Ирина Дегтярёва

Локация «Берег»

«Есть у нас паутинка шотландского старого пледа, —

Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.

Выпьем, дружок, за наше ячменное горе, —

Выпьем до дна!»

О. Мандельштам

Пролог

2001 год

Жора Топильский многое бы сейчас отдал, чтобы его увидели бывшие сокурсники по МГИМО, ведь он едет по Лондону за рулем ситроена, рядом сидит и улыбается молодая жена Сашка в шелковом лиловом платьице, ее пушистые русые волосы треплет ветерок, проникающий через приоткрытый люк в потолке машины. И не столь важно, что ситроен здорово потрепан долгой автожизнью (да и тот Жора получил потому, что папа работает в МИДе), не существенно, что должность Топильского в посольстве самая младшая — атташе. Главное — он в Соединенном Королевстве, он — обладатель заветного дипломатического паспорта, и началась настоящая взрослая и независимая жизнь…

Новоиспеченному атташе мерещилась карьера, как у графа Александра Бенкендорфа, который четырнадцать лет возглавлял российскую миссию в Лондоне в начале XX века. Георгий воображал себя во фраке на приеме у королевы или на худой конец у премьер-министра Великобритании, но каждый раз со снисходительной улыбкой отмахивался от вожделенных мечтаний, понимая, что всему свое время и успех, и слава неизбежно накроют его с головой рано или поздно.

Топильский не догадывался — слава уже на пороге, но совсем другого рода. Он не подозревал, что в ближайшие дни попадет в сводки СВР и ФСБ одновременно…

А пока они с женой наслаждались своим новым статусом, исследовали Лондон, с юношеским пылом бегали на экскурсии по субботам, катались на прогулочном катере по Темзе, а по воскресеньям традиционно ездили в большой торговый комплекс. Покупали продукты и сидели в кафе, болтая обо всем сразу и ни о чем, держались за ручки. Иногда Георгий тратился на букетик для Сашки, который покупал в небольшом магазинчике «Petals on Portland[1]», расположенном во дворе торгового центра.

Если бы Топильские не были так поглощены друг другом, они бы, наверное, заметили худощавого сутулого мужчину с седыми, длинноватыми и неопрятными волосами, со смуглым лицом не европейца, в темно-синей ветровке, потертой на локтях и в старых блеклых джинсах. Он оказывался в этом торговом комплексе уже не первый раз в то же самое время, что и семья молодого дипломата. Садился за соседний столик в кафе, наблюдал за ними из-за мятой «The Daily Mirror»; прячась за машинами на подземной парковке, провожал взглядом их уезжающий «ситроен» с дипломатическими номерами.

Он не походил на грабителя, присматривающего очередную жертву, и уж тем более на представителя наружного наблюдения MI5[2]. Может, докер, может, моряк… Мужчина выглядел довольно заурядно. И все бы ничего, но такой человек органичнее смотрелся бы в портовом пабе с пинтой пива, чем в современном торговом комплексе, с блестящими белыми полами из искусственного мрамора, с толпой представителей лондонского среднего класса. Сюда приезжали с семьями делать покупки на неделю и заодно отдохнуть, развлечься, побыть с детьми. А вот такие одиночки, как он, не снующие со списком покупок по супермаркету на первом этаже или по бутикам, располагающимся на втором и третьем, вызывали недоумение и повышенный интерес службы безопасности торгового комплекса.

Это странное наблюдение за Топильскими продолжалось на протяжении двух недель. За ними не следили в городе, только в торговом комплексе и только этот сутулый седой человек, похожий на старого морского волка.

Наступившее очередное воскресенье принесло солнечную погоду и предвкушение уже привычной поездки и приятные семейные хлопоты. Сашка приглядела в торговом центре симпатичные шторки в спальню и канючила уже целую неделю, уговаривая их купить. Георгий жался, памятуя о весьма скромной зарплате атташе, но победил хозяйственный инстинкт жены, которая стремилась свить не только удобное, но и красивое гнездышко. Она так расписывала преимущества английской ткани с рисунком из классических розочек, что Топильский глубоко осознал — такой узор на шторах действительно крайне необходим для их маленькой служебной квартиры.

Наконец, добравшись до торгового комплекса и сделав покупки, они спустились в подземный гараж. Сашка сияла, прижимая к груди бумажный сверток с желанными шторами. Георгий нес пакеты с продуктами, прикидывая, под каким благовидным предлогом попросить денег у отца, чтобы дотянуть до зарплаты. Отец работал в Москве в МИДе, и не отличался сентиментальностью — разжалобить его не всегда удавалось.

Пока Жора сгружал пакеты в багажник ситроена, Саша решила уложить сверток на заднее сиденье.

— Ой, Жорка, что это? — окликнула она мужа.

— Ну чего там? — недовольно отозвался он, стукнувшись головой о дверцу багажника.

— Тут какой-то конверт. Наверное, в люк бросили. Ты его не закрыл, растяпа! Наверное, реклама…

— Не трогай! — буквально налетел на нее Георгий. Его обычно невозмутимая, чуть надменная смазливая физиономия (над этим выражением лица он долго работал перед зеркалом еще в институте, готовясь всесторонне к дипломатической карьере) выглядела сейчас испуганной, словно он увидел в руках жены змею. — Положи на место.

— Что это? — требовательно спросила Саша, но письмо бросила на сиденье. — Может, от любовницы?

— Не пори чепухи! Подбросили! Наверное, провокация. Надо срочно позвонить в посольство.

Саша отбежала на несколько метров от машины, прижимая к груди, как щит, сверток со шторами. Георгий дрожащими руками набрал на мобильном номер телефона дежурного и сообщил о подброшенном в машину конверте. Его соединили с офицером безопасности посольства — Максимом Тепловым и тот недовольным голосом попросил атташе приехать в посольство.

Теплов, невысокий, с короткими светлыми волосами, смешливый, отчего на его лице морщин скопилось больше, чем могло бы быть по возрасту, но с серьезными недоверчивыми карими глазами, наивно считал воскресенье своим законным выходным. О новоприбывшем молодом дипломате Топильском офицер безопасности был невысокого мнения. Знал, что Георгий — мальчик-мажор, и папа ему «сделает» карьеру. Таких сынков Макс не выносил. Застряв в пробке по дороге в посольство, он тихо ругался на безалаберных юнцов, которых берут в дипломаты и которые вместо того, чтобы без паники привезти письмо в посольство, начинают трезвонить куда попало, не понимая, что телефоны тут слушают, особенно телефон офицера безопасности.

Действительно, разговор был перехвачен SAS ШКПС[3], но об этом Теплов узнал гораздо позже…

С другого конца Лондона Максим добирался очень долго, больше полутора часов. Зашел в вестибюль мрачный, взмыленный. Прошел сразу к дежурному и забрал письмо, покосившись на уборщицу, вившуюся около открытой двери рядом с помещением дежурного.

Теплова дожидался атташе Топильский. Довольно быстро Максиму стало ясно, что Георгий понятия не имеет, кто подкинул письмо. Никого рядом с машиной не видел. Ничего подозрительного не заметил, да и вряд ли смог бы, если работали спецы. Кроме того, Топильский здорово напуган случившимся.

«Боится провокации, значит, держится за работу, — с удивлением отметил про себя Теплов. — Не рассчитывает на поддержку папаши?»

— А что если посмотреть записи с камер видеонаблюдения? — решил проявить находчивость Георгий.

— Кто ж нам их даст? — вздохнул Теплов.

Максим уединился в своем кабинете. Склонившись над конвертом, прочел надпись, сделанную корявым почерком: «To the Russian Embassy[4]». Обнаружил на конверте тусклый, но читаемый штамп принадлежности отелю St. Simeon (38 Harrington Gardens, South Kensington). Теплов смутно помнил, что это где-то километрах в четырех от центра города, неподалеку от Кенсингтонского парка. Взяв письмо, Макс прикинул его вес. Но конверт выглядел и весил так как и должен.

Со всеми предосторожностями Теплов вскрыл конверт и обнаружил в нем небольшую записку странного содержания. Вообще, письма в посольства разных государств подбрасывались — это не было чем-то неординарным. Через руки Теплова подобные послания проходили уже неоднократно, но нынешнее озадачило офицера безопасности.

Он сидел за столом в своем кабинете и перечитывал текст раз за разом, собрав лесенкой морщины на лбу.

«Ну и что с этим делать? — подумал Максим. — Если только доложить о письме, то придется разбираться самому. Инициатива, как известно, наказуема. Лучше приложить его к докладной записке, пускай в Центре мозгуют, анализируют… Тогда все равно, скорее всего, заставят заниматься, но я успею отпуск отгулять».

Мечтательно взглянув на календарь, он вздохнул.

У Теплова хватало проблем и без этих подметных писем — за ним так плотно ходили и ездили местные контрразведчики, что по указанию Центра он старался совершать как можно меньше телодвижений, чтобы умерить пыл местных ребят и усыпить их бдительность. Но пока они с завидным упорством преследовали его по пятам.

Мысль о том, что письмо подброшено сотрудниками MI5, не покидала Максима. Но зачем? Хотели чтобы он задергался? Спровоцировать и подставить? Может, поэтому такое плотное наблюдение? Жаждут крови? Тогда тем более лучше оставить письмо на усмотрение Центра.

И все-таки, учитывая содержание письма, Теплов решил предпринять некоторые шаги для очистки совести, разумеется предварительно позвонив в Центр по закрытой связи и получив разрешение действовать по своему усмотрению.

На следующий день Максим вышел на встречу с автором анонимного послания… В письме были оговорены дата, время, место и условия встречи.

Дворик за Биг Беном кишел туристами, но к Теплову никто не подошел. Ни в 14.15, ни в половине третьего, ни в три часа. Он прохаживался под деревом, спрятавшись от солнца. Башня тоже давала большую тень, доходившую до улицы Парламента. Но Максим должен был стоять около этого дерева, как было сказано в письме, ожидая человека в шарфе цветов ирландского флага.

Теплов матерился себе под нос. Утром ему пришлось прокатиться в багажнике одной из дипломатических машин, чтобы уйти от слежки и по всему выходило — напрасно.

— Ну что же, — пробормотал он. — Так тому и быть.

Уже вечером Теплов отправил анонимное письмо дипломатической почтой в Москву, приложив сопроводительную докладную записку.

В Москве в СВР записка офицера безопасности и подброшенное посольскому работнику письмо легли на стол начальника отдела Управления внешней контрразведки полковника Мальцева. Слишком долго оценивать перспективность разработки по этому материалу полковник не стал и передал письмо и хлопоты, связанные с ним, в английский отдел ФСБ, что не слишком обрадовало Сергея Романовича Сорокина, возглавляющего этот отдел контрразведки.

Глава первая

Старший инспектор английского отдела контрразведки ФСБ Олег Константинович Ермилов поливал кактус в своем кабинете. Делал он это сосредоточенно и с грустным выражением лица. Его ожидания в связи с переводом в ФСБ из Генпрокуратуры пока не слишком оправдывались.

Он ощущал себя студентом-практикантом, а не следователем по особо важным делам, хоть и бывшим. Не мальчишка же он, в конце концов, чтобы новый шеф Сорокин (с которым они кстати в одном звании) поручал ему заниматься бесконечной писаниной отчетов, аналитических обзоров, работой далекой от оперативной деятельности, о которой Ермилов давно мечтал.

Олег уже подумывал, не ошибочным ли был его романтический порыв перевестись в ФСБ. Все надо делать своевременно. Если бы сразу, окончив школу КГБ, пришел работать в Контору — это одно. Может, сейчас занимал бы должность самого Сорокина. А теперь, когда уже возраст под сорок, начинать с должности старшего инспектора…

Однако Ермилов отличался настойчивостью и даже уважал себя за это качество, хотя частенько оно становилось поперек горла, но и тогда он не отступал.

«Терпение и труд все перетрут», — убеждал он себя, поглядывая на четки, висевшие на гвоздике рядом с письменным столом. Их он привез в прошлом году из командировки на Кипр. Именно после той памятной поездки Олег начал раскручивать дело, которое оказалось не столько экономическим, как предполагалось, сколько шпионским. Главный фигурант по делу — Дедов покончил с собой, и Ермилов не смог довести начатое до конца, зато в ходе расследования познакомился с полковником ФСБ Сорокиным. И вот Олег здесь — сидит в своем маленьком кабинете на Лубянке и поливает кактус, который перекочевал в Контору вместе с хозяином из Генеральной прокуратуры.

Раздался звонок по внутреннему телефону.

— Олег, зайди ко мне, — прозвучал в трубке озадаченный голос шефа.

Ермилов застал Сорокина сидящим за письменным столом. Сергей Романович, сдвинув очки на кончик носа, вчитывался в содержание странного листка в клеточку. Он поглаживал свою седую аккуратную бородку и шевелил черными бровями.

Олег от такого выражения лица шефа почувствовал себя неуверенно и возникшее было желание высказать Сорокину свои претензии по поводу нерационального использования способностей нового подчиненного растворилось в пространстве довольно большого и чуть унылого кабинета. Сорокин не захламлял рабочее место ничем лишним. Человек он собранный, организованный — не случайно занимает такой пост, возглавляет английский отдел.

— Присаживайся, Олег Константинович, — Сорокин кивнул на стул около стола для совещаний, длинного и блестящего, на котором стоял пустой, чуть пыльный, стакан. — Зная твою настойчивость и аналитические способности, решил поручить тебе вот это. Ознакомься. — Он подтолкнул по полированной поверхности столешницы тот самый листок в клетку, который перед этим изучал со скептическим выражением лица. — Ты ведь знаешь английский.

Ермилов кивнул. В детстве он окончил спецшколу с углубленным изучением английского языка.

«Дорогие друзья! Я обладаю информацией о том, где хранятся секретные материалы по проекту «Берег», осуществленному в ЮАР. Они были переданы мне вашим парнем (your guy) Германом Кройсом в 1992 году. Кройс предупреждал меня, что обладатель этой информации подвергается смертельной опасности, поэтому я долго не мог решиться. Не знаю, могу ли кому-то из вас доверять, однако я обещал Кройсу. Напротив Площади парламента (Parliament Square) в дворике за Биг Беном завтра в 14.15. Под большим деревом справа от центральных ворот. На мне будет шарф цветов ирландского флага. Если увижу за вами слежку — встреча не состоится».

Олег поднял светло-серые глаза на Сорокина с недоумением:

— Откуда это? Какое отношение ЮАР имеет к нашему отделу?

— Правильный вопрос, — кивнул Сергей Романович. — Письмо нам передали из СВР. А к ним в свою очередь оно попало из посольства России в Великобритании.

— Подбросили?

— Точно так. Атташе посольства Георгию Топильскому закинули в машину через приоткрытый люк в крыше, пока атташе совершал покупки в торговом центре.

Сорокин придвинул по столу к Олегу папку.

— Тут вся необходимая сопроводительная информация. Письмецо обработали наши эксперты, а до этого эсвээрщики. Здесь заключения экспертиз… Я бы подумал, что сейчас внеплановое обострение, — Сергей Романович улыбнулся и покрутил пальцем у виска. — Хотя это обычно весной и осенью… — И тут же посерьезнел. — Если бы не экспертиза. Анализ почерка показал, что писал немолодой мужчина, с образованием. С большой долей вероятности, носитель арабского языка. Нет признаков психического расстройства. Конверт взял в отеле «Сант Симеон», не факт, что там жил, мог зайти и просто взять конверт. Нет пока возможности проверить отель — тамошний эсвээрщик ушел в отпуск. Не отработал. Отпечатков пальцев на самом письме нет. Да, и вот еще что — бумага привезена из Африки, из района Туниса.

Ермилов удивленно взглянул на шефа.

— Обнаружили на бумаге, на оборотной стороне… — Сорокин заглянул в блокнот на столе и прочел с трудом: — Pholetesor moczari. Так называемый паразитический наездник. Как объяснил эксперт — это микроскопическое насекомое, которое садится на других насекомых и паразитирует на них. Откладывает яйца и в итоге насекомое, к которому подселились, погибает. Короче, это эндемик, водится только в Северной Африке, а конкретнее в Тунисе. Вот такая география вырисовывается — ЮАР, Великобритания, Тунис.

Олег озадаченно помолчал и уточнил:

— А что по поводу встречи около Биг Бена?

— Там есть информация, — кивнул на папку Сорокин. — Офицер безопасности пошел на эту встречу, но автор письма не явился. Испугался.

— А может, и не собирался идти на контакт? — предположил Ермилов, улыбнувшись. На щеке у него обозначилась ямочка, что делало его лицо моложе.

— Не думаю, — Сергей Романович снова пригладил бороду. — Решиться подбросить письмо не так просто, тем более в Лондоне, где наши дипломаты под пристальным контролем. Испугался — факт. Придется нам разбираться.

— И что мне с этим делать? Ехать в Англию? В Тунис?

— Разбежался! — засмеялся Сорокин. — Пока что проанализируй текст, запроси архив. Нужна информация по ЮАР и по этому загадочному проекту «Берег». «Your guy» — ты обратил внимание на эту формулировку в письме? Ты же понимаешь, он имел в виду не национальность Кройса, а то, что он наш разведчик. Южно-Африканская Республика начала отказ от режима апартеида, начиная с 1991 года. До этого времени туда крайне сложно было попасть и вести там разведдеятельность, — он пожал плечами. — Но провести проверку мы обязаны. Разберись и доложишь о результатах.

Олег вышел из кабинета шефа со стойким ощущением, что его загрузили бесперспективным делом. Лишь бы сотрудник не бездельничал.

Но обиду пересилили профессиональный азарт и здоровое честолюбие.

Ермилов знал, что ЮАР — это Африка, но этим по большому счету и ограничивались его знания об этой стране. Всплывали в памяти какие-то обрывочные сведения об антикоммунистическом режиме, который там существовал и о Нельсоне Манделе — борце за равноправие, пострадавшем от этого режима. Вспомнил, что только недавно восстановлены дипломатические отношения с Россией. Президентом был Нельсон Мандела, теперь кто-то другой…

Олег запросил в архиве все дела, в которых так или иначе упоминалась ЮАР, Герман Кройс и проект «Берег». Теперь необходимо было ждать, пока подберут все эти документы. Он небезосновательно надеялся, что для него материалы найдут побыстрее, учитывая знакомство с Николайчуком Леонидом Степановичем — заместителем начальника подразделения архива.

Месяц назад Ермилов начал общаться с ним волей не случая, но волей Сорокина. Сергей Романович попросил помочь. Племянник архивиста попал в аварию и требовалась юридическая консультация. Олег не только проконсультировал, но и помог, используя свои связи в ГИБДД, которое по привычке называл ГАИ. Даже съездил в управление с племянником, которому грозила потеря прав. Николайчук оказался человеком благодарным и обещал ускорить насколько это возможно поиски документов в архиве.

Ермилов в обеденный перерыв предпринял еще один «ход конем»… Он буквально на днях встретил своего бывшего однокашника по юридическому институту в одном из коридоров ФСБ. Николай Чиграков уже много лет служил тут следователем. В здании на Лубянке он бывал не часто, поскольку следователи ФСБ располагаются в Лефортово. Николай недоумевал, почему Олег захотел вместо продолжения успешной карьеры следователя стать оперативником. Но главное, он между делом вдруг вспомнил их институтского декана Евгения Анатольевича Рукавишникова.

— Ты же у него в любимчиках ходил, — сказал долговязый Чиграков с иронией в голосе. Он зашелся кашлем заядлого курильщика. — Так вот я слыхал, что он сейчас в МГИМО работает. Твои пацаны куда собираются поступать?

— Да им только по тринадцать исполнится. Школу бы закончили. Обалдуи те еще, особенно Петька.

Теперь, вспомнив этот разговор с Чиграковым, Олег покопался в записной книжке, сделал несколько звонков однокашникам, узнал телефонный номер Рукавишникова и, купив бутылку конька, отправился в МГИМО.

Евгений Анатольевич принял его в ректорате с широкой улыбкой и объятьями. Он макушкой едва доставал Ермилову до плеча, старенький, с пушком на голове, оставшимся от когда-то густой каштановой шевелюры. Рукавишников напоминал гнома из сказки, такой же добродушный и странноватый. Приняв благодушно презент, он, не мешкая, добыл для бывшего любимого ученика несколько брошюр из секции библиотеки, обозначенной «Для служебного пользования», особенно после того, как Олег сказал, где теперь работает.

Вернувшись на работу, Ермилов занимался текущими делами и вышел из здания ФСБ довольно поздно. С удовольствием снял пиджак и закинул его на плечо, продев указательный палец в петельку на вороте. Раскаленный за солнечный день город словно старый кот вытянул лапы и нежился в лучах заходящего солнца. Тени от домов стали длинными, освещение теплым и рассеянным, к метро тянулись служащие с портфелями, а кто-то наоборот, приехал гулять в вечерний центр, в основном молодежь — катались на велосипедах и скейтах. Поглядев на это, Ермилов вспомнил, что сыновья — Петька и Васька двенадцатилетние двойняшки, с весны выпрашивали скейтборды. Подумав, что дороже встанет лечить переломы и ссадины, Олег отверг свой гуманистический порыв приобрести им доски.

Он приехал на Киевский вокзал, купив по дороге плоскую продолговатую корзинку с малиной и, устроившись у окна в электричке, стал глядеть в окно, где темнело с каждой минутой. Колеса постукивали на стыках, будто наматывая на железные колеса остатки дневного света.

Зажглись фонари на станциях… За электричкой параллельно тянулась прерывистая лента квадратов света от окошек поезда, напоминавшая киношную пленку. Электричка проехала Переделкино, Мичуринец, Внуково, Лесной городок…

Люська с детьми отдыхала на даче. Она неделю как ушла в отпуск, прекратив на время свою бурную деятельность в адвокатской конторе. Олег предвкушал ужин в семейном кругу, но с тоской подумал, что Люська сейчас опять будет страдать по поводу того, что он-бездельник никак не покрасит их старый облезлый «финский» домик. Дача сгниет и рухнет на головы детей и на нее — несчастную женщину, связавшую свою жизнь с этим безруким человеком.

Этот «безрукий человек» рассчитывал смягчить ежевечерний гнев Люськи корзинкой с малиной. Сойдя с электрички и сосредоточенно преодолев выщербленную бетонную платформу, на которой легко было сломать ногу, Ермилов перешел рельсы, осязая знакомые запахи — железной дороги, раскаленной за день на солнце, гудрона, угольного дымка и жареной картошки от ближайших к станции дачных домиков. Отсюда виднелась и серая шиферная крыша ермиловского дома. В окнах не горел свет, что удивило Олега. Но в проезде около своего участка он наткнулся на Люську и мальчишек, которые вышли его встречать.

