе новостей в «Париж геральд», чей человек сообщил о своем собственном путешествии:

«Со второго этажа спускается большая кабина, вмещающая шестьдесят человек… Лифт представляет собой квадратную коробку, верхняя часть которой с двух сторон застеклена… Через две с половиной минуты кабина прибывает на платформу, которую можно назвать этажом номер два с половиной… Здесь охранник кричит: “Всем пересесть сюда”, – и пассажиры проходят по узкому мосту в такой же лифт, который поднимает их на следующий этап. “Следите за шагом, когда выходите, дамы”, – говорит задумчивый охранник. Все, конечно, смотрят на ступеньку и между довольно опасно широкой трещиной в досках видят территорию Выставочного сада, находящегося в двухстах семидесяти пяти метрах ниже… Ощущение при подъеме вряд ли можно назвать приятным, тем более что время от времени лифт странно дергается».

Репортер из пулитцеровской газеты «Нью-Йорк уорлд» патриотически похвалил лифты Отис и их «великий триумф американского мастерства», прежде чем описать, как «на высоте 300 метров над землей люди становятся пигмеями…На этой высоте Триумфальная арка стала маленькой игрушкой, а церкви похожи на те, что стоят в голландских деревнях. Все это было похоже на карту и неопределенно; люди были ползающими муравьями; все, что казалось большим, исчезло, за исключением воздушного шара, который был нашим современником».

Другим посетителям приходилось бороться со своим недавно обнаруженным страхом высоты, например англичанину из Манчестера, который сказал:

«Хотя поручни достаточно высоки, все же есть мысли о том, что можно упасть. Однако упорство окупается, когда человек выходит на верхнюю платформу… Нет никакого сравнения между 300 метрами горы и 300 метрами Эйфелевой башни. Отсутствие какой-либо земли, уходящей из-под ног, или каких-либо окружающих гор дает нам ощущение изоляции и неестественности, новое для любого, кроме воздухоплавателя или бегуна с препятствиями. Проходит несколько мгновений, прежде чем человек набирается смелости подойти к краю платформы и оглянуться. У вас должна быть крепкая голова, чтобы сделать это… требуется некоторое время, прежде чем можно понять, что извилистый ручеек – это серебряная Сена… Единственными различимыми движущимися объектами являются небольшие облака белого дыма, медленно движущиеся вдоль железных дорог… Прежде всего всемогущая тишина, которая является самой гнетущей».

В собственном элегантно обставленном гнезде Гюстава Эйфеля, которое располагалось на последних этажах Эйфелевой башни и где иногда жил мастер, с удобными диванами из черного бархата и красивыми картинами, он чувствовал себя как никто другой.

«Рассвет был великолепным, розовым, в то время как грозы с их грохочущими повсюду молниями были совершенно великолепны и ужасны. В соседних лабораториях ученые приходили для изучения силы атмосферных течений, химического состава воздуха и его влажности».

В ночное время, когда все веселые огни Парижа мерцали, как отражения звездного неба, было особенно очаровательно. Огромный прожектор Эйфелевой башни над головой в колокольне описывал дугу в темноте, освещая все, мимо чего он проносился. Далеко внизу фонтаны тоже трижды за вечер подсвечивались радугой художественно меняющихся цветов – зрелище, которое радовало ночь за ночью.

Вскоре Гюстава Эйфеля начали заваливать всевозможными письмами от поклонников башни. В одном из них женщина сделала ему предложение, написав:

«Моя просьба может показаться вам странной, но, возможно, вы согласитесь, если я первая предложу это. На самом деле я не уродливая и не старая, а просто капризная. У меня есть мечта провести одну ночь на вершине башни, которая носит ваше имя. Вы бы сделали это для меня? Если вы ответите на мое письмо, я буду в Париже 5 июня следующего года и лично приеду, чтобы высказать свою просьбу. Я с нетерпением жду вашего ответа».

Башня вдохновляла не только на такие случайные предложения соблазнения по почте, но и на бесконечные стихи, песни, вальсы и симфонии.

Эйфель старался использовать все части башни с пользой. В каждом возможном месте были спрятаны крошечные отделы, обслуживающие посетителей:

«Женщины продавали сигареты, давали напрокат театральные бинокли, а торговцы сувенирами стояли плотной толпой среди железных прутьев и лестниц возле лифтов, которые вечно двигались вверх и вниз. Это было похоже на город, висящий на такелаже огромного парохода. Порывы свежего ветра были резкими, как морской бриз; а виднеющееся сквозь железные прутья небо можно было принять за перспективу бесконечного океана».

Невероятная громадность и сложность башни, ее многочисленные уровни, постоянно движущиеся лифты, возбужденные толпы, восхитительные запахи, доносящиеся из переполненных ресторанов, множество маленьких киосков с сувенирами и закусками – все это вместе создавало атмосферу восторга. Эйфелю было приятно видеть, как люди хотели испытать его башню, стать частью чего-то такого нового, такого гигантского, такого современного, что он видел в этом технологический прогресс.

В понедельник 10 июня казалось, что вся Англия в массовом порядке пересекла Ла-Манш, чтобы посетить Всемирную выставку, в это число входили даже королевские особы, сын и наследник королевы Виктории Артур Эдвард, принц Уэльский. Его сопровождали жена Александра, принцесса Уэльская, и их пятеро взрослых детей. Для французов визит принца был особенно приятным, поскольку весь Париж знал, что королева Виктория отозвала своего посла во Франции лорда Литтона, просто чтобы убедиться, что он не будет присутствовать на этом галльском праздновании столетия падения монархии. И все же ее собственный сын приехал в Париж «частным образом», чтобы посетить Всемирную выставку, официально отвергнутую его собственным правительством. Сорокасемилетний принц, добродушный человек, известный как «Берти», любил охоту и своих любовниц. Ходили легенды о его королевских любовных похождениях, которые были связаны со знаменитыми красавицами, такими как Лилли Лэнгтри[23], и знаменитыми актрисами, например любимица парижан, неподражаемая Сара Бернар[24] тоже была его любовницей. Возможно, принц Берти посетил Эйфелеву башню, потому что он лучше, чем его стареющая мать, понимал решающую роль, которую технологии уже сыграли в богатстве наций и современной власти.

Британские королевские особы в сопровождении дипломатической свиты появились у подножия башни в 10.30 утра. Пресса одобрительно писала о довольно простом легком темно-синем шелковом платье принцессы Уэльской и шляпке из черного кружева, отделанной ландышами. Гюстав Эйфель вместе со своим зятем месье Саллесом и различными французскими министрами и официальными лицами поприветствовал их (принц хорошо говорил по-французски) и сопроводил на второй этаж, где толпились соотечественники принца. С большим трудом для их величеств был расчищен путь к лифту, специально оборудованному для этого случая садовыми скамейками и скамеечками для ног. На вершине башни ожидали офицеры британского посольства. Принц и его семья пробыли на вершине всего десять минут, ровно столько, чтобы полюбоваться видом и поставить подпись в огромной красивой гостевой книге в зеленом кожаном переплете с шелковыми страницами. Королевские подписи отличались впечатляющими завитушками и занимали всю первую страницу. Их автографы станут лишь первыми из множества знаменитых автографов и посланий, которые останутся на память об этом лете, когда Эйфелева башня была построена и открыта для посетителей. Позже Эйфель с гордостью скажет:

«Мы подарили монархии зрелище о счастливой демократии благодаря ее собственным усилиям».

К середине лета большинство писателей и художников, которые осудили башню в бумажных изданиях, выразили свою вину, за исключением Ги де Мопассана[25]. В своих мемуарах о путешествиях La Vie Errante писатель утверждал:

«Я покинул Париж и даже Францию, потому что Эйфелева башня просто слишком сильно раздражала меня. Вы не только видели башню отовсюду; ее миниатюры были выставлены во всех витринах магазинов, это было неизбежным и ужасным кошмаром».

Де Мопассан задавался вопросом, что подумают потомки о его поколении,

«если в каком-нибудь будущем бунте мы не снесем эту высокую, тощую пирамиду железных лестниц, этот гигантский и позорный скелет с основанием, которое, кажется, создано для поддержки грозного памятника Циклопу и которое переходит в тонкий, нелепый профиль фабричной трубы».

Но де Мопассан и его негативное мнение было теперь в меньшинстве. Практически каждый день, даже в плохую погоду, одиннадцать или двенадцать тысяч человек толпились вокруг башни. Эйфель ждал вместе с акционерами, когда количество проданных билетов перевалит за 2 миллиона, это будет означать, что башня окупилась, так и произошло к концу ярмарки. Эйфелева башня оказалась не только технологической вехой, мощным политическим символом и художественным успехом, но и финансовым триумфом.

Сара Бернар, самая знаменитая женщина Парижа, величайшая и самая выдающаяся актриса своего времени, совершила восхождение на башню. Огюст Бартольди, скульптор Статуи Свободы, нанесет визит, поставив подпись в гостевую книгу Эйфеля. Даже Ги де Мопассан, прежде чем сбежать, обнаружил, что у него нет другого выбора, кроме как посетить башню, если он хочет пообщаться.

«Друзья больше не обедают дома и не принимают приглашения на ужин у вас дома. Когда их приглашают, они соглашаются только при условии, что это будет банкет на Эйфелевой башне, – они думают, что так веселее. Как будто повинуясь общему приказу, они приглашают вас туда каждый день недели на обед или ужин», – пожаловался он.

Вечером во вторник 2 июля шестидесятисемилетний литературный лев Эдмон де Гонкур[26] обедал со своим выдающимся протеже Эмилем Золя[27] и другими писателями на Эйфелевой башне. Начиная с 1848 года братья Эдмон и Жюль де Гонкур вместе опубликовали огромное количество документальных романов, пьес, социальных историй и биографий, посвященных определенному мрачному социальному реализму. Независимо богатые, застенчивые эстеты и снобы, они собирали редкие предметы и впечатления.

Лифт Огиса за работой на Эйфелевой башне.

Все это время, обращаясь к потомкам, они тщательно записывали свои впечатления и некоторые подробности парижской литературной жизни в личный дневник. В 1870 году Эдмонд даже описал медленное скатывание своего брата к слабоумию и смерть от третичного сифилиса[28]. То немногое жизнерадостное, чем когда-либо обладал Эдмонд, давно иссякло к 1889 году, но он все еще был прилежным дневниковым писателем. Примерно в то время, когда открылась ярмарка, вечно суровый де Гонкур сообщил, что его дорогой друг Доде передал этот пикантный лакомый кусочек о консервативном редакторе:

«Мадам борделя сказала Доде, что Шарль Бюлоз регулярно приходит к ней, сам окружен четырьмя или пятью полуобнаженными женщинами, которые кружатся вокруг него, задирая юбки, что вызывало у него вожделение».

Слишком нетерпелив, чтобы ждать суждения потомков, Эдмонд уже опубликовал отрывки из ранних дневников и, как и следовало ожидать, вызвал раздражение у многих своих современников.

После своего вечера на Эйфелевой башне де Гонкур написал: «Подъем на лифте: ощущение судна, выходящего в море, но без морской болезни. Наверху, на платформе, возникали мысли о величии, размерах, вавилонской необъятности Парижа, города, состоящего из блоков зданий, за которыми садилось солнце».

«Несколько мечтательный ужин… Затем совершенно особое впечатление от прогулки вниз, как будто погружение в бесконечность, впечатление от спуска по лестничным ступеням ночью, словно погружение в безграничную бездну, где вы чувствуете себя муравьем, спускающимся по снастям военного корабля».

4 июля выдалось солнечным и теплым в лагере на Диком Западе, где все встали рано, чтобы повесить французские и американские флаги. Буффало Билл украсил свою палатку звездно-полосатым и трехцветным флагом, цветами, а также портретами генералов Вашингтона и Лафайета, президентов Харрисона и Карно. Все труппы Дикого Запада собрались под звуки веселых ковбойских песен «Янки Дудл» и «Привет, Колумбия».

Затем Нейт Солсбери, всегда хорошо одетый джентльмен среди всех этих оленьих шкур и бус, выступил вперед и подал знак, что он готов прочитать, согласно обычаю, Декларацию независимости. Когда Салсбери, который когда-то ходил по театральным сценам, произнес заключительную строчку документа – «И в поддержку этой Декларации, твердо полагаясь на защиту Божественного Провидения, мы взаимно обещаем друг другу наши Жизни, нашу Судьбу и нашу священную Честь», – собравшиеся американцы начали кричать и аплодировать. Буффало Билл вышел вперед, чтобы произнести несколько патриотических речей, перемежаемых праздничной стрельбой.

С этими словами Коди, семья Солсбери и приезжая сестра поспешили к ожидавшей их лошади и экипажу, поскольку их следующее патриотическое мероприятие проходило в дальних уголках двенадцатого округа, на юго-востоке Парижа. Час спустя, незадолго до 10.00 утра, они свернули на крошечную улицу Пикпюс и присоединились к министру США Рейду, контингенту из тридцати морских пехотинцев США и нескольким сотням американцев, когда они вошли на кладбище с высокой стеной, пристроенное к монастырю Святого Сердца. Группа прошла мимо многочисленных могил гильотинированных аристократов, чтобы собраться вокруг простой могилы генерала Лафайета, французского героя Американской революции. К тому времени, когда американцы раздали все свои букеты и венки, могила Лафайета исчезла под цветочным холмом. Министр Рид сказал несколько слов и возложил свой венок, после чего внук генерала, сенатор Эдмонд де Лафайет, красноречиво поблагодарил американцев (на английском языке) за почитание его предка. Морские пехотинцы завершили выступление несколькими залпами и скорбным звуком горна.

Несколько часов спустя, после обеда, министр Рид и американская колония, теперь увеличившаяся почти до тысячи человек, собрались у Сены на мосту Гренель на острове Лебедь. Когда река замерцала в летнем свете и мимо проплыли баржи, президент Сади Карно и сотни французских чиновников в форме вскоре присоединились к ним, в то время как Буффало Билл протиснулся на набережную, чтобы наблюдать за происходящим. Американцы, проживающие в Париже, подарили Третьей Республике бронзовую статую, отлитую по оригинальной модели статуи Бартольди «Свобода, просвещающая мир», размером в одну пятую ее нью-йоркской сестры. Все предпочли проигнорировать грубые комментарии французских анархистов о том, что статуя Свободы нуждается в дополнительных украшениях, чтобы показать американские трущобы и зло детского труда на американских фабриках.

Как заметил корреспондент «Нью-Йорк уорлд»:

«В целом Париж и Америка находятся в чрезвычайно хороших отношениях друг с другом».

После еще нескольких выступлений (министр Рид излагал свои замечания по-французски) и музыки большая часть толпы поднялась на борт семи украшенных флагами пароходов и приятно поплыла в отель де Виль, чтобы выпить шампанское vin d’honneur в богато украшенных саллях. Трио «Дикий Запад» отправилось на свои собственные празднества 4 июля в лагере перед трехчасовым шоу. Министр США Уайтлоу Рид был рад видеть, что Всемирная выставка имела оглушительный успех, поскольку ярмарка и ее череда праздников, обедов и общения укрепляли все более теплые дипломатические отношения между Францией и Америкой.

После 4 июля министр Рид почувствовал, что теплые церемонии республиканской солидарности послужили хорошим предзнаменованием для его всеобъемлющей дипломатической миссии: убедить французское правительство отменить губительные ограничения на импорт американской свинины. В 1881 году, в последний год свободного оборота свинины, фермеры США заработали почти 4 миллиона долларов, и эта цифра упала до скудных 5000 долларов в 1888 году. Проблема со свининой министра Рида – то, что французы назвали бы l’affaire des petits cochons, – началась, когда французы обнаружили, что вредитель филлоксеры, который уничтожал их винодельческую промышленность, почти наверняка возник в Соединенных Штатах. Утверждая, что они обеспокоены трихинеллезом, французы фактически запретили импорт свинины, хотя некоторые считали, что это была просто форма мести.

Два года спустя, в 1883 году, конгресс США принял ответные меры, установив 30-процентные тарифы США на французское искусство. Французский мастер Жан-Леон Жером пожаловался одному из своих нью-йоркских коллекционеров:

«странная идея – уподобить продукты искусства сардинам в масле и копченой ветчине. Во всем мире произведения искусства продавались беспошлинно. Только в одной стране они были обременены чрезмерными налогами, и эта страна была самой молодой, самой великой и самой богатой из наций».

Задачей министра Рида было тихо распутать этот беспорядок.

Всего за неделю до этого он написал государственному секретарю Джеймсу Г. Блейну, который в очередной раз услышал от обиженной Чикагской торговой палаты о свинине. Рид посоветовал Соединенным Штатам сделать все возможное, чтобы выждать до осени. В то время как правительство президента Сади Карно выступило за отмену тарифа на свинину, чтобы сделать более дешевыми продукты питания, палата депутатов по-прежнему враждебно относилась к этому предложению. В любом случае, политики в настоящее время были слишком поглощены экспозицией, возможным возвращением Буланже и предстоящими выборами, чтобы поднимать вопрос о свинине.

Сара Бернар – самая известная актриса эстрады конца XIX века.

Тем временем, отметил Рид, он узнал, что снижение американского налога на французское искусство существенно помогло бы в обеспечении концессии, о которой они просили, и, кроме того, принесло бы большое удовлетворение всей Франции. Разговор с другими подтверждает это мнение.

Поскольку американские художники, как правило, также желают такого сокращения, это, по-видимому, указывает на практический и простой метод содействия будущим переговорам о запрете на свинину.

Сразу после 4 июля французский конный клуб, скептически относившийся к номерам шоу Дикий Запад, бросил вызов Буффало Биллу. У месье Тайлара из элитного жокейского клуба был «огненный неукротимый скакун». Во время очередного представления на Диком Западе он предложил, чтобы этого дикого жеребенка заарканили и оседлали в течение времени, обычно отводимого для данного представления. Полковник Коди был более чем сговорчив, и 8 июля красивый шестнадцатилетний черный жеребец был доставлен в загон для лошадей рядом с ареной, на глазах у Буффало Билла и ковбоев.

«Я хочу, чтобы вы поймали его, – сказал Коди своим людям, – оседлали его и усмирили; но вы должны быть осторожны и не ранить его. Это должно быть сделано без какой-либо жестокости».

Слух о вызове распространился, и огромная толпа, в том числе большая часть Жокейского клуба, заполнила трибуны для трехчасового шоу, в котором было много крупных ставок. Когда пришло время выступать в роли, Буффало Билл с первой попытки заарканил дикого жеребца и с большим трудом оседлал его.

Ковбой вскочил в седло и помчался на жеребце, яростно взбрыкивающем.

«Ни одна другая лошадь никогда не поднимала столько пыли под ковбоем», – писала «Чикаго трибюн».

Среди всех событий Всемирной выставки была одна, которая больше всего тревожила Эйфеля: окончательный и полный крах компании Фердинанда де Лессепса[29] по Панамскому каналу.

Французский дипломат и предприниматель виконт Фердинанд Мари де Лессепс во время своего пребывания в Египте увлекся идеей создания искусственного канала на Суэцком перешейке. Блестящий молодой человек, обаятельный и остроумный собеседник, Лессепс быстро стал душой местного общества. Особенно хорошие отношения сложились у Фердинанда с сыном правителя Египта Мухаммедом Али Саидом. Саид-паша страдал ожирением, и правитель попросил Лессепса заняться с наследником верховой ездой, а заодно обучить европейскому этикету и хорошим манерам. Тесное общение французского дипломата и наследника египетского престола в то время стало началом дружбы, сыгравшей ключевую роль в создании Суэцкого канала.

В конце 1837 года Лессепс вернулся во Францию. Там, ожидая нового дипломатического назначения, он женился на девушке из хорошей семьи, 18-летней Агате Деламаль. Этот брак продлился 16 лет.

Следующие 12 лет жизни Лессепса были связаны с дипломатией: он занимал должность консула в Роттердаме, затем в Малаге, стал генеральным консулом в Барселоне, послом Франции в Мадриде.

Карьерный взлет неожиданно прервался в неспокойном для Европы 1849 году, когда Лессепс был послан вести мирные переговоры между французской армией и войсками мятежного Гарибальди, сошедшимися у Рима. Как выяснилось позже, Лессепс был послан в Италию лишь для отвода глаз, и французское правительство вовсе не собиралось заканчивать военные действия. Узнав об этом, гордый аристократ вспылил и вышел в отставку.

Разочаровавшись в политике и дипломатии, Лессепс вернулся во Францию и поселился с семьей в своем поместье Ла-Шенэ. Через четыре года произошло два трагических события: в течение небольшого промежутка времени скарлатина унесла жизни двух сыновей виконта и любимой жены. Лессепс стал жить размеренной жизнью вдовца и сельского помещика.

В 1953 году родственница Лессепса Евгения Монтихо вышла замуж за императора Франции Наполеона III. Фердинанд Лессепс был двоюродным братом матери Евгении.

Императрица Евгения загорелась идеей постройки Суэцкого канала после первого же разговора с Лессепсом. Она пообещала склонить на его сторону Наполеона III.

В июле 1854 года Лессепс узнал о том, что правителем Египта стал его воспитанник Саид-паша. Используя личные связи с представителями египетского двора, Лессепс в 1854 году получил от Саида-паши концессию на сооружение Суэцкого канала на льготных условиях. Строительство канала возглавила созданная Лессепсом «Всеобщая компания Суэцкого канала», которая юридически считалась египетским предприятием.

Так как концессионный договор был заключен с правителем одной из провинций Османской империи, каковой тогда являлся Египет, то он подлежал утверждению турецким султаном. Турецкий султан полностью зависел от правительства Великобритании, а Британия была категорически против строительства канала. Четыре года Лессепс провел в бесконечных разъездах между Парижем, Каиром, Лондоном и Стамбулом. Не добившись поддержки британского парламента, в ноябре 1858 года он выставил на продажу акции Всеобщей компании Суэцкого морского канала: 400 тысяч акций по 500 франков каждая. В торговых домах и финансовых учреждениях Европы это известие вызвало смех: кто же решится вложить деньги в столь сомнительное мероприятие?

Тогда Лессепс начал пропагандистскую кампанию в прессе, взывая к патриотическим чувствам рядовых французов. «Британия препятствует осуществлению самого крупного проекта века, – говорил он. – Но неужели это нас остановит? Мы проиграли при Ватерлоо, но можем победить в Суэце. Раз проект плох для англичан, значит, он хорош для французов!»

В кассу Всеобщей компании потекли сбережения представителей среднего класса – чиновников, адвокатов, торговцев, офицеров. Только во Франции Лессепс за месяц продал 207 111 акций (всего было продано 314 494 акции).