Людмила куталась в шаль. Уже легла роса, и тут, в стороне от все еще не остывшей железнодорожной станции, вечерняя свежесть бодрила. Петька то и дело хлопал себя по ногам, отбиваясь от подмосковных алчных комаров. Васька осмотрительно надел длинные штаны.

— А я малинку купил, — заискивающе сообщил Олег, протягивая жене корзинку.

— Сколько тебя можно ждать, Ермилов? — проворчала Люся, снисходительно принимая подношение. — Может, и ночевать там будешь со своим Сорокиным?

Петька фыркнул и распахнул калитку перед родителями.

— Я уж лучше с тобой, — шепнул Олег. — У Сорокина борода колючая.

— Балда! — засмеялась Люська.

На маленькой террасе пахло поджаркой, грибы собирали прямо на своем участке, где росли и белые, и подберезовики, особенно в конце участка, где разрослись березы и осины. Петька опять завел свою шарманку по поводу покупки скейтборда, но Ермилов слушал его слезные воззвания вполуха, мысли его крутились вокруг письма.

Заметив отсутствующий вид мужа, Люся отправила мальчишек спать и сама, вооружившись дамским романом, удалилась в спальню. Ермилов вдруг обнаружил себя в одиночестве, но в окружении грязной посуды, которую Людмила оставила на его попечение.

— Люська, зараза! — тихо сказал он.

— Я все слышу! — подала она голос из-за тонкой перегородки.

Нехотя справившись с посудой, Олег забрался по крутой скрипучей лестнице в мансарду. Тут он давно оборудовал себе что-то вроде кабинета — затащил сюда старый дедовский диван с откидными валиками, с истертой до железных пружин обивкой. А летом привозил проигрыватель для своих любимых виниловых пластинок. Особенно ценной считал одну — с песнями Высоцкого и перевозил ее, держа, как хрустальную вазу, в руках. Правда, за все лето он успевал включить проигрыватель пару раз, но упорно, под смешки домашних, таскал его с собой.

Тут же, под крошечным окошком, стоял самодельный занозистый столик с лампочкой в металлическом абажуре. Олег протиснулся за столик со своими немаленькими габаритами, шваркнул по полу ножками древнего венского стула, разложил на столе брошюры и углубился в чтение.

Несколько брошюр-обзоров, полученных от Рукавишникова, сделанных специалистами-африканистами, Ермилов взял с собой, чтобы на даче их как следует проштудировать и попытаться понять, с чего начинать и как подступиться к этому делу.

Круг света от настольной лампы выхватывал напечатанные еще на пишущей машинке, а не на компьютере строки. Свет из окошка мансарды падал в сад, рассеиваясь по верхушкам яблонь. Мошки самозабвенно бились в оконное стекло.

С 1948 по 1991 год в ЮАР существовал режим так называемого апартеида[5], проще говоря, обыкновенный расизм. Никаких дипломатических контактов на этот период с СССР у Южно-Африканской Республики не было.

«Действительно, прав Сорокин, — подумал Олег. — Как туда мог попасть разведчик, как передавал информацию при таком жестком режиме? Неужели содержание письма — фикция? Да и вообще, чтобы получить действительно важную информацию, надо было внедряться с очень серьезной легендой, а при всеобщей тамошней подозрительности, антикоммунистическом настрое, это было наверняка совсем не просто».

Ермилов понимал, как может работать разведчик такого уровня, но не верилось, что Герман Кройс является таковым. Почему ни в СВР, ни в ФСБ, увидев эту фамилию, ни у кого не возникло никаких ассоциаций или воспоминаний? Может, он действовал так давно, что ни Сорокин, ни коллеги из внешней разведки в силу возраста просто не могут помнить Кройса?..

«Первыми колонистами на территории современной ЮАР, — продолжал читать Олег, — были выходцы из Нидерландов. Их стали называть бурами от голландского слова boer — крестьянин. Они покорили африканские племена, используя труд рабов на своих фермах. Затем Британия обратила свой взор на земли Южной Африки. Для путешествий морем в свою индийскую колонию им был необходим перевалочный пункт. Они отбили у голландцев Капскую колонию и объявили ее своей собственностью. А в 1834 году отменили рабство, что ударило по кошелькам работорговцев-буров».

«Вот и тут английские ушки торчат, — подумал Олег. — Хозяева мира, понимаешь!»

Затем на границе территорий буров и англичан обнаружилось крупнейшее алмазное месторождение и началась война, закончившаяся победой буров. А через восемнадцать лет англичане затеяли вторую англо-бурскую войну, так как в Трансваале (на бурской территории) нашли богатейшие золотые месторождения. В этой войне Британия уже одержала победу.

Партизанская война, которую развернули буры, привела к созданию концентрационных лагерей. До этого подобные лагеря использовали только испанцы на Кубе, подавляя восстание. В английских лагерях погибло около двадцати семи тысяч женщин и детей от голода и болезней.

Англичане сжигали фермы, угоняли скот, сажали мирное население и военнопленных в концлагеря. Немцам в предстоящей Великой Отечественной войне было с кого брать пример. Они, правда, во многом превзошли своих учителей.

Знаменательно, что в англо-бурской войне на стороне буров воевали русские, французские, голландские, немецкие и некоторые другие иностранные добровольцы, не питавшие симпатии к англичанам.

В 1910 году по итогам войны был создан Южно-Африканский Союз как государственное образование в рамках Британской империи, при этом все права принадлежали белой расе. Так Союз назывался до 1960 года, когда и был переименован в ЮАР.

Уже через два года, в 1912 году, возник АНК (Африканский Национальный конгресс), правда, до 1925-го он назывался Южно-Африканский Туземный Национальный Конгресс.

«Да, — вздохнул Олег, поглядев в черное ночное окно. Стекло отражало его усталое, казавшееся особенно бледным лицо с высоким лбом и небольшими залысинами в коротких русых волосах. — А про коренное население и не вспомнил никто. Сами решили о себе напомнить. Да кому они там нужны? Нашли алмазы, золото — зачем бесплатное приложение? Туземцы! Рабство отменили, а по сути, как работали слугами, так ими и остались, в резервации их загнали, в города ни-ни, нельзя соваться. Жить только в, так называемых, локациях, из которых выходить лишь по пропуску. С наступлением темноты ни один африканец без особого разрешения не мог появляться в общественных местах. Сформировали африканские гетто. И это притом, что африканцев большинство, шестьдесят шесть процентов населения всей страны. А теснятся они на тринадцати процентах территорий собственной родины».

— Не позавидуешь этому Кройсу, — пробормотал Ермилов и подумал: «Хотя, неспроста он Кройс, да еще и Герман. Наверняка — белокожий, да еще с немецким именем».

Олег вернулся к чтению, прогладил тыльной стороной ладони брошюру на сгибе, чтобы старые чуть желтоватые страницы не выгибались. «Ага, а вот и компартия. Куда же без правящей и направляющей?».

В 1921 году создали первую компартию на африканском континенте именно в ЮАС. Она имела своих представителей в Коминтерне.

— О, вот это уже интересно, — воодушевился Олег.

КПЮА[6] являлась первой нерасовой политической организацией. Активно привлекали европейскую молодежь. «Не тут ли наш разведчик и возник?» — Ермилов повертел в руках огрызок карандаша, которым делал для себя пометки в блокноте.

Почти сразу он отверг эту мысль и даже рассмеялся, представив себе человека уже довольно взрослого в 20-е годы, дожившего до 1992, когда он передал автору письма секретные материалы. Старик-шпион — это весьма импозантно. Впрочем, смех угас, когда Олег осознал, каково было в тех условиях работать «их парню».

— Проект «Берег», — вдруг вслух сказал Ермилов, как бы пробуя это словосочетание на вкус и на слух.

Не покидало ощущение, что он об этом слышал совсем недавно и явно не в стенах ФСБ.

— Но где же, где? — пробормотал он. Открыл окно, высунулся вдохнуть сырой ночной воздух и тут же ему в глаз влетела мошка.

— Ермилов, ты будешь спать? — раздался из-под пола гневный приглушенный голос Людмилы. — Завтра тебя не добудишься. Сидит, бормочет. Как привидение замка Моррисвилль. Олег, ну я кому говорю!

«Привыкла мальчишками командовать», — уязвленно подумал Ермилов, потирая глаз, однако проворно спустился из мезонина.

Глава вторая

Утром Ермилов проснулся оттого, что кто-то на нем сидел. Еще не открыв глаза, Олег по весу и костлявым коленкам определил Петьку.

— В Москве тебя в школу не добудишься, а на даче черти крутят… в такую рань, — прищурившись, он взглянул на ходики, висевшие на стене напротив кровати, и спихнул Петьку с себя. — Мать разбудишь, она тебе задаст.

— Ты на работу опоздаешь, — обиженно пробормотал сын. — Я Марта выпустил гулять, ведь он скулит, паразит. Кобель порченный!

— По губам сейчас получишь! Где ты набираешься этой дряни? И манеры у тебя какие-то шпанистые, — Ермилов окинул его сонным, но довольно сердитым взглядом.

На Петьке были потрепанные серые шорты и объемная белая майка, русые, как у отца, волосы отрасли и завивались на шее колечками. Загорелый, оцарапанный, наглый до невозможности. Непонятно только, в кого пошел.

— Кто из тебя вырастет? — покачал головой Ермилов, поднимаясь с постели.

— Полковник!

— Я тебе дам, бездельник! Ты в школе сперва учись как следует, — рассердился Олег и пошел умываться на улицу к ржавому крану летнего водопровода, из которого шла ледяная вода.

Солнце светило еще чуть сбоку, только приподнялось из-за крыши соседского дома. Ермилов с удовольствием облился с головой, фыркая и разбрызгивая вокруг головы радужные капли. Позавтракав с сыновьями, поспешил на электричку. Когда она подъезжала к станции, ее было слышно на даче Ермиловых.

После совещания у Сорокина, где Олег Константинович пока что ощущал себя лишним, он поспешил в архив.

Леонид Степанович ожидал Ермилова с легким недоумением на лице. Высокий, сухопарый, с седыми короткими топорщащимися усами, в темном костюме и темно-коричневой рубашке, не очень подходящей для летней жары, он выглядел старше своих лет, казался несколько старомодным, словно жил еще в семидесятые годы в СССР.

— Вы меня озадачили, Олег Константинович, своей просьбой по ЮАР. Материалов по большому счету не так уж и много, во всяком случае, отдельных, полноценных. Есть упоминания, ссылки в других делах. Я вам подобрал кое-что. Ознакомьтесь. Может, возникнут какие-то вопросы, будем копать еще. Главное, определиться, в каком направлении искать.

— А насчет проекта «Берег»?

— Ни Германа Кройса, ни упоминаний о проекте. Во всяком случае в доступных документах. Есть ведь и такие, к которым допуск можно получить только по особой санкции, — архивист показал пальцем в потолок.

Ермилов разочарованно фыркнул:

— А я-то надеялся, что у вас тут в архиве, как в Греции…

— Отчасти, — ничуть не смутился Леонид Степанович. — Мой опыт подсказывает, что Кройс, может быть, совсем не Кройс и даже не Герман, что проект «Берег» может проходить под цифровым кодом или называться как угодно. Слово проект тоже не обязательно будет употребляться. Совсем не просто искать. Вы уверены, что «Берег»?

— Я уже ни в чем не уверен, — пожал плечами Ермилов. — А тут что? — он покачал папкой, которую передал ему архивист. Спохватившись, расписался за нее в журнале.

— Тут выдержки из разных дел, где есть упоминание о ЮАР. Думаю, излишним будет вам напоминать, что эти документы нельзя выносить отсюда.

Олег кивнул, подумав, когда же наконец, все привыкнут, что он здесь не случайно, надолго и вполне понимает, что такое секретность. Читать ведь можно только в читальном зале архива.

Ермилов сел за стол, раскрыл папку и начал вчитываться.

Докладные записки офицеров безопасности советских посольств по африканскому континенту. В основном, из Анголы, где СССР имел большое влияние. Везде ЮАР упоминалась в связи с вторжением на территорию Анголы 14 октября 1975 года. Юаровцы поддерживали УНИТА[7], чтобы защищать свой оккупационный режим в Намибии. Агостиньо Нето, председатель МПЛА[8], обратился за помощью к СССР и Кубе. В 1981 году около пяти тысяч юаровцев вторглись в ангольскую провинцию Кунене. В ходе этих боев, где ЮАР использовала тяжелую артиллерию, самолеты и вертолеты погибло девять советских военнослужащих и четверо наших гражданских специалистов. Один военнослужащий попал в плен. В 1984 году ЮАР и Ангола подписали соглашение о прекращении огня. УНИТА поддерживали не только ЮАР, но и Соединенные штаты Америки.

Олег читал до обеда, но ничего интересного для себя не почерпнул. Сдав папку, он ушел на обед.

Возвращался в свой кабинет по слабо освещенным коридорам с коричневыми стенами, пол под ногами, покрытый ковровыми дорожками, скрипел и гулко пружинил. Олег расстроенно думал, что он будет трепыхаться, рыться в желтых, старых бумажках, а его просто водят за нос. И, в первую очередь, этот пресловутый аноним. Ну и Сорокин, у которого и забота только одна — загрузить бестолкового новичка работой, чтобы под ногами в серьезных делах не путался.

Огромное пыльное окно свет пропускало, как сквозь пепельную кисею. Кактус уныло наклонил свою круглую колючую макушку в сторону этого робкого света.

Олег достал брошюры-обзоры, которые вчера так и не дочитал.

Тут он обнаружил высказывания премьер-министра ЮАС Смэтса, сделанные им в Оксфордском университете. «И чего он, спрашивается, туда поперся? — Олег постучал карандашом по брошюре. — Выслуживался господин Смэтс».

«Очевидно, что черная раса настолько уникальна и настолько отличается по своему менталитету и культуре от европейского менталитета и культуры, что она нуждается в политике совсем иной, нежели та, что подходит для европейцев. Для Африки ничего не может быть хуже, чем применение политики, целью и тенденцией развития которой стало бы разрушение основ этого африканского типа, деафриканизация африканца и превращение его или в домашнюю скотину, или в псевдоевропейца. И тем не менее, в прошлом мы использовали обе эти альтернативы в наших взаимоотношениях с африканцами. Сначала мы смотрели на африканца как на существо неполноценное или неразумное, не имеющее души и пригодное только на то, чтобы быть рабом. Как раб он стал предметом торговли, и в течение столетий рабы были самой большой статьей экспорта с этого континента…»

Ермилов брезгливо отпихнул от себя брошюру и покачал головой.

«Эти ребята знают, в чем нуждаются те или иные нации. Поразительное самомнение! Нет, правда, нацисты — только кривое зеркало, отражающее англичан… А ведь как заманчиво чувствовать себя лучше чем другие. Хотя то, кем ты родился — черным или белым не зависит ни от тебя, ни уж тем более от твоих человеческих качеств и умственных способностей. Любопытно, чем в этой вот среде мог заниматься наш разведчик? Разбираться в тонкостях расистской теории (хотя какие там тонкости) и в латентном рабстве, обоснованном демагогическими речами англичан из правительства ЮАС, а затем и ЮАР. Обзоры политической обстановки? Ведь был, наверное, информационный голод, учитывая отсутствие контактов на дипломатическом и политическом уровнях».

Олег снова пошел в архив и вернулся к подборке из папки. Первое же попавшееся на глаза слово «Ангола» натолкнуло его на мысль, что СССР мог интересоваться планами ЮАР относительно УНИТА и противостояния с Анголой. Из документов, которые читал Ермилов, следовало, что ЮАР активно снабжала унитовцев оружием.

Но аноним в письме писал о смертельной опасности, грозящей обладателю информации. Это должно было быть что-то судьбоносное для России, именно для России, так как разведчик передал документы автору послания в 1992 году. И тема с Анголой в тот смутный период уже не являлась столь актуальной.

Вопрос о ядерном вооружении? И тогда, и сейчас это всех живо волнует. Ермилов пролистнул стопку листков и нашел то, что искал.

В 1970-х годах ЮАР начала разработки ядерного оружия при активном участии Израиля. В 1977 году в Калахари соорудили шахты для испытания взрывного устройства, но без ядерного заряда. И США, и СССР засекли эти приготовления. Мировая общественность выступила с заявлениями по этому поводу. Но уже через два года произошел инцидент Вела или так называемый «ничейный» взрыв. Американский разведывательный спутник VELA 6911 зарегистрировал две ярких вспышки. Со временем разведка выявила, что это дело рук ЮАР и не без участия Израиля.

В 1988 году, запугивая Ангольское правительство, ЮАР расконсервировала одну из шахт. Но уже в 1990-м, отказываясь от режима апартеида, Ф. де Клерк[9] принял решение уничтожить запасы ядерного оружия. Инспекция МАГАТЭ[10] через год подтвердила это официально.

Если судить по документам, что лежали сейчас перед Олегом, в Африке действовал разведчик, и сомнительно, что это мог быть Кройс, во всяком случае, в этих документах не упоминалось ничего, что могло бы позволить провести аналогии.

— 92-й год, — пробормотал Олег. — Вряд ли ядерная проблема. Тем более оружие уничтожили. Или нет?.. Тогда это могло бы быть той горячей информацией? А проект «Берег»? Или это он и есть? Гадание на кофейной гуще…

Ему захотелось выпить кофе. Он подумал было закруглиться на сегодня с чтением, но в папке было и несколько отчетов разведчиков. Ермилова заинтриговал особенно один. Пролистнув его, сперва не вчитываясь, Олег заметил имя «Герман». Вот тут он и сделал стойку, забыв о желанном кофе, вернулся к началу и принялся читать внимательно отчет некоего Барта Ван Дер Верфа.

Глава третья

1986 год

Барт Ван Дер Верф — выходец из Голландии, но не потомок буров, а из тех голландцев, которые приезжали работать на рудники в надежде обогатиться. Поскольку он инженер-химик, не чернокожий, что во времена апартхейда имело колоссальное значение, то в золоторудном и урановом районе Витватерсранд, он довольно быстро нашел работу и приобрел авторитет.

Наиболее крупные месторождения, где уран содержится в комплексе с золотом, находятся в районе города Клерксдорп, но Ван дер Верф стремился поработать на разных рудниках и приисках — и на Агнесс, и на Шебе, и в Уэст Ранде, и в Ист Ранде, и на Фортуне, объясняя это стремление тем, что пишет диссертацию по геологии ЮАР.

Он мог часами рассказывать собеседникам, вгоняя их в сон, о том, что «в строении фундамента Капваальского кратона основное значение имеют мигматито-гнейсовый комплекс и раннеархейские зеленосланцевые вулканогенно-осадочные толщи, с которыми связаны месторождения руд сурьмы и золота». И далее в таком же духе. До исступления слушателей. Ему были готовы отдать кошелек и жизнь, после первых же двух предложений, лишь бы он заткнулся. Барт говорил на африкаанс, впрочем, с таким же успехом мог бы говорить и на родном нидерландском, его бы и так поняли.

В своем сером комбинезоне, в белой каске, загорелый дочерна, он не походил на того бледнокожего голландца, который приехал в ЮАР лет пять назад, хотя никто не мог сказать наверняка, когда его нескладная, с длинными руками и кривоватыми тощими ногами фигура появилась на приисках, потому что он часто менял место работы.

Прииски напоминали огромные древнегреческие амфитеатры, чаша с рельефными стенами — тут работали экскаваторы, в отличие от начала века, хотя и сейчас в некоторых местах добывали по-старинке — вручную намывая золото. Кто задумывался о тяжести труда, если его выполняли чернокожие? Они жили в хижинах около прииска. Шахты, где добывали алмазы, напоминали жутковатые инопланетные норы — темные, едва-едва укрепленные досками. Но были и тоннели с проложенными по земле рельсами и даже с освещением.

Жил Барт в домике для инженеров. Из белого легкого пластика, внутри которого было всегда душно, а зимой — холодно. Слышались даже негромкие разговоры соседей по боксам. Но тут Ван Дер Верф проводил только ночь, да и то свет у него горел далеко за полночь — он или читал, или занимался пресловутой диссертацией, которой прожужжал всем уши. И вставал он, кажется, раньше всех. Иногда уезжал с приисков и возвращался всегда подвыпивший, этим и объяснялись его отлучки. Голландец уважал горячительные напитки, но позволял себе расслабляться только выбираясь в город на своем старом синем джипе.

Однажды, после одного из таких выездов, Барт вернулся, слегка покачиваясь на кривоватых ногах, посмеиваясь над своей нелепой пьяненькой походкой. Он несколько раз оскользнулся на размытой водой тропинке, размахивая руками. Вода из душа вытекала прямо на дорогу. Пахло мокрой землей и чем-то кислым из столовой. Барт попытался запеть на голландском, краем глаза заметив взгляд соседа-инженера из окошка, но тот отошел, не оценив песнопений Барта.

Ван Дер Верф тут же довольно проворно приблизился к двери в свой блок и юркнул внутрь. Здесь он уже не выглядел пьяным, только запах виски от него исходил довольно сильный.

Задернув штору из плотной ткани, зажег лампочку, свисающую на шнуре над столом, и развернул небольшую бумажку с колонками цифр. Довольно быстро он прочел зашифрованный текст и сжег бумагу, глядя на пламя растроганным взглядом. Ему передали из Центра короткое послание от жены. Аманда сейчас у родителей в Бразилии вместе с детьми.

Они когда-то жили там вместе. Когда дети были еще совсем маленькие. Небольшой домик в Собрадиньо, где Барт работал инженером на строящейся гидроэлектростанции. В Жуазейру, городке поблизости от Собрадиньо, он познакомился с бразильянкой Амандой, и там они были очень счастливы.

Вечерами сидели в плетеных креслах во дворе на невысоко приподнятом над землей кафельном крыльце без ограждения, которое там называли ареа. Наблюдали в закатном свете, как прилетают колибри к цветнику во дворе, крохотные быстрые, разноцветные.

Иногда, оставив детей с матерью Аманды, уезжали на машине за много километров в каатингу и там останавливались у знакомых, живущих в одиноком домике почти в степной местности — только несколько манговых деревьев росли во дворе. Хозяин, дон Валдир, угощал их фруктами, сорванными несколько дней назад, так как свежесорванные манго должны полежать, чтобы дозреть. По дороге на эту фазенду среди редких невысоких деревьев им встречались зебу и одичавшие мулы, с дерева на дерево перелетали стаи зеленых попугаев.