Лессепс через императрицу Евгению обратился к императору Наполеону III с просьбой о поддержке и получил ее. Но понадобилось еще семь лет дипломатических игр, интриг и соглашений, в течение которых сменились египетский правитель, турецкий султан и британский премьер-министр, семь лет непрерывных работ на канале, прежде чем в марте 1866 года турецкое правительство признало очевидное и завизировало выданную Лессепсу концессию.

Египетское правительство приобрело 44 % всех акций, 53 % было размещено во Франции, 3 % в других странах. Строительство канала было начато 25 апреля 1859 и завершено в 1869 году.

Вернувшись на родину, Лессепс был объявлен национальным героем. Во Франции виконт, отметивший уже свое 64-летие, женился на 20-летней Луизе-Элен Отар де Брагар. Несмотря на разницу в возрасте и насмешки скептиков, этот брак оказался счастливым, в нем родилось 12 детей. В 1879 году, ровно через 10 лет после завершения суэцкой эпопеи, Фердинанд Лессепс с согласия правительства Колумбии создал акционерное общество «Всеобщая компания Панамского межокеанского канала».

Чтобы объяснить потенциальным акционерам, какие выгоды сулит сооружение канала между Тихим и Атлантическим океанами, Лессепс развернул мощную пропагандистскую кампанию в прессе. Подписка на акции начала быстро расти. Но немало денег съела сама рекламная кампания. К тому же выяснилось, что трассу будущего канала пересекает американская железная дорога, и компания купила ее по тройной цене. Так, еще до начала земляных работ было истрачено 60 млн долларов (две трети от стоимости Суэца).

В 1885 году, когда средства от продажи акций уже почти иссякли, руководители компании задумали пополнить кассу, проведя лотерею. Лотерея, которая принесла 254 млн франков вместо предполагавшихся 720 млн, положения не исправила. К 1889 году компания растранжирила около 1,3 млрд франков (260 млн долларов) – деньги 700 тысяч человек, а между тем канал не был прорыт и на четверть.

В начале 1889 года было официально объявлено о банкротстве компании Панамского канала, которое повлекло за собой разорение тысяч мелких инвесторов. Затем началось расследование, выявившее грандиозный коррупционный скандал: для того чтобы спасти строительство канала, руководство компании подкупало и французских чиновников с депутатами, и журналистов, а также их колумбийских коллег.

Слово «Панама» стало синонимом финансовой авантюры. Несколько депутатов парламента покончили жизнь самоубийством.

Галерея изящных искусств на парижской всемирной выставке. 1889 год.

После произошедших событий Гюстав Эйфель неохотно дал указание своим людям в Панаме прекратить работу. Даже когда Всемирная выставка убедила западные страны не недооценивать французский промышленный дух – «французская трудоспособность не бездействовала ни на мгновение», – предприятие на канале находилось в предсмертной агонии. По всей Франции семьи были финансово разорены. В июле Эйфель подписал документ, возвращающий 600 000 долларов и передающий все оборудование и объекты, которые были построены, получателю, тем самым расторгнув свой собственный контракт. Он ожидал, что Панамский канал станет его последней великой работой, еще одним колоссальным инженерным проектом во славу Франции и гораздо более значительным, чем его турне. Увы, этому не суждено было сбыться.

Его величество на башне

В 8.00 утра в пятницу 2 августа все, кто работал на Эйфелевой башне, находились в состоянии напряженного ожидания: когда Насир ад-Дин, Его Величество Персидский шах, Царь царей, прибудет, чтобы подняться на башню? Репортеры «Фигаро», дамы, торгующие безделушками и сигарами, официанты, лифтеры – все в своих лучших воскресных нарядах и украшенные букетами цветов и медалями – столпились у перил платформы, чтобы посмотреть на мост Иена, чтобы мельком увидеть императорское ландо и его почетный караул драгун. После двухнедельного зимнего дождя несколькими днями ранее милосердно выглянуло солнце, и это было самое ясное летнее утро.

К одиннадцати часам люди из «Фигаро», понимая, что делегация опаздывает, позвонили в офис башни, жалобно спрашивая: «Он придет?» Внизу, на ярмарочной площади, они увидели только толпу зевак и колышущееся море женских цветных зонтиков, развернутых для защиты светлой кожи. К полудню на башню опустилась пелена разочарования: его величество шах, несмотря на официальное предварительное уведомление, не собирался приезжать.

Два дня назад, в середине дня, шестидесятилетний шах, чья королевская династия происходила от Дария Великого[30], совершил свой первый неофициальный визит на Выставку. Несмотря на невысокий рост, он был поразительной личностью с темными усами, высокой каракулевой феской и яркой униформой, украшенной очень крупными драгоценными камнями. «Его величество, – сообщал Парижский вестник, – немедленно отправился на Эйфелеву башню, но, поднявшись на несколько ступенек, ведущих к лифтам, отказался от своего намерения подниматься выше».

Шах быстро восстановил хладнокровие и приступил к другим соблазнам ярмарки. Во время двух предыдущих государственных визитов восточная экстравагантность шаха стала легендой, и теперь, когда он прогуливался по ярмарке, радуя сердца продавцов. Его тянуло к выставке огранки алмазов в Антверпене, где он пополнил свою коллекцию королевских драгоценностей, купив большой черный бриллиант за 32 000 франков (6400 долларов). Затем «на протяжении всего своего путешествия шах делал многочисленные покупки в разных киосках, мимо которых проходил, к большому удовлетворению владельцев киосков».

Его первый визит на ярмарку завершился тем, что кавалькада экипажей[31] шаха, возглавляемая скачущими драгунами, пересекла Сену по мосту Альма, направляясь к 43-й улице Коперника, роскошному особняку в большом парке, окруженном стеной. Принадлежащий Французской республике особняк был свежевыкрашен, позолочен и богато обставлен антиквариатом времен правления Людовика XV и Людовика XVI. Шах занимал весь второй этаж, и с частного итальянского балкона своей спальни он мог видеть ту самую Эйфелеву башню, на которую до сих пор отказывался подниматься.

На этой самой демократической и республиканской из мировых ярмарок французское правительство наслаждалось визитом каждого члена королевской семьи, как и Гюстав Эйфель. Конечно, высоко над Парижем, на своей башне, Эйфель не находил ни одного набора восходителей, столь политически удовлетворяющего, как иностранная знать. Первыми пришли принц и принцесса Уэльские, пренебрегая выраженным желанием королевы Виктории, чтобы ее правительство бойкотировало ярмарку. В последующие недели он имел удовольствие приветствовать в своей республиканской башне бывшую королеву Испании Изабеллу II, чье плохое правление привело к ее изгнанию в 1868 году, за которым вскоре последовало ее отречение. Теперь она долгое время жила в Париже и была отъявленной распутницей. В течение лета взошли и другие члены королевской семьи: герцог Эдинбургский, адмирал британского флота; будущий русский царь Николай II и Тевфик-паша, египетский хедив. 22 июля принц Китияхара, наследник престола Сиама, и его младшие братья Правита Чира и Раби были доставлены в сопровождении членов Сиамской миссии. Уже на следующий день греческий король Георг посетил его, не обращая внимания на сильный ливень, мешавший обзору. Поскольку его королева была царской принцессой, он решил поужинать в русском ресторане.

Самым экзотическим королевским гостем Эйфеля был мусульманский король Сенегала Дина Салифу, который присутствовал со своей свитой и оркестром из четырех человек, исполнявших фоновую музыку на струнных инструментах и ксилофоне. В последний день июля Эйфель совершил патриотический переворот, поскольку с ним на вершине башни был не кто иной, как посол Германии, правительство и частные предприятия которого демонстративно бойкотировали ярмарку.

В тот самый день, когда шах сбежал, король Салифу поднялся на башню со своей королевой и их свитой для своего второго визита. По этому случаю король и королева привезли с собой восемь молодых принцев, – все они хорошо говорили по-французски, отмечает «Фигаро» de la Tour, – которые были доверены сенегальскому королю для поездки во Францию. Его собственный сын, принц Ибрагим, вскоре отправится в Алжир, чтобы поступить там в лицей. Королевские музыканты снова заиграли на своих инструментах на вершине башни, когда «Фигаро» отправилась в печать.

После стольких неудачных королевских визитов неспособность персидского шаха подняться была должным образом отмечена и осмеяна. Казалось, Царь Царей размышлял о своем неловком уходе с Эйфелевой башни и последующей неявке. Ибо в субботу 3 августа около полудня репортер «Нью-Йорк таймс», прогуливавшийся по первой платформе башни, остановился на своем круге не в силах поверить своим глазам – мог ли это быть персидский царь, поднимающийся по лестнице, одетый в синюю тунику в турецком стиле с эполетами из золотой тесьмы и небесно-голубыми брюками? «К моему удивлению, – писал он, – и полному ошеломлению сбитых с толку властей, наверх взобрался шах. Он пытался набраться храбрости с самого своего приезда, но так и не поднялся выше третьей ступеньки, и вот он здесь, совсем один, далеко впереди своей испуганной свиты и похожий на очень блестящую, встревоженную рыбу, внезапно приземлившуюся из глубокой воды на возвышенности. Такой забавной сцены замешательства я никогда не видел».

Павильон Мексики на парижской всемирной выставке. 1889 год.

Репортер «Фигаро» стоял прямо за спиной Его величества на лестнице. Чиновник башни взволнованно позвонил в крошечный отдел новостей, чтобы сообщить, что имперское ландо шаха неожиданно остановилось у подножия башни и что шах вышел и объявил о своем намерении подняться. Месье Сен-Жак Фигаро бросился вниз на лифте «Отис», и действительно, там был Насир ад-Дин, поднимавшийся по западной лестнице в сопровождении двух светловолосых чиновников. «Король поднимался медленно, останавливаясь на несколько минут на каждой площадке, любуясь видом, который всегда так прекрасен. После прогулки по внешней галерее первой платформы… персидский шах облокотился на балкон и долго любовался пропорциями сооружения, оживленно беседуя с месье Бергером и Ансалони. Его окружила большая толпа. Слуги из русского ресторана поднесли монарху цветы».

Париж, на который смотрел шах во время своего третьего визита в город, был заметно более процветающим и демократичным, чем во время его предыдущих визитов. На первый план вышел человек, сделавший себя сам, и новые промышленные состояния, такие как у Гюстава Эйфеля, перевернули устоявшееся сословное дворянство и социальный порядок. Париж со всеми его возможностями, культурой и свободой стал великим магнитом для амбициозных, к большому возмущению старой гвардии. Престарелый Эдмон де Гонкур сокрушался: «Правда в том, что Париж больше не Париж; это своего рода свободный город, в котором все воры земли, сколотившие состояние на бизнесе, приезжают, чтобы плохо поесть и переспать с плотью той, кто называет себя парижанкой». Конечно, республиканцы видели изменения совсем по-другому.

Человек из «Таймс» вскоре узнал, что шах должен был присутствовать на официальном мероприятии по ту сторону Сены в Трокадеро, где «все ждали его напряженно и долго». Французское республиканское правительство, решив показать, что демократы так же способны, как и роялисты, соблюдать надлежащие церемонии, обрушило всю возможную формальную пышность, протокол и приемы на персидского шаха, своего первого официального королевского государственного гостя на ярмарке. Но теперь он бродил здесь, как любой турист. Совершенно не подготовленные к Насир-ад-Дину, взволнованные чиновники Эйфелевой башни вежливо попытались прогнать всех с первой платформы.

«Но, – отметил человек из “Таймс”, – их нельзя было перебросить через перила, и требуется время, чтобы спуститься по лестнице, поэтому многие стояли так».

Что касается шаха,

«он выглядел точь-в-точь как школьник, застигнутый врасплох и ожидающий, что родительский гнев его настигнет».

Королевский обед был быстро организован в кафе Бребант. У месье Сен-Жака из башни Фигаро не было другого выбора, кроме как вернуться в свой кабинет на платформе наверху и написать краткий рассказ, поскольку его статья уже отставала от крайнего срока. Но человек из «Таймс» с радостью задержался, ожидая увидеть следующую часть этого внезапного королевского появления.

Остыв на некоторое время, репортер «Таймс» был рад увидеть, как его царственная персидская добыча наконец выходит из кафе «Бребант». Что будет дальше?

«Шах храбро подошел к лифту, чтобы подняться на вторую платформу. Он действительно проник в квадратную кабину лифта».

Очевидно, месье Бергер убедил шаха осмотреть остальную часть башни. Но затем, по-видимому, шах передумал, в очередной раз неохотно доверяя свою жизнь этим машинам.

«Он оглядел все в страхе и направился в сторону к лестнице, исчезая так быстро, насколько могли нести его ноги, без всяких знаков приличия. Его свита последовала за ним, и когда знатная толпа достигла шаха, он был уже беззаботен и спокоен, как будто ничего экстраординарного не произошло».

Так закончился импровизированный визит шаха на Эйфелеву башню, оставивший после себя множество разочарованных продавцов, поскольку персидский монарх купил всего две дюжины крошечных сувениров и трость с ручкой в виде башни, прежде чем быстро спуститься по лестнице.

Было удивительно, что шах отказался ездить на лифтах Эйфелевой башни, потому что в своей собственной стране он был апостолом современности. Посетив Францию в 1867 и 1873 годах, он впоследствии представил современные почтовые и банковские системы, поезда и газеты. К сожалению, ему

«не хватало мужества и целеустремленности там, где речь шла о реформах, социальной справедливости и хорошем правительстве. Его всепоглощающими страстями были еда, выпивка, секс, охота, верховая езда и деньги».

А также, как ни странно, фотография, увлечение, которое восходит к детству. В 1858 году Насир ад-Дин пригласил французского фотографа Фрэнсиса Карлхиана открыть студию в Тегеранском дворце, и королевская жизнь там регулярно фотографировалась и увековечивалась в альбомах, заполненных фотографиями его обширного гарема и его многочисленных детей. Шах приказал губернаторам провинций прислать фотографии, документирующие их официальные отчеты, в то время как иностранные археологи вели аналогичные записи.

К настоящему времени стало обязательным для каждой знаменитости и королевской семьи, посещающей Всемирную выставку в Париже, также совершить паломничество, чтобы посмотреть шоу Буффало Билла «Дикий Запад». Когда пришло известие, что Насир ад-Дин будет присутствовать, мэр умолял навести порядок на площадках шоу. Лагерь Дикого Запада был весь в большой мыльной пене, уборка кипела, шла подготовка над роскошным ложем, которое бы подошло для этого экзотического властелина. Руководство шоу позаботилось о том, чтобы роскошные стулья были расставлены в правильном порядке, обилие цветов и зелени поражало, а элегантный столик с закусками был приготовлен с напитками со льдом и тарелками с фруктами. На коробке были развешаны флаги Персии, Франции и Соединенных Штатов.

Когда в тот жаркий летний день приблизился знаменательный час,

«Коди надел свою оленью шкуру. А мэр, увешанный орденами, усыпанный медалями и блистающий в форме генерал-майора французской армии, считал, что затмит любого на предстоящей групповой фотографии.

Экипаж остановился, лакеи распахнули двери кареты, и шах спустился на землю, где его встретил мэр, который заранее подготовив речь обратился к нему… Шах без остановки прошел мимо до трибуны, с раздраженным презрением отмахнувшись от мэра… Мэр, важничая и кипя от злости, зашагал прочь».

Весь лагерь Дикого Запада сделал все возможное для шаха.

«На Коди была вся его боевая раскраска. Мягкие черные кожаные сапоги покрывали три четверти его ног, шпоры звенели на ступнях. Поверх рубашки из малинового атласа, украшенной вышитыми цветами, на нем была куртка из оленьей кожи, расшитая индейским бисером и окаймленная ремешками из оленьей кожи. Затем на его груди появились медали, значки и ленты ad libitum[32]. В целом полковник выглядел на каждый дюйм настоящим Буффало Биллом, и шах был должным образом впечатлен», – с удивлением сообщила «Париж геральд».

На трибунах

«шелка и ленты ярко вспыхивали от сотен летних платьев, которые носили парижанки с яркими глазами, державшие яркие зонтики».

Продавцы лимонада вели оживленную торговлю, а толпа вытягивала шеи, чтобы взглянуть на шаха. Когда персидский монарх вошел, поднялся рев, и толпа поднялась в овации. В сопровождении многих французских министров Насир ад-Дин вошел в почетную ложу. Некоторые из самых известных куртизанок города заняли места рядом с его ложе, где Его величество не мог их не заметить, и кокетливо обмахивались веерами и соблазнительно улыбались знаменитому государю… «И мы можем с уверенностью сказать, что это была пустая трата времени, потому что шах не обратил ни капли внимания на них».

Посетители гуляют по всемирной выставке.

Эти дамы полусвета, конечно, не знали, что шах, не желая брать с собой в поездку за границу никого из своего гарема под вуалью, приказал своему послу в Стамбуле купить двух наложниц-черкесок, одеть их как мужчин и отправить в Париж для своего удовольствия во время пребывания на ярмарке. Французские кокотки[33], возможно, также пересмотрели бы свое преследование шаха, если бы знали судьбу некоторых из своих персидских сестер. Шах, разгневанный тем, что персидские женщины в Тегеране общаются с иностранцами, издал такой приказ: «Когда вы узнаете, что у женщины есть отношения с западными людьми, и когда она покидает дом западного человека, схватите ее на следующий день под каким-либо другим предлогом, прикажите бросить ее в мешок… Двое или трое из них должны быть задушены и убиты прямо в мешках; другие должны быть строго наказаны, оштрафованы и изгнаны из города раз и навсегда».

Как только толпа успокоилась, ковбойский оркестр заиграл персидский национальный гимн, за которым последовали гимны Соединенных Штатов и Франции. Вышел Ричмонд-оратор, и через несколько мгновений ковбои и индейцы промчались мимо с ужасающей скоростью. Все взгляды были прикованы к шаху, который оказался живым зрителем. Опять же, Парижский вестник:

«Шах смотрел шоу с интенсивным, почти детским интересом». Он просиял улыбкой «и от души хлопнул в ладоши так, что его безупречно белые перчатки порвались». Как и любой другой член аудитории, он был поражен, когда Энни Оукли исполнила свой удивительный новый трюк, пробив дыру в тузе пик с десяти ярдов. Все это время шах потягивал из стаканов ледяную воду и грыз фрукты.

Репортер «Геральд», уже много раз видевший все действия Дикого Запада, полностью сосредоточил свое внимание на почетном госте:

«Он, должно быть, очень нервный человек… Потому что он едва ли был спокоен в течение двух последовательных мгновений. Он вечно скрещивал и перекрещивал ноги, постукивал своими лакированными ботинками – очень маленькими, кстати, – о перила, потирал свои августейшие большие пальцы, как терка для мускатного ореха, или теребил свои короткие черные усы. Его возбуждение достигло апогея, когда появились взбрыкивающие лошади, и если бы они продержались дольше, он, вероятно, наградил бы некоторых всадников орденом Персидского солнца, луны или звезд».

Французский репортер тем временем отметил дикий смех шаха над ездой на бронко[34].

После шоу американский министр Уайтлоу Рид вместе с сыном президента Расселом Харрисоном вышел вперед, чтобы перекинуться несколькими словами с властителем. Накануне вечером на ужине, устроенном каретным магнатом П.Э. Студебеккером в отеле Meurice, Рид «произнес забавную речь… сказал, как он был занят… со странствующими американцами, чье любопытство побудило их заглянуть в канализацию, катакомбы и всевозможные странные места. Он также описал свои вчерашние ощущения, когда впервые в жизни обнаружил себя одетым в вечерний костюм средь бела дня. Когда он стоял перед шахом в числе примерно восьмидесяти других послов, его поразила скромность его простого черного одеяния по сравнению с радужными костюмами его коллег. Однако он утешал себя, размышляя о том, что во многих случаях правительства, которые кладут больше всего золота на свои мундиры, имеют меньше всего его в своих сокровищницах. Мистер Рассел Харрисон выступил с речью, в которой он рассказал о “раскаленном докрасна” времени, которое он проводил в Париже, куда он приехал, чтобы насладиться “идеальным отдыхом”».

Когда шах шахов Насир ад-Дин покинул свою ложу, зрители на трибунах Дикого Запада снова поднялись в реве одобрения. Шах последовал обычаю и отправился прогуляться по лагерю на Диком Западе. В сопровождении Буффало Билла он осмотрел палатки и вигвамы. «Один маленький индейский мальчик лет пяти, казалось, поразил его воображение. Его зовут Билли Ирвинг, и он стоял на параде, когда монарх проходил мимо. На Билли почти ничего не было, кроме краски, но ее у него было в избытке, и она была нанесена очень искусно. Его лицо было желтым, тело – полосатым, колени – красными, а все остальное – зеленым. Шах молча “осмотрел его” в течение минуты, а затем покачал головой и прошел дальше. В один прекрасный день ему может прийти в голову купить Билли и сделать его Великим визирем». В 5.30 шах должен был уехать, но прежде чем сесть в имперское ландо, он поддержал свою репутацию щедрого человека, пожертвовав большую сумму всей компании. Детеныш буйвола, родившийся в тот день, первый такой в Европе, был назван Шахом в честь Его Величества. Ходили также слухи, что Король королей подарил Коди булавку с большой бриллиантовой звездой.

Вскоре после визита персидского шаха на шоу «Дикий Запад» легендарная актриса Лилли Лэнгтри, тридцати шести лет, совершила свое паломничество. Впервые она привлекла к себе внимание в двадцать три года как богатая светская красавица с фиалковыми глазами, которая пленила вечно похотливого «Берти», принца Уэльского, служа его очень публичной любовницей в течение нескольких лет. Позже она преодолела развод и тяжелые времена, став звездой сцены. Теперь, будучи гражданкой Америки всего два года, мисс Лэнгтри выступала на знаменитой сцене Дедвуда вместе со многими другими дамами. В этом «“букете красоты”, – упал в обморок один репортер, – центральным цветком была миссис “Лилли” Лэнгтри». Она была в городе, среди прочего, для того, чтобы в Доме Уорта[35] подобрать гардероб для своей следующей пьесы.