Им выделяли в каждый приезд просторную комнату с окнами, закрытыми деревянными, изъеденными термитами жалюзи. Тут пахло манго, кафельные полы холодили босые ступни. Графин с ледяным соком маракужи, остро пахнущей, иссякал к утру. Аманда не давала Барту спать. Волновали ее черные глаза, блестевшие в слабых отблесках, она горячо шептала слова, многие из которых он даже не понимал, но его слух ласкал португальский язык, особенно из уст Аманды. Ее мягкие пухлые губы, ее глубокий, чуть с хрипотцой голос, контуры смуглой обнаженной фигуры…

А часов в пять утра, когда только удалось задремать, Барта разбудил хозяйский пятилетний мальчишка. Оседлав невысокий каменный заборчик, на котором в ожидании восхода солнца и тепла замерло несколько ящериц, юный нахал распевал во все горло популярные бразильские песни. Аманда открыла глаза, прислушалась и рассмеялась, видя озадаченное лицо мужа…

Вечером следующего дня спала жара, и они ехали по темной дороге, освещаемой только фарами их маленького фольксвагена-«жучка». Иногда свет выхватывал ягуаров, и их глаза зло блестели оловянными пуговицами…

В дверь блока постучались. Барт стряхнул пепел от сожженной шифровки в металлическое ведро с крышкой. Шагнул к постели и достал кольт из-под подушки. Иметь оружие здесь не возбранялось, многие специалисты опасались нападения черных. Кольт Ван Дер Верф держал за спиной. И только тогда отпер дверь. На пороге стояли люди в форме армии ЮАР.

Барт вспомнил, что он пьян. И покачнулся.

— Что хотят господа офицеры? — Он прекрасно видел, что один из пришедших — сержант, причем то ли пьяный, то ли больной. Ван Дер Верфа здорово напугало их появление. — Приятно видеть наших доблестных военных. Зайдете на стаканчик виски? Правда, льда нет, но виски и так пойдет. А?

— Господин Ван Дер Верф? Я — лейтенант Томас Хоф, — уточнил стоящий позади сержанта военный, лицо которого тонуло в темноте тропической ночи. — Вы не могли бы на ночь приютить нашего сержанта? Мы приехали по служебным делам, а его совсем развезло от лихорадки. Мне сказали, что в вашем блоке есть лишняя койка.

Зато лицо сержанта бледное, в испарине, с закатывающимися глазами, Барт разглядел хорошо.

— Надеюсь, господин офицер, это не заразно?

— Разумеется, нет, иначе я не привел бы его к вам. Обычный приступ малярии. К утру ему полегчает, и я зайду за ним. Его зовут Виктор.

Сержант переступил порог и, едва закрылась входная дверь, осел на руки Барта. Голландец уложил неожиданного гостя на койку, и тот лежал какое-то время молча, а затем начал бредить. И в бреду говорил странные вещи. Ван Дер Верф уловил слова: «Лаборатория, вирусы, люди — подопытные кролики. Смерть. Холера». Слова были бессвязные, но только на первый взгляд.

Отчего-то у Барта не создалось впечатление, что это всего лишь бред. Наоборот. У него от этого страшного шепота сержанта мурашки пошли по спине, и возникло желание бежать от больного спецназовца куда подальше. Но сперва Ван Дер Верф, заперев дверь, быстро обыскал карманы сержанта и сфотографировал его документы. Виктор де Фонсека оказался из спецназа ЮАР. Затем Барт спрятал свои документы, кольт и маленький фотоаппарат в железный ящик под кроватью и быстро вышел из домика.

Офицера Томаса Хофа он нашел в конторе в одиночестве. В круге света от металлического круглого плафона, помаргивающего от слабого напряжения, Хоф перебирал какие-то бумаги из стопки папок, лежащих справа от него. Он зыркнул на Барта довольно зло и спросил раздраженно:

— Что вам?

— Господин лейтенант, я не могу с вашим приятелем ночь коротать. Он стонет. Мечется. Я положил ему на лоб влажную тряпку. Он затих. А я вот что подумал, — Барт достал из кармана брюк плоскую бутылку с янтарной жидкостью. — Может, скоротаем вечерок?

— Ну что же, — выражение круглого лица Хофа смягчилось. — День сегодня промозглый, господин…

— Просто Барт.

— Томас, — лейтенант протянул крепкую ладонь.

Одной бутылкой дело не обошлось. И уже к середине ночи Томас поведал, что с «этим никудышным сержантом он каши не сварит и не выполнит задание шефа».

— Ты человек приятный, — Томас покачал головой. — Может, поможешь? Мне надо отобрать из черномазых человек пять для работы. И отвезти их в… — Он осекся…

— Зачем вам рабочие? Чего-то строите? Так я сразу скажу, эти черномазые обезьяны ничего не умеют, их надо без конца подгонять. А вот я — инженер, работал на строительстве гидроэлектростанции. Вам не нужны сотрудники на вашу стройку?

— Не… не думаю, — икнул Хоф.

— Я ведь еще и диссертацию пишу. Томас, это же чрезвычайно интересно! — Барт оседлал любимого конька. — В архейское время тут существовала межгорная котловина, ее заполняли речные осадки, переносившие золото с окружающей территории и отлагали его в русловых фациях. Вот такие горизонты золотоносных конгломератов, сильно уплотнившиеся за миллионы лет и являются объектами отработки. На плато Велд разрабатываются месторождения золота и урановых руд, каменного угля, алмазов — в районе Кимберли. Мы находим и платину, железные, титановые и ванадиевые руды, хромиты и другие полезные ископаемые…

— Да-да, это все интересно, только мне бы пять рабочих… Может, ты привезешь их в Роодеплат? — Он запнулся, видимо, нельзя было произносить это название. Барт не стал переспрашивать. — Я тебя встречу, и мы пропустим с тобой еще по рюмашке. Только не надо афишировать о своей поездке. Им не говори, куда везешь, скажи только, что они получат неплохой заработок и условия получше здешних. И твои услуги мы оплатим. Я бы сам все организовал, но ты же видишь, этот Фонсека с его лихорадкой поломал мне все планы.

— А почему нельзя никому говорить? — наивно поинтересовался Барт.

— Найдутся охотники подработать. Уж лучше я тебе деньги заплачу. Ты парень вроде стоящий.

— Спасибо на добром слове, — расплылся в улыбке Ван Дер Верф. — Когда вам доставить черномазых?

— Желательно, завтра-послезавтра, — хмель притупил бдительность Хофа.

Уже утром он жалел о ночном разговоре с инженеришкой. Сколько раз зарекался не пить. Все этот Фонсека! Его, похоже, придется класть в госпиталь. Возись теперь с ним. «В конце концов, — утешил себя Хоф, — надо строить дополнительный корпус для лаборатории. А потом этих парней в океан, как тех, предыдущих… Одним негром больше, одним меньше. А голландец привезет людей и отправлю его восвояси. В запретную зону его все равно никто не пустит. Лишь бы не дошло до генерала…»

Томас увез де Фонсеку в госпиталь, а Барт стал подбирать людей. Уже на следующий день, втиснув всех пятерых в свой джип, голландец поехал по указанному Хофом адресу.

У въезда в запретную зону стоял серьезный пост. Шлагбаум охраняли не обычные полицейские, а спецназовцы. Забор с колючей проволокой по верху — все это крайне заинтриговало Ван Дер Верфа.

К посту, только с внутренней стороны, подъехал Хоф на военном песочного цвета джипе. Барт сразу понял, что-то изменилось в отношении лейтенанта к нему, и голландец вообще зря рискнул приехать, тем более, не известив Центр о своей инициативе. Но не разворачиваться же и не устраивать гонки на джипах. «Эти мордовороты и стрельбу откроют, — Ван Дер Верф через солнцезащитные очки незаметно взглянул на вышку поста. — Там, похоже, пулемет».

Барту уже не хотелось проникать внутрь, во всяком случае не сейчас, когда на него направлены стволы автоматов спецназовцев. Однако Хоф вдруг велел поднять шлагбаум, чтобы машину голландца пропустили внутрь. Вот тут Барт понял, что обратно его уже вряд ли выпустят. Если так легко запускают на объект, охраняемый столь строго, то это настораживает.

— Выходи, — холодно велел Хоф, расстегнув кобуру, но не вытаскивая пистолет. — Руки держи так, чтобы я видел.

В этот же момент несколько спецназовцев выволокли напуганных до смерти чернокожих, уложили их лицами в дорожную пыль, некоторых прижали тяжелым ботинком к земле.

— В чем дело? — Барт послушно вышел, держа руки перед собой. — Томас, я всего-навсего привез рабочих, как мы и договаривались. Хотел получить деньги и уехать. В чем дело?

— Не Томас, а господин лейтенант, — зло процедил Хоф. — Ты шпион! И мы сейчас живо выясним, на кого ты работаешь. На КПЮА, а может, на АНК или ты из «Умконто ве сизве»[11]? Этих — в барак, их тоже проверить, — велел он, кивнув на рабочих. — Его — в офис.

Барт с сожалением посмотрел на привезенных им сюда ребят. Он понимал, что крепко подставил их. За его жизнь сейчас никто и гроша ломаного не даст, а уж за них и подавно.

Голландца обыскали и впихнули в песочного цвета джип. На голову накинули мешок, чтобы не видел лишнего, а потому у Барта вспыхнула надежда, что все-таки отпустят. Значит, решение о его ликвидации еще не принято. А стало быть, надо стоять на своем. «Но что же изменилось? — думал он, стараясь дышать ровнее, чтобы не запаниковать в темноте и духоте мешка, от которого жутковато пахло чьей-то кровью. — Неужели Фонсека был не без сознания, когда проговорился в бреду или видел, как я фотографировал его документы?»

С тревогой подумал об Аманде. Но тут же отогнал эту мысль, собираясь во что бы то ни стало выкарабкаться из казалось бы безвыходной ситуации. Но свербело осознание: «Влез куда не надо, и тут же провал».

Его вытащили из машины, повели куда-то. Он видел под ногами только облачка пыли из-под собственных ботинок. Затем пыльная дорога сменилась на кафельный пол, он ощутил прохладу кондиционированного воздуха, услышал звуковой сигнал электронного замка и учуял странный, похоже, медицинский запах, тревожный и неприятный.

Кто-то заговорил по-немецки. Поскольку Барт не ожидал услышать немецкую речь и от чрезвычайной степени волнения, он не понял ни слова, хотя знал немецкий неплохо. Хоф ответил тоже на немецком, и Ван Дер Верф понял.

— Герр Герман, он наверняка шпион этих черномазых. Наверняка агент АНК.

— Вы, однако, весельчак, Хоф! — сухо сказал Герман. — Голландец работает на прииске, неплохо зарабатывает, не бунтует чернокожих, даже привез нам пятерых для работы. В чем дело, Хоф? Я за бдительность, но в вашем случае gebranntes Kind scheut das Feuer[12].

— Простите, но я подумал, — Хоф понизил голос. — Фонсека был у него в комнате. Барт мог слышать тот же бред, который был и в госпитале. Вы же понимаете?

— Знаете что, Хоф, — Герман наоборот повысил голос. — Фонсека уже там, где никому не повредит. Это во-первых. Вы сделали большую глупость, когда привели сюда этого человека. Он не должен меня видеть — это во-вторых. В-третьих, у меня такое чувство, что он понимает немецкий. И в-четвертых, я сейчас вместо Вутера, поэтому извольте прекратить самоуправство и соблюдайте дисциплину!

— Я… я не понимаю, — промямлил лейтенант.

— Выведете голландца за забор, расплатитесь с ним за услугу, ведь он привез рабочих, — в голосе Германа прозвучала непонятная Барту ирония. — Извинитесь и попросите не болтать лишнего. Впрочем, после пережитого сегодня, он не станет распространяться обо всем увиденном и услышанном… И прошу вас, Хоф, не отвлекайте меня от работы по таким пустякам!

— Слушаюсь! — обиженно буркнул лейтенант и, подхватив голландца под локоть, потащил его на выход. — А что с рабочими?

— Пускай работают. Вы свободны.

— Что происходит, в конце концов? — решил подать голос Барт, когда снова услышал звук электронного замка и хлопнула металлическая дверь. Не заговорил раньше, чтобы этот загадочный Герман не передумал. — Вы просили меня привезти рабочих, я сделал как договаривались.

— Тихо ты! — осадил его Хоф и помог сесть в машину.

Через несколько минут езды, джип остановился. Скрипнули ворота. Барт ослеп от солнечного света, когда с его головы сорвали мешок. Он ожидал всего, чего угодно. Наставленных на него автоматов, готовых к стрельбе, или оказаться в камере… Но опасения, что Хоф ослушается Германа, не сбылись. Голландца отвезли за ворота запретной зоны и высадили около его собственного джипа. Денег ему Хоф так и не заплатил, да Ван Дер Верф и не настаивал, лишь бы ноги унести.

Добравшись до прииска, он заперся в своем блоке и трясся около часа, захлебываясь пил виски прямо из бутылки и лихорадочно пытался собрать вещи, чтобы бежать. Так и не опьянев, но чуть придя в себя, Барт успокоился и разложил вещи по своим местам. Бежать — вызвать подозрения, начнут разыскивать. Будет только хуже. На другом прииске тоже найдут. «Столько лет выстраивать карьеру, чтобы знать, где, что, сколько добывают, куда это отправляют, чтобы в один день все разрушить», — подумал голландец, ударив кулаком по столу.

На следующий день он выехал в город на внеочередной сеанс тайниковой связи.

Глава четвертая

Ермилов обнаружил, что не различает строчек в отчете этого Барта. Он щелкнул кнопкой настольной лампы и взглянул на часы. Уже шел восьмой час.

Барт сообщал о своей неудачной попытке проникнуть в запретную зону. Его озадачило такое скопление военных, да еще спецназовцев, охраняющих зону. Но больше насторожил лояльный босс по имени Герман. Запах лекарств. Вероятная смерть Виктора де Фонсеки, на которую намекал Герман. Все вместе это выглядело странно.

— Роодеплат, — произнес Олег, поморщился, потер переносицу. У него заболела голова. — Это уже что-то…

Если предположить, что речь о том самом проекте «Берег», то Герман там весьма к месту. Это соответствует сообщению английского анонима.

Завибрировал мобильный телефон на столе.

— Олег! — в тоне Людмилы звучал металл. — Ты знаешь который час?! Помнишь, что у тебя семья есть — одна уже не очень молодая женщина и двое мальчишек?

— Какая женщина? — Ермилов никак не мог вынырнуть из отчета голландца.

— Ах, ты уже и не помнишь?!

— Прекрати! Что ты звонишь за всякой ерундой? Я на службе!

Опешив от его резкого тона, Люся спросила неуверенно:

— Может, и ночевать там останешься?

— Надо будет и останусь!

— Ну, как знаешь, — Людмила не пережила бы, если бы последнее слово осталось не за ней, поэтому торопливо отключила сотовый.

Ермилов выругался и посмотрел, что еще есть интересного в документах, относящихся к Барту Ван Дер Верфу.

«Интересно, где его завербовали? Здесь что-то о строительстве гидроэлектростанции в Собрадиньо. В Бразилии работали наши советские специалисты. Там, что ли?.. Что же он предпринял дальше? Ага, вот».

Олег нашел, что искал. Барт просил разрешение Центра попытаться выйти на контакт с Германом и подобраться поближе к запретной зоне. «Не робкого десятка оказался голландец», — оценил Ермилов.

Из документов следовало, что Ван Дер Верфу категорически запретили разрабатывать это направление.

Ермилов направился к Сорокину, который так же находился все еще на работе.

— Есть подвижки? — спросил Сергей Романович.

— Как сказать, — Олег присел к столу. — Нашел упоминание о Германе. По косвенным признакам тот самый. Речь идет о 1986 годе. Близко ко времени, упомянутом анонимом. Судя по отчету разведчика, который действовал в ЮАР на приисках, Герман трудился на секретном объекте Роодеплат, в закрытой зоне, охраняемой спецназом и армией. Лица Германа он не видел, никаких особых примет, кроме того, что разговаривал Герман по-немецки. Чем занимаются в закрытой зоне разведчику не известно.

— Что нам это дает? Давай ближе к делу, — Сорокин взглянул на часы.

— Пока не знаю. По проекту «Берег» документы мне не выдают.

— И не выдадут, — нехотя согласился шеф. — Не знаю, в чем там загвоздка, да и знать не хочу — мне лишних секретов не надо. Да и тебе, думаю, тоже. Наша задача — найти документы, о которых писал аноним, а не раскапывать, кто такой Герман Кройс, хотя, как я догадываюсь, без информации о разведчике будет сложно выполнить задачу. А по самому Кройсу запрос делал?

— Ничего не нашли.

— Странно, — Сорокин подвигал черными бровями в задумчивости. — Если бы получить какие-то более веские подтверждения словам анонима, имело бы смысл отправиться в Великобританию и там на месте попытаться отыскать автора письма.

Возможность командировки в Англию, хоть и гипотетическая, воодушевила Ермилова. Хоть какая-то польза от этого письма. Но где их найти, эти подтверждения?

— Думай, но недолго. У нас и без этого письма дел невпроворот.

— Есть, — кивнул Ермилов.

Домой он добрался в десятом часу. Духота даже к вечеру не ослабла. Ни ветерка, как перед грозой. Около дома его не встречали. Олег обнаружил семейство на террасе. Мальчишки играли в настольную игру, заняв весь обеденный стол карточками и фишками. Обиженная Людмила сидела у телевизора, не собираясь кормить мужа. Олег решил самообслужиться и тут же разбил тарелку с надписью по ободку «Общепит». Ее лет пятьдесят назад кто-то из родственников во времена всеобщего дефицита стащил из столовки.

— Медведь, — не оборачиваясь, прокомментировала Люська и добавила веско: — Слон в посудной лавке.

— Люсь, я есть хочу, — Олег наступил на горло собственной гордости.

— Кто бы сомневался! Я что, должна все время разогревать? Я, между прочим, в отпуске и вообще…

Что «вообще» Ермилов так и не узнал, услышав по телевизору имя Вутер Бассон, слово «проект» и набившую оскомину аббревиатуру — ЮАР. Он замахал на Люську руками, и она с возмущенным лицом умокла.

Репортаж в этот момент как раз закончился. Олег выругался, забыв, где находится. Сыновья захихикали, а Людмила открыла было рот, однако, опомнившись, Ермилов не дал ей возможности высказаться.

— Пойду в душ, — выпалил он.

— Да уж, освежись! Ты что-то чудишь сегодня.

— Только сегодня? — подал голос Петька и тут же проворно выскочил из-за стола, когда Олег шагнул к нему. Сын влетел в комнату и щелкнул задвижкой.

Ермилов схватил полотенце в комнате и вышел на крыльцо. Взглянул на часы и подумал, что Сорокин не оценит его поздний звонок. Тем более, толком не удалось посмотреть репортаж. Ну, не показалось же ему. Барт упоминал имя Вутера в своем отчете. Это имя разведчик услышал от Германа.

Летний душ с черным баком над легкой металлической конструкцией, задернутой по периметру прорезиненной зеленой шторкой, не освещался, но Олегу свет и не требовался. Хватало того, что проникал из окон дома.

На голову лилась почти горячая, раскаленная за день в баке вода, расслабляла тело, но не мозг. Ермилов попытался выбросить из головы все, что связано с ЮАР, но вместо мыслей об анонимном письме, пришли не слишком приятные воспоминания, связанные с Чечней. Олег ездил в Грозный от Генпрокуратуры в командировки несколько раз в составе следственной группы по делу, которое вел другой следователь. Там Ермилова ранило в ногу. Осталась на память боль, возникающая в плохую погоду, и обрывочные картинки тамошнего быта. Он жил у собровцев.

Полевой душ, дощатая загородка, бочка, раскалявшаяся на кавказском солнце, брызги, радужные, освежающие. Турник во дворе, огромные старые тополя с осколками в стволах и с посеченными ветками, мешки с песком в оконных проемах, автоматные очереди среди ночи, трассеры в ночном черном небе и трупный запах волнами наплывавший из городских развалин…

«Как это все далеко, словно и не было никогда», — Олег вышел из душа, повесив полотенце на шею, присел на скамейку у крыльца. Но комары не дали насладиться тишиной и свежестью позднего летнего вечера. Ермилов был в одной майке и вдруг почувствовал, как сверху, с крыльца, ему на плечи накинули рубашку.

— Олег, ну что ты тут? Ужин на столе, — Люда, облокотившись о перила, свесилась и взлохматила влажные волосы мужа. — Лысеешь ты, Ермилов!

— У меня лоб высокий, — сварливо заметил он. — Давай лучше твой ужин.

* * *

Сорокин выслушал Олега с некоторым недоумением.

— Причем здесь телевидение? Что, думаешь, им кто-то слил информацию?

— Подозреваю, что сведения про наше дело не такие уж секретные.

— Это ты брось. Все не так просто, — Сергей Романович прошелся по кабинету, остановился около окна, размышляя. И вдруг рассмеялся: — Хороши чекисты! Телевизор никто не смотрит. А там все секреты рассказывают.

Ермилов благоразумно промолчал. Он-то как раз смотрит.

— Есть вариант. Позвоню одному довольно известному корреспонденту, который делал про нас кое-какие репортажи. Он поможет отыскать этот проскочивший вчера материал и того, кто его готовил.

«Тот, кто готовил материал» и выпускал его в эфир оказался маленькой блондиночкой в синем до пола платье а-ля хиппи, с тканевой сумкой через плечо, похожей на изделия индийцев или афганцев. Можно было предположить по ее внешнему виду, что Олеся Меркулова вегетарианка и медитирует в любую свободную минуту.

Крупный, чуть неряшливый журналист, который и познакомил Ермилова с Олесей, предупредил по-свойски:

— Вы с ней поосторожнее. Она только с виду безобидная. Это же волчица в журналистике. А если понадобится осветить какую-то информацию, лучше ко мне обращайтесь. Я в теме. Олеська, если вцепится, то все вытянет, до последнего фактика, не понимает, когда остановиться. Для нее нет понятия секретность.

— Да какие секреты? — рассмеялся Ермилов. — У нас этим Центр общественных связей занимается. Не разглашением секретов, конечно, а работой с вашим братом.

— Да я знаю, — слегка смутился журналист. — Я так сказать, без задней мысли.

Олег еще не привык к тому, как относятся к сотрудникам ФСБ, пытаясь выведать секреты, любопытствуя. И теперь его это слегка смущало и даже раздражало.

В ресторанчике, в который Ермилов пошел с девушкой, неподалеку от телецентра, Олеся Меркулова заказала здоровенный бифштекс. «Вот тебе и вегетарианка», — подумал он, с невольной симпатией наблюдая за этой раскованной девицей.

Встречаться в Останкино она не захотела. «Не дадут поговорить, у нас редакция большая, шумная. Заодно пообедаю», — пояснила Олеся.

Она была голодна, ела не стесняясь, и вот уж точно не заморачивалась по поводу того, где служил этот высокий полковник со светло-серыми глазами и ямочкой на щеке.

— Ну и что вы хотели? — спросила она, активно пережевывая мясо и запивая его апельсиновым соком. — Мне сказали, вас заинтересовал какой-то мой репортаж? Что там особенного?

— Проект «Берег», — сказал Олег и посмотрел в ее черные, словно без зрачков глаза. Тут же подумал, что блондинка она наверняка крашеная.

— О, Господи! Да это всем известно. По всему миру прошли сюжеты еще в 99-м году, когда арестовали этого докторишку Вутера Бассона. Его прозвали доктор-смерть.

— Хорошо бы об этом поподробнее.

— А какая у вас должность?

— А что? — напрягся Ермилов, вспомнив недавние предупреждения журналиста о приставучести Меркуловой.

— Чего вы так пугаетесь? — рассмеялась она. — Мне просто любопытно.

Ермилов промолчал, хотя на языке вертелось: «От любопытства кошка сдохла».

— На самом деле не так много известно обо всем этом, — не дождавшись ответа, она вернулась к проекту «Берег».

Ермилов вздохнул. А он-то надеялся, что прямо сейчас, тут, за столиком, уминая бифштекс, эта девица расскажет ему то, что не доступно даже в архиве ФСБ. Но все же она знала достаточно много.

— Странно, что наши это недостаточно освещали в прессе. За границей информационные агентства о Бассоне все уши прожужжали. И Би-би-си, и Рейтер, и Си-эн-эн, и другие. Газеты пестрели заголовками о докторе-убийце. Он возглавлял секретный проект «Берег», разрабатывающий в 80-е годы химическое и бактериологическое оружие, чтобы бороться с врагами апартеида. Его судят с 1999 года.

— Что ему предъявили?

— Присвоение денег — около двадцати пяти миллионов долларов. Те деньги, что выделил апартеид на ведение химической войны. Кроме того — он торговал наркотиками. И главное — в связи с проектом «Берег» массовые убийства, опыты над людьми, пытки. Еще в 1986 году о проекте проговорился один сержант. Он кажется заболел и в бреду проболтался о проекте. Парня отравили с подачи Бассона. Дело замяли. В 97-м году Бассона впервые арестовали за хранение экстази, несколько сотен таблеток. Отмазали! — беспечно махнула рукой Олеся и позвала официантку: — Девушка, а можно сладкое меню? — Она мельком взглянула в меню. — Мне, пожалуйста, еще кусочек «Наполеона».

— Не жалко Наполеона? — улыбнулся Олег, немного кокетничая. Девушка ему понравилась. Он прикинул, сколько ей лет, потом вспомнил, сколько ему самому. В конце лета уже тридцать девять и вздохнул.

— А чего его жалеть? У-у, вражина! — Олеся хищно вонзила ложку в принесенный торт. — Этот проект так засекречен, что на суд не пускают журналистов, когда разбирают дело по «Берегу», то заседание проводят в звуконепроницаемой камере. Как вам? А?

— Занимательно, — уклончиво ответил Олег, чувствуя, что краснеет.

— Кое-какие сведения о проекте всплыли в ходе процессов над наркоторговцами и над Юджином де Кохом. Кто-то слил журналистам фрагменты обвинений, предъявленных Бассону. Если судить по ним, то в рамках проекта изготовили массу самых разнообразных наркотиков и психотропных препаратов, возбудителей холеры, сибирской язвы, чумы и еще чего-то там… И применяли химоружие против Анголы, Мозамбика и других стран. Бассон собирался и Нельсона Манделу прикончить, когда того выпустили из тюрьмы в 1990 году. Учитывая, что Бассон работал на правительство, имеет массу знакомств среди влиятельных людей, мне кажется — он и сейчас избежит наказания.

Олег пожал плечами. Как работает правосудие в ЮАР он не знал. Слышал только, что один расизм, плавно перешел в другой. Теперь там преследуют белых. Сеешь ветер, пожнешь бурю. И в связи с этим, может, Бассона и осудят.

— И зачем вам все это? — Олеся заказала еще капучино. Ермилов подивился, как в такую маленькую девицу столько еды умещается. Хотя он знал еще одного такого же человека — тощего любителя поесть. Сын Петька отличался большой прожорливостью.

— А этот ваш сюжет будут повторять? — не ответил Олег.

— Вряд ли. Каждый день что-нибудь новенькое. Работа у нас неблагодарная. Новости хороши пока они новые. На следующий день они уже не новы. Может частично повториться сюжет, когда будет решение суда. — Она тряхнула головой. Заколотые на затылке волосы рассыпались. Олеся полезла под стол за отлетевшей туда заколкой. А затем стала рыться в своей тряпичной сумке и достала блестящий большой кожаный кошелек.

— Я заплачу, — попытался предложить Олег.

Она снисходительно отмахнулась.

— Сама, сама. Я девушка самостоятельная.

Ермилов испытывал недоумение от услышанного. Теперь наступило понимание — автор письма подразумевал, что адресат знает о проекте «Берег», хотя бы в том объеме, в каком его сейчас просветила Олеся.

— Вот мой телефон, — журналистка протянула ему визитку. — Если нужно, могу передать вам рабочие записи материала.

— Да, не помешали бы. Придется вас еще раз оторвать от дел. Сейчас ведь не сможете мне дать кассету?

Олеся взглянула на него заинтересованно.

— Нужно пару дней, чтобы посмотреть записи. Есть больше материала, чем вышло в эфир. Но, в целом, я вам уже все рассказала.

— Я позвоню денька через два, — подытожил Олег.

* * *

Сорокин повторил свое категорическое «нет» по поводу запроса документов о проекте «Берег».

— Да пойми ты, нам их не дадут. А за настойчивость еще и по шапке получим. Нет оснований. Даже если мы там что-то найдем, это вряд ли поможет отыскать спрятанные материалы, о которых писал аноним.

— А вдруг выйдем на автора письма? Вдруг выяснится, что тот разведчик Кройс жив и здоров…

— Тогда он бы уже передал нам документы. Нет, думаю, Кройс мертв. Только в этом случае он мог передоверить добытые материалы не связному.

— А что если аноним и есть связной?

— Не выдумывай! Тогда он не стал бы подбрасывать письма дипломату. Это непрофессионально. За дипломатом могли следить, а увидев, что в машину брошено письмо, письмо бы изъяли…

— Как? — перебил Олег.

— Да стекло бы в машине выбили и дело с концом. Они на своей территории. А во-вторых, — с нажимом продолжил Сергей Романович. — За анонимом бы установили слежку. Никакой связной в здравом уме и твердой памяти, не станет так действовать. Только если и впрямь потерял память, что вполне может быть, раз он собрался передавать документы нам спустя почти девять лет после того, как сам их получил. Но уже то, что ты узнал о проекте — весомый довод, чтобы отправить тебя в Лондон. Я прозондирую почву с СВР, как нам лучше обставить твою поездку. Что там с их офицером безопасности? Он вроде собирался в отпуск. Это усложнит дело, если его кто-то заменяет. Лучше иметь дело с непосредственным участником событий. Ведь он пытался выйти на контакт с анонимом.

— Как бы нам хоть что-то узнать о Кройсе, — поморщился Олег. — Это же ни в какие ворота… Не выдают документы из архива и баста.

— Не горячись. По «Берегу» не выдают, а по Кройсу не нашли.

— Так точно, — нехотя признал Ермилов.

— А письмо у тебя с собой?

Олег раскрыл папку, и протянул листок. Сорокин привстал из-за стола, зажег настольную лампу. Взял лупу.

— Так, так, — произнес он заинтересованно. — А почему мы, собственно решили, что он — Кройс?

— Чего? — Олег посмотрел на шефа с большим подозрением. Мелькнула мысль, что работа с письмом — проверка на внимательность и профессионализм.

— Почему мы решили, что он Кройс? — с улыбкой переспросил Сорокин. — А не, скажем, Крайс, Крайз, Кройз, Крэйз или Крэйс?

— Транскрипция, — почти застонал от недогадливости Ермилов. Подошел к Сергею Романовичу и заглянул через плечо на увеличенное лупой имя разведчика. Всмотрелся. — Вроде бы «а», — пробормотал он.

— Вот и мне кажется, — согласился Сорокин. — Давай-ка попробуем сделать запрос на «Крэйс» или «Крэйз», хотя я думаю все-таки «Крэйс». А если не найдут, то хорошо бы проконсультироваться с экспертом по почерку и с лингвистом. Задача ясна?

— Так точно.

Ермилов вышел из кабинета и чуть не врезал сам себе в лоб за то, что не догадался о возможности разночтения фамилии Германа. Он тут же сделал новый запрос в архив по поводу Германа Крэйса, снова озадачив знакомого архивиста.

Пока ехал в электричке на дачу, несколько раз доставал из кармана визитку Олеси, вертел ее в руках и улыбался, вспоминая, как она уплетала бифштекс.

Людмилу он нашел в огороде. Она, сидя на низкой скамейке, пропалывала клумбу с флоксами. Услышала его шаги, не оборачиваясь, прокомментировала:

— Надо же, Ермилов вернулся с работы почти не ночью.

— Тебе не угодишь, — он повесил пиджак на перила и закатал рукава рубашки. — Я, может, в Англию поеду.

Люська обернулась испуганно. Она сразу поняла, что Олег туда собирается не отдыхать.

— Это не опасно?

Ермилов пожал плечами, немного рисуясь перед женой, хотя и сам бы не смог ответить на этот вопрос.

— Люд, я вот что думаю. — Он замялся и все же спросил: — А если бы я тебе изменил, ты как отреагировала бы?

Она снова обернулась, а затем и вовсе пересела так, чтобы видеть Олега. Осмотрела его от макушки до пяток оценивающе. Прядь ее медных волос пристала к чуть влажному бледному лбу, зеленовато-голубые глаза глядели оценивающе и насмешливо.

— Ты хочешь попасть в статистику? — спросила она наконец.

— В какую? — попался он на ее крючок.

— Бытовых убийств.

— Ого! — расхохотался Ермилов натянуто. — Ты способна на убийство из ревности?

— Попробуй изменить — узнаешь.

— Не ожидал от тебя, Короткова. — Он присел на ступени крыльца и покачал головой. — Ты — мать двоих детей, адвокатесса. В тюрьму сядешь. А потом будешь ходить ко мне на могилку и рыдать, рвать на голове рыжие волосенки.

— Уймись, прокурорская морда! — Людмила погрозила ему совком, испачканным землей.

— Фээсбэшная, — охотно поправил он ее и увернулся от полетевшего в него совка. — Костюм испачкаешь! — возмутился он. — И потом, я ведь еще не изменил.

— И не изменишь, — с прохладцей в голосе сказала Люська.

— Ха! Думаешь, испугаюсь твоей расправы? — Ермилов наивно попался снова в ловко расставленные Люськой силки.

— Я помню, как ты за мной бегал в институте. Твои корявые, неумелые, прямолинейные потуги, отдаленно напоминающие ухаживания. Я абсолютно уверена, что на это больше никто не клюнет.

— Вот тут ты ошибаешься! — завелся уязвленный Олег. — Думаешь, до тебя у меня не было женщин?

— Не-а, — издевательски покачала головой Люська. — Ты — тюфяк, Ермилов, хоть и обаятельный. Твоя ямочка на щеке — это все что в тебе притягивает.

— Угу. А как же ты на меня повелась, такая умная?

— А меня не внешность твоя привлекла…

Олег промолчал, потому что почувствовал — Людмила уже не шутит. И его тронули ее слова. Вернее, не произнесенное ею. Но все же он не удержался:

— А жизненный опыт? Люди меняются. Я стал старым и циничным.

— Я тоже не молодею, — вздохнула она.

— Что у нас на ужин? — решил уйти от скользкой темы Ермилов.

* * *

На видеозаписи, которую Ермилову передала Олеся Меркулова, Олег увидел фотографию Бассона. Лысоватый, полноватый человек с небольшой бородкой, ухоженный, в недешевом пиджаке.

Расположившись в небольшом зале, предназначенном для просмотра видеоматериалов, Ермилов зажег настольную лампу рядом с креслом, где сидел, и выписывал в блокнот некоторые факты, излагаемые в репортаже журналисткой. В зале царил полумрак, на экране появлялась в кадре довольно часто Олеся. Собственно, в репортаже о Бассоне показывать ей было особо нечего. Записей с доктором-кардиологом Бассоном почти не существовало. Поэтому чаще журналистка красовалась в кадре сама, либо представлялся видеоряд — картинки видов ЮАР, толпы чернокожих — нарезка, очевидно из материалов коллег.

Кассету Олег получил от сотрудника Центра общественных связей ФСБ, которого попросил встретиться с Меркуловой. Не то, чтобы он не доверял самому себе, но видеться с Олесей не захотел. Сейчас смотрел на нее на экране и пытался сосредоточиться на информации, которую она преподносила довольно грамотно.

Действительно ценное в репортаже — кусочки из единственного интервью Бассона, которое он дал корреспонденту Би-би-си. Вутер довольно откровенно заявил, что и США, и Великобритания, и некоторые другие страны знали о химическом и бактериологическом оружии в Южно-Африканской Республике. Еще в 1981 году Бассон в Техасе встречался с военными учеными из разных стран — Японии, Канады, США, Великобритании и Тайваня. Вутер выезжал и в Англию, и в ФРГ, чтобы перенимать опыт. Но в ЮАР строил работу все-таки по американскому образцу.

В связи с этим Олегу показалось странным, что тут же Бассон заявил об угрозах от людей, представившихся правительственными агентами США. Ему грозили смертью, если он выдаст в СМИ информацию об участии США в разработке химического оружия или информацию о самой химической программе Пентагона.

Как сообщала Олеся, сделав аналитический обзор йоханнесбургской прессы годичной давности, в частности, газет «Кейптаун индепендент», «Санди трибюн» и «Мейл энд гардиан», не составило труда сделать заключение о непосредственном участии западных спецслужб в проекте «Берег», а особенно в сокрытии следов по этому проекту. В 1999 году, как сообщалось в газетах, в двухстах сорока километрах от берега были затоплены двадцать пластиковых контейнеров. Каждый весил по пятьсот килограммов. Затопили их по прямому требованию спецслужб Великобритании и США. Контейнеры содержали наркотики — ЛСД, марихуану, кокаин, экстази и «мандракс» — синтетический наркотик (смесь димедрола и метаквалона), распространенный в азиатских и африканских странах. В контейнерах были не только те наркотики, что производились в лабораториях проекта «Берег», но и конфискат, который по особому распоряжению «сверху», передавали Бассону из всех полицейских участков ЮАР. Об этом поведал бывший глава Криминалистического отдела полиции ЮАР Лотар Неетлинг.

Эти наркотики, как показал на суде бывший сотрудник военной разведки ЮАР Ричард Уэстер, поставляли в Великобританию, а взамен ЮАР получала британское оружие. Уэстер сидит сейчас в британской тюрьме.

«А может, это прикрытие для Уэстера? И он работал уже давно не на спецслужбы ЮАР, а и на доброго дядю из MI6? Бэушное оружие взамен на наркотики?»

Олеся добралась и до швейцарских газет, впрочем, об этом писали и юаровские газеты. В том же 1999 году снова по требованию западных спецслужб в ЮАР уничтожили тысячи документов по проекту «Берег».

«Все ли? — азартно подумал Олег. — Тогда этим документам цены нет. Их даже гипотетическое существование станет костью в горле и ЦРУ, и СИС. Особенно, если в них найдется подтверждение их непосредственного участия в разработке химического оружия. Неужели Герман Кройс добыл эти документы и сумел их спрятать?»

Олег стукнул кулаком по подлокотнику, подумав, что офицер безопасности в Лондоне упустил анонима, а вместе с ним и документы.

Ермилов вздрогнул, когда зазвонила мобильный.

— Олег Константинович, справку по Юджину де Коку я подготовил, — сообщил Леонид Степанович. — Зайдете?

— Да-да, — обрадовался Ермилов. Он только утром попросил архивиста поискать информацию на «убийцу N1» как назвала его в своем репортаже Олеся.

— Юджин де Кок, иногда его называют Кох, — зачитал Леонид Степанович. — Вот его фотография, — архивист протянул фотографию Олегу. На ней довольно симпатичный мужчина, шатен, в больших очках, с умными чуть прищуренными глазами, с гладко выбритым тяжелым подбородком. — Прозвали его в ЮАР «верховным злом» — Prime Evil, — продолжил Леонид Степанович. — Белый южноафриканец. Полковник полиции. Был арестован в 1994 году в 45 лет. В 1996 году приговорили к двум пожизненным заключениям и двести двенадцати годам тюрьмы по обвинению в убийствах, попытках совершения убийств, похищениях и мошенничестве. Отбывает наказание в особо охраняемой части тюрьмы Претории.

В 1996 году де Кок принял участие в слушаниях КВСП — комиссия по восстановлению справедливости и примирению. Была такая комиссия, где рассматривались преступления совершенные властями апартеида в разные года. Он стал палачом для многих крупных оппозиционных деятелей. Ему приписывали восемьдесят девять преступлений. Он возглавлял армейское спецподразделение, группу особого назначения С-10, в 1979 году принимавшую участие в войне на территории Родезии и Намибии. После этого подразделение превратилось в «эскадрон смерти», преследовавший противников Национальной правящей партии, как правило членов АНК.

Его в тюрьме навещали родственники убитых им активистов АНК. Он просил прощения. Некоторые простили его, так как он показался им искренним. Так же его посещала психолог, написала книгу о нем. Выходит, что он сам во многом жертва режима. С детства робкий парень, заикающийся, закомплексованный. На войне в Намибии ему, как сейчас говорят, крышу сорвало. Убивали там партизан, забавляясь, упиваясь кровью и страданиями. Считается, что у него был посттравматический синдром. Думаю, это в самом деле так.

Леонид Степанович умолк.

— Занимательный персонаж, — кивнул Олег, рассматривая фотографию. — Интересно, не мог он использовать в своей кровавой работе наработки Бассона?

Архивист пожал плечами. Он, похоже, не собирался озадачиваться проблемами Ермилова. Более того, он напомнил о запросе на Крэйса.

— На Крэйса информация есть, но ее я выдать не могу. Только при особом допуске. Извините.

Олег направился к Сорокину, расстроенный.

— Как работать, Сергей Романович? Это нельзя, то нельзя. В деле Крэйса наверняка можно найти упоминания об анониме.

— Ты что думаешь, там написано — аноним это Иван Иванович Иванов, проживающий по адресу такому-то. Ничего нам это не даст и дело никто не даст. Во всяком случае, на данном этапе на допуск не рассчитывай, — Сорокин помялся. — Николайчук — архивист, сказал мне важное для нас. Связь с разведчиком была утеряна в 1992 году, как раз тогда, когда он передал документы автору письма. Пять лет Крэйс не выходил на связь. Поисковые мероприятия не принесли никаких результатов. А если учесть, что они проводились в девяностые, сам понимаешь, особо тщательными они вряд ли были. Плохое финансирование, нехватка кадров… В прессе ЮАР не публиковались никакие компрометирующие нашего разведчика материалы, стало быть их спецслужбы не вышли на него. Поэтому наши сотрудники, занимавшиеся разведчиком Крэйсом, сделали вывод, что с ним произошел несчастный случай или естественная смерть. Чему, впрочем, тоже нет подтверждений. Дело закрыли и строго засекретили. Есть опасения, что он мог переметнуться на ту сторону. Но, как говорится, нет тела, нет дела. Пока не найдется он, живой или мертвый, с него не смыто подозрение в предательстве. Дело нам не дадут. Не сможем узнать ни биографических данных Крэйса, ни его подлинного имени, ни псевдонима, ни род деятельности, и его донесения нам пока не доступны.

— Почему?

— Странный вопрос, — сухо прокомментировал Сорокин. — Надо работать с тем, что есть. Докладывай, что еще нарыл.

Ермилов с хмурым видом рассказал о репортаже Меркуловой. О Юджине де Коке, связав его с проектом «Берег».

— Предполагаю существование уникальных документов, содержащих секретную информацию о проекте «Берег». Подтвердилось написанное в отчете голландца, что лаборатория называлась Роодеплат. Герман, судя по всему, работал именно там или находился в Роодеплате в тот момент, когда туда приехал Ван Дер Верф. Еще в проекте «Берег» участвовал «Дельта-Джи Сайнтифик» — исследовательский отдел, который возглавлял доктор Йохан Кёкемоэр. В состав этого отдела-фабрики входило пять лабораторий, оборудованных по последнему слову техники. Официально «Дельта-Джи» производила слезоточивый газ, все остальное было засекречено. Активно поддерживали работу над проектом спецслужбы Великобритании и США.

— Вопрос с твоей поездкой в Лондон решен, — удовлетворенно кивнул Сорокин. — Если этот аноним решился бросить письмо, он в принципе намерен избавиться от документов. Будем его искать.

— Иголка в стогу сена, — пробормотал Олег.

— Не ворчи. Будем искать. Игра стоит свеч, — Сорокин ободряюще улыбнулся, но тут же, посерьезнев, продолжил: — Переговори с дипломатом и его женой, обнаружившим письмо, с Максимом Тепловым — это офицер безопасности, наведайся в тот отель, штамп которого на конверте.

— Мы ведь обсуждали уже, что аноним мог просто зайти в отель и взять конверт.

— Мог, — покладисто согласился Сергей Романович и замолчал, размышляя.

Разговаривая с шефом, Олег частенько ощущал себя по меньшей мере слабоумным.

— Мог, — повторил Сорокин. — Но проверить надо. Наша работа заключается в том, чтобы проверять, перепроверять, доверять своим глазам, но еще раз все равно проверять. Вдруг первое мнение ошибочное. Как например с Кройсом-Крэйсом.

— Ну да, — виновато кивнул Ермилов.

— Ты зря переживаешь. Проблемы перевода были не только у нас, но и у Теплова — офицера безопасности в Лондоне, и у полковника Мальцева из СВР. Все решили, что он Кройс, да и дело не в переводе, а в почерке автора… Думаю, дня три тебе хватит на осмотр достопримечательностей?

— Надеюсь, — хмыкнул Олег, понимая, что времени на рекогносцировку в Лондоне будет в обрез и надо будет использовать его максимально эффективно.

— Я разговаривал с полковником Мальцевым, чтобы Теплов оказал содействие. В отпуск он так и не уехал, как планировалось. Его руководство сочло необходимым в ситуации с этим письмом перенести отпуск. Теплов наверняка не обрадовался. Но я знаю, что он с твоим Руденко — однокашники, приятели.