Сын президента Рассел Харрисон[36] недавно был удостоен такого же чествования, сидя на вершине кренящейся кареты и размахивая своим шелковым цилиндром перед ликующими трибунами. Харрисон, типичный пример дружелюбного, но беспечного сына выдающейся семьи, впервые попал в поле зрения общественности в молодости, когда ему поручили неудачную работу – сообщить прессе, что украденный труп его деда (также сына президента, Уильяма Генри Харрисона) был найден в Медицинском колледже Огайо, где труп висел за шею, ожидая вскрытия. Впоследствии молодой Рассел переехал в Монтану, чтобы попытать счастья, но различные предприятия по добыче полезных ископаемых и скотоводству потерпели катастрофические неудачи. Его отец, адвокат из Индианаполиса Бенджамин Харрисон, неоднократно вносил залог за своего сына. На выборах 1888 года сорокапятилетний Рассел работал над избранием своего отца, однако незадолго до отъезда в Париж Рассел снова попал в нежелательные заголовки, на этот раз в связи с запутанным делом о клевете, возбужденным губернатором Монтаны, в котором фигурировали исчезающие бриллианты и жена политика.

Насир ад-Дин Шах Каджар

Полковник Коди, не новичок в Белом доме, угостил сына президента завтраком на Диком Западе. Как всегда, там был репортер Герольда:

«Чудный завтрак галантный полковник приготовил для своих посетителей, так как они не ели уже много дней. Запеченные бобы со вкусом пикантной свинины, кукурузного хлеба, пирога с заварным кремом и мороженого. Откуда взялись все эти чудесные блюда, было загадкой, но они были там, и они были очень хороши. Меню также не ограничивалось чисто американскими блюдами, но в нем были приятно смешаны различные продукты парижского кулинарного мастерства. Угощение было подано в одном из роскошных шатров, который по этому случаю был украшен цветами, флагами и всевозможными трофеями с Дикого Запада». Присутствовали майор Берк и Нейт Салсбери, а также многочисленные американские журналисты и другие высокопоставленные гости. Было произнесено много тостов. «Мистер Сам Харрисон – настоящий житель Запада. Следовательно, он наслаждался всеми историями о жизни на равнинах, которые становились все более и более захватывающими по мере приближения трапезы».

В отличие от светского льва Буффало Билла, который был публичным послом и лицом шоу «Дикий Запад», Энни Оукли и ее муж Фрэнк Батлер предпочитали проводить свое свободное время в частных стрелковых клубах или в соревнованиях по стрельбе с высокими ставками. В Париже Оукли пригласили присоединиться к элитному клубу Le Cercle des Patineurs.

«После этого мы с мистером Би часто проводили приятный день после выступления в клубе, встречаясь со многими очаровательными людьми и унося красивые букеты чайных роз, выращенных в клубных розариях».

Мистер Би и я прибыли в клуб довольно рано утром и обнаружили, что двое незнакомцев стреляют. Нас некому было представить, но более высокий незнакомец пригласил присоединиться к ним. Затем они поклонились и спросили, не хочу ли я пострелять. Немного позже прибыл управляющий клуба и сказал: “Я вижу, вы познакомились с великим князем”.

Затем меня представили великому князю Николаю Михайловичу, с которым я стреляла в течение последнего часа», – вспоминала Энни Оукли.

Во время перерывов в расписании Дикого Запада Энни Оукли также наслаждалась особыми развлечениями в больших поместьях. Когда она была в Англии, она писала:

«12 дней они бродили по своим 5000 акрам, стреляли в куропаток, фазанов и черных петухов, причем последних было довольно мало, а восхождение в горы было трудным. Домики были обставлены удобной мебелью в охотничьем поместье, и после ежедневной прогулки в 12 или 15 миль была горячая ванна, вкусный ужин, затем собирались у открытого огня, в мягких креслах, чтобы поговорить о спорте дня и ушедших днях, потом мягкая кровать в 9.30 и выходили с первыми лучами рассвета».

В пятницу 9 августа, примерно через неделю после визита шаха на шоу «Дикий Запад», майор Берк снова собрал сорок индейцев и отправился в центр города на больших скоростях. К 9.00 утра они поднялись на лифтах на вершину Эйфелевой башни, где произвели сенсацию.

«С их большими темными пальто, наброшенными на плечи, их большими овчинами, выкрашенными в яркие цвета, – сообщало «Фигаро» de la Tour, – и их длинными волосами, украшенными перьями, и их татуировками, они обладают поразительной и оригинальной красотой».

Индейцы «восхищались панорамой Парижа и его пригородов с громкими возгласами удивления и широкими жестами». Большинство из 12 237 участников восхождения на Эйфелеву башню в тот день побывали только на второй платформе. Индейцы были в числе 3527 человек, которые прошли весь путь до вершины.

Когда группа «Дикий Запад» спустилась на вторую платформу, индейцы и майор Берк втиснулись в небольшой павильон отдела новостей «Фигаро», в то время как «вокруг, наполненные энтузиазмом, толпились другие посетители, чтобы увидеть их». Поскольку индейцы хотели, чтобы их имена появились в газете того дня, но не могли писать, майор Берк заставил их выстроиться позади него и помог каждому по очереди поставить крест, после чего майор Берк написал имя человека. «Фигаро» de la Tour должным образом напечатала каждую из них:

Красная рубашка, Вождь Агулаллы, Человек-Перо, Черное Сердце, Длинный Журавль, Билли Пено, Джу Биснетт, Убивает врага Нет. 2, Медвежонок, Желтая Лошадь, Маленькая Железка, С Одной Стороны, Левая Рука, Собачий Призрак, Деревянное Лицо, Черная Лиса, Большой Вождь, Быстро Убивает Врага, Быстрый Ястреб, Стоящий Медведь, Летит, Два Орла, Маленький Вождь, Стоит На месте, Степной Цыпленок, Бежит по краю, Вождь без Шеи, Атакующая Ворона, Медвежья Трубка, Медицинская Лошадь, Короткий Медведь, Синий Щит, Черный Ястреб, Быстрый Медведь, Коротышка, Храбрый Медведь, Джул Кин, Билли Лэнгдон. Последнее имя было Рафаэль Вейл, переводчик майора Берка.

«Париж снова Париж, веселый, радостный город прошлого», – с энтузиазмом отметила американская писательница Эдит Кирквуд в своем отчете о Всемирной выставке. «Высокие и низкие, богатые и бедные, в кои-то веки единодушны. Веселье, радость, пиршество сменяются головокружительным вихрем… Больше никакой политики. Кому какое дело до месье Ферри или генерала Буланже? Ура! Для Эйфелевой башни! Это сооружение действительно в настоящее время представляет интерес для всего мира. Даже китайцы, которых нелегко удивить, с благоговением и восхищением смотрят на “большую пагоду”. …“Встретимся под Эйфелевой башней!” – это общий призыв к рандеву». Мисс Кирквуд и ее подруга в летних шляпках и легких платьях прогуливались по первой платформе с ее ресторанами и «двенадцатью маленькими магазинчиками или прилавками для продажи фотографий, путеводителей, сигар и т. д.» и наслаждались ясным, широким видом.

Они решили – «я бы сказал, опрометчиво» – подняться на вторую платформу по винтовой лестнице. «Горе нам! Однажды начавшись, возврата уже нет. Это противоречит правилам. Вы можете обнаружить, что умираете от страха, n’importe, вам нужно идти, так как есть лестницы, по которым люди могут подниматься, а другие – спускаться. Пройдя много раз круг за кругом по трясущейся маленькой железной спирали в полметра или чуть шире и очень крутой, Агата решительно заявляет, что с нее хватит, и ей действительно нужно вернуться, и тоже довольно быстро. Я согласен с восторгом. Мы поворачиваемся, но нас встречает вереница восходящих мужчин, которые приветствуют нас заверениями, что спускаться недопустимо, и твердо настаивают на том, что мы должны продолжать. Они предупреждают нас, что нас могут отправить обратно только от подножия лестницы, и это избавит нас от усталости, чтобы идти дальше.

«Мы сдаемся и так маршируем вверх, вверх, вверх на усталую вершину, гневно думая неприятные вещи о месье Эйфеле за то, что он не сделал свою маленькую лестницу достаточно широкой, чтобы позволить людям передумать. В отчаянии я смотрю вверх, чтобы посмотреть, сколько еще до вершины, и меня охватывает головокружение, которое заставляет меня страстно желать сесть и оставаться там, где я нахожусь, до бесконечности. Но толпа позади толкает нас вперед, и мы должны идти дальше… Наконец, мы прибываем, очень теплые и розовые, запыхавшиеся, все еще одержимые иллюзией, что мы находимся на грот-мачте корабля, и если мы не будем обращать внимания на наши шаги, мы упадем в море». Добравшись до второй платформы, мисс Кирквуд не увидела большого преимущества в ее большей высоте. «В целом эта башня прекрасна, но мне она больше всего нравится снизу, особенно в праздничные вечера, когда она соперничает со светящимися фонтанами великолепием своих красных огней».

Павильон Парагвая на парижской всемирной выставке. 1889 год.

Художник Анри Руссо был так очарован Эйфелевой башней, что не только нарисовал ее на фоне своего автопортрета, но и написал трехактное водевильное шоу под названием «Une Visite à l’Exposition 1889» о семье французских деревенщин (говорящих на диалекте), которое включало их встречу с Эйфелевой башней и другими чудесами ярмарки. Мариетта, одна из его героинь, воскликнула, увидев башню:

«Ах, Святая Дева Мария, как она прекрасна, как она прекрасна, и как велика эта огромная лестница, больше, чем колокольня нашей церкви».

Они задавались вопросом, как они могли бы подняться на вершину, где развевался французский флаг. Жандарм направил их, но затем Руссо сказал только в своих игровых указаниях: «Они поднимаются на башню, а затем продолжают свой визит, направляясь к Трокадеро».

«В эти теплые августовские воскресенья те парижские семьи, которые не наслаждались прелестями Всемирной выставки, могли наслаждаться сельской местностью вдоль Сены в Нейи, на острове Гранд-Жатт, в Буживале, Аржантее, Шарантоне или вдоль Марны. Именно там они предпочитали проводить свои воскресенья, ловя рыбу, устраивая семейные пикники, танцуя в гинетах среди деревьев и поедая вкусную маленькую жареную рыбу из реки. В Венсенском парке были ярмарки и аттракционы».

Позже в тот же вечер де Гонкур и его друзья отправились на свидание с тридцатилетним врачом шаха, человеком по имени Толозан, который неосторожно показал презрение шаха к европейской знати. Он также потчевал своих хозяев леденящими кровь рассказами о дворцовой жизни.

«Он сказал нам, – писал де Гонкур, – что несколько лет назад, когда персидский министр полиции стал злоупотреблять своей властью, шах решил его выпороть у себя на глазах; и когда он обнаружил, что министр кричит слишком громко, шах попросил очень красивую веревку и очень спокойно приступил к его удушению».

Томас Эдисон в Париже

В воскресенье 11 августа в 6.00 утра сквозь утренний морской туман плыл пароход, который вез во Францию, на Всемирную выставку, великого изобретателя Томаса Эдисона и его жену Мину. На верхней палубе черного судна, из двух труб которого тянулись струйки дыма, стоял Волшебник Менло-Парка, размахивая белым носовым платком. Эдисон заметил мчащихся к нему сотрудников его европейского филиала и небольшое стадо репортеров.

Довольно скоро встречающие поднялись по трапу парохода и собрались в салоне первого класса, где Эдисон объявил:

«Я приехал в Европу не по делам, а для отдыха и развлечений. Как и все остальные, я пришел посмотреть на Эйфелеву башню».

Его решение посетить Всемирную выставку стало полной неожиданностью для всех, кто не входил в его ближайшее окружение, поскольку он не давал публичного представления о своих планах.

Французы были восторженны, ибо они почитали «Великого Эдисона» и рассматривали его неожиданный первый в истории визит в Париж как чудесное одобрение их ярмарки и нации.

«Знаменитый изобретатель Эдисон приехал из Америки, чтобы изучить Париж и экспозицию. Он говорит только по-английски, но у него будет возможность немного выучить наш язык… В своем длинном рединготе он похож на священника и всем кажется простым и приветливым», – сообщает Le Journal Illustré.

«Французская общественность, – заметил один журналист несколько иронично, – считает Эдисона единственным изобретателем телеграфа, телефона, электрического освещения и даже самого электричества, если не солнечной системы. Эдисон, коренастый мужчина сорока двух лет, чьи волосы изрядно поседели, был в целом откровенен, простодушен и добродушен, и поэтому был совершенно ошеломлен и доволен таким торжественным приемом во время своего первого посещения Старого Света».

Неожиданный приезд величайшего изобретателя мира в Париж стал огромным триумфом в это лето для города. Эдисоны остановились в роскошном номере отеля Hôtel du Rhin на южной стороне Вандомской площади, одной из архитектурных жемчужин города XVII века. Величественные особняки кремового цвета с коринфскими колоннами, мансардными крышами и аркадами на уровне тротуаров окружали мощеную площадь, в центре которой находился бронзовый спиральный обелиск, увенчанный статуей Наполеона, одетого как римский император. Министерство юстиции уже давно занимало два из этих зданий. В трех кварталах к югу находился Сад Тюильри, сразу к северу – улица де ла Пэ с ее многолюдными торговыми улицами, посвященными таким ценителям моды и роскоши, как Дом Ворта, великий парижский кутюрье, эксклюзивные модистки[37], крошечные парфюмерные и сверкающие ювелирные магазины.

В номере Эдисонов в отеле Hôtel du Rhin среди позолоченной мебели, бархатных штор и кружевных занавесок царила суета, когда посыльный снова постучал, чтобы принести еще одну корзину редких цветов. Снаружи, на Вандомской площади, собралась постоянная толпа в надежде хоть мельком увидеть знаменитого изобретателя. В других местах Парижа французские влиятельные люди лихорадочно организовывали банкеты и званые вечера в честь этого самого знаменитого из американцев.

В понедельник вечером, на следующий день после своего приезда, Эдисон устроил встречу с журналистами в своем украшенном люстрами салоне. Предсказуемый первый вопрос: «Как вам Париж?»

Эдисон, одетый в свой несколько помятый темный костюм, прислонился к мраморной каминной полке с высоким посеребренным зеркалом, попыхивая сигарой:

«Я думаю, Париж огромен, по крайней мере то, что я видел… Ребята предлагают показать мне некоторые достопримечательности этим вечером».

В тот день он и его окружение впервые посетили Всемирную выставку, бросив вызов огромной толпе и жаркой погоде:

«Это просто потрясающе, Эйфелева башня превосходит все, что я себе представлял».

Но больше всего Эдисону нравилось говорить о своих идеях и изобретениях.

«– Когда я был на борту корабля, я обычно часами сидел на палубе и наблюдал за волнами. Мысль о том, что вся эта энергия волн тратится впустую, приводит меня в ярость. В один прекрасный день мы обуздает энергию волн, энергию ветра. Это будет электрическая революция.

– Чем еще вы занимались?

– Я работаю над изобретением, которое позволит человеку с Уолл-стрит не только позвонить другу, скажем, возле Центрального парка, но и фактически увидеть этого друга во время разговора с ним. Это было бы практичным и полезным изобретением, и я не вижу причин, по которым оно не может вскоре стать реальностью».

Мастер зарождающегося искусства пиара и ветеран-проповедник чудес современной техники, Томас Эдисон, по правде говоря, пересек Атлантику не только для того, чтобы посетить Всемирную выставку в Париже, осмотреть достопримечательности и расслабиться. Конечно, он планировал посетить Эйфелеву башню, осмотреть невероятно популярную выставку своей компании, изучить обширные технические предложения ярмарки, встретиться с выдающимися учеными и инженерами и воочию увидеть некоторые из сотен электрических световых установок своего собственного общества Эдисона. Но всегда, на каждом этапе своего пути, он будет продвигать компании Эдисона.

Проницательный и блестящий промоутер, Эдисон привез с собой десятки фонографов, а также сотни восковых цилиндров, которые он намеревался разместить стратегически по всему городу, где журналисты, собравшиеся со всего мира для освещения событий ярмарки, напишут о нем и его продукции. Среди небольшой свиты Эдисона был Фрэнсис Аптон, президент компании «Электрик Лайт», который совмещал бизнес с романтикой, поскольку проводил медовый месяц со своей новой невестой Маргарет. Английский партнер Эдисона по фонографу, полковник Дж. Джордж Гуро, тоже был под рукой, якобы для того, чтобы быть полезным. К сожалению, Эдисон уже знал от своего молодого личного секретаря Альфреда О. Тейта, что Гуро, которому не хватало капитала и организаторских навыков, теперь был помехой в их стремлении к быстрой коммерциализации фонографа.

Энни Оукли – женщина-стрелок, поразившая весь мир

Для французских республиканцев Эдисон был воплощением всего, что им было дорого: трудолюбивый, человек, сделавший себя сам. Витрины парижских магазинов были заполнены фотографиями изобретателя в рамках, все еще выглядевшего по-мальчишески, несмотря на копну седых волос. Куда бы он ни пошел, его окружали толпы людей. Эдисон, всегда добродушно относившийся к своей огромной славе, не колеблясь, использовал ее. Альфред О. Тейт намеренно поселился за углом отеля Hôtel du Rhin. «Это было сделано для того, чтобы отвлечь от Эдисона поток посетителей разного рода, которые могли бы пожелать его увидеть. Они приходили толпами, в основном начинающие молодые изобретатели, ищущие совета или одобрения своих изобретений. Многие несли в руках модели, и обычно это были летательные аппараты».

«Действительно, судя по количеству моделей, оставленных консьержу, доставленных по почте и экспресс-почтой, мне показалось, что половина населения Франции, должно быть, была занята этим».

Жена Эдисона, Мина, тоже не сидела без дела. Вся шумиха вокруг ее мужа казалась ей ошеломляющей:

«Напряженная работа, которую мне приходилось выполнять при обработке почты; со мной работали две стенографистки, в мои обязанности также входили прием посетителей и посещение различных мероприятий, организованных от имени Эдисона; оставалось мало времени для отдыха».

На третий день пребывания Томаса Эдисона во Франции утро выдалось свежим, прохладным и ясным – идеальная погода для знаменательного события дня: посещения Эйфелевой башни. К 9.00 утра Эдисон (с подарочным фонографом), его жена и ее сестры пересекли Сену, где весело украшенные Bateaux Mouches[38] перевозили посетителей на ярмарку и обратно, и все в итоге собрались у подножия башни. Пока они восхищались грандиозностью возвышающегося над ними сооружения, их приветствовал месье Саллес, зять Гюстава Эйфеля. Сам Эйфель, не подозревая о скором прибытии Эдисона, отбыл несколькими днями ранее, чтобы искупаться в Эвиане, недалеко от Швейцарии. Рассел Харрисон, говоривший по-французски, присоединился к окружению Эдисона, как и многие руководители Edison и несколько журналистов.

«Для нас был зарезервирован лифт, – писала Маргарет Аптон своей матери об их визите, – и вскоре мы оказались на самой большой смотровой площадке (второй платформе). Здесь нас встретила сестра мистера Эйфеля, незамужняя дама, типичная автократичная француженка пятидесяти или более лет. Ее сопровождал слуга в ливрее[39] с огромными серебряными пуговицами с монограммой мистера Эйфеля».

Эдисон и его спутники поднялись на лифте на вершину башни. Когда они вышли, воскликнули, любуясь панорамой Парижа, разворачивающейся вокруг, они были поражены, услышав громкие завывания. Что за странное явление произошло так высоко над Парижем? Американские индейцы! Вождь Рокки Бэр и несколько дюжин сиу[40], здоровенных парней, одетых в оленьи шкуры, с длинными волосами, украшенными бисером и перьями, кричали и плакали, а майор Берк присутствовал и сиял. Индейцы, как и все остальные в Париже, были в восторге от встречи со своим знаменитым соотечественником. Разве они только что не слушали и не говорили в его чудесный говорящий фонограф во время предыдущего визита на ярмарку?

Индейцы «приветствовали его по-своему», сообщает «Фигаро»:

«издавая все вместе гортанный крик, хлопая себя по щекам руками, что на их языке означает: Да здравствует Эдисон! Они сделали такой же салют в честь мистера Харрисона, сына президента Соединенных Штатов, и в честь М. Саллеса, зятя М. Эйфеля, к радости всех присутствующих».

После экскурсии по этой верхней платформе месье Саллес провел своих американских гостей по крошечной лестнице в личные апартаменты Эйфеля и Эйри с его удобными плюшевыми диванами и креслами с бахромой, картинами и скульптурами, а также резными деревянными боковинами. Там их ожидало множество французских светил – политиков, бизнесменов, музыкантов и писателей, – они все с нетерпением ждали встречи с Эдисоном. Маргарет Аптон писала своей матери:

«Нас пригласили в личный кабинет Эйфеля после долгого созерцания великолепного вида, подавали самый изысканный обед, который вы когда-либо могли попробовать: сэндвичи с курицей и трюфелями, пирожные, а также лучшие вина, которые сама мадемуазель Эйфель наливала гостям.

Мы слушали прекрасную музыку трех лучших музыкантов Парижа – флейтиста, скрипача и певца. Это было самое восхитительное событие… Все отдавали дань уважения Эдисону. В тот день, когда он прибыл, во всех газетах были длинные статьи, в которых его называли “его Величеством Эдисоном”, “Эдисоном Великим”, “да здравствует Эдисон”».

После окончания музыкального вечера месье Саль пригласил всю компанию поужинать в кафе «Бребан».

«Были произнесены всевозможные тосты, и это было восхитительное мероприятие. В конце каждой даме была подарена красивая роза. Мадемуазель Эйфель подарила каждой даме золотую медаль с изображенной на ней башней в маленьком кожаном футляре в качестве сувенира».

В пятницу утром, 16 августа, всего через несколько дней после первого визита Эдисона на Эйфелеву башню, Буффало Билл снова стоял на вершине башни, на этот раз с Энни Оукли, различными менеджерами и сотрудниками Дикого Запада. Оукли наконец-то нашла время между шоу на Диком Западе и частными матчами во французских стрелковых клубах, чтобы совершить собственное восхождение. Верная своей репутации, стесненной в средствах, она, вместо того чтобы покупать открытки с изображением Эйфелевой башни, чтобы отправить их всем своим бесчисленным друзьям и родственникам на родину, купила только одну, наклеила марку и отправила ее в Америку.

Энни Оукли знала, что люди считали ее скромной, однажды она написала:

«Если я потрачу хоть один доллар на какую-нибудь глупость, перед моими глазами появятся лица заплаканных детей, таких же бедных, как когда-то я… Даже заработав много денег в свое время, я не изменила мысли, что я никогда не буду тратить их впустую. Неправильно тратить эти деньги на эгоистичную, экстравагантную жизнь… Я должна стараться и делать добро…

У меня никогда не было своих детей, но я воспитала восемнадцать, а прошлая осень началась с девятнадцатого. Я не усыновляю их официально, но помогаю им деньгами, когда это необходимо».