— Почему это Руденко мой? — смутился Ермилов.

— Ты же с ним тесно общался, когда расследовал дело Дедова. Сам же говорил.

Олег не помнил, чтобы рассказывал что-то Сорокину, об офицере безопасности из посольства РФ с Кипра, с которым у него и правда возникла взаимная симпатия. Но отмолчался.

— Может, попросить все это сделать Теплова? — предложил Олег.

— Можно было бы. Но Теплов и по горячим следам не стал действовать. Думаю, и сейчас не захочет проявлять усердие. Видимо СВР не восприняло всерьез анонимку. Или у них какие-то внутренние заморочки. Но не дать ход делу они не могли… А мне важнее твои личные впечатления от беседы с Тепловым и дипломатом. Ты опытный следователь, а значит неплохой психолог, и это нам сейчас как нельзя кстати. Детали, необходимы детали. У тебя еще срок загранпаспорта не закончился? Ну, того, который оформлял еще работая в Генпрокуратуре? — дождавшись кивка Ермилова, Сергей Романович продолжил: — Тогда полетишь по тому паспорту. Оформим командировку. «Пропишешься» там в посольстве. Так спокойнее.

Сорокин имел в виду, чтобы по приезду Олег встал на консульский учет.

Глава пятая

Запах бекона и яичницы разбудил Олега. Он не сразу понял, где находится. Напротив кровати висело овальное зеркало в массивной золотистой оправе. Ермилов потянулся, припоминая, что вчера поздно вечером самолет с ним на борту приземлился в Хитроу. На кэбе он доехал до маленькой гостиницы, расположенной в центре Лондона, и сразу повалился спать.

Номер в гостинице оказался крохотным, и высокий, довольно крупный Ермилов, разбирая сумку и одеваясь, стукался об углы кровати, тумбочки и комода, но был вполне доволен, поглядывая в узкое окно на шумную улицу с непривычным левосторонним движением и черными кэбами.

В детстве он всегда хотел побывать в Лондоне, на родине Шерлока Холмса. Но никак не подозревал, что попадет сюда по служебной необходимости. Спустившись в маленький гостиничный ресторанчик, он позавтракал, разглядывая развешенные по стенам фотографии с Уимблдона. Тут были и черно-белые с чемпионами прошлых лет, и свежие, прошлогодние — Пит Сампрас и Венус Уильямс. Видно хозяин любитель большого тенниса. Олег тоже уважал этот вид спорта и сам любил играть и делал это весьма неплохо. Мать в детстве запихнула его учиться в английскую спецшколу и таскала на занятия теннисом. С возрастом он оценил ее самоотверженность. Английский сидел у него в подкорке. Причем к ним по обмену в школу приезжали английские подростки, и язык у него не был пассивным, Олег мог легко общаться.

По дороге из своей гостиницы в посольство Олег решил зайти в отель St. Simeon, хотя это было нарушением инструкции о том, что первым делом надо идти регистрироваться. Ермилов обратил внимание на витрину магазинчика с шотландской символикой, где продавали вещи из шерсти и пледы. Он не собирался ничего покупать, его волновало, не следят ли за ним. Еще свежи были воспоминания годичной давности, когда на Кипре за ним принялись следить от аэропорта. Ермилов зашел внутрь и приблизился к витрине изнутри, рассматривая красно-черный плед, а заодно и улицу. Олег никого не заметил, но решил перестраховаться и спросил у продавщицы:

— У вас есть выход на другую улицу?

— А вы будете что-то покупать? — вопросом на вопрос ответила полноватая женщина, похожая на индианку.

— Пожалуй, — Олег взял с витрины тот плед, который рассматривал и протянул продавщице. Он вспомнил стих Мандельштама, который любила читать Люська на вечерах в институте. Ему запомнилось и волновало его особенно одно четверостишье из этого сложного и атмосферного стихотворения: «Есть у нас паутинка шотландского старого пледа, — Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру. Выпьем, дружок, за наше ячменное горе, — Выпьем до дна!»

Он расплатился за плед. И обрадованная продавщица выпустила его через черный ход. Ермилов быстро пересек улицу и свернул за угол. Остановил такси и поехал к гостинице Святого Симеона.

С одной стороны улицы монолитно возвышались пятиэтажные дома, старые, кирпичные, коричневые с красным, с колоннами и белыми балюстрадами. С другой, где гостиница, дома были схожие по архитектуре, но превалировал белый цвет. Такая же маленькая гостиница, как та, в которой остановился Ермилов, удивила еще большей компактностью. В вестибюле ресепшн выглядел как киоск — окошко в стене, внутри миниатюрный офис с компьютером, жутко захламленный папками. Объявления и расценки хозяин вывешивал на раздвижных окошках этого офиса-киоска. Наверх, к номерам, вела крутая лестница с белоснежными перилами и синим ковролином на ступеньках и на площадках между этажами.

В офисе сидел лохматый молодой парень с серьгой в ухе и с тощей шеей, увитой шнурками с талисманами и подвесками в виде скейта, роликов и всякой дребедени, которую странно было видеть на парне, а не на девчонке.

— Мистер, собираетесь у нас остановиться?

— Может быть, — Олег пристроил пакет с пледом на полированную стойку, за которой сидел хипповатый парень. — Не знаю, приятель рассказывал мне о вашем отеле. Да, вроде бы он здесь останавливался, — Ермилов огляделся. — У вас случайно не найдется конвертика?

Парень пожал плечами, полез под стол и достал оттуда точно такой же конверт, в каком было запечатано послание, с фирменным штампом отеля.

— У вас такие конверты, наверное, часто постояльцы просят, чтобы отправить открытку домой?

— Да нет. Я бы не сказал.

— А за последний месяц кто-то просил такой конверт? — Олег улыбнулся и повертел конверт в руке, но увидев, что парень напрягся и не собирается отвечать, Ермилов демонстративно достал десять фунтов и сунул их в конверт. Поскольку портье продолжал молчать, Олег добавил еще столько же и положил конверт на стойку.

— Ах, да. Припоминаю, — портье придвинул конверт к себе. — Жил тут один чудик. Высокий, немолодой. Их тут много заехало. В Лондоне проходил съезд портовых работников из разных стран. У нас их тоже размещали. Перед глазами мелькали… А этот и запомнился только потому, что конверт попросил.

— Как его звали?

— Вы понимаете, сэр, — портье отодвинул конверт. — Тут у нас был большой переполох, не знаю, имею ли я право рассказывать…

— Отчего же, мы ведь с вами просто сплетничаем, по-приятельски, — Олег добавил в конверт еще две купюры, надеясь, что это, что называется, в коня корм.

Портье быстро смахнул конверт к себе на стол со стойки. И, подавшись вперед, упершись локтями в стойку, негромко заговорил, не особо заботясь, понимает ли Олег его торопливую английскую речь. Но Ермилов понял.

Парень даже вспомнил точную дату, когда все случилось. Как раз в день подброса письма, и накануне того, когда Теплов пошел на несостоявшийся контакт. Днем вдруг улицу перекрыло несколько черных машин. В вестибюль вбежали человек пять представительных мужчин. Отчего-то у портье не возникло крамольного желания проверять у них документы, он не сомневался, что они из спецслужб. Разговаривали требовательно, надменно. В этот день как раз менялись постояльцы, съезжали одни, въезжали другие. Гостиница в туристический сезон не пустовала и пользовалась спросом из-за дешевизны.

— Они тоже спросили про конверт, — парень криво улыбнулся. — Только я ни с полицией, ни с их спецслужбой дела иметь не намерен. Вы-то, я вижу, иностранец. Потому вам скажу.

Олег подумал, что дело вовсе не в этом, а в деньгах. Парни из спецслужб чувствовали себя в своем праве и, конечно же, денег за правдивые ответы не предлагали. «К тому же, — подумал Ермилов, кивнув портье с благодарностью. — Он, похоже, араб. А наш эксперт-почерковед предположил, что аноним носитель арабского языка, английский ему не родной».

— Вот, — портье протянул бумажку с именем и фамилией, и с адресом теперь уже не анонима.

У Ермилова мурашки побежали по затылку от удивительного везения. Как легко получилось.

— Он что съехал на тот момент? — Олег кивнул на имя на клочке бумаги. — Ну, когда по его душу пришли.

— Нет, но в отеле его уже не было, — пожал плечами портье.

— Когда у него заканчивалось время пребывания в вашей гостинице?

— Только на следующий день к вечеру. Он правда расплатился накануне. Так что никаких претензий к нему у меня нет. А почему такая суета вокруг него? Немолодой человек, седой, тихий. Причем здесь конверт нашего отеля?

— Думаю, это недоразумение, — уклончиво ответил Олег. — И вам не стоит никому рассказывать ни об этом седом господине, ни о нашем разговоре, — Олег прибавил еще одну купюру к остальным, чем заметно порадовал портье. — А что вы ответили тем людям насчет конверта?

— Сказал, что конверт мог взять любой постоялец, они же не в сейфе лежат. Подходи и бери.

— Но вы же их достали откуда-то из-под стола, — недоверчиво заметил Ермилов. Ему вдруг в голову пришло, не водит ли его портье за нос, и портье ли он? Может, сотрудник СИС и просто морочит недалекому русскому голову.

— Это я потом убрал! — рассмеялся парень. — Раз на конверты такой спрос. Вы не думайте, я никому не скажу. Я — араб и тот человек тоже. А мы своих англичанам не сдаем.

Олег вышел из отеля, спрятав бумажку с заветным адресом и именем. То, что бывший аноним араб по происхождению и выходец из Туниса, сомнений не вызывало. А французское имя — Рафаэль и арабская фамилия Дахак, как нельзя лучше отражали историю Туниса и его нахождение в статусе французской колонии.

Адрес был тоже тунисский, что вызвало разочарование у Ермилова. Чутье подсказывало, что и Сорокин не будет прыгать от радости. Найдет на месте, в Тунисе, человека из СВР, который сам отыщет Рафаэля и заберет документы, а заодно и лавры, справедливо заработанные Олегом.

Однако сейчас Ермилова озадачила совершенно другая вещь. Откуда сотрудники MI5 узнали о конверте и о том, что автор письма живет в отеле St. Simeon? И вот теперь Олег жаждал увидеться с Тепловым.

Как было оговорено еще в Москве, Ермилов должен прийти в посольство и там переговорить с офицером безопасности и дипломатом. Он, не заезжая в свою гостиницу, на такси приехал к красивому особняку посольства России в Лондоне.

Теплов ожидал его в вестибюле. Невысокий, слегка полноватый, с короткими светлыми волосами и улыбающийся во все лицо. Олег даже растерялся, оглянулся — его ли так радостно встречают? Пожал руку Максима, протянутую навстречу.

— Это ко мне, — сказал Теплов охраннику. — Пошли в кабинет. И давай без церемоний. Я — Макс, ты — Олег, да?

Ермилов кивнул, поглядывая по сторонам. Ковры, лепнина, зеркала, старинная мебель. Посольство внутри выглядело представительным и даже роскошным. В кабинете Теплова стоял у стены диванчик на кривых резных ножках, обитый синей тканью с золотыми ромбами, и стол с массивными тумбами — от них тоже веяло стариной.

— Да, — покивал Теплов. — Чувствую себя здесь Шерлоком Холмсом. Осталось только на скрипке научиться играть… Присаживайся. Чай, кофе?

— Чайку, — Олег пристроился на синем диване, смущенный напористостью офицера безопасности.

Максим стал хлопотать у небольшого столика у окна, разливая кипяток по чашкам. Наконец, обернулся и посмотрел виновато.

— Ты, небось, думаешь, что я скинул дело и радуюсь жизни? В отпуск не дали пойти. На месяц перенесли. А у меня в России мать болеет. А здесь заколебала их наружка.

— Да я, в общем, в курсе. В прошлом году довелось побывать на Кипре. Я там с Руденко встречался. За ним тоже плотно ездят. Даже за мной следили.

— Ты с Лешкой знаком? Мы с ним вместе учились, однокашники. Хороший мужик. Жестковат только. У него и сисовцы по струнке ходить будут…

Олег отпил чай, обжегшись, и промолчал по поводу Руденко. Несмотря на его жесткость и опытность, два сотрудника российского торгпредства вели бурную предательскую деятельность, интенсивно встречаясь со своими операторами из SIS[13]. Правды ради, Алексей помог одного из них разоблачить, да и вообще пришелся Ермилову по душе.

— Да-а, тесен мир, — Теплов взял конфетку и с удовольствием стал есть, откусывая по маленькому кусочку и запивая чаем. Он пододвинул к журнальному столику, стоящему у дивана, стул и сел довольно близко к Олегу, заглядывая ему в лицо своими карими, чуть грустными глазами. — Я ведь на контакт с автором письма пытался выйти. Но он не явился. В докладной я об этом писал, и ты, наверное, в курсе, раз вам в английский отдел передали. Почему не явился, загадка, ведь решился же письмо подкинуть…

— А я знаю, почему он не пришел, — сказал Ермилов небрежно, поставив чашку на квадратик пробковой подставки на журнальный столик. Он вытащил из кармана бумажку и повертел ее в руках, прикидывая, стоит ли говорить Теплову имя и адрес автора письма. Но, решив, что Максим может помочь, продолжил: — Его вспугнули в отеле, где он жил и откуда взял конверт.

— Ну да, там же был штамп гостиницы святого Симеона. Погоди, как это вспугнули? — Теплов подался еще больше вперед. Он сразу понял, куда клонит Ермилов.

— Вот-вот, — понимающе взглянул ему в глаза Олег. — Кто знал про письмо, кроме тебя и дипломата с женой?

— Посол был в курсе дела, разумеется. Больше никто. Расскажи по порядку, что ты узнал.

Олег пересказал разговор с портье в отеле, и Теплов некоторое время молчал, склонив голову, будто рассматривал наборный паркет. Наконец, заговорил, и Ермилов удивился, как Максим изменился — рубаха-парень исчез, остался сосредоточенный, насупленный человек.

— О содержании письма сисовцы, очевидно, не знали. Иначе суеты вокруг отеля было бы еще больше. Они не остановились бы и перед тем, чтобы задержать всех постояльцев, а тех, кто успел уже съехать, взяли бы в аэропорту. Ради достижения цели они легко поступаются законами. Таким образом, гостиницу вычислили только по штампу на конверте. Действовали, можно сказать, на ощупь. Кто-то видел конверт и поставил их в известность. Это крайне неприятно. Значит, у нас где-то течь.

— А если предположить, что за вашим атташе следили и разглядели штамп через стекло машины?

Теплов встал, прошелся по кабинету, чуть прихрамывая.

— Нет, — уверенно сказал он. — Если бы следили и, не дай Бог, увидели подброшенное письмо, разбили бы стекло и письмо забрали. Они, может, и вернули бы его на место, но успели бы скопировать. А кроме того, если видели, как подбрасывали, то срисовали бы и того, кто подбрасывал. Сечешь? Отыскать его в отеле не составило бы труда. Нет, — еще раз повторил Макс, как бы ставя точку на этой версии.

Ермилов вспомнил, что примерно то же самое утверждал и Сорокин. И согласился с доводами.

— Тогда кто и где мог видеть штамп на конверте до того, как он попал к тебе?

— Топильские — муж и жена. Дежурный посольства. И я. После меня уже только в Москве. Даже посол, собственно, не видел. Я его лишь проинформировал о случившемся. Да и отель шмонали через несколько часов после подброса. Значит, только четверо. Хотя, погоди, — Максим потер лоб. — Там вилась уборщица около кабинета дежурного. Она могла видеть конверт у него на столе. Вот это номер!

— Кто она? — напрягся Ермилов.

— Наняли. С Украины. Их тут много работает, я имею в виду в Европе.

— Погоди, а разве обслуживающий персонал у вас не из своих?

— Ну да, — нехотя признал Максим. — Чаще стараемся брать своих. Ну, например, жены охранников раньше соглашались на такую работу. Из своего коллектива спокойнее. Но в девяностые экономили на всем, охранников часто без жен из России брали, чтобы на жилплощади экономить. Коммунальные услуги, то да се. А так нескольких охранников можно вместе заселить. А украинки-уборщицы — довольно дешевая рабочая сила. Сэкономили!

— И что теперь с ней будет?

— В тазик с бетоном и в Темзу, — угрюмо сказал Макс и тут же рассмеялся, увидев выражение лица Олега. — Ну ты что? Уволим, да и дело с концом. А вот как теперь отыскать нашего анонима? Что, документы, о которых он писал, реальные?

— Очень даже. И, если это то, о чем мы подозреваем, то это слишком серьезно, чтобы не искать его. Непонятно, куда делась делегация портовых работников, в составе которой он был? Они почему-то выписались из гостиницы в день, когда Рафаэль подбросил письмо, а он ведь собирался на следующий день встретиться с тобой у Биг Бена. Выходит, он не собирался уезжать вместе со всеми? И потом, был ли он единственным представителем от ЮАР? И от ЮАР или от Туниса?

— Тунис? — переспросил Теплов. Он уже переместился за письменный стол и листал толстую потрепанную записную книжку.

— Адрес его в Тунисе, в Бизерте. Есть там вообще российское консульство?

— Вряд ли. Только посольство в самой столице — в Тунисе. Сейчас… — Макс быстро набрал номер на городском телефоне и заговорил по-английски: — Тимоти, привет. Как дела?.. О, простите. Ошибся номером.

Олег смотрел на него с любопытством. И Теплов был вынужден пояснить:

— Один знакомый прикормленный человечек из таможни. Он нам подсветит вылетал ли Рафаэль из Лондона. Встречусь с ним через час.

— А порт? Он мог уехать и поездом, в конце концов.

— Не все сразу, — отмахнулся Максим. — Ты посиди здесь, я постараюсь побыстрее вернуться. Обсудим дальнейший план действий.

— Ты считаешь, что он все еще в Лондоне?

— Его вспугнули, — начал рассуждать Теплов. — Он ведь не знал наверняка, что о нем конкретно уже знает MI5, а следовательно мог побояться вылетать, вдруг задержат в аэропорту. В морской порт тоже вряд ли сунулся бы, поскольку участник международного съезда портовых работников и в порту его стали бы искать в первую очередь. Так?

— А железная дорога?

Максим покачал головой.

— Я на его месте спрятался бы, лег на дно. Отлежавшись, обзавелся бы фальшивыми документами и поехал бы из Лондона авто-стопом.

— Он не профессионал, — вспомнил наставления Сорокина Олег. — А ты рассуждаешь, как бы поступил профи.

— Есть только один вариант. Запросить через Центр помощь моего коллеги в Тунисе. Проверить тамошний адрес Рафаэля. Вдруг он уже дома?

— Точно, — согласился Ермилов. — Тогда зачем тебе узнавать, вылетал ли он из Лондона?

— Он мог полететь не домой. К примеру, в ЮАР. Поэтому будем действовать сразу в двух направлениях — проверим тунисский адрес и вылетал ли вообще Рафаэль Дахак из Лондона. Чтобы не терять времени. Ты ведь в Британию ненадолго?

— В общем, да, но все зависит от результатов.

Уже назавтра результаты были. Дахак из Лондона не вылетал, а находившаяся дома в Бизерте жена Рафаэля, не задумываясь, дала адрес родственника в Лондоне офицеру безопасности посольства РФ в Тунисе.

Но у Ермилова нарисовалась проблемка. Еще накануне. Вернувшись из посольства в свою гостиницу, Олег обнаружил в вестибюле парня, который скучал с газеткой в руках и поглядывал на входивших постояльцев. А когда появился Ермилов, он так уткнулся в газету, что она едва не порвалась у него в руках.

Утром Олег увидел на этом же месте другого парня с газеткой. Эти увлеченно читающие люди не зря вызвали настороженность у Ермилова. Когда он направился в посольство, то, отложив газету, мужчина двинулся следом.

— Макс, за мной ходят, — сообщил Олег, едва переступив порог кабинета Теплова. — Как я пойду в адрес?

— А чего это они? Ай-яй-яй! — то ли в шутку, то ли всерьез сказал Максим. — Ты чем так прославился?

— Похожая история была на Кипре. Там меня водили от аэропорта. Когда я еще служил в Генпрокуратуре.

— Так, так, так, — на лице Теплова промелькнуло понимание ситуации. — Ты случайно не с тем же паспортом прилетел?

— Допустим.

— Тогда странно, что они вчера еще не чухнулись. Пока раскачивались, докладывали по инстанциям… То, что ты, в обход инструкции, вчера не сразу пошел в посольство, а сперва в тот отель, сработало в нашу пользу. Они не ходили еще за тобой. И не знают того, что знаем мы. Так, так, — снова повторил он, взглянул на часы. — Ты сегодня погуляй по городу и продемонстрируй этим деятелям, что ты их заметил. А завтра приходи сюда в девять. Только не опаздывай.

— Для чего?

— Провернем одну проверочку, а заодно избавим тебя от наружки. Уборщица в девять прибирается у меня в кабинете…

— Ее еще не уволили?

— А если она ни при чем? — Макс улыбнулся. — Ты мне подыграешь, когда она придет.

Ермилову ничего не оставалось делать, как послушать совет Теплова. И он пошел гулять, в то время как безумно хотелось рвануть по адресу, полученному от коллеги из Туниса. Но вдруг не удастся оторваться от наружки, то есть он будет верить, что оторвался, а сисовцы все же выйдут на Дахака? Олег не переоценивал свои возможности — у него не было еще такого опыта, чтобы тягаться с сотрудниками MI5.

Он тяготился своей беспомощностью, но рисковать не мог. Несколько раз заходил в магазины, через витрину довольно демонстративно поглядывал на топтавшего снаружи провожатого. Спустившись в лондонское метро, Ермилов несколько раз резко оборачивался, вынуждая наблюдателя отворачиваться, прятаться. Эти трюки он продолжил демонстрировать сотрудникам наружного наблюдения и на следующий день, когда направился в посольство рано утром.

Теплов встретил его, потирая руки. Он завел Олега в кабинет и буквально минут через пять в дверь постучались.

— Да-да, — откликнулся Макс бодро. — Проходите.

Уборщица, женщина средних лет, с крашенными в огненно-рыжий цвет волосами, заглянула и тут же хотела уйти, но Теплов приветливо сказал:

— Проходите, Марина. Вы нам не помешаете. — Он обернулся к Олегу, «продолжая» разговор: — Ты ведь хотел постричься? Ну вот, у меня знакомый парикмахер в салоне на Paternostre Square, 1. Я ему позвонил. Он тебя ждет в половине одиннадцатого. Ты только не опаздывай! Он немного жеманный, из этих, — Макс с усмешкой пошевелил пальцами в воздухе. — Не бойся, у него есть парень. На тебя он не покусится. Хотя…

— Спасибо! — склонил набок голову Ермилов. — Удружил. А нет кого-нибудь потрадиционней?