В то же утро, когда Энни Оукли посетила Эйфелеву башню, известный английский журналист Роберт Шерард пробрался сквозь вездесущую толпу, чтобы войти в отель Hôtel du Rhin, где он попросил номер Эдисона. Двадцативосьмилетний Шерард был правнуком поэта Вордсворта и пробивал себе дорогу как писатель с тех пор, как отец лишил его наследства десять лет назад, вынудив покинуть Оксфорд. Эдисон дал Шерарду интервью, написав в записке:

«Хорошо, в пятницу около 11 утра. К тому времени я буду в здравом уме. Мой интеллект сейчас совершает 275 оборотов в минуту».

Журналист вошел в гостиную комнату изобретателя, которая была наполнена головокружительным ароматом цветов. Комната была полностью заставлена многочисленными фотографиями в рамках с подписями видных французских чиновников. Шерард нашел Эдисона «стоящим у камина и слушающим взволнованного маленького человечка, одетого по последней моде и размахивающего коробкой в руке, похожей на шкатулку для драгоценностей… Он был очень многословен и жестикулировал». Эдисон мило улыбался в ответ.

Полковник Гуро отвел Шерарда в сторону и объяснил, что иностранцем был кавалер Копелло, посланный «со специальной миссией от короля Италии». Его высочество был так ослеплен подарком Эдисона в виде фонографа, что он (через кавалера) присвоил американскому изобретателю титул графа. Когда Эдисон, который был частично глухим с подросткового возраста, понял послание кавалера, он от души рассмеялся.

Шерард был следующим, и Эдисон, который провел раннюю часть утра, осматривая ярмарку, чувствовал себя волнительно:

«Выставка огромна… Многое из увиденного я вижу впервые. Сегодня утром я обнаружил инструмент, который позволит мне сэкономить шесть тысяч долларов в год. Это долото, работающее под гидравлическим давлением. Я просто увидел это, когда проходил мимо – просто мельком. Я закажу несколько штук и отправлю их; они позволят нам сократить наш труд на восемнадцать рабочих рук».

Эдисон был человеком, настолько поглощенным своей работой, что он редко приходил домой к обеду, очевидно, его раздражал неторопливый французский образ жизни, за которым он наблюдал неделю: долгие трапезы, неторопливые прогулки, переполненные кафе, где мужчины и женщины потягивали кофе или наслаждались мороженым. И поэтому, когда Шерард спросил, что Эдисон думает о легендарном городе Париже, Эдисон не смог сдержаться.

«Что меня до сих пор поражало главным образом, так это абсолютная лень здешних людей. Когда эти люди работают? Над чем они работают? С тех пор как я приехал в Париж, я не видел на улицах ни одной тележки с товарами. Люди здесь, похоже, создали сложную систему безделья. Эти инженеры, которые приходят ко мне, модно одетые, с тростями в руках, когда они выполняют свою работу? Я вообще не могу этого понять».

Что особенно озадачивало, так это то, что Франция была четвертой по значимости индустриальной страной в мире, а Америка была чуть впереди, на третьем месте. Сам Эдисон подтвердил промышленный статус Франции, посетив ее Всемирную выставку.

Посетители всемирной выставки прогуливаются по североафриканским экспонатам.

С первого этажа башни Марсово поле выглядело как гигантская площадка для пикника, потому что каждый день ровно в полдень одна из маленьких пушек Эйфелевой башни издавала громкий гул, чтобы объявить о начале священного часа полуденной трапезы.

«Моя встреча с Эдисоном на первом этаже Эйфелевой башни, – писал Шерард, – была одним из самых приятных обедов, которые мне когда-либо выпадали на долю. Я сидел рядом с великим человеком, и мы все время разговаривали.

Среди закусок было несколько креветок, и он удивленно посмотрел на них. Он никогда раньше не видел креветок. “Они еще вырастут?” – спросил он меня. Я полагаю, что он вообразил, что это детеныши омаров…

Мы говорили о многих вещах, – продолжил Шерард. – Кто-то спросил его, правда ли, что он экспериментировал со снимками цветов. Он сказал: “Нет, это неправда. Такого рода вещи сентиментальны. Я не увлекаюсь сантиментами. Об этом лучше вам расскажет Эндрю Карнеги[41]. Бедный Карнеги стал сентиментальным. Когда я в последний раз видел его, хотел поговорить о его металлургическом заводе. Меня интересуют огромные заводы, работающие день и ночь, с ревом печей и грохотом молотков; борьба человека с металлом. Но Карнеги не захотел говорить об этом. Он сказал: «Все это жестоко». Теперь он интересуется и будет говорить только о французском искусстве и любительской фотографии”.

– А как же эта самая Эйфелева башня? – Работа строителя мостов», – фыркнул один из гостей.

– Башня – это отличная идея. Слава Эйфеля заключается в масштабности замысла и смелости в исполнении. Это признано, и деньги найдены, остальное, если хотите, – просто строительство моста. Мне нравятся французы. У них большие концепции. Какому англичанину пришла бы в голову такая идея? Какой англичанин мог придумать Статую Свободы?» – сказал Эдисон.

С величайшей торжественностью сомелье шагнул вперед, держа в белой салфетке бутылку Кло Вужо, одного из легендарных красных вин Бургундии. Эдисон с удивлением наблюдал, как сомелье благоговейно налил полстакана, а затем подождал, пока рубиново-красный винтаж будет продегустирован и одобрен. Эдисон сказал:

«Пить вино – такая же ерунда, как и курить сигары. Мужчины пытаются набить себе цену. Настоящих ценителей мало. Дома, для развлечения, я держу несколько дешевых сигар, специально сделанных в элегантных обертках. Я даю их критичным курильщикам – знатокам, как они себя называют, – и говорю им, что они стояли по 35 центов за штуку. Вы бы слышали, как они их хвалят».

Шерард обнаружил, что «обслуживание Бребана было в высшей степени изысканным; но Эдисон почти ни к чему не прикасался.

«Фунт (0,5 кг) еды в день, – сказал он мне, – это то, что мне нужно, когда я работаю, а в настоящее время я не работаю».

И как раз в тот момент, когда принесли свежее блюдо, Эдисон воспользовался открытой дверью кафе и выскользнул наружу.

«Минуту или две спустя я нашел предлог последовать за ним…Эдисон перегнулся через перила, глядя вниз на людей в сотнях метров внизу. Он сказал мне, что рассчитывал вибрацию или раскачивание башни… Не сообщай им в Нью-Йорке об этом дурачестве с графом и графиней, они никогда не перестанут смеяться надо мной, сказал мне Эдисон», – писал Шерард.

Было слишком поздно. Шерард признался, что уже отправил эту историю по телеграфу из отеля, прежде чем прийти на обед. Эдисон рассмеялся, представив, как газеты «изображают его в роли итальянского шарманщика с короной на голове и, возможно, Гуро в роли обезьяны». Теперь пришло время вернуться в ресторан за шампанским со льдом и сердечными тостами. Только когда появились кофе и сигары, Эдисон оживился.

«Мистер Эдисон сейчас начинает завтракать, – сказал полковник Гуро.

– Да, – сказал Эдисон, беря гавану, – мой завтрак начинается с этого. – Затем, говоря о своей привычке курить, он добавил: – Я не нахожу, что курение вредит мне в малейшей степени. Я выкуриваю двадцать сигар в день, и чем больше я работаю, тем больше курю».

Его жена добавила:

– У мистера Эдисона железные принципы, он делает все, что противоречит законам здоровья; и все же он никогда не болеет».

Томас Эдисон, безусловно, вытеснил Буффало Билла как самого обсуждаемого американца в Париже. Если бы Всемирная выставка стала демонстрацией триумфа технологий, нового современного образа жизни и республиканской демократии, Эдисон был бы рад внести свой вклад в улучшение этого имиджа, представив себя и свои новейшие продукты как воплощение всех этих добродетелей. Американская пресса обязана была ликовать по поводу парижских триумфов Эдисона, хвастаясь, что ни одно знаменитое лицо Старого Света на ярмарке не получило более восторженного приема, чем этот мастер-изобретатель. Даже члены королевской семьи присоединились к этому демократическому приветствию безымянному и ненавязчивому гениальному человеку. Английская королева оказала ему честь, отправив поздравительное послание, сказанное из ее собственных уст в один из его фонографов.

Шоу полковника Коди «Дикий Запад» продолжало свой успешный ход, став таким любимым событием, что клоуны цирка д’Эте придумали пародию под названием Качало-Бал. Настоящие индейцы Дикого Запада мгновенно придали этому характер, посещая шоу группами каждый вечер, дико аплодируя, когда французские клоуны высмеивали их езду верхом, их войны и нападения. Когда клоуны принялись танцевать свою версию военных танцев сиу, приезжие коренные американцы смеялись так сильно, что по их лицам текли слезы.

Стенд Томаса Эдисона в Галерее машин, 1889 год.

После трех месяцев восторженно встреченных выступлений слава Буффало Билла достигла небывалых высот в Европе. Жена атташе лондонского посольства обнаружила, насколько знаменита, однажды вечером, когда «сидела на банкете рядом с бельгийским консулом. В начале разговора он спросил:

– Мадам, вы, несомненно, были у зегрранда Буффало Била?

Озадаченная явно незнакомым именем, я переспросила:

– Простите, про кого вы спросили?

– Буффало Бил, знаменитый Буффало Бил, твой соотечественник. Вы должны его знать!

После минутного раздумья я вспомнила этот сценический псевдоним известного шоумена. Я поняла, что бельгиец считал его одним из самых выдающихся имен Америки, которое следует упоминать на одном дыхании с Вашингтоном и Линкольном».

Возможно, бельгийский консул слишком внимательно изучил буклет «Дикий Запад», выставленный на выставке, из которого сделал вывод, что полковник Коди почти в одиночку завоевал Запад, став, таким образом, важной исторической личностью.

Газета «Нью-Йорк сан» сообщила, что «Эдисон получил в Париже такой прием, какого никогда не получал ни один американец или иностранец», когда в Елисейском дворце президент Сади Карно приветствовал изобретателя при полном параде. Эдисон не присутствовал на Всемирной Парижской выставке 1878 года, но его стенд в том году с оригинальным примитивным фонографом принес ему звание кавалера французского ордена Почетного легиона, что давало ему право носить красную ленту на лацкане пиджака. Теперь, на официальной церемонии, президент Карно повысил Эдисона до офицера легиона, что означало, что, как и Эйфель, он мог носить желанную красную розетку в петлице (орденский бант).

Премьер-министр Тирард и город Париж, Академия наук и Парижская телефонная компания организовали целый цикл официальных банкетов в честь этого американского изобретателя. Эдисон был более чем счастлив услужить, так как рассматривал эти гастрономические вечера из восьми блюд как идеальные возможности для продвижения нового фонографа Эдисона перед влиятельной аудиторией. И поэтому каждый банкет неизменно сопровождался демонстрацией чуда усовершенствованного фонографа.

«Обеды, ужины, ужины, – скажет Эдисон позже, – но, несмотря на все это, они не заставили меня говорить». Вместо этого министр Рид, который неплохо говорил по-французски, часто брал на себя эту честь. «Как и каждый американец за границей, оказавшийся в неловкой ситуации, – сказал Рид на одном из таких банкетов, – мистер Эдисон призывает своего министра вытащить его из нее. Что ж, я пришел ему на помощь и обнаружил, что все, чего он хочет, – это чтобы я говорил за него. Итак, мистер Эдисон может говорить сам за себя, если захочет, – действительно, он так любит звук собственного голоса, что потратил месяцы на разработку механического метода, чтобы сделать его бессмертным. Кроме того, человеку, который превратил электричество в домашнего слугу, пронес человеческий голос за сотни миль и так оживил его, что его можно слышать в течение сотен лет, не нужно ни говорить за себя, ни просить других говорить за него. Его работы говорят за него».

Рид напомнил французам, что первый министр Америки Бенджамин Франклин был еще одним гигантом в области электричества.

Однажды вечером группа Эдисона прибыла в позолоченную Парижскую оперу Гарнье. По заказу Наполеона III это великолепное здание в стиле необарокко, украшенное скульптурами, было одним из первых мест во Франции, освещенных лампами накаливания Эдисона.

«Менеджеры получили огромное удовольствие, – сказал Эдисон, – показав мне лабиринт, содержащий проводку, динамо-машины и т. д.»

После своего электрического тура группа Эдисона проскользнула в личную ложу президента Франции, украшенную гирляндами роз, французскими и американскими флагами, папоротниками и пальмами в горшках. Как только занавес опустился, большой оркестр заиграл американский гимн, «и все в зале встали и повернулись лицом к нашей ложе», – писала Маргарет Аптон. Украшенная драгоценностями толпа начала аплодировать и кричать: «Да здравствует Эдисон! Да здравствует Эдисон!»

«Эдисон встал первым и поклонился в знак признательности, – писала Маргарет, – затем мы все встали и поклонились.

Примерно через час Эдисон снова сказал:

«Управляющий подошел ко мне и попросил спуститься с ним под сцену, в это время шел балет, в котором участвовало 300 девушек, лучший балет в Европе. На сцене было небольшое помещение с накидкой, в которой сидел суфлер. В данное время оно было свободно, и меня посадили в кресло, чтобы я лучше всех мог видеть происходящее на сцене».

Принц Роланд Бонапарт лично пригласил Эдисона и Фрэнсиса Аптона в свой особняк позже тем же вечером на званый вечер для конгресса криминальной антропологии, который, по словам Маргарет Аптон, был «великолепным мероприятием» только для мужчин.

Французы восхищались милой и модной женой Эдисона, Миной, но она уже сильно скучала по их годовалой дочери Мадлен, которая жила у матери Мины и только что научилась ходить и говорить.

«Должно быть, мило видеть, как бегает малышка, – написала ей Мина. – Полагаю, она совсем изменится, когда я вернусь домой… У нее появились еще какие-нибудь зубы и говорит ли она еще какие-нибудь слова? Я начинаю по ней сильно скучать».

В то время как Эдисон привык к своей славе и использовал ее в своих целях, его молодая жена находила ее удушающей.

«Здесь ужасно пытаться что-то сделать, – писала она, – все так переполнено, и все на ходу. Кажется невозможным куда-либо пойти с мистером Эдисоном. Мы никогда не выходим, потому что за ним все время кто-то охотится. Хотя мы побывали на великом множестве развлечений».

Даже Эдисон, как он признался Роберту Шерарду, был поражен огромным количеством людей, желающих разделить его время или деньги. Он также был встревожен

«огромным количеством чудаков и мошенников, которые здесь есть. Вы были бы удивлены, прочитав некоторые из писем, которые я получаю сотнями. Я вообще перестал на них смотреть. Некоторые из этих писем содержали самые странные предложения, какие только можно себе представить. Многие умоляли меня приехать к ним, чтобы внести последние штрихи в какое-нибудь их безумное изобретение. Был один человек, который писал несколько раз. Он изобрел электрическую зубную щетку или что-то в этом роде. Но большинство из них хотели получить помощь другим способом. У меня были сотни заявок на получение кредитов… Для этого потребовалось бы огромное состояние».

Дискомфорт Мины Эдисон в Париже не был облегчен присутствием двух ее сестер, поскольку они враждовали с шестнадцатилетней дочерью Эдисона, Марион, известной как Дот. После смерти матери Дот стала частой спутницей Эдисона, и ей не понравилось, что эту роль узурпировала ее молодая мачеха. Получив разрешение отплыть в Европу в начале лета с сестрами Мины, Дот стала угрюмой и беспокойной еще до того, как океанский лайнер достиг континента. «Ей наплевать на все, что ее окружает», – пожаловалась сестра Мины Мэри Миллер.

Эдисон, когда не посещал банкеты или не рекламировал фонограф и не решал другие деловые вопросы, соглашался на некоторые экскурсии со своей женой и их друзьями. Они осмотрели французские картинные галереи на выставке, а затем множество сокровищ в Лувре. Неудивительно, что у Эдисона было свое мнение по всем этим вопросам. Французские картины, выставленные на Всемирной выставке?

«О да, – сказал он Шерарду, – это великое искусство. Я люблю современные картины так же сильно, как не люблю антикварные вещи. Мне совсем не интересны картины в Лувре. Мне не нужны старые вещи; это жалкие старые вещи. Теперь все картины на выставке настолько новые и современные, насколько это возможно; они хороши».

Что касается его коллег, американских миллионеров, покупающих старые европейские картины, Эдисон был пренебрежителен:

«На мой взгляд, старые мастера не являются искусством, их ценность заключается в их дефиците и в тщеславии людей с большими деньгами».

Эдисон совершил множество вылазок, чтобы попробовать шведский стол человеческих достижений на ярмарке. На «выставке алмазных рудников Кимберли, – сказал он, – они любезно разрешили мне взять алмазы из земли, которую они промывали машинами, чтобы продемонстрировать работу шахт. Я нашел несколько красивых бриллиантов, но они показались мне немного светлыми, когда я их выбирал. Это были бриллианты для выставочных целей – возможно, стекло».

Павильон французских пастелистов на всемирной выставке. 1889 год.

Прогуливаясь по художественной галерее, Эдисон и Мина заметили «Утро после бала» А.А. Андерсона, картина маслом в бледно-голубых и розовых тонах, изображающая молодую женщину в неглиже, сидящую на кровати с оборками и читающую газетный отчет о своем дебюте. Она получила приз в салоне и продавалась бесконечными тиражами как популярная литография. Эдисоны договорились купить ее и повесить на почетном месте в своем особняке в Ллевеллин-парке, Гринмонт. Эдисон особенно любил скульптуры и с удовольствием бродил по этим галереям. Именно в итальянской секции отдела изящных искусств ярмарки он заметил еще одно произведение искусства, которым ему просто необходимо было обладать: метровую беломраморную скульптуру гибкого обнаженного крылатого эльфа, держащего в воздухе работающую лампочку. Эдисон заплатил 1700 долларов за гения электричества, созданного А. Бордигой. Он будет годами лежать на столе в его лабораторном кабинете в Вест-Оранже как счастливый сувенир.

А.А. Андерсон, художник «После бала», был одним из парижских экспатриантов, выдающимся бизнесменом, который сменил карьеру, чтобы стать художником. Он провел десять лет в Париже, занимаясь живописью, и в этом тоже добился успеха. Обеспокоенный тем, что наивные молодые американцы приезжают во Францию изучать искусство, Андерсон организовал и возглавил Американскую ассоциацию искусств Парижа, основав ее в просторном арендованном особняке, окруженном большим цветочным садом, обнесенным стеной, на бульваре Монпарнас. Он писал:

«У нас была хорошая библиотека, приемная, столовая, где студент мог поесть за один франк, и сад, где мы могли воссоздавать, рисовать и рисовать. Там часто проводились светские мероприятия, приемы, лекции и танцы».

Андерсон предложил Эдисону, чтобы, пока изобретатель был в Париже, он написал его портрет. «Чтобы избежать толпы и найти тишину, он часто посещал мою студию, – писал Андерсон. – У меня никогда не было более интересной няни. Как и большинство великих людей, он был чрезвычайно скромен, простодушен, как мальчик, и проявлял решительный запас юмора. Я нарисовал его слушающим свой первый усовершенствованный фонограф». Андерсон время от времени присоединялся к окружению Эдисона, выступая в качестве переводчика. «Однажды я заметил огонек в его глазах: “Андерсон, я никогда не бываю так счастлив, как когда сажусь за ужин из десяти блюд между двумя французами, которые не говорят ни слова по-английски”».

Для Эдисона Эйфелева башня оставалась изюминкой Парижа и ярмарки.

«Я должен сказать, что Эйфелева башня великолепна, – сказал он, – и после этого меня больше всего впечатляет машинный зал». Но Эдисон чувствовал солидарность со всеми остальными посетителями ярмарки, жалуясь, что гигантская галерея машин с ее шестнадцатью тысячами машин была «печально утомительным местом… в целом слишком большим, километры километров слишком много. У меня болит голова, когда я даже думаю об этом. Я не могу сказать, что видел и четверти того, что в нем можно увидеть, и не думаю, что когда-нибудь увижу. Насколько я заметил, меня не поразила какая-либо новинка в больших масштабах. Есть много улучшений в мелочах».

Эдисон был в равной степени удручен официальной американской выставкой, заметив:

«Она ничего не представляет. Он представляет американскую промышленность точно так же, как та извозчичья лошадь снаружи представляет царство животных. Это в целом проблема одной лошади… Именно так я к этому отношусь, и, должен сказать, так же относится каждый американец, которого я встречаю в Париже».

Что касается французских изобретателей, Эдисон также не был впечатлен:

«О, у них вообще нет изобретателей в нашем американском смысле этого слова в Париже. У них здесь нет профессиональных изобретателей, как у нас на другой стороне; то есть людей, которые пойдут на фабрику, сядут и решат любую проблему, которая может быть поставлена перед ними. Это профессия, о которой здесь, похоже, ничего не знают. В Америке у нас есть сотни таких людей».

Конечно, Гюстав Эйфель и другие мастера французского индустриализма могли бы не согласиться с этим.

В дождливый вечер понедельника 26 августа в «Фигаро» состоялся самый блестящий из многих вечеров в честь Эдисона. Альфред Тейт сопровождал своего босса на «эту самую впечатляющую дань уважения», и они вдвоем вышли из-под дождя в половине одиннадцатого, чтобы найти офис-особняк Фигаро, освещенный электрическими огнями и украшенный звездами и полосами. Эдисон и Тейт прошли через маленькую оранжерею папоротников газеты, с очаровательными ароматными цветами и цветными фонтанами, а затем вошли в зал, где их приветствовал редактор Фрэнсис Магнард, ведущий политический писатель страны, и его сотрудники. Министр Уайтлоу Рид прибыл несколько минут спустя, после чего они с Эдисоном уселись в два бархатных кресла у сцены. Большой портрет Эдисона с надписью «СА МАДЖЕСТЕ ЭДИСОН» был обращен к гербу Соединенных Штатов. Другие светила не отставали.

Первым прибыл бей[42] Туниса, его высочество Тиб, со своей свитой, все в живописных костюмах. «Затем, сверкая бриллиантами и золотыми кружевами, с важным видом вошли два популярных идола, – писал Тейт, – знаменитые тореадоры Гарсия и Валентин, за которыми следовала не менее обожествленная фигура Баффало Билл, также блистающего в своем известном костюме из белого и золотого, увенчанная его десятигаллонной шляпой, которую он снял с размахом, охватившим всю аудиторию». Вслед за Коди пришли композитор Жюль Массне и принц Ролан Бонапарт, которых, в свою очередь, «сопровождала процессия министров иностранных дел, французских генералов и различных деятелей искусства и литературы, маршируя под странные звуки увертюры, исполняемой труппой румынских музыкантов».

Как только гости расселись, известный актер Жан Мунэ-Сюлли выступил с речью, за которой последовали сопрано, исполняющие легкие шансоны. «Фигаро» наняла не меньшего гиганта французского театра, чем любимая звезда «Комеди Франсез» Коклен Младший, который «поднялся на сцену и в роли нищего изобретателя произнес монолог, вызвавший бурный смех». Он создал прибор, который назвал «усовершенствованным телефоном» и который переводил с французского на английский или наоборот.

«Сможете ли вы изобрести инструмент, который сделает это, мистер Эдисон, мой прославленный собрат?» – спросил этот неподражаемый комик, когда с напускным видом превосходства и триумфа он исчез за кулисами сцены.

За комиком последовали певцы и танцоры, в том числе экзотическая яванская труппа. Как всегда, Эдисон позаботился о том, чтобы фонограф был в центре внимания. Сообщил человек из «Геральд»: «В нем воспроизведены речи, произнесенные сотрудниками “Фигаро” мистеру Эдисону, и ответ мистера Эдисона. Фонограф также воспроизводил “Телефонный марш”, который недавно звучал на банкете». Вечер весело продолжался до 2.00 ночи; «все потягивали шампанское и закусывали паштетами или бутербродами». Многие гости не уходили до рассвета.

7 сентября премьер-министр Тирард устроил еще один банкет в честь Эдисона и пригласил Эйфеля, который наконец вернулся из спа-салона в Эвиане. Эдисон, всегда откровенный и полный мнений, позже сказал Шерарду: «Я думаю, что Эйфель – самый приятный парень, которого я встречал с тех пор, как приехал во Францию. Он такой простой и скромный». Несмотря на то что Эйфель только что вернулся с отдыха: «Он плохо выглядит. Я осмелюсь сказать, что его работа и все связанные с ней заботы измотали его. Мне было жаль видеть его в таком плохом виде, потому что он замечательный парень». Как и все важные люди в Париже, Эйфель хотел отпраздновать знакомство с Эдисоном, который был искренне рад этому последнему приглашению. Эдисон сказал Шерарду: «Он собирается устроить обед в мою честь на самом верху башни, прежде чем я отправлюсь в Германию».

Томас Эдисон, Буффало Билл и Густав Эйфель были тремя знаменитостями, которые воспользовались Всемирной выставкой, чтобы приукрасить свою славу, но даже обычные граждане были полны решимости использовать ее для достижения сиюминутной славы. Были всевозможные уловки, привлекающие внимание: на спор двое красивых молодых людей, одетых в одинаковые полосатые матросские рубашки, по очереди толкали друг друга в тачке 1200 километров от Вены до Парижа за тридцать дней. Еще более удивительным был кавалерийский пробег корнета 26-го драгунского Бугского полка Михаила Асеева, который в 1889 году на двух сменных лошадях, Диане и Влаге, за 33 дня проехал 2633 км из города Лубны (Полтавская губерния) до Парижа.

Производитель шампанского месье Мерсье из Эперне (столица округа Шампань) заказал строительство Le Tonneau Monstre, крупнейшего в мире дубового винного бочонка, который мог похвастаться позолоченной резной пробкой и вмещал достаточно вина, чтобы заполнить двести тысяч бутылок. Чтобы доставить его на ярмарку, потребовалось десять пар волов, которые с трудом тащили его по 150-километровому маршруту, это стало одним из удивительных зрелищ, представленных во Дворце продуктов питания на набережной д’Орсе. Парижский ювелир Мартин Посно изобрел гораздо более гламурную достопримечательность: Эйфелеву башню высотой полтора метра, инкрустированную бриллиантами, сорок тысяч драгоценных камней сверкали на ней. Толпы людей заполонили галерею Жоржа Пети[43], чтобы увидеть эту миниатюрную ослепительную башню в бриллиантах. Ее цена? Почти полмиллиона долларов.

Центральный павильон парижской всемирной выставки. 1889 год.

Утром в понедельник 9 сентября сотрудники «Фигаро» Эйфелевой башни были очарованы встречей с Арманом-Сильвеном Дорноном, пекарем и бывшим пастухом из Ле-Ланда, отдаленного региона, где все пастухи использовали ходули, чтобы быстро передвигаться и ухаживать за отдаленными стадами. Дорньон уже произвел сенсацию, расхаживая по Выставке на своих высоких деревянных ногах, и теперь был полон решимости оставить свой след на Эйфелевой башне, поднявшись на ходулях по лестнице до самого второго этажа.

«В нашем маленьком павильоне, – писала «Фигаро», – он взобрался на свои ходули… Одетый в традиционную овчину, он с серьезным видом расхаживал по нашей редакции и вокруг [второй] платформы, к великому удивлению зрителей, которые пытались понять, почему на высоте 115 метров нужно носить ходули».

«Он имел огромный успех». Поэтому Дорньон предложил свои услуги любому заинтересованному театру.

Великий канатоходец Блонден, который тридцать лет назад ошеломил американцев, пересекая пропасть Ниагарского водопада со своим менеджером на спине, принял пари на 4000 фунтов стерлингов «пройти по кабелю, протянутому от Эйфелевой башни до купола главного выставочного здания менее чем за пять минут». К сожалению, эта захватывающая перспектива сошла на нет.

В то же утро, когда Дорньон поднимался на своих ходулях по нижним ступеням Эйфелевой башни, на вершине третьего этажа башни открывалось новое телеграфное отделение; его восемь сотрудников вскоре окажутся в осаде. Конечно, первая телеграмма была отправлена месье Эйфелю, в то время как вторая была работой парижского корреспондента «Лондон тайм» месье де Бловица, человека со сверхъестественной способностью оказываться в нужном месте в нужное время. Буквально за день до этого сотрудники «Фигаро» открыли еще одно развлечение: бросали маленькие воздушные шарики на ветер со своего павильона на втором этаже с прикрепленными открытками с просьбой к тем, кто нашел воздушные шары, связаться с ними.

Если бы ходячий пекарь пришел в башню на ходулях, но днем позже, он вполне мог бы пересечься с Томасом Эдисоном. Утром во вторник 10 сентября погода была прохладной и ветреной, и у подножия Эйфелевой башни выстроилась бóльшая, чем обычно, толпа. К полудню Гюстав Эйфель, который приветствовал принцев и политиков всех рангов в своем творении, с нетерпением ждал человека, которого он считал своим самым важным посетителем, великого американского изобретателя. Эдисон, одетый в темный костюм принца Альберта, пальто и черный котелок, вел Мину и Дот сквозь толпу нетерпеливых туристов к зарезервированному лифту. Эдисоны вышли на первую платформу башни и вошли в уже знакомое кафе «Бребант», где Эйфель, президент Французского общества инженеров-строителей, собрал шестьдесят выдающихся коллег на официальный обед в честь американского изобретателя. Старшая сестра Эйфеля так же была гостьей, как и его дочь Клэр и ее муж Адольф Саллес.

После знакомства инженеры и дамы устроились за приятной трапезой. Множество блюд пронеслись мимо, десерты были убраны, и Эйфель поднялся, чтобы произнести сердечный тост от имени своих коллег – французских инженеров. Обращаясь к Эдисону как к «нашему дорогому и прославленному мастеру», он выразил почтение, которое он испытывал к тому, кто олицетворял в глазах каждого современный прогресс…

«Сегодня все мы здесь инженеры, которые представляют частную инициативу и прилагают свои усилия, будь то для промышленности или великих общественных работ. Среди нас много тех, кто предан прекрасной отрасли искусства электричества, для которой вы сделали так много открытий. Мы испытываем к вам искреннее восхищение».

С этими словами Эйфель поднял свой бокал с шампанским.

«Я пью, дорогой и прославленный мастер, за ваше драгоценное здоровье и продолжение вашей прекрасной работы, работы, столь важной для прогресса человеческой науки».

И вот Томас Эдисон, который был совершенно глух и не говорил по-французски, и Гюстав Эйфель, который почти не говорил по-английски, отпраздновали свою встречу в лучшем французском стиле, выпив шампанское на самом высоком сооружении в мире. Эйфель продолжил:

«Поскольку случай позволяет мадам и мадемуазель Эдисон находиться за нашим столом, позвольте мне также произнести два тоста за тех, кто вам дорог».

Когда праздничный обед подошел к концу и позолоченные купола и церковные шпили Парижа засияли в полуденном свете, Эйфель пригласил Эдисонов и других гостей подняться в его личные апартаменты на кофе и аперитивы. В этот момент Эйфель заметил за соседним столиком композитора Шарля Гуно, одного из авторов, который позорно подписал обличительную речь в «Ле Темпс» против башни, а теперь любезно включил ее в список своих посещений. Вскоре инженеры уже любовались видом с третьей платформы. Эдисон позировал для фотографии с месье Саллесом, которую быстро напечатали, чтобы он мог поставить автограф «Моему хорошему другу».

Теперь Эдисоны нанесли свой второй визит в личное гнездо Эйфеля. «Семьдесят пять из нас не заполнили комнату», – позже сказал Эдисон. Гости расположились на темных бархатных диванчиках, отделанных бахромой. Стены теплого желтого цвета уже были увешаны художественными произведениями в рамках: фотографиями, рисунками, картинами. «У Эйфеля там есть пианино», – сказал Эдисон. «Гуно, композитор “Фауста”, играл и пел, и он делал это великолепно, несмотря на свои более чем восемьдесят лет». Высоко над Парижем доносилась музыка Гуно, когда гости курили сигары, пили бренди, разговаривали и даже пели волшебную интерлюдию – «Лето в Париже». На заднем плане тихо работал американский художник А.А. Андерсон, наиболее известный своими портретами маслом, но приглашенный Эйфелем, чтобы попытаться как можно лучше запечатлеть сходство Эдисона в скульптурном бюсте, который ознаменовал бы это событие чествования гения.

Эйфель попросил Эдисона поставить подпись в своей гостевой книге, и Эдисон отметил дату и написал своим аккуратным почерком: «Инженеру Эйфелю, храброму строителю столь гигантского и оригинального образца современной Инженерии, от того, кто испытывает величайшее уважение и восхищение ко всем Инженерам».

Гюстав Эйфель создал для своей сестры несколько больших сувенирных вееров (украшенных, конечно, изображениями Эйфелевой башни) для таких случаев. На одном сгибе Эйфель, гордый француз, которым он был, написал: «Французский флаг – единственный, у которого есть посох высотой в 300 метров». Рядом с этим Гуно милостиво признал: «Человек, который мог поднять армию рабочих на 300 метров в воздух, заслуживает, по крайней мере, пирамиды», а также ноты для мелодии, чтобы спеть эти слова. Возможно, это был веер «капитуляции», поскольку на нем также стояла подпись другого обращенного критика Эйфеля, самого известного художника Франции, очень богатого Эрнеста Мейсонье, семидесяти шести лет. Он написал эти восхищенные мотивы для Эйфеля: «инженер, который говорит как художник». Эдисон теперь добавил свою собственную похвалу к одной из вкладок: «Эйфелева башня – одна из самых серьезных вещей, сделанных в современной инженерии».

Эдисон получил огромное удовольствие, но, сдерживаемый своей глухотой и незнанием французского языка, он вел себя очень скромно – настолько, что когда Шерард позже напомнил Густаву Эйфелю, как сильно Эдисон восхищался Эйфелем и его смелой башней, французский инженер сказал: «Я рад это слышать, потому что когда Эдисон обедал со мной… он почти не говорил, и я должен сказать, что мне хотелось бы услышать его мнение. Но тем не менее мне очень приятно слышать, что Эдисон так высоко оценил мой эксперимент».

Шерард не удержался и процитировал дальнейшие замечания Эдисона: «Но он добавил, что в Нью-Йорке собирались построить башню высотой 600 метров».

Едва Эдисон вернулся в отель Hôtel du Rhin после своего чудесного дня с Эйфелем, как ему пришлось переодеться в официальный вечерний костюм для очередного банкета. На следующее утро он, Мина, Дот и помощник Уильям Хаммер уехали в Берлин, поэтому городской совет Парижа запланировал один заключительный ужин в честь великого Эдисона. Место проведения было подходящим: роскошный, позолоченный отель де Вилль, освещенный изнутри и снаружи сияющими электрическими приборами ручной работы французского филиала Эдисона.

В 8.00 вечера Эдисон в сопровождении художника А.А. Андерсона вошел в ослепительные залы, освещенные лампами накаливания, расположенными в канделябрах Баккара. Когда оркестр заиграл американский национальный гимн, президент Карно и фаланга уже знакомых городских чиновников сопроводили Эдисона к почетному столу. Быстрый взгляд на написанное от руки меню, должно быть, заставил Эдисона серьезно задуматься. Сегодняшний гала-концерт затмил все банкеты из восьми блюд на сегодняшний день: это должна была быть гастрономическая феерия из восемнадцати блюд, и все они должны были быть поглощены одними из самых легендарных вин Франции.

Под аккомпанемент музыки Бизе и Массне гости – в основном инженеры и архитекторы – занялись серьезными делами: сначала простой потаж[44], затем изысканные мясные пирожные из Нормандии и маленькие буше[45] в сопровождении бокала Xérès 1865 года. Вкусы обострились, затем гости попробовали глазированную форель по-американски, запивая бархатистым помролем[46] в графинах, а потом четверть окорока телятины по-московски, которую подали с белым Шато д’Икем Сотерн (Люр-Салюс), которое было любимым белым французским вином Томаса Джефферсона. Затем последовала курица, откормленная трюфелями, и фуа-гра, котлеты из перепелов с соусом Херес, небольшой салат и гастрономическая пауза с легким арманьяком[47] с муссом. Поскольку был сезон охоты, появилось блюдо из молодого фазана и куропатки с трюфелями, дополненное бокалом Шато Марго 1875 года. Затем, чтобы облегчить меню после множества мясных блюд, заливное из рачьих хвостов Виллерой, дополненное сердцами артишоков в венецианском стиле и спаржей по-французски.

Коллективное чувство сытости и дружелюбия наполнило банкетный зал. Теперь пришло время для сладостей в сочетании с десертным вином, Мюзиньи 1874 года. Во-первых, освежающий гаванский глейс. Затем появились официанты с Бомбой Нессельроде, богатым кондитерским изделием из каштанового пюре со вкусом Кирша, заключенным в ванильное мороженое. Также было подано несколько деликатесных гато Валазьен и Бретон, а затем выбор фруктов и сыров. Президент Карно встал, чтобы произнести первый из многих тостов, все они были выпиты за Вдову Клико. Мэр последовал за ним, объявив:

«Парижский отель де Вилль давал много знаменитых банкетов императорам, королям и другим членам королевской семьи, но это первый раз, когда мы устраиваем ужин для изобретателя. Однако, устраивая банкет в честь мистера Эдисона, мы называем его принцем, поскольку он – принц всех изобретателей».

К этому времени официанты уже предлагали ликеры и чашки крепкого кофе, завершая двухчасовое поклонение Эдисону и французской гастрономии. В десять часов вся компания политиков, инженеров и архитекторов поднялась и направилась в отель де Вилль, чтобы вместе с самим мастером осмотреть электрозавод Эдисона. Многие из гостей были представлены Эдисону, как и главный инженер здания. Эдисон радостно пожал руку этому парню, еще раз расположив к себе французских республиканцев. В 10.30 банкет закончился, и гости, как сообщается, «были очарованы хорошим настроением и приветливостью Эдисона и оставили прекрасные воспоминания о празднике в честь этого гениального человека, который в то же время является работником, истинным сыном своих работ».

Когда Эдисон и его небольшая группа отбыли из Парижа в Берлин, изобретатель еще больше очаровал французов, объявив о подарке в размере десяти тысяч франков (2000 долларов) в пользу бедных Парижа. «Фигаро» цитировала Эдисона, который сказал, что это был всего лишь «слабый знак его благодарности всем, кто способствовал тому, чтобы его пребывание в Париже стало периодом его жизни, который он всегда будет любить вспоминать». В течение следующих двух недель Эдисон наслаждался триумфальным туром по Германии, а затем сел на паром в Англию, где он сдержал свое обещание остаться с сэром Джоном Пендером в его поместье Крей на юго-востоке Лондона. В ночь на 26 сентября Томас и Мина Эдисон тихо проскользнули обратно через Ла-Манш, снова направились в Париж и провели последнюю ночь в отеле Hôtel du Rhin. Вскоре после прибытия в свой номер Эдисон получил записку от министра Рида, в которой тот приглашал его прийти вечером на авеню Гош с загадочным сообщением: «У меня есть кое-что для вас».

Уильям Хаммер, сопровождавший Эдисонов в их путешествиях, предположил, что это еще одна честь, и Эдисон пригласил его с собой. Хаммер ушел, чтобы переодеться в вечерний костюм, и вернулся с конным кэбом, чтобы отвезти Эдисона в особняк Рида. Там, в роскошном салоне, они обнаружили множество гостей, которые только что закончили ужин и теперь наслаждались сигарами, в том числе недавно прибывшего Чарльза Дану, редактора «Нью-Йорк сан».

Министр Рид встал и с понимающей улыбкой поприветствовал Эдисона и Хаммера. Президент Сади Карно, сказал он им, отправил в посольство США подарок для американского изобретателя. Он исчез в другой комнате и вернулся с большим бархатным футляром, который протянул Эдисону, который сунул его под мышку и поклонился в знак благодарности. «Подожди-ка, – сказал Рид, – давай посмотрим, что у тебя есть». Эдисон неохотно открыл коробку, чтобы показать широкую красную ленту и красивую медаль. Французы возвысили Эдисона до самого высокого звания, которое только возможно для иностранца в их ордене Почетного легиона: командующий. «Каждый человек в компании, безусловно, был тронут глубоким энтузиазмом, – сообщала “Нью-Йорк трибюн”, – и когда мистер Рид вручил мистеру Эдисону официальный диплом и письмо и повесил [красную ленту с золотым крестом] на шею, это чувство нашло выражение в самых горячих аплодисментах, которые когда-либо были произнесены. Эдисон покраснел и, посмотрев на нас в довольном замешательстве, сказал очень просто: “Я никогда и нигде не смогу его надеть”. Человек такого прекрасного и благотворного гения не нуждается в украшениях; но он заслуживает их всех».

Эдисон не мог задерживаться, так как на следующий день ему нужно было уехать рано утром. Они с Хаммером попрощались и вышли в ночную прохладу, чтобы в последний раз прокатиться с Эдисоном по ночным улицам Парижа, где на другом берегу реки Эйфелева башня горела разноцветными огнями. На Вандомской площади было тихо, если не считать хлопков проезжающих экипажей. Хаммер зашел попрощаться с миссис Эдисон и с большим удовольствием наблюдал, как его знаменитый босс с гордостью протягивает Мине бархатную коробку. Она нетерпеливо открыла ее, подняла красную ленту и медаль и начала радостно танцевать по роскошному салону. Затем она взяла медаль и повесила ее на шею мужа. Это был последний, подходящий штрих к их пребыванию в Париже.

На следующее утро Эдисон и Мина встали рано, чтобы успеть на поезд до Гавра, откуда в тот же день отплыли в Нью-Йорк на французском океанском лайнере под подходящим названием «Ла Шампань».

Послесловие

11 января 1893 года Гюстав Эйфель вновь оказался в центре внимания общественности – на этот раз не в знакомой роли героического инженера на вершине своего несравненного турне, а в качестве обвиняемого по уголовному делу. В переполненном зале парижского суда в глубине похожего на крепость Дворца правосудия суровый главный судья Сэмюэль Перивье допрашивал Эйфеля, которого вместе с четырьмя должностными лицами обанкротившейся компании Панамского канала обвинили в обмане ныне разоренных акционеров.

В тишине зала суда Эйфель неохотно признался судье, что он получил прибыль в размере 6,6 миллиона долларов по своему контракту.

Зрители ахнули под гневный ропот. Когда Эйфель признал свою огромную прибыль, судья заявил: «Я считаю такую сделку недействительной. Генеральный прокурор расскажет вам об этом подробнее завтра и на последующих заседаниях этого суда».

«Мистер Эйфель, – сообщала “Нью-Йорк таймс”, – заметно дрогнул при этих словах, и зрители поднялись со своих мест, чтобы лучше рассмотреть, как он перенес упрек».

Первую попытку прорыть Панамский канал осуществили французы, в итоге потеряв 280 миллионов долларов с 1880 года. В 1879 году – Фердинанд Лессепс, под руководством которого к тому моменту уже был прорыт Суэцкий канал. В декабре 1887 года компания обратилась к Эйфелю в качестве последнего отчаянного средства. Гюстав Эйфель организовал «Всеобщую компанию межокеанского канала», которая обещала стать очередной выдающейся стройкой века. Акции компании приобрели почти миллион человек, и десятки тысяч французов отправились в Колумбию (тогда территория принадлежала Колумбии) на работы.

Однако через девять лет стало понятно, что затея провалилась. Компания обанкротилась, потратив почти в 2 раза больше, чем предполагалось, и выполнив только треть работ. Причин было несколько. Главная – неправильный проект. Руководитель строительства Фердинанд Лессепс настоял на том, чтобы канал был прорыт на уровне моря по примеру Суэцкого канала, без шлюзов и спусков/подъемов. На этом, собственно, и обанкротились – уперлись в тяжелые породы. Плюс низкое качество руководства организацией работ и невозможность справиться с тропическими болезнями – малярией и желтой лихорадкой, – косившими работников. Есть сведения, что в результате той кампании погибли по меньшей мере 20 тысяч человек. Газеты трубили, что французы везут с собой на стройку собственные гробы, слово «панама» стало синонимом аферы и мошенничества в грандиозных масштабах, а тысячи владельцев акций «Панамская авантюра» окончательно разорились.

Компанию решено было распустить, проект – остановить. Фердинанд Лессепс не пережил разочарования и сошел с ума.

Всемирная выставка в Париже была настолько заманчивой и такой триумфальной для республиканского правительства, что потребовалось некоторое время, чтобы возмущение французов по поводу краха компании Панамского канала закипело. Американцы долгое время были скептиками.

«Может показаться странным, – писал парижский корреспондент “Нью-Йорк таймс” 20 декабря 1888 года, – почти забавным, что кто-то все еще верил в спекуляции на Панамском канале при нынешних манипуляторах. Множество людей сделали это, и тысячи людей делают. Я сам слышал в течение последних нескольких дней положительно агрессивное утверждение о том, что фактическое положение вещей обусловлено ревностью Соединенных Штатов. Я знаю одного клерка, который только сегодня утром занял деньги – 3000 франков, – чтобы вложить их в акции, с глубокой, искренней убежденностью, что это будет просто драгоценное золото для его детей».