— Не будь ретроградом! Приедешь домой, будет что вспомнить. Лондон, знаешь ли, разноплановый, пестрый. Надо тут все посмотреть, попробовать, чтобы понять город и страну.

— Не очень-то и хотелось. Я родину люблю.

— Ладно, ладно, — расхохотался Теплов. — Но к парикмахеру-то пойдешь?

— Куда я денусь? Тем более, мастер хороший.

Так они трепались обо всякой ерунде, пока уборщица, торопливо моющая пол, не ретировалась с ведрами и тряпками в коридор.

— Вот и поглядим, — подытожил офицер безопасности. — Так, а ты направишься вот по этому адресу, — он протянул Олегу клочок бумаги. — Там кафешка, я иногда пару раз через нее уходил от наружки. Есть черный ход за стойкой. Дверь рядом с туалетом. Сразу на соседнюю улицу. В любом случае провернешь этот маневр, не повредит.

— Что значит «в любом случае»?

— Если насчет уборщицы мы не ошиблись и она передаст наш разговор своим хозяевам, то наружка не станет таскаться за тобой по городу, вызывая еще большие подозрения у тебя, а ей есть смысл встретить тебя около парикмахерской.

Постучавшись, заглянул дежурный посольства.

— Ну, — поторопил его Теплов. — Говори, здесь все свои.

— Она действительно подошла позвонить. Я разрешил, как вы и просили. Она сказала по телефону, что бабушка пойдет сегодня в половине одиннадцатого на площадь Патерностер, в парикмахерскую, накрутить бигуди.

Макс непроизвольно фыркнул, Олег возмущенно покрутил головой, пригладив свои не слишком густые волосы.

— И что ее надо будет встретить и проводить, — смущенный реакцией добавил дежурный. — Так как бабуля совсем слаба стала, сама не дойдет.

Теперь засмеялся и Ермилов.

— Ничего, ничего, — вытирая слезы, выступившие от смеха, успокоил дежурного Максим. — Валентин, не обращай внимания. Это мы о своем. Спасибо, ты все правильно сделал.

Когда дежурный ушел, Теплов посерьезнел:

— С уборщицей ясно. Кто-то ее «зарядил», чтобы все подслушанное и связанное так или иначе с тобой она передавала куда следует. Поезжай в кафе, как договорились. Потом к Дахаку. Если он там, если отдаст тебе документы, сразу бери такси и живо сюда. Минимум риска. Отправим их диппочтой в Центр и умоем сисовцев.

— Заманчивая перспектива, — Олег с волнением прошелся по кабинету.

— Иди, иди, бабулька, — хмыкнул Теплов и постучал по наручным часам. — Надеюсь, что они тебя ждут в парикмахерской, а не под воротами посольства. Я к сожалению, тебе не помощник. За мной ходят еще настойчивее. От меня только проблемы будут.

Теплов сразу после ухода Ермилова направился к консулу с неприятным разговором по поводу увольнения уборщицы.

* * *

Это был южный район Лондона, в который не рекомендовалось ходить туристам. Дешевое жилье, а потому слишком большое скопление эмигрантов — черные, желтые, белые — всех оттенков и разных наклонностей, как правило, не благонамеренных. Однако тут обитали и трудяги из тех же эмигрантов. Работали прислугой, грузчиками, рабочими, разносчиками, официантами, в порту. Среди этих людей жил и дальний родственник Дахака, эмигрировавший из Алжира и работавший тальманом в порту.

Мрачноватая улица, дома с разрисованными графити стенами, да еще небо заволокло тучами, что усилило впечатление убогости и безысходности. Олег поднялся на четвертый этаж, указанного женой Дахака дома, постучал в дверь, так как не обнаружил нигде звонка.

Из-за двери спросили что-то неразборчиво, кажется, на арабском, не торопясь отпирать. Ермилов замешкался и сказал по-английски:

— Мне нужен Рафаэль Дахак. По важному делу.

— Кто вы? — раздался другой тоже мужской голос.

— Вам лучше открыть, не буду же я объяснять через дверь.

— Кто вы? — настойчиво повторил незнакомец.

— Я из посольства, — решился разъяснить Олег. Эта была та полуправда, которая не повредила бы ему, в случае, если в доме не Дахак, и помогла бы Рафаэлю понять, что это по-поводу письма.

Дверь приоткрылась. Из щели на него смотрели прищуренные напряженные темные глаза на узком смуглом лице. Седые волосы были чуть встрепаны, видно, Олег своим приходом поднял его с постели.

— Вы Дахак? — уточнил Олег, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди.

— Допустим. А вы русский? Из посольства?

— Да. Мы могли бы поговорить?

Рафаэль заглянул за спину Ермилова, но, не заметив ничего подозрительного, кивнул.

Они протиснулись по узкому, заваленному коробками коридору к светлому дверному проему. В комнате было на удивление пусто и светло. Большое окно во всю стену, без штор, смотрело на южную сторону и даже отсутствие солнца в пасмурный день, не скрадывало свет. В центре стоял диван, как-то не у места, под потолком покачивалась от сквозняка лампа странной формы, напоминавшая кокон гусеницы. Застарело пахло табаком.

— Садитесь, — произнес Дахак, и это прозвучало как команда.

Чуть позже Олег понял, что Рафаэль просто плохо говорит по-английски, очень плохо. Пришлось переспрашивать, уточнять в ходе разговора. Дахак сбивался то на арабский, то на французский. А поскольку Ермилов ни того, ни другого не знал, он чувствовал себя неуютно. Подумывал было даже позвонить Теплову (вдруг тот знает французский), но Максим стал бы плохим помощником, если бы привел хвост.

— Документы с вами? — сразу приступил к делу Олег.

— Какие документы?

— Я здесь из-за вашего письма в посольство. Вообще-то я не сотрудник посольства.

— Вы разведчик? — заинтересовался Дахак.

— Не совсем. Но имею непосредственное отношение к той организации, с которой сотрудничал Крэйс.

— Как вы на меня вышли? — с подозрением взглянул на него араб.

— Портье в гостинице, где вы останавливались, дал мне ваш домашний адрес, сотрудник нашего посольства в Тунисе съездил к вашей жене, и она дала уже этот адрес, — Олег говорил медленно, чтобы Рафаэль все понял и предельно откровенно, чтобы не испугался и не отказался сотрудничать. — Вы знаете, что вас искали сотрудники MI5? Вот это действительно опасно для вас.

— Я не знал, кто они, но догадался. Поэтому я здесь. Я не рискнул пойти на встречу к Биг Бену. Побоялся, что за мной следят, и это повредит сотрудникам посольства. То, что письмо попало по назначению, я убедился еще тогда, в подземном гараже. Видел, что ваш дипломат взял его в руки. Поэтому и вам открыл, не опасаясь. Письмо может быть только у русских.

— Вам обязательно надо уехать, но сперва лучше избавиться от документов, которые вы получили от Крэйса. Кстати, вы не знаете, где он сам?

— Вам лучше знать, — пожал плечами Дахак. — Я не слышал о нем уже с 1990 года, когда он приезжал последний раз в Тунис.

— Он тогда же передал вам документы? — удивился Олег. — Что же вы столько времени…

— Нет-нет, у меня их и сейчас нет.

«Здрасьте, приехали! — со злостью подумал Ермилов, представляя, какими глазами посмотрит на него Сорокин, когда он вернется не солоно хлебавши. — Дурак он, что ли, этот Рафаэль? Гонять людей попусту».

— Документы и тогда, и сейчас находятся у Таназар. Я подозревал, что Герман увез ее с собой из Бензерты[14]. Но наверняка не знал. В прошлом году она связалась со мной, попросила приехать в ЮАР. Она там живет под Йоханнесбургом, — Дахак быстро нацарапал шариковой ручкой что-то на краешке газеты, лежащей на подоконнике. Ручка у него то и дело переставала писать, и он тряс ее раздраженно. — Вот адрес. Это все, что я могу сделать для вас. Таназар очень своенравная. Она бы не обратилась ко мне за помощью. Но у нее в прошлом году был инфаркт, и она, по-моему, испугалась, что не выполнит просьбу Германа.

— Кто она? — Олег с трудом разобрал каракули Рафаэля.

— Любовница, — пренебрежительно пояснил он. — Берберка. Окрутила его. Он так и не женился из-за нее, детей не завел. А она, наверное, бесплодная.

— Так она — жена, раз он жил с ней и ни на ком больше не женился?

— Любовница, — настаивал Дахак. — Не были они женаты, насколько я знаю. А Герман — мой друг детства. Уж мне бы он сказал.

— Вы его знали с детства? — Олег едва не вскочил с дивана. — Герман Крэйс — это его настоящее имя?

— Вообще-то нет, но вы сами должны знать. Он просил никому не говорить.

— Мы утратили с ним связь в 1992 году, он считается без вести пропавшим, и это плохо для него. Чтобы его реабилитировать, необходимо найти не только документы по проекту, но и самого Крэйса, живого или мертвого. Если вас волнует его честное имя, вы должны помочь. Я с вами предельно откровенен.

Дахак все время разговора стоял, но сейчас сел, облокотившись о свои острые колени. Задумался.

— Если его нет в живых, я ему не причиню вреда, — рассудил он. — Александр Кедров — его настоящее имя. Но когда он приехал ко мне и попросил называть его Герман Крэйс, я догадался, чем он занимается. Хотя он врач, как и его отец, так просто имя не меняют и не прячутся от старых знакомых А он долгие годы не появлялся в Бензерте.

— Вы знали его отца? — Ермилов подался вперед, глядя на Рафаэля, как на фокусника. Он даже не обратил внимания, как странно Дахак назвал Бизерту.

— Конечно, и мать. А отца — Ивана Кедрова, я похоронил по-русскому обычаю, с отпеванием, как просил Алекс. Он не смог приехать. Хоть я и мусульманин, но пошел говорить с вашим имамом, ради друга…

— Священником, — машинально поправил его Олег. — Кедровы жили в Тунисе?

— Ну да, в Бензерте. До второй мировой войны, а потом уезжали, но вернулись. Доктор Кедров — отец Алекса работал в госпитале, главным хирургом. Писал научные труды. Он сам мне об этом говорил, показывал свои книги.

— Погодите, а что они делали в Тунисе, я имею ввиду Кедровых?

— У нас же стояла эскадра русских, которые сбежали из России. Большевики их прогнали. У нас была французская военно-морская база, вот они и разрешили русским там стоять с их кораблями. — Дахак замолчал, опустив голову. — Алекс мне больше чем друг, он мне как брат. И я не понимаю, куда он пропал. Но если вы его отыщете, спросите, не забыл ли он Рафу и что я буду помнить его до гробовой доски. Жена до сих пор ходит убираться в их доме. Там все так же, как при жизни доктора Кедрова.

Ермилов поднялся, понимая, что Рафаэль больше ничего не знает.

— Да, вот еще что, — встрепенулся Дахак. — Я вам дам одну вещь. Таназар предупредила, что отдаст документы только тому, кто принесет вот это. — Он протянул Олегу на ладони керамический бежевый кругляшок с черным тонким рисунком, напоминающим енота и с отверстием для шнурка. По-видимому это предполагалось носить на шее. — И еще, мы договорились, что я пошлю ей телеграмму, где опишу вашу внешность. Так будет надежнее.

— Вам бы поскорее уехать, вас ищут, — сказал Олег, пряча кругляш в карман. — Вы были в составе делегации портовых работников? Съезд уже закончился?

— Нет, будет длиться еще неделю. Часть делегатов уехала, а часть разделилась и поехала, кто отдыхать, кто осматривать порты Англии — Дувр, Тилбери и другие.

— Это хорошо. Раз они рассеялись, будет сложно определить, кто приехал, кто уехал. Много бумажной работы, волокиты. Уезжайте, пока не поздно. Может, вы недооцениваете ситуацию, но вы в реальной опасности.

Дахак отмахнулся.

— Говорю же, уеду в ближайшие дни. Ничего не случится. Кто меня здесь найдет?

— Я же нашел. И на гостиницу они вышли, где вы жили… — Олег замялся.

Он подумал было сказать Рафаэлю, что произошла утечка информации по-поводу письма. Но решил воздержаться. В конце концов, не по их вине. И кроме штампа отеля, в руках сисовцев ничего нет. А упертый портье никому ничего не скажет.

Но Ермилов не подозревал, что в дело со стороны SIS вступил довольно сильный игрок, судьба с которым уже сводила Олега на Кипре в прошлом году.

* * *

Ричард Линли — резидент MI6 на Кипре в свое время отправил отчет в Лондон о пребывании на подведомственной ему территории некоего Ермилова Олега Константиновича, 1962 года рождения, полковника юстиции, следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ, женатого, имеющего двоих детей.

Как выяснил Линли, приезжал следователь разузнать о русском торгпреде Юрии Леонидовиче Дедове, которого по прилету в Москву, Ермилов благополучно арестовал. В лице Дедова резидент Линли потерял надежного агента, работавшего на британскую разведку с 1996 года. Провал агента, гибель его в России при невыясненных обстоятельствах, которые в прессе назвали самоубийством — все это нанесло ощутимый удар по репутации Ричарда как опытного разведчика. С каким удовольствием он лично расправился бы с Ермиловым…

А теперь вдруг к нему на Кипр из Центра пришла информация о том, что Ермилов прибыл в Лондон по тем же документам, что и на Кипр. Поскольку номер его паспорта Линли указал в своем отчете, на Ермилова и было обращено пристальное внимание контрразведки. Более того, когда они подсуетились и задействовали сотрудников посольства Великобритании в Москве, выяснилось, что Олег Ермилов уже не работает в Генпрокуратуре.

Как только об этом узнал Линли, он подключил своего агента и тот по своим каналам смог выведать, что Ермилов перевелся в ФСБ. Должность и направление деятельности выяснить не удалось. Ричард не сомневался, что Ермилов никуда не переводился, а с самого начала там и работал. Непонятно только, почему он ездит по заграницам, если это входит в функции СВР. Это еще больше запутывало дело.

«Я срочно вылетаю в Лондон, если вы это санкционируете», — сообщил Линли в Центр, обосновав необходимость своего приезда тем, что он единственный работал по Ермилову, да и вообще, на его, Ричарда, счету два завербованных им лично русских агента и потому он сможет направить работу оперативников MI5 в правильное русло.

Его шеф воспринял слова самоуверенного Линли со скептической улыбкой с учетом прошлогоднего провала, однако, зная его деловую хватку, дал «добро» на приезд.

Линли немного опоздал. Ко времени его прилета Ермилов уже переговорил с портье в гостинице и получил адрес Дахака в Лондоне.

Ричард, одетый небрежно-изысканно, как умеют одеваться только люди привыкшие с детства к достатку, аристократ, с перстнем с белым камнем на руке, с серыми глазами, выглядевший моложаво, производил, тем не менее, отталкивающее впечатление. Слишком холоден, слишком циничен, слишком умен и прекрасно знает об этом. Его недолюбливали коллеги, но никто из них не смел ему ничего сказать. У Линли всего было «слишком», в том числе и высокопоставленных родственников.

Поскольку наружное наблюдение за Ермиловым не давало никаких результатов, Ричард решил действовать по-другому. Он, зашел к шефу и запросил особые полномочия.

— When war begins, the devil makes the hell bigger[15], — пошутил он.

Он запросил все сводки происшествий за месяц, отчеты, доклады.

Шеф разрешил, подумав: «В Линли проснулся охотничий азарт, хоть он и не контрразведчик. Его уже не остановишь. Раз он выбрался со своей шикарной виллы около Пафоса, значит этот русский задел Ричарда за живое. Как бы не пришлось кричать в скором времени: «Ара-ра-ра![16]»

Проанализировав сводки, Линли заинтересовался письмом, подброшенным в машину российского дипломата и захотел переговорить с сотрудниками, которые опрашивали служащих отеля St. Simone.

Для них этот разговор стал одним из самых неприятных в жизни. Им доходчиво, вежливо, не применяя грубых выражений, объяснили, что они самонадеянные недоумки, которые будут в скором времени прислуживать арабам, расплодившимся на землях Великобритании, и она только тогда будет Великой Британией, когда спецслужбы начнут отрабатывать свой хлеб, а не кичиться тем, что они спецслужбы.

— Взять всех служащих отеля, трясти, как положено, чтобы у них не возникло сомнений, на чьей земле они находятся. Пусть славят Ее Величество, и сдадут мне того ублюдка, который знает, где этот «почтальон».

Ричард лично присутствовал при некоторых допросах. Или наблюдал из-за односторонне проницаемого стекла. Взяли сразу почти всех служащих арабского происхождения из этого отеля, чтобы не возникло соблазна у остальных удрать. Допрашивали параллельно и так напористо, что уже к вечеру выведали имя портье, который может что-то знать. Никто не хотел быть высланным из страны в двадцать четыре часа.

За портье Линли взялся сам.

Он сперва заставил его просидеть в допросной два часа. Не давали пить, не реагировали на его воззвания. Парень пытался стучать в запертую дверь, а потом, отчаявшись, сел за стол, положив голову на руки.

Все это время Ричард наблюдал за ним из-за стекла. Он выглядел как паук, ожидающий, когда муха перестанет трепыхаться в его паутине, чтобы приступить к трапезе.

Затем он быстро зашел в комнату. Араб вскинулся, поглядел уже не так независимо и заносчиво, как глядел, когда его только задержали.

— Ты сейчас быстро расскажешь, кто брал у тебя конверт. И чем быстрее ты это сделаешь, тем больше шансов, что останешься цел.

— Вы мне угрожаете? — дрогнувшим голосом спросил портье.

— Да боже упаси, — рассмеялся Линли. — Я не люблю пустых слов. Если я говорю, я — делаю. И не советую проверять. — Он взглянул на часы. — У тебя минута. Ты ведь понимаешь, где находишься и сколько стоит твоя жизнь? Я не «бобби»[17]. Речь идет о государственной безопасности. Скрывая имя этого человека, ты пойдешь как соучастник.

Араб думал лихорадочно быстро. Мысленно он понадеялся, что Дахак успел сбежать из Лондона, и рассказал Линли все, что знал. А также и о том, что те же вопросы ему задавал высокий русский со светло-серыми глазами и русыми волосами. И самым неприятным для Ричарда оказалась информация, что портье русскому все выложил как на духу. А значит Ермилов, а это, несомненно, он, идет на шаг впереди.

«Наверняка он отыскал Рафаэля Дахака, — Линли утратил интерес к портье и вышел из допросной. — Но пока фээсбэшник в Лондоне и почему-то не поспешил в Тунис. Или улаживает детали со своим Центром? А может, «почтальон» еще в Англии? Почему не уехал?»

По адресу Дахака в Тунисе отправились теперь и сотрудники посольства Великобритании в Тунисе. Еще сутки были потеряны. Линли бесновался. Метался по своему английскому дому, томимый ожиданием. Особенно его раздражала безмозглость наружки. Ричард узнал из вечернего доклада службы наружного наблюдения, что объект упустили, как минимум на три часа. Он улизнул от слежки. Уволена Марина из посольства, а следовательно ее вычислили и грамотно дезинформировали наружку. Что если Ермилов встречался с Дахаком?

На следующий день его подозрения подтвердились. Линли получил адрес Дахака в Лондоне, а вчерашнее трехчасовое отсутствие Ермилова могло указывать на то, что он уже встретился с арабом.

Через час около дома родственника Рафаэля с визгом затормозило несколько машин. Быстро по лестнице побежали оперативники MI5. Дахак отпер дверь, услышав требовательный тон. Он безошибочно и обреченно понял, что они все равно войдут…

Лето 1990 года

Герман Крэйс приоткрыл глаза. Он подумал было, что колокольный звон ему приснился, но и сейчас слышал его отчетливо. Многие годы колокольный звон вызывал в нем воспоминания отцовских рассказов… От окна, закрытого деревянными, белесыми от морской соли, ставнями исходил жар. Сквозь щели между наклонными дощечками яростно пробивалось солнце, знакомое с детства, обжигающее.

Сразу вспомнился песчаный пляж, перевернутая кверху килем старая рыбацкая лодка. Они здесь в Бизерте широкие, окрашенные ярко. А на той, под которой он прятался, с мальчишками, оставалось только немного голубой и белой краски. От нее пахло рыбой, масляной краской и деревом, а самое главное — морем, которым жил небольшой городок. Тут стояла французская эскадра, тут последний приют нашли остатки российского, могучего когда-то флота…

«Как это было давно!» — Герман опустил босые ступни на деревянный шероховатый пол. Каждый раз приезжая в Бизерту, он чувствовал себя тем самым мальчишкой, сыном, хоть и бывшего на тот момент, но флотского офицера — военного врача Ивана Кедрова.

В комнату, постучавшись, зашел Рафаэль, сутулясь как всегда, то и дело откидывая седую прядь со лба. Тонкие черты его арабского лица в полутьме комнаты казались отчеканенными из бронзы. Он держал в руке стаканчик с мятным чаем, пенившимся, как пиво. Рафа очевидно расстарался, наливая чай, подняв чайник чуть ли ни на метр от стакана — так больше пены. Сахара он положил изрядно и мяты, и кедровых орешков.

Дахак с семейством жил в Старом городе на канале, проходящем по Бизерте от озера к морю. Работал он в торговом порту инженером.

Этот канал прорыли еще финикийцы и создали гавань, одну из самых безопасных на средиземноморье.

— Ты давно не был, — Рафа смотрел на него по-братски, с нежностью и укором. Они росли вместе. Его мать работала у доктора Кедрова-старшего в госпитале и помогала дома по хозяйству, когда Иван Аркадьевич вернулся в Бизерту после Второй мировой.

— Рафа, ты же знаешь, я тружусь на научной ниве, а она, эта нива, все силы вытягивает. Вырвался на несколько дней, отдохнуть, собраться с мыслями, сходить на могилу родителей.

— Я хожу туда, как ты просил, — Дахак снова поправил волосы, сползшие ему на глаза. Присел рядом с Германом. — Почему все так, дружище? — Он приобнял его за плечи. — Помнишь, как мы мечтали после войны, когда вы с отцом вернулись? Хотели стать моряками, — Рафа усмехнулся, сощурив черные глаза. — А теперь ты требуешь, чтобы я называл тебя Германом. Откуда это имя?

— Ты просто называй, Рафа. В городе, кроме тебя, не осталось тех, кто помнит Александра Кедрова. И очень хорошо. Забудь мое имя, и это когда-нибудь, может быть, спасет тебе жизнь… Жаркое лето? — сменил он тему.