Теперь, когда Всемирная выставка осталась лишь воспоминанием, французские инвесторы хотели знать, как почти 300 миллионов долларов их денег исчезли в тропической трясине. Панамское дело стало одним из величайших скандалов современной французской истории, поскольку постепенно выяснилось, что хотя компания канала потратила огромные суммы на раскопки канала на уровне моря, который не мог работать, она заплатила 4,4 миллиона долларов в виде взяток политикам и представителям французской прессы, чтобы поддержать свои все более шаткие предложения акций и облигаций, тем самым поощряя французские семьи бросать хорошие деньги после плохих. На первоначальный безнадежный проект было потрачено столько денег, что их не хватило для завершения версии Эйфеля. 20 ноября 1892 года один из главных промоутеров компании, барон Жак де Рейнах, был обнаружен мертвым в своей роскошной квартире, очевидно, совершив самоубийство, в то время как другой промоутер бежал в Англию. И вот так случилось, что Шарль де Лессепс (его уважаемый отец Фердинанд, строитель Суэцкого канала, был к тому времени старческим и слабым), три других сотрудника компании и подрядчик Гюстав Эйфель оказались в зале парижского суда, где разгневанная аудитория наслаждалась их возмездием.

Как написал Дэвид Маккалоу в своей истории Панамского канала, «никто никогда не докопался до сути Панамского дела, и никто никогда не докопается». Конечно, были официальные расследования, в том числе 158 показаний и окончательный отчет, заполняющий «три увесистых тома. Но снова и снова поиск фактов останавливался на фактах, которые могли оказаться слишком неловкими или разрушительными». 9 февраля 1893 года беспокойные толпы окружили Дворец правосудия и заполнили зал суда, чтобы услышать вердикт на этом первом процессе. Эйфель и его коллеги-обвиняемые сидели ошеломленные, когда судья признал их, одного за другим, виновными. Эйфель выслушал приговор к двум годам тюрьмы и штрафу в размере 4000 долларов, встал и ушел со своими адвокатами. «Настоящие французские патриоты огорчены тем, что двое таких людей, как Де Лессепс и Эйфель, чьи имена известны во всей Вселенной, подвергаются насилию и приговорены к тюремному заключению, в то время как другие политические преступники убегают», – писала «Париж геральд».

Эйфелева башня сделала его всемирно известным, одним из самых почитаемых людей во Франции, и к концу Всемирной выставки богаче, чем когда-либо. Но та самая публика, которая так радовалась его триумфу, восхваляя его как идеал современного титана, теперь предположила, что Эйфель на самом деле должен быть продажным негодяем. Его грехопадение было столь же полным, сколь и быстрым. Эйфель утверждал, что его шлюзы были всего лишь патриотической попыткой на самом деле построить работоспособный канал большого национального значения. Но он заработал слишком много денег на этом предприятии, когда вокруг десятки тысяч потеряли свои скудные сбережения. Пожилой производитель шелка в Версале говорил за многих, когда описывал свою беспомощную ярость из-за потери сбережений, накопленных за полвека труда и бережливости, заявив: «Я человек порядка, но я твердо заявляю, что если представится возможность, я сам добьюсь справедливости». Другой разорившийся акционер пригрозил в записке Эйфелю: «Ваш дом будет взорван динамитом».

Четыре месяца спустя, в 10.00 утра в четверг 8 июня, Эйфель, чьи волосы и борода стали заметно белее, явился в Консьержери во Дворце правосудия, чтобы отбыть свой тюремный срок. Этот гордый инженер, так привыкший к полной автономии в своих повседневных делах, вскоре обнаружил, что идет по мрачным коридорам самого знаменитого подземелья Франции, где Мария-Антуанетта[48] провела свои последние недели. И тогда он впервые увидел камеру 74, где ему предстояло провести следующие два года: маленькую комнату с каменными стенами и дощатым полом, обставленную только кроватью, столом и стулом. Из высокого зарешеченного окна Эйфель мог видеть только Сену с ее проплывающими баржами. Каждое утро охранники будили его в 6.30 утра, и каждую ночь они проверяли в 10.00 вечера, чтобы убедиться, что его свеча погасла. Эйфелю было позволено утешаться тем, что он сам обеспечивал себя едой, а также посещать его было можно каждый день.

Неделю спустя, в четверг 15 июня, Эйфель, как обычно, проснулся в своей маленькой камере в 6.30. Позже тем же утром его и еще одного заключенного Панамского канала вывели в зал ожидания, где Эйфель увидел своих адвокатов, своего сына Эдуарда с женой и ее матерью, а также своего зятя месье Саллеса. Все они радостно кричали Эйфелю, что вышестоящий суд только что отменил его обвинительный приговор и запретил дальнейшее судебное преследование, отметив, что трехлетний срок давности был проигнорирован. Эйфель, и без того бледный после недели заточения, выглядел ошеломленным, а затем, обняв сына, заплакал. Группа покинула тюрьму и направилась в его особняк на улице Рабле, где его ждала дочь Клэр. Они упали друг другу в объятия, и пролилось еще больше слез.

Впоследствии орден Почетного легиона также расследовал роль Эйфеля. Хотя он получил гигантскую прибыль, он строил канал, как и было условлено, пока ему не приказали остановиться. Он вообще не занимал никакой должности в компании, выступал против первоначального канала на уровне моря и не играл никакой роли в обширной сети взяток правительственным чиновникам и газетам. Поэтому орден Почетного легиона не счел ни одно деяние достойным порицания, не говоря уже о наказании. И все же репутация Эйфеля оставалась безвозвратно запятнанной. Он удалил свое имя из своей компании и больше не предпринимал никаких громких инженерных проектов.

Спустя целое десятилетие после панамского скандала восхищенный журналист написал об Эйфеле:

«Очень многие люди, которые потеряли свои деньги в схеме Панамского канала, могут сказать о нем довольно горькие вещи; даже его полное падение и позор не удовлетворили их злобу; они рады, что своими руками он поднял себя так высоко, что весь мир может это увидеть, мемориальную башню, на которую никто не смотрит без его осуждения. Со своей стороны я могу только сказать, что месье Эйфель всегда производил на меня впечатление прямого, прямолинейного делового человека, столь же энергичного, сколь и лишенного хитрости».

Буффало Билл, воспользовавшись успехом шоу «Дикий Запад», уехал из Парижа в Барнсторф[49] со своей компанией через Южную Европу, открывшись сначала в Марселе. Затем он отправился в Испанию и Барселону, где эпидемия испанского гриппа вызвала хаос, уничтожив половину компании. Как раз в то время, когда Энни Оукли выздоравливала, умер оратор Фрэнк Ричмонд. С этими словами Коди и Нейт Салсбери заполучили единственный пароход, на котором в середине января 1890 года бежали со своими артистами и животными в Неаполь. Выздоравливающая Оукли наслаждалась теплым солнцем и видами. «Конечно, я посетила Везувий, – писала она, – Помпеи и Геркуланум. Стоя на трясущейся вершине Везувия, я испытывала желание заглянуть вниз, в кратер, хотя брызги лавы были совсем рядом со мной».

«Помпеи заинтересовали меня. Один дом, несомненно, был домом спортсмена, так как каждый дюйм стен был покрыт прекрасными картинами, изображающими сцену игры… Одна картина… изображала болотную сцену с камышами, из которых поднимались птицы, похожие на английских бекасов».

Бедность этих старых средиземноморских портов может быть поразительной. Когда муж Энни Оукли отправился в Барселону, чтобы купить рождественскую индейку, мясник не мог поверить, что кто-то купит целую индейку. За ними последовали двести нищих, а индейка и мясник послали с ними вооруженную охрану. Что еще хуже, местные вспышки оспы и тифа унесли нескольких индейцев, они умерли в Марселе. Несмотря на такие бедствия, шоу продолжалось.

Когда труппа прибыла в Рим в конце февраля, Коди поехал осмотреть древний Колизей, где он давно мечтал выступить. Под голубым римским небом он поднялся по осыпающимся галереям сидений и посмотрел вниз на арену. Перспектива провести шоу там была заманчивой, но практичный шоумен вынужден был признать, что место проведения было неподходящим и ветхим. Вместо этого его ковбои и индейцы выступали на своей крытой арене в другом месте Вечного города.

В течение всей мягкой итальянской весны компания «Дикий Запад» продвигалась на север, играя во Флоренции, Болонье и Милане. В живописной Вероне Коди наконец-то удовлетворил свое честолюбивое желание играть в римском амфитеатре, построенном почти два тысячелетия назад императором Августом. Тур по Италии завершился днем удовольствия в Венеции, где Буффало Билл и все ковбои и индейцы (вожди в полных церемониальных головных уборах) сели в гондолы для томного путешествия вверх и вниз по Гранд-каналу мимо выцветшего великолепия пастельных палаццо. Оттуда они отправились в Австро-Венгрию и Германию.

Во время турне по Европе в 1892 году партнер Буффало Билла, Нейт Салсбери, создал «Конгресс грубых гонщиков мира». Конные военные труппы из многих стран тренировались на арене вместе с американскими ковбоями и индейцами. Общественный интерес к американским военным приключениям за рубежом привел к появлению гавайских, кубинских, филиппинских ковбоев и японских кавалерийских подразделений.

Логистика шоу была потрясающей. Самый большой из них, «Дикий Запад Буффало Билла», в конце 1890-х годов насчитывал до пятисот актеров и сотрудников, в том числе двадцать пять ковбоев, дюжину девушек-ковбоев и сто индийских мужчин, женщин и детей. Всех их кормили трижды в день горячей едой, приготовленной на шестиметровых плитах. Шоу вырабатывало собственное электричество и укомплектовывало собственную пожарную службу. Исполнители жили в настенных палатках во время длительных стоянок или спали в железнодорожных спальных вагонах, когда шоу двигалось ежедневно. Дела на заднем дворе велись так, что один репортер назвал это «вавилонским столпотворением языков». Расходы достигали 4000 долларов в день.

Великий цирковой Джеймс А. Бейли из Barnum & Bailey[50] присоединился к Коди и Солсбери в 1895 году и произвел революцию в их организации поездок. Шоу было загружено в два поезда общей численностью пятьдесят или более вагонов. Вереницы платформ были соединены вместе пандусами для погрузки вагонов сзади вперед. Помимо исполнителей и персонала, поезда перевозили сотни выставочных и тягловых лошадей и до тридцати буйволов. На шоу были трибуны, рассчитанные на двадцать тысяч зрителей, а также акры холста, необходимого для их покрытия. Сама арена оставалась открытой для стихии. Передовой персонал выехал в преддверии выставки, чтобы получить лицензии и организовать участок площадью от десяти до пятнадцати акров, необходимый для выставки, предпочтительно недалеко от железной дороги; купить тонны муки, мяса, кофе и других предметов первой необходимости; а также все для рекламы.

В 1899 году «Дикий Запад» Буффало Билла преодолел более 18 000 километров за 200 дней, дав 341 представление в 132 городах и поселках по всей территории Соединенных Штатов. В большинстве мест должен был состояться парад и два двухчасовых представления. Затем все шоу будет снято, загружено и перенесено на ночь в следующий город. Европейцы (и их армии) часто были так же очарованы изобретательностью и эффективностью за кулисами, как и самим шоу. Не многие шоу могли сравниться по масштабу с шоу Буффало Билла, но все они подписывались на аналогичные режимы.

В 1890-х годах шоу «Дикий Запад» начало добавлять более экзотические номера. Если Запад казался слишком знакомым, то «дальневосточные» арабские акробаты или танцующие слоны, экстремальные номера на велосипедах могли бы придать новизны, чтобы привлечь новых зрителей.

До того, как Гюстав Эйфель был охвачен панамским скандалом, он сам предложил превзойти Эйфелеву башню, связавшись с директорами Чикагской ярмарки в августе 1891 года, чтобы узнать, будет ли им интересно возвести более высокую версию его парижского памятника. По мере того как ходили слухи о расследовании, американские инженеры выражали возмущение тому, что француз осмелился претендовать на столь высокие лавры в Америке, и предложение Эйфеля было вежливо отклонено.

Всемирная американская выставка была задумана как способ достойного празднования важного юбилея – 400-летия первого путешествия Христофора Колумба и открытия Америки (1492). Правительство США провело конкурс среди множества городов на право стать хозяином выставки. Этот конкурс выиграл Чикаго.

В итоге для чикагской выставки Джордж Вашингтон Феррис предложил возвести не башню, а гигантское колесо обозрения, задуманное как американский ответ на Эйфелеву башню в Париже. Архитектором был назначен Джордж Феррис. Колесо приводилось в движение двумя паровыми двигателями по 1000 л. с. каждая, а каждая кабина была размером с автобус.

Когда колесо обозрения было готово и запущено, оно, по правде говоря, не превосходило Эйфелеву башню. Оно никогда и близко не могло соперничать с элегантностью башни, не говоря уже о ее почти мгновенной славе и культовом статусе. Тем не менее возвышающееся устройство обладало присущим гиганту очарованием, а его новизна и оригинальность создавали свои собственные чары. Ночью оно сверкало в небе, медленно вращающаяся конструкция и блестящие пульмановские кабины были очерчены тремя тысячами мерцающих огней. Более миллиона посетителей ярмарки (в 2 раза меньше, чем посетителей башни Эйфеля за парижскую ярмарку) заплатили пятьдесят центов за место, которое поднимало высоко в воздух, открывая прекрасный вид на окутанный смогом Чикаго и сказочную территорию ярмарки у себя под ногами.

Управление Чикагской ярмарки отклонило не только более крупную Эйфелеву башню, но и заявку Буффало Билла на место внутри выставочного комплекса. В ответ Солсбери занял четырнадцать стратегических акров напротив главного входа на ярмарку, и к концу марта 1893 года Коди прибыл, чтобы разбить лагерь и построить арену. Тем летом он сообщил своей сестре: «Я занимаюсь делом всей своей жизни», – и действительно, Всемирная выставка в Чикаго станет одним из самых успешных сезонов в карьере Коди.

Когда менеджеры ярмарки, изо всех сил пытаясь окупить затраты на строительство, отклонили просьбу мэра Чикаго Картера Харрисона разрешить детям из бедных семей города бесплатный вход на ярмарку в течение одного дня, на помощь снова пришел Буффало Билл. Он провозгласил День беспризорника на Диком Западе. Коди предложил любому ребенку из Чикаго бесплатный билет на поезд, бесплатный вход на шоу и бесплатный доступ ко всему лагерю на Диком Западе, плюс все конфеты и мороженое, которые могли съесть дети.

«Пришло пятнадцать тысяч детей».

Вероятная Чикагская выставка стала для Коди очень прибыльной – по сообщениям, он заработал 1 миллион долларов прибыли, – Всемирная выставка в Париже все еще оставалась кульминацией его профессиональной жизни. Мало того, что он был любимцем аристократических французских хозяек и самым знаменитым американцем в Париже (по крайней мере, до появления Эдисона), он также служил на протяжении всей ярмарки в качестве подлинного посла культуры, представляя американскую сторону восхищенным зрителям со всего мира. В Чикаго роль Коди была больше похожа на роль знакомого и привлекательного шоумена, приехавшего туда, чтобы зарабатывать деньги.

Еще в безмятежные дни Всемирной Парижской выставки 1889 года Томас Эдисон часто хвастался, что американцы наверняка превзойдут Эйфеля, построив башню вдвое выше, и это хвастовство он повторил, потчевав нью-йоркских репортеров своим триумфальным визитом в Париж. Но, вернувшись в лабораторию в Вест-Оранже, Эдисон обнаружил, что его одолевают неприятности. Дж. П. Морган, его крупнейший сторонник с Уолл-стрит, был занят махинациями с целью продажи электрической компании Эдисона из-под его контроля, и к 1892 году, не сказав ни слова великому изобретателю, Морган объединил Edison Electric в более прибыльное предприятие, которое он переименовал в General Electric.

Эдисон искал спасения от этих деловых трудностей в дебрях Огдена, штат Нью-Джерси, где он с радостью совершенствовал гигантскую установку для дробления руды, которая превращала породу в порошок, позволяя сверхмощному магниту извлекать ценную железную руду. Одетый в грязное старое пальто-пыльник, потрепанную шляпу и маску с пылевым фильтром, которую он время от времени поднимал, чтобы выплюнуть жевательный табак, Эдисон был убежден, что находится на пороге огромного успеха. Время от времени он отрывался от своих унылых девятнадцати тысяч акров, чтобы вернуться в Вест-Оранж для работы над другими изобретениями.

Там он и его помощники постоянно совершенствовали фонограф, чтобы сделать его по-настоящему коммерческим предприятием. Он также разрабатывал кинетоскоп, примитивный киноаппарат, который воспроизводил короткую сцену за пять центов. В 1893 году Эдисон написал, что он «очень сомневается, есть ли в этом какая-либо коммерческая функция, и опасается, что они даже не оправдают своих затрат». 14 апреля 1894 года он оказался совершенно неправ, когда на нижнем Бродвее открылся первый небольшой кинетоскопический салон с пятью машинами, где посетители вставляли никель, чтобы посмотреть девяностосекундный отрыв от призового боя. По мере распространения слухов о движущихся картинках посетители толпились на улице, становясь настолько неуправляемыми, что полиции приходилось контролировать очереди тех, кто ждал входа.

Эдисон быстро построил киностудию в Вест-Ориндж, ветхое сооружение под названием «Черная Мария», которое было обтянуто черной толиновой бумагой для управления освещением. В этом душном пространстве его люди принялись выпускать безумные короткометражные фильмы для внезапно бурно развивающегося рынка кинетоскопов. Постоянный поток светил – боксеров, танцоров, сильных мужчин, всех, у кого есть визуальное представление или глупая пародия, – совершили паломничество в Уэст-Ориндж на пароме и троллейбусе, чтобы быть записанными для последней сенсации Волшебника. И вот так случилось, что два самых любимых американца в Париже 1889 года – Буффало Билл и Томас Эдисон – снова ненадолго воссоединились в Нью-Джерси.

Гастрольная труппа Буффало Билла заканчивала пробежку в Эмброуз-парке, Бруклин, и он повел пятнадцать индейцев Дикого Запада в полной боевой раскраске в Вест-Оранж, чтобы воспроизвести знаменитые сцены из шоу на камеру. Несколько недель спустя настала очередь Энни Оукли. Эдисон была в восторге, увидев, как камера запечатлела, как ее оружие дымилось, а стеклянные шарики разбились во время ее меткой стрельбы. Коди и представить себе не мог в тот день в душной студии «Черная Мария», что кинофильмы будут постепенно заманивать зрителей на живые феерии, которые принесли ему столько денег.

К 1904 году Эдисон продавал 113 000 фонографов и семь миллионов цилиндрических пленок для записей. Кинобизнес также процветал. К 1909 году в 8000 кинотеатрах показывали «фильмы», обычно не более четырнадцати минут, о разбитых поездах, женщинах, спасенных от злодеев, и ужасных бедствиях и трагедиях. Эдисон радостно сообщил другу:

«Мои три компании: “Фонограф Уоркс”, “Нэшнл Фонограф Компани” и “Эдисон Мануфактуринг Компани” (производство киноаппаратов и фильмов) – зарабатывают большие деньги, что дает мне большой доход».

Если хорошая жизнь – лучшая месть, то Гюстав Эйфель в годы после скандала с Панамским каналом и его небольшого заключения, безусловно, мог бы успокоиться. Его парижским домом был великолепный особняк времен Второй империи, построенный герцогом Ангулемским, сыном Карла X, на улице Рабле, 1, напротив модного Жокейского клуба и недалеко от Елисейских полей. Он продолжал жить со своей любимой дочерью Клэр (которая оставалась полностью преданной своему дорогому папе), ее мужем Адольфом Саллесом и их детьми. У родословного особняка был строгий, но тщательно продуманный фасад, окружающий мощеный двор. Просторный вестибюль был роскошным, с деревянными панелями, высокими колоннами из полированного мрамора и двухэтажным овальным потолочным окном. Салон с высокими потолками и библиотека были одинаково богато украшены, с высокими позолоченными зеркалами над резными каминными полками, антикварной мебелью, хрустальными люстрами, восточными коврами и коллекцией гобеленов Эйфеля.

Наверху в своем кабинете Эйфеля часто можно было застать за его делами или написанием одной из научных работ, сидящим за «его монументальным дубовым столом, усеянным секретными ящиками, нагрудниками, такими как тонкая белая фарфоровая трубка с серебряной крышкой, обложка книги из тонкого красного бархата с его инициалами в серебре, дорогой янтарный мундштук для сигар с надписью “GE”, отмеченной золотом, несколько позолоченных статуэток Будды», отдавая дань уважения преходящему энтузиазму французской буржуазии на рубеже веков к китайскому шинуазри.

Эйфель начал иногда писать то, что в конечном итоге станет личными мемуарами (некоторые из них написаны от третьего лица) под названием «Биография промышленности и науки». В его огромную библиотеку входили произведения Вольтера, Гюго, Лабиша, Золя, братьев де Гонкур и де Мопассана.

Никогда не любивший бездельничать, Эйфель теперь имел время и средства, чтобы посвятить себя предмету, который давно его очаровывал: погоде.

«Во время моей инженерной карьеры ветер всегда был одной из моих забот из-за исключительных размеров моих конструкций», – напишет он в своих мемуарах.

«Это был враг, с которым мне приходилось постоянно бороться. Мои исследования по определению его силы привели меня постепенно к изучению других аспектов метеорологии и в конечном итоге к созданию полноценной метеорологической станции».

Когда Эйфелева башня открылась, станция Eiffel установила мониторинг температуры, влажности, скорости и направления ветра, дождя, тумана, снега и града. В последующие годы он построит (за свой счет) еще двадцать пять таких метеостанций по всей Франции и даже одну в Алжире. Прежде всего Эйфель изучал ветер, разрабатывая все более точные приборы для регистрации направления, силы и изменения температуры ветра. Начиная с 1903 года он «опубликовал за свой счет серию метеорологических атласов… первые синоптические карты, появившиеся во Франции, и основы современной метеорологии в этой стране».

Будучи давним исследователем динамики ветра, Эйфель, естественно, тяготел к его роли в авиации. Будучи всегда методичным инженером, он стремился выяснить, как лучше всего определить сопротивление воздуха и какие формы легче всего проходят через него. Во многие дни Эйфеля можно было увидеть одетым в котелок, с седой и белой бородой, у подножия Эйфелевой башни, наблюдающим и вычисляющим, как объекты различной формы падают вниз по проволочному аппарату, который висел в 115 метрах от его лаборатории. К 1905 году он сбросил с башни сотни предметов, подтвердив экспериментально «общепринятый физический закон, согласно которому сопротивление воздуха увеличивается по мере увеличения площади поверхности объекта, движущегося через него. Кроме того, тесты показали, что показатель коэффициента, используемый многими учеными для расчета сопротивления воздуха… был отклонен на целых 56 процентов».

Эйфелю долгое время принадлежал загородный дом, замок под Парижем в Севре, но вскоре после своего позора он, казалось, получал удовольствие от коллекционирования роскошной недвижимости в Бретани, Бордо, Веве на озере Леман и в Болье-сюр-Мер на Французской Ривьере. Возможно, он столкнулся с Джеймсом Гордоном Беннетом в Болье, потому что оба мужчины держали свои паровые яхты в тамошней гавани. В эти годы Эйфель стал дедушкой и наслаждался своей ролью отца семейства, собирая своих отпрысков на каникулы в своих различных поместьях и обучая своих маленьких внуков плаванию и фехтованию – занятиям, которыми он сам все еще наслаждался. Его день рождения, 15 декабря, всегда был командным выступлением, официальным торжественным мероприятием с участием известных классических певцов и музыкантов.

Чтобы увековечить свою башню и не допустить сноса, Эйфель использовал военный потенциал, ее огромная высота открывала несравненный вид. А в 1898 году он увидел возможное спасение башни в зарождающейся технологии радио и беспроводного телеграфа. Он пригласил пионера французского радио Эжена Дюкре поэкспериментировать с размещением передатчика на башне. Когда в следующем году Маркони оживил мир с помощью межканальных передач, Эйфель мгновенно распознал стратегический потенциал башни. Однако только в 1903 году ему удалось убедить французское военное командование назначить капитана. Гюстав Феррие из Французского инженерного корпуса разместился с телеграфным аппаратом на вершине башни, и то только потому, что Эйфель заплатил за это.

Тем временем парижские чиновники созвали комитет, чтобы дать рекомендации по сносу башни. В 1903 году, как раз когда капитан Феррие начал проводить свои дни в деревянной лачуге на вершине, «с единственной антенной, протянутой от башни к дереву на Марсовом поле… отправляя и получая на расстоянии 250 миль», комитет башни вступил в ожесточенные дебаты за и против. Он признал, что некоторые все еще считают башню бельмом на глазу («хотелось бы, чтобы она была красивее»), но также признал ее доказанную ценность для метеорологии, авиации и телеграфии. «Должно ли все это быть принесено в жертву суровой эстетической оценке, – спросил комитет, – и должно ли это колоссальное здание быть разрушено, возможно, с большими затратами, без компенсации для города?» Более того, комитет беспокоило мнение иностранцев: «Не думаете ли вы, что мир был бы удивлен, увидев, как мы уничтожаем в нашем городе то, что продолжает вызывать удивление у других?» И поэтому город Париж по-прежнему неоднозначно относился к своей противоречивой достопримечательности.

Весной 1906 года Гюстав Эйфель обрадовался, узнав, что его любимая башня получит отсрочку от города Парижа, который продлил его контракт до 1915 года. Однако городской комитет не выразил большого энтузиазма, заявив:

«Если бы Эйфелевой башни не существовало, никто, вероятно, не стал бы строить ее там или даже, возможно, где-либо еще; но она существует». Отношение было очень похоже на смиренное «раз оно есть, пусть остается» – по крайней мере, еще на пять лет.

Воодушевленный этой победой, Эйфель расширил свои исследования природы ветра и авиации. Стремясь к большему контролю и точности, он построил большую аэродинамическую трубу у подножия башни. Там он использовал генераторы башни для управления вентиляторной системой, которая создавала устойчивый мощный ветер со скоростью до сорока миль в час. Он провел тысячи экспериментов, которые помогли в перепроектировании крыльев и пропеллеров самолетов. Его книга «Сопротивление воздуха и авиации» принесла ему престижную золотую медаль Смитсоновского института в Лэнгли в 1913 году.

К тому времени Эйфель уже не беспокоился о будущем своей башни. В начале 1908 года военное министерство Франции, наконец, пришло к его точке зрения.

«Правительство приступило к установке сложного устройства для беспроводной телеграфии на Эйфелевой башне», – сообщила газета “Нью-Йорк таймс”, далее описывая достигнутые великолепные результаты… сообщения были отправлены сюда прямо из Марокко, на расстояние около 2000 километров… A прибор в Эйфелевой башне оказался бы наиболее полезным как часть национальной обороны во время войны».

В августе 1911 года Томас Эдисон вернулся в Париж впервые за двадцать два года. Он, Мина и их дети, Мадлен и Чарльз, занялись редким для Эдисона занятием: семейным отдыхом.

«Я только что закончил кое-что новое, – сказал он неизбежной толпе репортеров, – мои говорящие картинки закончены; их было сделано двести комплектов, и они замечательные».

Среди многих тем, которые обычно болтливый Эдисон не затрагивал, была Эйфелева башня и почему Америка еще не построила что-то более высокое и лучшее.

В одном шикарном парижском ресторане модная женщина спросила: «Кто этот маленький оборванец, окруженный толпой?» Когда ей сказали, что это был Ле Гран Эдисон, она ответила: «Его одежда выглядит так, как будто она стоила около пятидесяти франков, но у него достаточно ума, чтобы сделать его императором Франции». Эдисоны провели два напряженных месяца, путешествуя на автомобиле по Франции, Швейцарии и Германии, и великому изобретателю было что рассказать о своем опыте. Что касается Парижа, то он «производит на меня благоприятное впечатление как город прекрасных перспектив, но не как город огней. Нью-Йорк гораздо более впечатляющий ночью». Эдисон подсчитал, что за время своих путешествий он проехал почти две тысячи миль, и поэтому чувствовал себя достаточно компетентным, чтобы заявить: «Во Франции дороги самые прекрасные в мире. Дело в том, что Франция – это один большой парк. Фермы здесь великолепные, и люди получают с акра вдвое больше, чем у нас в Америке». Что еще более зловеще, когда его спросили, видел ли он какие-либо признаки войны, он подтвердил то, чего многие опасались, ответив: «Да, на каждом маленьком горном перевале был форт с проволочными заграждениями. Военные были видны повсюду, в городах, деревнях, сельской местности и так далее».

Эдисон никогда не вернется в Париж и проведет оставшиеся два десятилетия в Америке, прославленный как национальный герой, чей гений завещал миру свет ламп накаливания, прелести фонографа и, в меньшей степени, чудеса движущихся картин.

Шоу Коди обанкротилось в июле 1913 года. В дань его заслугам он получил финансовую поддержку для создания фильма «Войны с индейцами».

Хотя время от времени в Соединенных Штатах и за рубежом проводятся воскрешения и адаптации, можно с уверенностью сказать, что эпоха Дикого Запада умерла в 1917 году вместе с ее величайшим сторонником, Буффало Биллом Коди. Наиболее распространенным наследием шоу «Дикий Запад» было романтизированное повествование эпохи и завоеваний, основанное на реальных людях и событиях, которые они воссоздали и так успешно распространили по всему миру.

Даже после смерти судьба Буффало Билла определялась долгами. По сообщениям, он хотел быть похороненным на холмах близ Коди, штат Вайоминг, но когда появилась возможность бесплатного погребения на вершине Лукаут-Маунтин, в 12 киллометрах от Денвера, миссис Коди и Джонни Бейкер быстро согласились. В июне семья и друзья Коди вновь собрались в Денвере, чтобы отправиться в Лукаут-Маунтин, где Коди должен был быть похоронен в склепе, выдолбленном из цельного камня.

«За несколько часов до церемонии у могилы была непрерывная процессия автомобилей, поднимающихся по склону горы к вершине. Несколько тысяч человек, приехавших на троллейбусе в Голден у подножия горы, поднялись по крутым пешеходным тропам или потащились по автомобильной дороге в Уайлдкэт-Пойнт, где состоялось погребение… По окончании службы горнист протрубил».

Вид действительно был великолепным, и с вершины можно было увидеть равнины Колорадо, Небраски, Канзаса и Вайоминга. Но Таммен, верный себе, так и не выполнил своего обещания поставить памятник.

Как самый последний и тщательный биограф Коди, Луис С. Уоррен подводит итог своей карьере:

«В то время когда Америка представляла будущее современного мира в своих взрывающихся городах и своей промышленной мощи, Буффало Билл объединил дикие, примитивные районы американской глубинки, устроив настоящее шоу с настоящими индейцами. Он олицетворял слияние старого и нового, природы и культуры, прошлого и будущего. Он преодолел зияющие пропасти между мирами и, сделав это, поднялся на такие высоты славы, о которых не мог мечтать ни один американец».

Энни Оукли не присутствовала на последнем выступлении Буффало Билла, но она написала следующую благодарность:

«Уильям Коди был самым добрым, простым и преданным человеком, которого я когда-либо знала. Он был самым верным другом… Я путешествовала с ним семнадцать лет… Может показаться странным, что после достигнутого замечательного успеха он умер бедняком. Но это не вызывало удивления у тех, кто знал его и работал с ним… он, казалось, никогда не терял доверия к природе всех людей и до самого своего смертного часа был самой легкой добычей на земле для всякого рода подхалимов и торговцев золотым кирпичом».

Возможно, Коди был более среднестатистическим американцем, чем она думала, – порядочным человеком, чьи мечты о небесном пироге, оптимизм и доверчивость оставили его без гроша.

Энни Оукли и Фрэнк Батлер, обеспеченные в финансовом отношении со времен своей славы, теперь устроились на хорошую жизнь, работая на двух модных курортах – в отеле «Лейквью» в Лисбурге, штат Флорида, и в отеле «Каролина» в Пайнхерсте, штат Северная Каролина. «Энни нравилось вставать в четыре утра и спускаться в конюшню на охоту на лис», – пишет биограф Ширл Каспер тех лет. «На ней был твидовый пиджак, высокие ботинки и черная широкополая шляпа… Еженедельные охоты, по словам Энни, поддерживали ее “жизненную силу”. Она участвовала в гонках в жокей-клубе Пайнхерста, в собачьей выставке сеттера по имени Рой (и заняла первое место в классе пойнтеров) и, конечно же, отправилась за перепелкой». Она научила многих женщин-гостей стрелять, время от времени участвовала в соревнованиях по стрельбе и наслаждалась веселой атмосферой этих оживленных мест отдыха. Весной 1926 года они с Фрэнком отправились домой в Огайо к семье, где 3 ноября Оукли мирно скончался в возрасте шестидесяти шести лет в Гринвилле.

Когда в измученной войной Европе наконец наступило перемирие, восьмидесятилетний Гюстав Эйфель с удовлетворением наблюдал, как публика снова стекается к его знаменитой башне, которая была закрыта для военных целей до 1918 года. Теперь полмиллиона посетителей ежегодно поднимались на ее вершины, что более чем вдвое превышает довоенное число. Прежде всего великий инженер наслаждался тем фактом, что, несмотря на столько хвастовства, ни одному человеку или нации не удалось построить сооружение, которое было бы близко к вершине его любимой башни по высоте. Также больше нельзя было утверждать, что башня была непрактичной или бесполезной.

«Башня, – писал он в своих мемуарах, – является главной работой Эйфеля и предстает как символ силы и преодоленных трудностей. Сама конструкция башни была чудом точности, тем более важным, что ее высота намного превосходила высоту всех зданий, построенных до этого времени…Этот памятник, построенный на Марсовом поле по случаю Всемирной выставки 1889 года, был главной достопримечательностью этой ярмарки, как и на ярмарке 1900 года. Миллионы людей из всех стран посетили его, и репродукции всех видов разбросаны по всему миру».

Эйфель закончил эти мемуары в сентябре 1923 года и подарил отпечатанную копию каждому из своих пятерых взрослых детей. Три месяца спустя, через два дня после Рождества, он скончался от серии инсультов в возрасте девяноста одного года.

«Мне следовало бы завидовать башне, – однажды полусерьезно возразил он. – Она гораздо более знаменита, чем я. Люди, похоже, думают, что это моя единственная работа, в то время как я, в конце концов, занимался и другими вещами».

Гюстав Эйфель, как он и предсказывал, сейчас в значительной степени забыт, в то время как его труд с годами стало только более знаменитым. Вероятно, можно с уверенностью объявить Эйфелеву башню самым знаменитым и мгновенно узнаваемым сооружением в мире, а также вездесущим и бесспорным символом Парижа и французской культуры. Все это, несомненно, порадовало бы инженера Эйфеля – как и знание того, что прошло четыре десятилетия, прежде чем другое здание превзошло его 300-метровую башню. В 1929 году небоскреб Крайслер-билдинг в Нью-Йорке превзошел Эйфелеву башню на высоте 318 метров. Правление Крайслера оказалось недолгим, так как два года спустя Эмпайр-стейт-билдинг стал самым высоким зданием в мире – 380 метров.

Эйфель был в достаточной степени патриотом, чтобы прежде всего гордиться тем, насколько полно его башня стала символом Франции. Ничто лучше не иллюстрирует это, чем история последних дней Второй мировой войны в Париже.

Меганебоскребы давным-давно затмили статус Эйфелевой башни как самого высокого сооружения в мире. Тем не менее ни один другой искусственный артефакт никогда не мог соперничать с мощной смесью изящества башни, удивительной огромности и сложности. Гигантский каркас из кованого железа вызывает благоговейный трепет, раскрывая детали практического инженерного гения Эйфеля.

Эйфелева башня, с ее чистой воздушной игривостью и очарованием, буквально оживает, когда толпы людей карабкаются вверх и вниз по ее лестницам и лифтам, обедают, едят и флиртуют на своих платформах высоко в небе. И конечно же, когда посетители чувствуют эту дрожь беспокойства при взгляде далеко вниз на панораму Парижа. Башня по-прежнему служит возвышенной сценой для всевозможных трюков и безрассудных поступков, отправной точкой для велогонки Тур де Франс и конечной стартовой площадкой для галльской праздничной пиротехники. Эйфелева башня по-прежнему однозначно свидетельствует о человеческом увлечении наукой и техникой, а также о человеческом стремлении к удовольствиям и радости жизни. В 1889 году Жюль Симон, республиканский политик и философ, заявил: «Мы все граждане Эйфелевой башни», – и это мнение столь же верно сегодня, как и тогда.

Литература

1. Michel Carmona, Eiffel (Paris: Fayard, 2002)

2. Daniel Bermond, Gustave Eiffel (Paris: Perrin, 2002)

3. Gatot, The Magnificent Exposition Universelle of 1889

4. Gustave Eiffel, The Eiffel Tower, Annual Report of the Board of Regents of the Smithsonian Institution (Washington, D.C.: GPO, 1890)

5. Max de Nansouty, Centenaire de 1789, Le génie civil: Revue générale des industries françaises et étrangères 6, no. 7 (Dec. 13, 1884)

6. Letters from Buffalo Bill, Stella Foote, ed. (Billings, Mont.: Foote Publishing, 1954); A. A. Anderson, Experiences and Impressions (New York: Macmillan Co., 1933)

7. Charles L. Robertson, The International Herald Tribune (New York: Columbia University Press, 1987)

8. Richard O’Connor, The Scandalous Mr. Bennett (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1962)

9. Don Seitz, The James Gordon Bennetts (New York: Bobbs-Merrill Co., 1928)

10. The Paris Exhibition of 1889, Engineering, Dec. 16, 1887

11. Henry James, «Americans. The Nation, Oct. 3, 1878

12. Henri Loyrette, Gustave Eiffel (New York: Rizzoli, 1985)

13. Letter from Francis Upton to Thomas Edison, dated Aug. 1, 1888, Thomas A. Edison Papers Digital Edition, D8842AAK, Rutgers University.

14. Robert H. Sherard, Twenty Years in Paris (London: Hutchinson and Co., 1906)

15. Gustave Eiffel to Édouard Lockroy, Dec. 22, 1886, ARO 1981 1253 (5) Eiffel Archives, Musée d’Orsay, Paris.

16. New York Herald, European edition, 1889

17. The International Herald Tribune, 1889

18. Rastignac, Eiffel, L’Illustration, Nov. 13, 1886

19. The Eiffel Tower: A Tour de Force, Its Centennial Exhibition, Phillip Dennis Cate, ed. (New York: Grolier Club, 1989)

20. La Tour Eiffel, L’Illustration, Feb. 5, 1887

21. The Big Tower for Paris» New York Times, March 3, 1887

22. Gaston Tissandier, The Eiffel Tower (London: Sampson Low, Marston, Searle, and Rivington, 1889)

23. Rene Poirier, Fifteen Wonders of the World (New York: Random House, 1961)

24. William A. Eddy, The Highest Structure in the World, Atlantic Monthly, June 1889

25. Robert M. Vogel, Elevator Systems of the Eiffel Tower, 1889, United States National Museum Bulletin 228 (Washington, D.C.: Smithsonian, 1961)

26. O’Connor, The Scandalous Mr. Bennett.

27. Raymond Rudorff, Belle Époque: Paris in the Nineties (London: Hamish Hamilton, 1972)

28. Visit to the Eiffel Tower Work» L’Illustration, March 3, 1888

29. Harriss, The Tallest Tower.

30. Norma Evenson, Paris: City of Change, 1878–1978 (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1979).

31. Mark Twain, The Travels of Mark Twain (New York: Howard-McCann, 1961)

32. «M. Eiffel’s Big Tower» New York Times, May 18, 1888.

33. Poirier, Fifteen Wonders of the World.

34. «Boulanger’s New Contest» New York Times, Jan. 27, 1889.

35. «Jennie June Abroad» Godey’s Lady’s Book 117, no. 699 (Sept. 1888): 240.

36. Caroline Mathieu, Paris in the Age of Impressionism (New York: Harry Abrams, 2003).

37. «Next Year’s Big Show» New York Times, May 6, 1888.

38. «Work on the Eiffel Tower» New York Times, Sept. 8, 1888.

39. Bermond, Gustave Eiffel.

40. Eugène-Melchior de Vogüé, Remarques sur l’exposition du centenaire (Paris: Librairie Plon, 1889).

41. Tissandier, The Eiffel Tower

42. «Big Bait for Yankees» New York Times, Feb. 25, 1889.

43. «Next Year’s Big Show» p. 10.

44. Whistler on Art, Nigel Thorp, ed. (Manchester, U.K.: Fyfield Books, 1994)

45. Letter from J. M. Whistler to Robert de Montesquiou-Fezensac, dated May 24/25, 1888, Centre for Whistler Studies, Glasgow University Library, Online Archive, Glasgow University, http://www.whistler.arts.gla.ac.uk/correspondence.

46. Weintraub, Whistler.

47. Edgar Munhall, Whistler and Montesquiou: The Butterfly and the Bat (Paris: Flammarion, 1995).

48. Letters from Buffalo Bill.

49. Annie Oakley, The Autobiography of Annie Oakley (Greenville, Ohio: Darke County Historical Society, 2006).

50. Gauguin by Himself

51. Chris Stolwijk and Richard Thomson, Theo van Gogh (Zwolle: Waanders, 1999).

52. Martin Gayford, The Yellow House (Boston: Little, Brown, 2006).

53. O’Connor, The Scandalous Mr. Bennett.

54. Rudorff, Belle Époque.

55. Joseph I. C. Clarke, My Life and Memories (New York: Dodd, Mead and Co., 1925).

56. O’Connor, The Scandalous Mr. Bennett.

57. Rudorff, Belle Époque.

58. Laney, Paris Herald

59. Rudorff, Belle Époque

60. David McCullough, The Path Between the Seas (New York: Touchstone, 1977).

61. Hugues Le Roux, «The First Ascent of the Eiffel Tower» Current Literature 2, no. 5 (May 1889)

62. Vogel, «Elevator Systems of the Eiffel Tower» p. 24.

63. Jason Goodwin, Otis: Giving Rise to the Modern City (Chicago: Ivan R. Dee, 2001)

64. Vogel, «Elevator Systems of the Eiffel Tower»

65. Report of Chief Otis Engineer Thomas Brown, 1888, Otis Corporate Archives, Farmington, Conn.

66. Letter from W. E. Hale to Charles Otis, dated Feb. 16, 1888, Otis Corporate Archives, Farmington, Conn.

67. Letter from Charles Otis to Gustave Eiffel, dated Feb. 18, 1889, Otis Corporate Archives, Farmington, Conn.

68. O’Connor, The Scandalous Mr. Bennett

69. Letter from Charles Otis to Gustave Eiffel, dated Feb. 18, 1889, Otis Corporate Archives, Farmington, Conn.

70. Oakley, The Autobiography of Annie Oakley.

71. «Eiffel’s Tower of Babel»

72. «The Eiffel Tower» The Engineer, Jan. 11, 1889.

73. Bertrand Lemoine, La Tour de Monsieur Eiffel (Paris: Gallimard, 1989).

74. de Vogüé, Remarques sur l’Exposition du centenaire

75. «Fritz» The Eiffel Tower (London: F. C. Hagen and Co., 1889), Box 60/brochures/Eiffel Archives, Musée d’Orsay, Paris.

76. Tissandier, The Eiffel Tower

77. Richard Kaufman, Paris of To-day, excerpted in Cate, ed., The Eiffel Tower: A Tour de Force.

78. Max de Nansouty, «Gustave Eiffel» Revue illustrée 6, no. 62 (July 1, 1888): 6.

79. «The Eiffel Tower» Times (London), April 1, 1889.

80. «The Paris Exposition, III» New York Daily Tribune, June 23, 1889.

81. Weintraub, Whistler.

82. James M. Whistler, The Gentle Art of Making Enemies (New York: G. P. Putnam and Sons, 1904)

83. «Sur La Tour Eiffel» Le Figaro, April 1, 1889.

84. John Rewald, Post-Impressionism (New York: MOMA, 1978).

85. Gayford, The Yellow House.

86. The Complete Letters of Vincent van Gogh (Boston: New York Graphic Society, 1978)

87. Letter from Samuel Insull to Alfred O. Tate, dated Oct. 16, 1888, TAED (D8850AD01), Rutgers University.

88. Josephson, Edison.

89. Letter from Thomas Edison to George Gouraud, 1889, Rutgers University.

90. Letter from George Gouraud to Thomas Edison, dated March 26, 1889, TAED (D8946AAW), Rutgers University.

91. Cablegram from Thomas Edison to George Gouraud, dated April 8, 1889, TAED (LB029010), Rutgers University.

92. Letter from George Gouraud to Thomas Edison, dated April 12, 1889, TAED (LB029076), Rutgers University.

93. Cablegram from Thomas Edison to W. J. Hammer, dated April 19, 1889, TAED (LB029155), Rutgers University.

94. Edward Simmons, From Seven to Seventy (New York: Harper’s, 1922)

95. Rudorff, Belle Époque.

96. Americans in Paris (Oklahoma City: Oklahoma City Museum of Art, 2003)

97. «The Show That Paris Is» New York Times, May 26, 1889.