— А говоришь «наука»… — Рафаэль встал, подошел к окну и постучал по доскам ставень. Створки окна были распахнуты внутрь и в стеклах отражались низкая кровать, наподобие топчана, круглый столик с витыми ножками и арабской резьбой на столешнице, металлическая старинная лампа — на крюке над столом, чужеродно лежащий на полу чемодан с открытой крышкой. — Зима была сырая. Ты знаешь, как тут бывает. Стыло, неуютно. В апреле замучили песчаные бури. У меня обостряется астма в это время — прячусь дома, а песок проникает сквозь ставни, скребет в стекла. Море неспокойное, поднимается вода в канале, заливает подвалы во время особенно сильных штормов. — Дахак умолк, вздохнул и продолжил: — А теперь жара за сорок. Ничего не меняется, только мы сами стареем… Лучше бы приехал в марте, ты любил раньше ездить на верблюде в пустыню — могли бы забраться подальше, где нет никого, кроме нас и Аллаха, верблюдов и барханов до горизонта, — он снова вздохнул. — Ты ведь врач, не мог бы мне дать какой-нибудь яд?

— Зачем? — опешил Крэйс.

— Ты же помнишь, как умирал мой отец от рака легких? Не хочу так же.

— Погоди, у тебя что-то нашли? Ты ходил к врачу?

— Не говори глупостей! Нет у меня ничего, — отмахнулся Дахак. — Говорю же, боюсь, что тоже так…

— Бросай курить, — издевательским тоном сказал Герман.

— Я думал, мы друзья, — отвернулся от него Рафа.

— Ладно, не дуйся. Придумаю что-нибудь. Но ты мне нужен живой. Слышишь?

— Домой пойдешь? — араб проигнорировал вопрос друга. — Моя жена там у тебя убирается, проветривает. Все как было при твоем отце.

— Может, и зайду. — Герман вообще-то не собирался идти туда, поскольку его могли связать с семейством Кедровых, живших здесь когда-то. Отец умер уже десять лет назад, но его помнили. К нему Крэйс приезжал, загримировавшись, и для всех Александр Кедров выглядел иначе чем Герман. И все же, наблюдательные могли найти сходство.

— Ключи висят у нас в коридоре над сундуком.

— Я видел, — кивнул Крэйс. — Как твои дочери? Выдал замуж?

— Не дави на больную мозоль, — раздраженно передернул плечами Рафа. — Молодежь сейчас забыла традиции и веру. Они учатся в Тунисе и, кажется, не думают о создании семьи. Пытался им найти мужей, они под предводительством жены подняли такой визг, что мне пришлось сбежать из дома в кофейню и отсиживаться там до вечера.

Герман расхохотался.

— Да-да, — обиженно сказал араб. — Ты всегда отличался своенравностью! Взять хотя бы твою берберку. Ты ведь ее украл тогда. Тебя ее братья и отец едва не убили.

— Она не берберка, а кабила. Они не любят, когда их так называют.

— Да? — Рафа приблизился и заглянул другу в глаза. — А случайно она не с тобой?

Крэйс отмолчался и, выпив приторный тошнотворный, но довольно привычный чай, стал одеваться. Легкие льняные брюки и такой же пиджак с коротким рукавом на голое тело, мокасины на босу ногу. Он одевался все-таки довольно старомодно, не выносил туристов в шортах и, не дай Бог, с голым торсом, сновавших по Бизерте и другим городам Туниса.

Герман вышел из дома, надев бежевую тонкую шляпу и солнцезащитные очки. Прогулялся пешком по раскаленным улицам, немноголюдным в этот испепеляюще жаркий час. Он добрел до касбы[18], касаясь старинных желтоватых стен, прошел внутрь. Тут не было прохлады, но и не давило так солнце. Остановившись, Крэйс прислонился к неровной поверхности стены, запрокинул голову. Через щелястый потолок проглядывало солнце, косые лучи высвечивали каменный выщербленный пол со следами птичьего помета. Герман вспомнил, как они с Таназар тут целовались. Она еще носила берберские наряды и на лбу у нее бренчали серебряные кружки украшения — нечто похожее носят цыганки. Не золото — берберы, кроме племени шауйя, опасаются золота, считая, что оно накапливает негативную энергию и вредит здоровью.

От ее долгополых, многослойных одежд и от платка пахло лошадьми, неистребимый запах берберов. Но смуглая, словно светившаяся кожа источала запах меда и хны. Герман знал, что в складках ее одеяния есть ножны, которые традиционно носят берберские женщины, как знал и то, что она в любой момент может легко воспользоваться кинжалом. Она продемонстрировала это, когда братья нагнали их на взмыленных лошадях уже довольно далеко от Серджнана и окружили на краю обрыва. Их кони хрипло дышали, и с их губ срывалась пена.

Герман, переодетый бербером, спешился с коня и, заслонив собой Таназар, пятился, понимая, что перешел грань и его сумасбродству вот-вот положат конец эти высокие парни, в джеллабах, перетянутые ремнями, в шароварах и в тюрбанах, в высоких кожаных сапогах.

Таназар выскочила вперед, выхватила нож и стала метаться из стороны в сторону, как безумный камлающий шаман в чудовищном танце, олицетворяющем предчувствие смерти.

Крэйс подумал и пожалел в этот момент только об одном — отец. Он не переживет, что единственный сын настолько глупо сложил голову, «из-за девки» — так бы сказал Иван Аркадьевич. Он так и сказал, когда пыльный, голодный, измученный сын вернулся и привел в дом притихшую после безумия в горах Таназар.

Все же берберы не так остро, как арабы, воспринимали вольное поведение женщин. Девушка могла выйти замуж не будучи девушкой, и это не порицалось. У них женщина являлась не только хранительницей домашнего очага, но и носительницей традиций и знаний. Таназар даже ходила в школу. По дороге в школу она и познакомилась с Германом, любившим по молодости поездки на лошади в окрестностях Безерты. Приезжая на каникулы из Сорбонны, он первым делом доставал из сундука старый, пропыленный берберский джеллаб и, несмотря на ворчание отца, уезжал с Дахаком или один…

— Жаркий день! — произнес мужской голос рядом по-французски. Герман вздрогнул и поглядел на часы. — Будет и жаркая ночь.

— Здесь летом всегда так. Ночь не приносит облегчения, — негромко ответил Крэйс тоже по-французски.

Из тени вышел мужчина в нелюбимых Германом шортах. Турист как турист. Кудрявый, молодой, загорелый, с фотоаппаратом на шее. «Да, не те связные пошли», — с иронией подумал Крэйс.

— У меня есть сообщение для Эврифона[19], — сказал Турист, как про себя его назвал Герман. — Центр крайне заинтересовался предыдущим отчетом. Настойчиво просят разрабатывать эту же тему.

Крэйс понял, что речь идет о разработке миорелаксантов, убивающих внезапной остановкой сердца или параличом легких и о вирусе против чернокожих, безвредного для белой расы. Он лично занимался именно этим направлением в лаборатории Роодеплат. Связной не знал наверняка, что Эврифон — это и есть Крэйс, а также передавал пожелания Центра, не понимая сути просьбы. Чем меньше знает, тем лучше для его безопасности и спокойнее Центру.

— Вообще, работой Эврифона довольны. Крайне заинтересовались также обзором политической обстановки в ЮАР. Тенденцией к сворачиванию режима апартеида. В этой связи выразили озабоченность по деятельности Эврифона, поскольку она напрямую относится к режиму. Есть опасения, что проект, над которым работает Эврифон, свернут и возможны преследования со стороны новых властей. Если возникнет ситуация, грозящая провалом или опасностью для жизни, рекомендовано действовать по ранее утвержденному плану эвакуации из страны.

Крэйс молча выслушал. Он знал, что в СССР тоже не спокойная политическая обстановка и к этому относил нервозность Центра, прозвучавшую в указаниях.

— Им важна информация или безопасность Эврифона?

— Некорректная постановка вопроса. Для Центра в первую очередь важна безопасность Эврифона, но куда же без информации. Это наш хлеб.

Турист достал носовой платок и отер лоб и шею. Ему тяжело было рядом с этим человеком. От него исходила такая усталость, что ложилась и на плечи собеседника. Он прекрасно говорил по-французски, с изящной легкостью, и Турист, учивший язык много лет и считавший, что говорит великолепно, почувствовал укол зависти.

Герман снял солнцезащитные очки, и его ярко-голубые глаза смотрели прямо в глаза связного, так, словно он знал наперед все, что тот скажет. Он достал из кармана шариковую ручку и передал Туристу.

— Здесь донесение от Эврифона. Это все?

Турист кивнул, и Крэйс, приподняв шляпу на прощание, неторопливо вышел из касбы.

* * *

Кладбище на горе, над городом. Там довольно много деревьев. Но летнее солнце выжигает зелень, палит уже больше месяца, и листья чуть пожухли, но трава все же густая, она оплела могилы. Могилы русских моряков и членов их семей выглядят совсем заброшенными.

Герман прошел мимо могилы адмирала и его жены. Он помнил эти надгробия с детства. Желтоватые камни надгробия треснули.

Могила родителей была ухожена. Трава выщипана. Два белых каменных креста стоят ровно, как два стойких солдата. Такими помнились и мать с отцом, как солдаты — сдержанные, в одежде всегда застегнутой на все пуговицы. А рядом могила не менее родная — Ольги Дмитриевны Мироновой. Лёля, так ее все звали. Когда мать Германа умерла, Лёля смягчила этот удар своей заботой. Тихая, нежная, казавшаяся юной даже в довольно преклонном возрасте.

Но отец пережил и ее…

Над могилами, опустив голову, Крэйс стоял долго, не замечая жары.

«Как странно, — думал он. — Здесь самый родной клочок земли, здесь, в Африке».

Было еще одно место — отцовский дом, куда тянуло всегда. Там прошло сознательное детство, после войны, когда Кедровы вернулись сюда из Швейцарии. Бизерту оккупировали немецкие войска, и город бомбили союзники СССР. Иван Аркадьевич вывез семью загодя, предвидя развитие событий во время войны.

Крэйс нащупал в кармане ключ от дома Кедровых. Он снял его с крючка в прихожей квартиры Дахака, когда пошел на встречу со связным. Теперь этот ключ оттягивал карман.

Деревянная резная дверь открылась легко. Механизмы в Бизерте, если ими долго не пользоваться, из-за песчаных бурь быстро выходили из строя. Но Рафа не обманывал, жена его приходила, убиралась.

Паркетный пол тускло блестел там, где его не покрывали сотканные берберами половики. И пахло хвоей. На стене отцовского кабинета висел Андреевский флаг, чуть пожелтевший, но настоящий, а потому особенно дорогой сердцу и покойного Ивана Аркадьевича, и самого Германа.

Он коснулся шелковистой ткани тонкими длинными музыкальными пальцами. Затем прошел к кожаному диванчику с валиками. Тут в уголочке, облокотившись о валик, любила сидеть мать — Антонина Германовна, когда отец читал, возвышаясь своей сухопарой фигурой над столом старого письменного стола.

Крэйс погладил потертый валик. Улыбнулся, вспомнив, что недоумевал когда-то, как мать может часами сидеть без движения и без дела. О чем думала, о чем мечтала? Тогда он не слишком этим интересовался, а сейчас многое бы отдал, чтобы разузнать. Да просто услышать голос…

Иногда в кабинет заходила Лёля и садилась около противоположного валика. И не нарушалось равновесие. Так же тикали большие напольные часы, купленные в Швейцарии, так же шуршал листами книги отец и довольно громко дышал, так же мечтала Антонина Германовна. Как она относилась к другой женщине в доме? Герман так и не узнал.

Мать никак не выказывала своих подлинных чувств — сдержанность вообще стала негласным девизом семьи Кедровых и примкнувшей к ним Ольги Мироновой. Иван Аркадьевич никогда при сыне не проявлял свою особенную привязанность к Лёле. Дошло до того, что уже взрослый, умудренный опытом и в меру развращенный жизнью Герман иногда ловил себя на наивной мысли — а было ли между ней и отцом нечто большее, чем платоническое обожание со стороны Ольги и сдержанная привязанность со стороны Ивана Аркадьевича?

Глава шестая

Линли ворвался в дом Дахака. Прошел в ту же комнату, где Рафаэль принимал Ермилова совсем недавно.

Побледневший араб стоял посередине комнаты, не делая попыток сопротивляться или бежать. Один сотрудник встал у окна, другой бесцеремонно прошелся по квартире, раскидывая вещи, заглядывая в шкафы. В этой комнате, кроме дивана, почти ничего не было, но и тут он сдернул покрывало с дивана и швырнул на пол.

— Кто вы? — Дахак не двигался с места.

— Из Секретной разведывательной службы Великобритании. Вы понимаете, что шутить с нами не стоит? — Линли прошелся по комнате и остановился напротив араба. — Что содержалось в письме, подброшенном вами в машину сотрудника посольства России?

— Я… — Рафаэль отер пот со лба. — Я не знаю, не понимаю, о чем вы…

— Не надо, Дахак, не трать время. Или ты сомневаешься в наших возможностях вытряхивать информацию из таких как ты?

— Сейчас… — еще сильнее побледневший Рафаэль шагнул в сторону двери. Дорогу ему тут же преградил один из сисовцев. Дахак затравленно обернулся к Линли, понимая, что тот здесь главный. — Я просто… На память не помню. У меня есть копия письма, черновики, если позволите, я дам вам ее. Там нет ничего особенного, вы сами убедитесь…

Ричард кивнул сотруднику, чтобы пропустил и проследил. Но когда Рафаэль вышел и наклонился к своей сумке, оперативник подался вперед, чтобы забрать сумку и осмотреть самому, но Дахак пояснил:

— Тут есть потайной карман, я покажу…

Но едва он опустил руку внутрь сумки, тут же выдернул ее и сунул что-то в рот. Хватило нескольких секунд, чтобы яд подействовал. Дахак осел на руки подхвативших его оперативников. Линли достаточно было одного взгляда на синюшное лицо араба, чтобы понять, что все кончено. Ричард едва не зарычал от злости.

— Кто сказал, что он не профессионал?! — Линли обернулся к начальнику подразделения MI5, который вел разработку Дахака. — Так ведет себя не профессионал?!

— Мы думали, разве станет профессионал выходить на связь подобным образом? — смутился краснолицый рыжеволосый Рокуэл.

— «Мы думали», — передразнил его Линли. — Если бы вы думали, у нас не было бы сейчас трупа на руках вместо разведчика! Везите его в морг, пусть вскрывают! Интересно, почему он так быстро… — Ричард вел себя так, словно и не присутствовал здесь и сейчас и не был «соавтором» этого трупа.

Рокуэл открыл было рот, чтобы напомнить, что халатно себя они повели оба и обоим нести ответственность за проваленные оперативные действия. Но воздержался, глядя на разгневанного Линли, решив отразить это в рапорте и попусту не сотрясать воздух.

— Сэр Линли, — к нему обратился один из оперативников. — Мы нашли в его вещах вот это.

Он протянул Ричарду авиабилет из Туниса в ЮАР, в аэропорт Претории, датированный двадцать шестым мая этого года.

— Ну и что? — дернул плечом Линли. — Приобщите к материалам дела.

Ричард выбежал из квартиры, как будто ему дали ускорение. Его сейчас занимало только одно, где Ермилов? Из машины по рации он связался с наружным наблюдением.

— Он в Хитроу, прошел таможню, сел в самолет, — сообщил старший группы.

— Куда летит?

— В Россию, — немного удивленно откликнулись по рации.

— Отбой. — Линли боком сидел в машине, все еще держа рацию около лица. Он потер лоб и раздраженно отбросил рацию на пустое сиденье водителя.

Ричард выругался. Обрадовавшись тому, что вышел на Дахака, он совсем упустил из виду русского. «Уехал, — подумал Линли, прокручивая на пальце перстень. — Значит узнал, что хотел. А мы упустили. Прямо под нашим носом, в Лондоне происходили какие-то явно важные события».

Через два дня Линли получил заключение экспертизы вскрытия, и оно заставило его крепко задуматься. Чтобы их специалисты не смогли определить происхождение яда — это нонсенс. Откуда мог появиться новый яд? А этот яд абсолютно неизвестен.

Ричард сделал запрос в Королевское химическое общество и получил пространную депешу с курьером, дескать, нужно специальное разрешение для такого рода консультаций и хотя мистер Линли — представитель столь уважаемой в Англии организации, они все же не могут, даже не имеют права дать ему ответ.

Линли взбеленился. Игнорируя требования шефа возвращаться в кипрские пенаты, он пошел к своему дяде, трудившемуся на высоком правительственном посту, и уже с дядиной помощью повторил запрос. Ответ его обескуражил.

В своем заключении химики утверждали очевидное — что такой яд существует. А вот по поводу его происхождения они разродились туманным намеком на то, что вещество является продуктом разработок юаровских военных ученых.

Линли сразу вспомнил о билете в ЮАР, найденном в вещах араба. Определенно существовала какая-то связь. Все сходилось на Южно-Африканской Республике.

Резидент Ричард Линли не умел останавливаться. Уже через час он ехал в пригород Лондона к бывшему резиденту в ЮАР Метью Парстону. Старина Парстон был учителем Ричарда в разведшколе, и у них сложились еще тогда теплые отношения. К тому же Метью дружил со старшим Линли.

Он принял Ричарда в небольшой гостиной с закопченным камином и стопками книг по всей комнате. Налил ему виски и благодушно принялся слушать, подергивая себя за усы, прокуренные и довольно длинные, окаймляющие пухлые розовые как у девушки губы. Проницательные синие глаза прикрывали кустистые брови.

— The gods send nuts to those who have no teeth[20], — глубокомысленно подытожил Парстон, явно имея в виду, что если бы он оказался на месте Линли, то уж он развернулся бы по полной. — Да, измельчала наша служба… Прохлопали русских? А насчет ЮАР я тебе так скажу — был там один проект. Мы его курировали. Однако это особый уровень секретности и раскрывать подробностей я не имею права, сам понимаешь. Но кое-что все же скажу. Разрабатывали юаровцы химическое и бактериологическое оружие. Мы и ребята из Ленгли наблюдали, консультировали, контролировали. Довольно много там работало военных врачей, в том числе и немцев — кстати, и бывшие нацисты, которые сбежали в ЮАР после войны, — Парстон достал из хьюмидора сигару и закурил. — Ты говоришь, этот араб из Туниса? Откуда конкретно?

— Из Безерты, — мрачно уточнил Линли.

— Там было довольно много русских. Насколько я помню, они скрывались от коммунистического режима в Тунисе у французов. Или что-то в подобном роде. Это я к тому, что твой араб мог быть связан с русскими именно по Бизерте. Но при чем здесь ЮАР и яд, полученный в рамках секретного проекта? Припоминаю, что перед тем, как были уничтожены документы по проекту, на одном из объектов, в Роодеплате, поднялась суматоха. У местных спецслужб возникли подозрения, что большая часть исследовательских данных была скопирована и вывезена из запретной зоны. Подозревали они одного немца, занимавшего большой пост в проекте. Опасения вроде не подтвердились. Впрочем, не уверен, вмешались цэрэушники и нас оттеснили от расследования обстоятельств возможной утечки, а потом и все документы уничтожили, и апартеид рухнул, похоронив под своими обломками и проект, и все, что с ним связано. Хотя сейчас идет суд над Бассоном — он возглавлял проект. Врач-кардиолог, бригадный генерал и довольно опасный тип. Вряд ли его осудят, слишком большие силы были задействованы, чтобы его отмазать. А вот Юджин де Кок отбывает пожизненное. Он исполнитель, правда, довольно крупного ранга, использовал наработки лаборатории для ликвидации борцов с апартеидом. С ним бы тебе встретиться в тюрьме. Думаю, это свидание можно устроить.

— Метью, а вы не помните фамилию того немца, которого подозревали в хищении документов?

— Это было почти десять лет назад. Все мои отчеты, которые я посылал в Центр теперь и мне недоступны. Но дело даже не в этом, на плохую память я не жалуюсь. А дело в том, что я в тот период, когда возникла суета вокруг якобы похищенных материалов, как раз сменялся. И все это выпало из моего поля зрения. — Он улыбнулся: — Мои помыслы были устремлены к туманному Альбиону… Но у меня остались в ЮАР надежные связи, я мог бы посодействовать, организовать свидание с Коком. Другой вопрос, как отнесется к подобным мероприятиям твой шеф?

— Мой шеф — человек дальновидный, и он не может не понимать, чем пахнут активные действия русских на нашей территории. Медведь из своей берлоги обычно вылезает, когда убежден, что сумеет что-то вкусненькое хапнуть.

— Образно, — порадовался за ученика Метью. — Думаешь, документы тогда все же были украдены? Не этим же тунисским недоумком из бизертского порта.

— Нет конечно, — поморщился Ричард. — Боюсь, что он передаточное звено.

— Но почти десять лет… Почему документы до сих пор не передали? Хотя этому наверняка есть объяснение. Однако не слишком ли тонкой нитью ты связываешь происхождение яда и похищение документов? Яд мог попасть к тунисцу как угодно и когда угодно. Шеф тебе на это укажет.

— Всё так. Но вы забываете об участии русских в этом деле. И, кроме того, факт нахождения русских именно в Бизерте. Не верю я в совпадения. Только причем здесь немец и как все-таки его звали?

* * *

Ермилов отличался не меньшей настойчивостью, чем Ричард Линли. По возвращении в Москву и после доклада о командировке Сорокину, он чувствовал, что его расследование пошло, что называется, не в ту степь. Сергей Романович вдруг взял под сомнение информацию, полученную от Дахака.

— Ну, допустим, поедешь ты в Йоханнесбург. Чего ты улыбаешься? Я сказал, допустим. Во-первых, очевидно уже, что паспорт тебе надо менять. Впрочем, это вряд ли поможет. Физиономию твою они и так срисовали.

— ЮАР — это не Англия.

— Думаешь, у них нет там оперативных возможностей? — снисходительно усмехнулся Сорокин. — Во-вторых, и этого я опасаюсь больше всего, вся ситуация с документами — ловушка. И не исключаю, что для тебя лично.

— Чего это вдруг? Я в ФСБ без году неделя, старший инспектор, а к тому же, действую сейчас, можно сказать, не по профилю, а по линии СВР.