98. «The Completion of the Eiffel Tower» Times (London), April 2, 1889.

99. «Buffalo Bill in Paris» no date, Buffalo Bill’s Wild West Paris scrapbook, McCracken Research Library, Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyoming.

100. «Observations Abroad» Christian Advocate 64, no. 22 (May 30, 1889)

101. «Observations Abroad».

102. Gatot, «The Magnificent Exposition Universelle of 1889»

103. Edyth Kirkwood, «The Paris Exposition» Arthur’s Home Magazine 59 (Sept. 1889): 799.

104. «Observations Abroad».

105. John W. Stamper, «The Galerie des Machines of the 1889 Paris World’s Fair» Technolog y and Culture 30, no. 2 (April 1989): 347.

106. Letter from W. J. Hammer to Francis Upton, dated May 13, 1889, TAED (D8946AB0), Rutgers University.

107. «American Art in Paris» New York Times, June 16, 1889.

108. «Paris and the Great Fair» New York Times, Aug. 3, 1889.

109. Twain, Travels of Mark Twain.

110. Oakley, Autobiography of Annie Oakley.

111. L. G. Moses, Wild West Shows and the Images of American Indians, 1883–1933 (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1996).

112. Warren, Buffalo Bill’s America.

113. John F. Sears, «Bierstadt, Buffalo Bill, and the Wild West in Europe» paper from the Franklin and Eleanor Roosevelt Institute, files of Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyoming.

114. «Échos de la Tour» p. 1. Other information on painting mishap from Eiffel documents in ARO 1981 1271 1-27, Eiffel Archives, Musée d’Orsay, Paris.

115. «The Otis Lift in the Eiffel Tower» Times (London), May 30, 1889.

116. Daniele Fiorentino, «Those Red-Brick Faces: European Press Reactions to the Indians of Buffalo Bill’s Wild West Show», in Feest, ed., Indians and Europe.

117. Hugh Honour, The New Golden Land: European Images of America from the Discoveries to the Present Time (New York: Pantheon, 1975)

118. Untitled, Home Journal New York, July 12, 1889, Buffalo Bill Wild West Paris 1889 Scrapbook, McCracken Research Library, Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyoming.

119. «The Great French Show» New York Times, May 19, 1889.

120. «Cabby and the Paris Show» New York Times, June 16, 1889.

121. «The Buffalo Bill Rage in Paris» York Weekly Post, June 22, 1889.

122. Clipping from Écho de Paris, dated May 20, 1889, in Annie Oakley Paris 1889 Scrapbook, McCracken Research Library, Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyoming.

123. «Paris and Its Big Show» New York Times, May 25, 1889.

124. «Astonished Redskins»

125. Montezuma, «My NoteBook» The Art Amateur 21, no. 3 (Aug. 1889)

126. Annette Blaugrund, Paris 1889 (New York: Abrams, 1989).

127. «The Eiffel Tower» Times (London), June 3, 1889.

128. «American Types at the Paris Exposition» Harper’s Weekly, June 22, 1889.

129. Royal Cortissoz, The Life of Whitelaw Reid, vol. 2 (New York: Scribner’s, 1921).

130. «At the Mayor’s Office» New York Times, July 31, 1889.

131. Susan Hayes Ward, «With the Crowd at the Exposition» Christian Union 40, no. 3 (July 18, 1889)

132. Blaugrund, Paris 1889.

133. Letter from Alfred O. Tate to Samuel Insull, dated July 27, 1889, Thomas Edison Archives website, Rutgers University.

134. «Carnot Among the Cowboys»

135. «Annie Oakley» Écho de Paris, May 20, 1889, from Annie Oakley Scrapbook, McCracken Research Library, Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyoming.

136. «La vie en plein air» undated clipping from Annie Oakley Scrapbook, McCracken Research Library, Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyoming.

137. Oakley, The Autobiography of Annie Oakley.

138. John G. Neihardt, Black Elk Speaks: Being the Life Story of a Holy Man of the Oglala Sioux (Lincoln: University of Nebraska Press, 1993; orig. 1932)

139. «The American Colony in France» The Nation, April 18, 1878.

140. Oakley, The Autobiography of Annie Oakley.

141. «Personals» Chicago Tribune, Sept. 23, 1889.

142. Untitled clipping, Sunday Morning News, July 14, 1889, Buffalo Bill’s Wild West Paris 1889 Scrapbook, McCracken Research Library, Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyoming.

143. Cortissoz, The Life of Whitelaw Reid, vol. 2.

144. Ron Chernow, Alexander Hamilton (New York: Penguin, 2004).

145. Cortissoz, The Life of Whitelaw Reid, vol. 2.

146. «From the Top of a Coach» Harper’s Weekly, Nov. 15, 1890.

147. O’Connor, The Scandalous Mr. Bennett.

148. Christopher Corbett, Orphans Preferred (New York: Broadway Books, 2003).

149. Letter from Minister Reid to Secretary of State James G. Blaine, dated June 20, 1889, Despatches from U.S. Ministers to France, M34 Roll T105 RG 59, Records of the U.S. Department of State, National Archives, College Park, Md.

150. Rewald, Post-Impressionism.

151. «Climbing the Eiffel Tower» Chicago Tribune, June 5, 1889.

152. Bermond, Gustave Eiffel.

153. «Échos de la Tour»

154. Kaufman, Paris of To-day.

155. Bermond, Gustave Eiffel.

156. Ward, «With the Crowd at the Exposition» p

157. The Complete Letters of Vincent van Gogh

158. de Vogüé, Remarques sur l’exposition du centenaire

159. Blaugrund, Paris 1889.

160. Americans in Paris.

161. Rush C. Hawkins, Commissioner, «Report on the Fine Arts» U.S. Commissioner Reports on the Universal Exposition of 1889 (Washington, D.C.: GPO, 1890).

162. «At the Secrétan Sale» New York Times, July 14, 1889.

163. «The Angelus» Washington Post, July 5, 1889.

164. «At the Secrétan Sale»

165. Hawkins, «Report on the Fine Arts»

166. The Complete Letters of Vincent van Gogh.

167. Guy de Maupassant, La vie errante (Paris: Louis, Conair, 1939).

168. Harriss, The Tallest Tower

169. Édmond and Jules de Goncourt, Journal: Mémoires de la vie littéraire, vol. 16 (Monaco: Fasquelle et Flammarion, 1956).

170. Kirkwood, «The Paris Exposition».

171. Gerald Carson, The Dentist and the Empress (Boston: Houghton-Mifflin, 1983).

172. «1,000 Feet Above Paris»

173. Letters from Buffalo Bill

174. Carson, The Dentist and the Empress.

175. Blaugrund, Paris 1889.

176. Letter from Whitelaw Reid to Secretary James Blaine, dated June 28, 1889, Despatches from U.S. Ministers to France, M34, Roll T105 RG 59, U.S. State Department, National Archives, College Park, Md.

177. «Gossip from Gay Paris» Chicago Tribune, July 28, 1889.

178. Kasper, Annie Oakley.

179. Courtney Ryley Cooper, Annie Oakley (New York: Duffield and Co., 1927)

180. Kasper, Annie Oakley.

181. Oakley, Autobiography of Annie Oakley

182. Laney, Paris Herald.

183. Seitz, The James Gordon Bennetts.

184. Stephen Fiske, Off-hand Portraits of Prominent New Yorkers (New York: Arno, 1975; reprint 1884).

185. «Les Buffalo Bill» Le Figaro de la Tour, Aug. 9, 1889.

186. Kirkwood, «The Paris Exposition».

187. Henri Rousseau, Une visite à l’Exposition, 1889 (Geneva: P. Cailler, 1947).

188. Rudorff, Belle Époque.

189. Édmond and Jules de Goncourt, Journal, vol. 16.

190. Bermond, Gustave Eiffel.

191. «Edison Is Enjoying Himself» Chicago Tribune, Sept. 13, 1889.

192. Neil Baldwin, Edison (New York: Hyperion, 1995).

193. Sherard, Twenty Years in Paris.

194. Josephson, Edison.

195. Dyer and Martin, Edison, vol. II.

196. Anderson, Experiences and Impressions.

197. «An Interesting Talk with Inventor Edison in Paris» Chicago Tribune, Sept. 9, 1889.

198. Sherard, Twenty Years in Paris.

199. «Troubles of a Millionaire» Chicago Tribune, July 2, 1888.

200. O’Connor, T he Scandalous Mr. Bennett

201. «Troubles of a Millionaire»

202. Tate, Edison’s Open Door

203. Kasper, Annie Oakley.

204. The Complete Letters of Vincent van Gogh, vol. 3 (Boston: New York Graphic Society, 1978).

205. Ozanne and de Jode, T heo: The Other van Gogh.

206. Dyer and Martin, Edison: His Life and Inventions.

207. «Scientific Use of Eiffel’s Tower» New York Times, July 6, 1889.

208. Dyer and Martin, Edison: His Life and Inventions

209. Josephson, Edison.

210. Sherard, Twenty Years in Paris.

211. «An Interesting Talk with Inventor Edison in Paris»

212. «Échos de la Tour» p. 1.

213. «Blondin’s Daring Proposition» Washington Post, Aug. 11, 1889.

214. «Eiffel’s Toast to Edison» ARO 1981 IIII a&b, Eiffel Archive, Musée d’Orsay, Paris.

215. «Not Spoiled by Honors» New York World, Oct. 10, 1889.

216. Sherard, Twenty Years in Paris.

217. Anderson, Experiences and Impressions

218. «Reminiscences» in William J. Hammer Collection, National Museum of American History Archives Center, Smithsonian Institution, Washington, D.C.; also online at TAED (X098A001).

219. Pattie Miller Stocking, «The Big Show in Paris» Washington Post, Oct. 6, 1889.

220. «French Talk of the Time» New York Times, Oct. 1, 1889.

221. H. Barbara Weinberg, Paris 1889: American Artists at the Universal Exposition (New York: Abrams, 1989).

222. The Complete Letters of Vincent van Gogh.

223. Letter from Whitelaw Reid to Secretary of State James Blaine, dated Oct. 19, 1889, Despatches from U.S. Ministers to France, M34, Roll T105 RG 59, U.S. State Department, National Archives, College Park, Md.

224. Oakley, The Autobiography of Annie Oakley.

225. «Notes from Paris» Annie Oakley Paris Scrapbook, McCracken Research Library, Buffalo Bill Historical Center, Cody, Wyo.

226. Rastignac, «Courrier de Paris».

227. «The Exhibition» American Register, Oct. 5, 1889.

228. Édmond and Jules de Goncourt, Journal: Mémoires de la vie littéraire, vol. 16.

229. Rastignac, «Courrier de Paris».

230. «Paris Local» American Register, Oct. 26, 1889.

231. The Letters of Henry James, Percy Lubbock, ed. (New York: Charles Scribner’s Sons, 1920)

232. Eugène-Melchior de Vögué, «Impressions Made by the Paris Exposition» The Chautauquan 10, no. 1 (Oct. 1889):

233. Chicago Tribune, Oct. 24, 1889.

234. «Tower to the Clouds» Chicago Tribune, Oct. 26, 1889.

235. Eiffel’s Livre d’Or Scrapbook, Eiffel Archives, Musée d’Orsay, Paris.

236. Young, His Life and Times.

237. Editorial, American Register, Nov. 30, 1889.

238. Seitz, The James Gordon Bennetts.

239. «Bennett a Figure in Many Anecdotes» New York Times, May 15, 1918.

240. O’Connor, The Scandalous Mr. Bennett.

241. Seitz, T he James Gordon Bennetts.

242. Letters from Buffalo Bill.

243. Walsh, The Making of Buffalo Bill.

244. «Cody Now Rests on Lookout Mountain» Washington Post, June 4, 1917.

245. Warren, Buffalo Bill’s America, p. x.

246. Oakley, The Autobiography of Annie Oakley

247. Gustave Eiffel, Biographie industrielle et scientifique de Gustave Eiffel, Eiffel Archive, Musée d’Orsay, Paris.

248. Harriss, The Tallest Tower

249. Braibant, Histoire de la Tour Eiffel

Примечания

1

Взятие Бастилии – один из центральных эпизодов Великой французской революции, штурм крепости-тюрьмы Бастилия 14 июля 1789 года.

2

«Фигаро» – старейшая ежедневная французская газета, основанная в 1826 году. Название получила в честь Фигаро – героя пьес Бомарше. Из его же пьесы «Безумный день, или Женитьба Фигаро» взят девиз газеты, напечатанный прямо под её названием: «Где нет свободы критики, там никакая похвала не может быть приятна»

3

«Глуар» – первая в мире серия французских батарейных броненосцев. Построены в 1858–1861 годах. Состояла из трех броненосцев: La Gloire, Invincible и Normandie.

4

Избирательная реформа 1832 года (англ. Reform Act 1832) – парламентский акт, которым были внесены изменения в избирательную систему Великобритании. Полное название – «Закон о внесении поправок в представительство в Англии и Уэльсе».

5

Демонстрацию устройства проводил разработчик первой в мире телефонной станции, сотрудник Эдисона венгерский инженер Тивадар Пушкаш. Когда из коробки фонографа прозвучал голос, гости подумали, что их обманывает чревовещатель. Многим приглашенным воспроизведение звука показалось волшебством, поэтому Эдисона окрестили «волшебником из Менло-Парка».

6

Обрушение моста Тей. Вечером 28 декабря 1879 года в 19.15, предположительно из-за двух-трех водяных смерчей, произошло обрушение центральных пролетов моста. Проходивший по нему в тот момент поезд, на котором ехали 75 человек, оказался в ледяной воде реки Тей. Все пассажиры погибли, включая зятя самого Томаса Бауча. Катастрофа вызвала широчайший резонанс во всей стране и в сообществе инженеров Викторианской эпохи.

7

Фланер – городской тип, впервые отмеченный в Париже середины XIX века. Фланирование означало гуляние по бульварам с целью развлечения и получения удовольствия от наблюдения городской жизни. Во французских текстах появление слова фланер датируется XVI–XVII веками.

8

Омнибус – многоместная повозка на конной тяге, вид городского общественного транспорта, характерный для второй половины XIX века. Многоместная повозка на конной тяге. Омнибус практически является предшественником автобуса.

9

«Нью Йорк геральд» (New York Herald) – крупнотиражная газета со штаб-квартирой в Нью-Йорке, существовавшая с 1835 по 1924 год.

10

Джеймс Гордон Беннетт (младший) – американский яхтсмен и игрок в поло, издатель газеты Нью-Йорк геральд, основанной его отцом, Джеймсом Гордоном Беннеттом. Часто упоминается как Гордон Беннетт, чтобы отличать от отца.

11

Дворец инвалидов в Париже – архитектурный памятник, строительство которого было начато по приказу Людовика XIV от 24 февраля 1670 года как дом призрения заслуженных армейских ветеранов. Это был один из первых инвалидных домов в Европе.

12

Роберт Шарль Анри Ле Ру (1860–1925), известный под псевдонимом Юго Ле Ру, француз, писатель и журналист, писавший в основном о французских колониях и путешествиях.

13

bibelot – изящная вещица, безделушка.

14

Осанна – торжественное молитвенное восклицание, изначально являвшееся хвалебным возгласом.

15

Французский генерал, политический деятель и вождь реваншистско-антиреспубликанского движения, известного как буланжизм.

16

Канский камень (фр.: Pierre de Caen) светло-кремово-желтого цвета Юрский известняк, добытый на северо-западе Франции недалеко от города Кан

17

Кавалькада – это шествие или парад на лошадях.

18

Легендарное кабаре Фоли Бержер (Folies Bergère), находится в самом центре Парижа неподалеку от Монмартра. Здание кабаре, построенное архитектором Плюмре по образцу театра Альгамбра в Лондоне, легко узнаваемо благодаря большому панно с танцовщицей на фасаде.

19

le tout Paris – французское выражение, относящееся к модной и богатой элите города, которая часто посещает модные события и места и устанавливает тенденции в культуре высшего класса.

20

Карно, Сади (Carnot, Sadi) (1837–1894) – французский президент Третьей республики. Старший сын Ипполита Карно. Родился 11 августа 1837 г. в Лиможе, учился в Военной академии и в Школе гражданских инженеров. Начал карьеру инженера в Аннеси. В 1870 г. был назначен специальным уполномоченным по защите Гавра. В 1871–1876 гг. представитель партии республиканцев в Национальном собрании. В 1880 г. – государственный секретарь, в 1881 г. – министр общественных работ, затем вплоть до 1886 г. – министр финансов.

21

Социальная группа мексиканских пастухов, близкая по духу ковбоям США.

22

Джордж Кэтлин – американский путешественник, этнограф и живописец, специализировавшийся на портретах индейцев.

23

Лилли Лэнгтри, урожденная Эмили Шарлотта Ле Бретон – британская актриса и «светская львица». Лэнгтри быстро получила известность в мае 1877 года, когда она была приглашена на «домашний ужин» у леди Себрайт, который посетили некоторые известные художники тех дней.

24

Сара Бернар – французская актриса, которую в начале XX века называли «самой знаменитой актрисой за всю историю». Успеха она добилась на сценах Европы в 1870-х годах, а затем с триумфом гастролировала и в Америке.

25

Ги де Мопассан – крупнейший французский новеллист, поэт, мастер рассказа с неожиданной концовкой. За девять лет опубликовал не менее двадцати сборников короткой прозы, во многом близкой натурализму.

26

Эдмон де Гонкур – французский писатель, прославившийся вместе со своим братом Жюлем де Гонкуром как романист, историк, художественный критик и мемуарист.

27

Эмиль Золя – французский писатель, публицист и политический деятель. Один из самых значительных представителей реализма второй половины XIX века – вождь и теоретик так называемого натуралистического движения в литературе.

28

Третичный сифилис – период сифилиса, который развивается у больных, вообще не проходивших лечение или недостаточно пролеченных. Третичный сифилис проявляется образованием специфических инфильтратов в коже (гранулем), слизистых оболочках, внутренних органах, костях. Возбудитель сифилиса – бледная трепонема.

29

Французский дипломат и предприниматель виконт Фердинанд Мари де Лессепс родился 19 ноября 1805 года в Версале. В 20-летнем возрасте он начал дипломатическую карьеру. Во время своего пребывания в Египте Лессепс увлекся идеей создания искусственного канала на Суэцком перешейке.

30

Дарий I – персидский царь из династии Ахеменидов, правивший в 522–486 годах до н. э. Один из великих полководцев и завоевателей древности.

31

Кавалькада экипажа – группа всадников в процессии. Пасхальная кавалькада – конная процессия в Саксонии и Бранденбурге.

32

Ad libitum – фраза, в переводе с латинского означающая «по желанию», «по собственному усмотрению».

33

Женщина легкого поведения, живущая на содержании своего поклонника.

34

Верхом на бронке, либо бронк без седла, либо седло бронк; rodeo – событие, в котором участник родео едет на рывке (иногда его называют бронком или бронко).

35

Дом Уорта (House of Worth) – французский дом высокой моды, который специализируется на от-кутюр, прет-а-порте и парфюмерии. Исторический дом был основан в 1858 году.

36

Рассел Бенджамин Харрисон (12 августа 1854 – 13 декабря 1936), также известный как Рассел Лорд Харрисон, был бизнесменом, юристом, дипломатом и политиком. Харрисон был сыном США. Родители – Бенджамин Харрисон и Кэролайн Харрисон, правнук президента США Уильяма Генри Харрисона.

37

Мастерица дамских шляп, а также устар. портниха.

38

Bateaux Mouches – это открытые экскурсионные катера, которые предоставляют посетителям Париж с видом на город вдоль реки Сены. Они также работают на парижских каналах, таких как канал Сен-Мартен, который частично подземный.

39

Ливрея (фр. livrée – отправленная, порученная) – в буржуазных домах и при дворах форменная одежда особого покроя и определенного цвета для лакеев.

40

Сиу – индейский народ группы сиу на севере США и юге Канады. Численность в США 113,7 тысячи человек, в Канаде 3 тысячи человек. Говорят на языке сиу, среди молодежи преобладает английский язык. Почти все дакота Канады и свыше 70 % дакота США – христиане, сохраняются традиционные верования.

41

Эндрю Карнеги – американский предприниматель, крупный сталепромышленник, мультимиллионер и филантроп. Карнеги родился в Данфермлине, Шотландия, а впоследствии перебрался в Соединенные Штаты вместе с родителями. Его первой работой в США стала работа «смотрителем бобин» на ткацкой фабрике.

42

Титул мелких феодальных правителей, а также должностных лиц в странах Ближнего и Среднего Востока.

43

Жорж Пети был французским арт-дилером, ключевой фигурой в парижском мире искусства и важным промоутером и культиватор художников-импрессионистов.

44

Потаж – категория супов, рагу, стью или каш, в которых мясо, овощи, крупа, фрукты или комбинацию этих ингредиентов кипятят вместе с водой, бульоном или другими жидкостями. Современная французская кухня содержит блюда c названием потаж: potage Parmentier, potage Crécy и др.

45

Буше – так называют мясное блюдо французской кухни и пирожное, состоящее из двух бисквитных лепешек.

46

Помероль (Помроль), фр. Pomerol – статусный апелласьон красных вин Бордо (юго-запад Франции).

47

Арманьяк – крепкий спиртной напиток, производимый посредством дистилляции белого виноградного вина в провинции Гасконь.

48

Мария-Антуанетта – королева Франции и Наварры, младшая дочь императора Франца I и Марии-Терезии. Супруга короля Франции Людовика XVI с 1770 года. После начала Французской революции была объявлена вдохновительницей контрреволюционных заговоров и интервенции. Осуждена Конвентом и казнена на гильотине.

49

Барнсторф – коммуна в Германии, в земле Нижняя Саксония. Входит в состав района Дипхольц.

50

Ringling Bros. and Barnum & Bailey Circus – американский цирк, первоначально основанный Финеасом Барнумом под названием англ. The Greatest Show on Earth. К началу 1882 года в труппе цирка Барнума и Бейли было занято 370 артистов.

Content

Александр Немиров
Эйфелева Башня. Гюстав Эйфель и Томас Эдисон на всемирной выставке в Париже

Выставка, которая поразит мир

Гюстав Эйфель

Начало строительства

Первый лифт в своем роде

Торжественное окончание строительства

Дикий Запад Буффало Билла

Начало выставки

Его величество на башне

Томас Эдисон в Париже

Послесловие

Литература

Примечания