— Ну, включи мозги, — уже раздраженно попросил Сорокин. — Ты Дедова закрыл? Линли его вербовал, старался, ночей не спал, а ты, понимаешь, лишил его такого агента. Если бы ты у меня из-под носа увел такого человечка, я бы тебя собственноручно задушил. Приедешь ты к этой берберке, а там Линли или еще кто-то из их ребят. Скрутят тебя и в тюрягу. Будешь с Юджином де Коком коротать за домино длинные юаровские ночи всю оставшуюся жизнь. Это в лучшем случае, а в худшем, сбросят вниз головой с мыса Доброй Надежды. А я за тебя ответственность несу, мне инспекторами разбрасываться не резон.

— А то, что он назвал фамилию разведчика, вам ни о чем не говорит? Если ловушка, то откуда…

— Еще раз включи мозги! А если этот Кедров переметнулся к ним давным-давно? Что если они разыгрывают карту «Кедров», чтобы заманить наивного инспектора к себе в лапы?

— Ради меня придерживали столько лет эту, как вы выражаетесь, карту? — скептически покачал головой Олег. — Захотели бы, взяли в Лондоне!

— Да где уж им! Ты сначала, в нарушение инструкций, метнулся в отель святого Симеона. Чего краснеешь? Тебе за это будет отдельный выговор. Они-то порядочные контрразведчики, инструкции соблюдают, ожидали, что ты пойдешь «прописываться». А потом уж в дело вступил многоопытный Теплов, — Сорокин переложил папку с правого края стола на левый, пытаясь унять снова всколыхнувшееся раздражение. — Ему бы свою активность проявлять, когда письмо получил. Помощничек! Он избавил тебя от наружки. А Линли не имел полномочий тебя задерживать в одиночку. Вот и выскочил ты сухим из воды.

— Хотели бы, оставили бы засаду в квартире араба, — настаивал на своем Ермилов.

— А может, и не собирались тебя в Лондоне брать? В ЮАР сподручнее. Наркотиков там тьма-тьмущая, дело пришьют, что ты контрабандой занимаешься. Да мало ли что! Этих трюков хоть отбавляй. Только сунься, а уж они придумают, как закрыть. И то, что Дахак послал этой берберке твой словесный портрет, это лишний раз подтверждает, что они нацелены на твою персону. Сечешь?

— Не понял.

Сорокин горестно вздохнул.

— Представь, вдруг бы я захотел послать за документами более опытного сотрудника или тамошнего эсвээрщика? А теперь — не получится, так как, кроме тебя, она никому материалы не отдаст. Якобы!

— Но ведь и она должна была себя как-то обезопасить. Вот и договорились, что Рафаэль пришлет ей словесный портрет. А пришедший за документами покажет этот глиняный кругляшок. Его наши эксперты осмотрели, сказали, что это типичная берберская роспись, — Олег достал из папки заключение экспертизы. — Предположительно изготовлено в селении Седжнан — там, кстати, ближайшее к Бизерте поселение берберов. Они ведут полукочевой образ жизни. Изготавливают из глины керамические изделия по старинной, известной тысячелетиями технике, женщины их расписывают. Эта вещь, скорее всего, талисман… — Олег поднял глаза на Сорокина. — Вам не кажется, что слишком мудрено они заманивают меня или кого-то другого? Разве не стоит рискнуть ради документов о невероятно засекреченном проекте? К тому же речь идет о бактериологическом и химическом оружии.

— Рисковать надо обдуманно, взвесив все «за и против». Меня в этой истории больше беспокоит сам разведчик. Если он переметнулся, то все бессмысленно — это ловушка. Если нет… — Сорокин пожал плечами. — Не знаю. Мне все больше начинает казаться, что для нас приготовили вброс дезинформации в виде этих документов. Все как-то слишком странно. Ладно. Будем думать.

Ермилов вышел из кабинета со стойким ощущением, что так осторожничая, они наверняка профукают ценные материалы, которые буквально сами плывут им в руки. Не спрашивая санкции Сорокина, Олег попросил архивиста посмотреть материалы по фамилии Кедров. Может, есть что-то, что все-таки позволят посмотреть.

На следующий день утром Ермилов успел получить небольшую папку из архива, успел сунуть в нее нос, но как раз когда он собирался углубиться в более детальное исследование, его вызвал Сергей Романович. Выглядел шеф весьма взъерошенным.

— На вот, почитай! — Он протянул Ермилову английскую газету The Telegraph. — Для нас, похоже, публикацию дали.

Олег начал читать обведенную красным карандашом небольшую заметку, в которой сообщалось, что сотрудниками английской контрразведки был обезврежен преступник арабского происхождения, проводится расследование, однако некоторые факты указывают на связь этого Рафаэля Дахака с русской разведкой. В частности, достоверно известно, что Дахак выходил на связь с сотрудником российской федеральной службы безопасности. В момент задержания Дахак принял яд.

— Странно, что не указали твою фамилию! — Сергей Романович заметил, что Олег дочитал. — Было бы совсем феерично. Пришел, увидел, наследил… С меня уже требуют объяснительную по поводу твоего де-марша в Лондоне. Теперь вопрос — зачем они выдали эту информацию?

— От бессилия, — выпалил Ермилов.

— Ну-ну. Смелость города берет.

— Хотели нас спровоцировать. Нет, правда. Во-первых, они нам дали понять, что на Дахака вышли. Жаль. Я ведь его предупреждал. Пытаются показать, что они держат ситуацию под контролем. А во-вторых… — Олег задумался, потеряв мысль.

— А во-вторых, Дахак, может, и жив, а в газете очередная деза, чтобы поторопить тебя с выездом в ЮАР.

— Не понимаю, Сергей Романович, сначала мы активно начинаем работать по этому письму, вы даже отправляете меня в Лондон искать Дахака. А теперь стоп-машина. Почему?

— Пока такая неясность, суматоха в стане сисовцев, статейка эта туманная — надо выждать и понаблюдать.

— Ну да, — поджал губы Олег. — А пока мы будем ждать и наблюдать, документы уведут у нас из-под носа.

— Поживем-увидим… И вообще, что ты творишь? — горькую пилюлю Сорокин оставил напоследок. — Кто позволил запрашивать материалы, тем более по Кедрову? Мы же определились, что материалы эти нам недоступны. Всех хочешь перехитрить, доказать, что прав, а я перестраховщик?

— Мне, тем не менее, выдали кое-что. — Олег помахал в воздухе пожелтевшей папкой. — Был еще один Кедров. Иван Аркадьевич. Отец нашего Александра — Германа Крэйса. И вот его дело мне выдали без проволочек.

Осень 1920 года

Колокольный звон стлался над водой Севастопольской бухты. И дым пожара, начавшегося рядом с вокзалом, поднимался в небо, вызывая чувство тревоги. Кажется, горели склады американского Красного Креста.

В крохотной каюте, холодной металлической коробке без иллюминатора, поджав ноги, на койке сидела молодая жена военврача Ивана Кедрова.

— Словно нас отпевают! — глухим голосом сказал Иван. — Неужели это все? Конец России…

— Иван Аркадьевич, я вам благодарна, что вы взяли меня с собой, — восемнадцатилетняя Тоня была бледна, и ее темно-синее глухое платье с высоким воротом оттеняло эту бледность. — Я понимаю, что наше венчание — это акт благотворительности с вашей стороны. Не хочу связывать вас по рукам и ногам. Учитывая обстоятельства нашего бракосочетания, смею вас уверить, я не собираюсь отравить вам жизнь своим присутствием, вы можете считать себя свободным от обязательств.

— Не говори ерунды! — вспыхнул доктор. — Мне двадцать семь лет и я отдаю себе отчет в своих действиях. Да, венчание было несколько поспешным, — он подкрутил ус. Каштановые богатые усы зрительно удлиняли его лицо, придавали солидности, как и круглые очки в тонкой металлической оправе. — Но отныне мы — муж и жена перед людьми и перед Богом. Не надо плакать… Не люблю этого. — Иван поморщился и вышел из каюты.

На палубе толпились моряки, не занятые вахтой, и гражданские. Кто со слезами на глазах, кто закаменев — стояли и смотрели на тающие в дымке берега Крыма…

У Кедрова звучали в голове недавние два воззвания Врангеля к войскам. От слабой надежды на продолжение борьбы первого, ко второму воззванию, когда пришло понимание, что всё кончено.

«Слушайте, русские люди, за что мы боремся:

За поруганную веру и оскорбленные ее святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь.

За прекращение междоусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретя в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы русский народ сам выбрал себе Хозяина.

Помогите мне, русские люди, спасти Родину.

Генерал Врангель».

«Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок Русской земли, где существует право и правда.

В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.

По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и тех отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю о том, что их ожидает.

Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье. Генерал Врангель».

Генерал Врангель покидал берег Крыма и Россию последним, как капитан терпящего бедствие корабля. Он дожидался пока будут погружены на суда все раненые и только потом, перекрестившись, и низко поклонившись, сел в катер, который перевез его на крейсер «Корнилов».

Еще в сентябре надеялись, что помогут Европа и Америка. Но помощь так и не пришла.

Сто тридцать восемь судов, военных и торговых, иностранных и русских, вывезли около ста пятидесяти тысяч человек из России.

Неделю болтались в море, пока не бросили якоря у берегов Турции. И начался новый этап мытарств на бортах судов. Особенно страдали гражданские, непривычные к корабельной жизни, невероятной тесноте, голоду, антисанитарным условиям. Доктор Кедров и другие врачи Черноморского флота, сбившись с ног, бегали от одного больного к другому. Начинались эпидемии.

Из-за нехватки средств и, учитывая обязательства французского правительства по отношению к правительству Юга России, еще до эвакуации пытались просить британского содействия. Куда там! Лондон предписал адмиралу де Робеку соблюдать полный нейтралитет.

Гражданское население соглашались принять Сербия, Греция, Болгария, Турция и Румыния. Наконец, 1 декабря было оглашено решение Франции — отправить Черноморский флот, названный уже тогда эскадрой, на свою базу в Бизерту.

В Константинополе многие по примеру Кедровых венчались, ведь за моряками, уходящими в Бизерту могли следовать только их семьи.

Кедровы были все же в лучшей ситуации чем многие беженцы — своя каюта, хоть и крошечная, но как дом. Пока корабли ожидали своей участи в Истанбуле, Иван в свободные от служебных обязанностей время гулял с Антониной по городу. Отношения их стали более теплыми, хотя Тоня не могла не замечать Ольгу, медсестру, проводившую много времени с Иваном Аркадьевичем.

Антонина была дочерью старинной приятельницы матери Ивана, и решение венчаться Кедров и Тоня приняли только для того, чтобы облегчить ее судьбу в эмиграции. На военный корабль она вряд ли попала бы, не являясь родственницей или женой члена экипажа. Мать ее умерла от тифа еще в Крыму. Отца убили на Перекопе. (Войска и кавалерия костьми ложились, чтобы дать время погрузиться на суда гражданским и войскам.)

Несмотря на отношения с Ольгой, в память о своей матери, Иван решился на венчание с Антониной. Нет, он потом не жалел о своем импульсивном поступке, однако Лёля все время была на глазах и то, что она смирилась с его решением и даже одобрила, не меняло ровным счетом ничего. Так вышло, что общее, всенародное горе, развал Российской империи, тысячи смертей в братоубийственной войне, вынужденная эмиграции, чужбина, сплотили этих троих людей. Воспитание и нравственное единение в горькие минуты не позволяли им скатиться на склоки и дрязги. Они предпочитали отмалчиваться и не замечать двусмысленного положения — фактического двоеженства Кедрова.

У Ивана хватало времени и сдержанной нежности на обеих женщин. Он продал медальон из золота с ликом святого Иоанна, который не снимал с детства, чтобы купить фруктов и сластей на Большом базаре (Kapali Carsi) в Истанбуле для юной Антонины и гранатов для Ольги, страдавшей от недоедания анемией.

Вообще, маленькие ювелирные лавочки бывшего Константинополя пополнились в те дни драгоценностями русских эмигрантов. Пассажиры эскадры продавали их почти за бесценок, лишь бы хватило на еду и одежду.

В Бизерту отправились порознь — гражданские, жены и дети военных моряков шли на «Великом князе Константине». Чуть больше тридцати военных кораблей под конвоем французских кораблей совершили переход до Туниса. В самое неспокойное время — бушевали бури и не только в оставленной за кормой России, но и на море. Русской эскадрой командовал однофамилец Ивана Аркадьевича — вице-адмирал Кедров. Он довел эскадру благополучно до Туниса, передал командование контр-адмиралу Беренсу и уехал в Париж.

Еще в Севастополе Антонина порывалась остаться в России. Но Кедров уже тогда понимал, что рассчитывать на амнистию, обещанную Фрунзе, не стоит. Он читал сводки в штабе флота, где говорилось, что Троцкий позволил своим войскам две недели грабить и убивать «врагов народа».

«Антонина — дочь царского подполковника, молоденькая, красивая вызовет по меньшей мере волну вожделения, а потом и «классовой ненависти», — рассудил Иван Аркадьевич и повел ее в храм Всех Святых венчаться. Без белого платья и сам без фрака, без колец…

Бизерта встретила их промозглыми ветрами и накатывающей волнами тоской по дому на Волхонке. Теперь дом существовал только в воспоминаниях Кедрова и на нескольких уцелевших фотографиях, которые Иван протаскал в своем саквояже две войны — Мировую и Гражданскую.

В Мировую войну ему довелось работать под началом Николая Ниловича Бурденко. Иван считал его талантливым хирургом и великолепным организатором. Многому у него научился. И уже после того как Бурденко контузило на линии фронта и Николай Нилович вернулся в Юрьевский университет, где стал заведующим кафедрой хирургии, Кедров перешел во флотские врачи. А потом революция и Гражданская война… О какой карьере можно было думать? Только спасать, сшивать, ампутировать, применяя знания и умения, полученные от Бурденко.

Какое-то время в Бизерте эскадра ждала, что будет в России. Надеялись, вдруг они понадобятся, их позовут, чтобы с боем вернуть прежнюю жизнь. Но ничего не происходило. Долетали слухи о том, что в РСФСР голод, красный террор и становилось все яснее, что возвращаться просто-напросто некуда. Расстреливали дворян, офицеров, ученых, промышленников, казаков, священников… Во всяком случае Кедрова могли поставить к стенке сразу по трем пунктам — дворянин, офицер, ученый.

Поскольку жить ему еще не наскучило и, кроме Тони, кормить надо было и Лёлю, доктор Кедров, не переставая лечить своих эскадренных пациентов, стал соглашаться на консультации в городской клинике, охотно занимался частной практикой, против чего не возражало командование. Но это было гораздо позже.

А поначалу эмигрантов держали под наблюдением, не позволяли никуда выходить за пределы полуострова, рядом с которым корабли ошвартовались. Французы поставили эскадру у южного берега почти безлюдной противоположной стороны канала.

Еще когда флот находился в Константинополе, французы торопились отправить корабли в Бизерту, так как в их дальнейших планах было отправить экипажи обратно, на родину, а самим забрать корабли себе.

Опасались распространения большевистских идей среди пассажиров и экипажей кораблей. А ведь измученные, голодные, обездоленные люди меньше всего в тот момент думали о политике…

Обезоруженные французами, многие, тем не менее, нашли способ покончить с собой в первые месяцы пребывания в Бизерте. Доктор Кедров засвидетельствовал почти все эти человеческие трагедии. Он как врач констатировал смерти, но, по сути, эти люди были мертвы давным-давно. Просто здесь, на чужбине, осознание потери родины, раздавило их окончательно. Уносило людей не только горе, но и обычные болезни. Так появилось русское кладбище.

К весне 1921 года и в последующие годы эскадра постепенно начала рассыпаться. Люди пытались устроиться в новой жизни. Детей необходимо было кормить, учить, создавать им будущее.

28 октября 1924 года Франция признала СССР и тут же встал вопрос о возвращении эскадры в Советский Союз. Остававшимся на кораблях членам экипажей велели покинуть суда, и Андреевский флаг был спущен…

Русские устраивались рабочими в рудники, землекопами, техниками, гувернантками и прислугой. Антонина поначалу тоже работала гувернанткой у детей французского офицера, но недолго. Способности Кедрова оценили и французы, и местные, не было отбоя от консультаций, за которые неплохо платили.

Сначала сняли комнату, но довольно скоро уже снимали квартиру. Там была и комната для Лёли Мироновой. Антонина вела хозяйство, Ольга продолжала ассистировать Ивану Аркадьевичу во время осмотра пациентов и на операциях. Вскоре Кедрова уже приглашали и в столицу, в Тунис, и в другие города страны для консультаций. Знаковой стала поездка в Париж для консультации — доктора Кедрова заметили и оценили его таланты не только на словах, но и материально.

1931 год. Бизерта

Кедровы переехали в собственную квартиру в 1931 году. Но они не забыли о своих товарищах по несчастью. Устраивали для детей эскадры, кто оставался в Бизерте, праздники, кормили, дарили письменные принадлежности для школы, книги. Иван Аркадьевич хотел детей, но Лёля не планировала, да и не могла их иметь. И Антонине пока детей бог не давал.

Но чаще, в просторной гостиной семьи Кедровых собирались офицеры эскадры с семьями, кто еще был в Бизерте. Некоторые на эти посиделки приезжали даже из других городов Туниса. Кто-нибудь обязательно играл на небольшом кабинетном рояле, который Кедров приобрел для Антонины. Она играла замечательно и могла музицировать часами, словно медитируя. Не старалась, не заглядывала в ноты, Бетховен невероятным образом переходил в Моцарта, а тот — в Листа, причем эти переходы сложно было заметить человеку непросвещенному. И только тонкий ценитель мог понять, что она уже соавторствует с великими композиторами.

Этот «салон отщепенцев», как иногда его называли между собой Кедровы, не исключая и себя из списка отщепенцев, собирался по четвергам. В нем то и дело появлялись незнакомые люди — новые приятели русских эмигрантов из местных и из приезжих. И англичане, и турки, и французы.

Так или иначе разговоры с дел насущных, с шуток и подкалываний друг друга (народ-то, в основном, был молодой) скатывались на больную тему — о Родине. Как там? Утешались тем, что там все плохо, будет еще хуже и потом вдруг вспомнят, что есть еще преданные сыны, и они вернутся с триумфом.

При этом почти все понимали, что ничего этого не произойдет. И все равно обсуждали, мечтали, надеялись, кляли на чем свет стоит коммунистов и революцию. А еще подливали масла в огонь иностранцы. Утверждали, что в России голод страшный, едят все, что можно съесть — и крыс, и траву… Страна в руинах, никогда не поднимется с колен.

Кедрова больше всего раздражало, что в такой тяжелой ситуации, находятся такие, как Троцкий с идеями террора и практикой заложничества. Не скрываясь, Иван Аркадьевич высказывался по этому поводу. Он говорил, что никогда не был монархистом, не стал бы и коммунистом.

— В любой ситуации надо оставаться просто человеком, — рассуждал он, сидя во главе длинного прямоугольного стола, уставленного блюдами не только русскими, но и французскими и даже пока еще экзотичными для русских тунисскими. Особенным успехом пользовались у гостей брик-аль-эф[21] и салат мешуйя[22]. — Я — врач. Я призван Господом в этот мир врачевать, а не убивать. И, наверное, потому мне особенно претит идея террора. А уж убийство по принципу классовых различий — это обыкновенное варварство. Хотя даже настоящие варвары, коими считают местных берберов, не любят воевать и убивать. Они созидают — выращивают скот, занимаются земледелием и ремеслами. Даже варваров наши коммунисты перещеголяли.

— Есть разные коммунисты, — вдруг возразил с дальнего края стола узколицый, с прямой спиной и офицерской выправкой мужчина с глубоко посаженными, затененными надбровными дугами темными глазами и набриолиненными гладкими черными, как воронье крыло, волосами.

Все затихли за столом.

— Так же как везде, — ничуть не смутившись, подтвердил незнакомый Кедрову человек. Его привел кто-то из моряков, кажется, капитан 2-го ранга Ярушин. — Человеческие качества не зависят от национальности или политической принадлежности. — Заметив пристальный взгляд хозяина, мужчина улыбнулся. — Кстати, местные берберы воюют отчаянно, если необходимо, даже женщины. Они у них прекрасно владеют оружием… А что касается жестокости — так я ее видел и с той, и с другой стороны в избытке и не могу сказать с уверенностью, чьи садисты и палачи хуже. Красные или белые. Кровь и смерть опьяняют. Вседозволенность кружит головы многим.

— И что же «хорошие» коммунисты не вмешиваются в эту вакханалию братоубийства? — Кедров вспомнил, что мужчину ему представили как поручика Андрея Андреевича Панина.

— Сметут, — спокойно ответил Панин, подливая вина рядом сидящей Лёле. Кедров с ревностью вспомнил, что этот поручик вился около нее еще до того, как сели за стол. — Должен же кто-то оставаться там в здравом уме и твердой памяти.

— Так сказать над схваткой? — встрял кругленький Ярушин с кудрявыми бакенбардами и такой же кудрявой, но поредевшей шевелюрой. — Выгодная позиция. Дождаться, когда расчистят поле, и занять позицию у власти. Вы это предлагаете?

— Я ничего не предлагаю, Миша. Теперь я и сам за бортом. Вернее, в другой лодочке, называемой США. Там у меня какой-никакой бизнес. Деревообрабатывающий, а также производство и продажа станков для деревообрабатывающей промышленности. Будем и с Россией сотрудничать. — Он протянул Лёле яблоко, белозубо улыбаясь. — Кстати, Троцкого отправили в ссылку еще в 1927 году, а в прошлом году и вовсе отправили из СССР.

— Вы хотите сказать, что это подтверждает вашу теорию о плохих и хороших коммунистах? — насмешливо, но и с долей настороженности спросил Кедров.

— Это подтверждает только то, что Россия жива вопреки всему. С нами или без нас она существует. Движется, развивается или деградирует, но существует. И пора нам это понять и принять. Как ни крути, мы — эмигранты. Нашей прежней России уже не будет, она — другая, но разве мы любим ее меньше?

— Мы любим наши воспоминания, — вдруг сказала Лёля.

— Верно, — согласился Андрей, взглянув на нее чересчур тепло, как показалось Ивану Аркадьевичу. — Но представьте, что вас завтра позовут и скажут, что родина в опасности. Со всеми этими террористами, ополоумевшими от голода и жадности, живущими по принципу «грабь награбленное», отвергающими Бога и заповеди Божьи, и с другими, которые в свое время промолчали, решили отсидеться, а теперь ропщут вполголоса, а то и лишь мысленно, боятся; с работягами, которые несмотря ни на какой политический строй пашут землю, работают на заводах и фабриках. Они все разные, но они все — наши. Вы не пойдете на призыв родины?

— Мы до сих пор ждем этого призыва, — в тишине, повисшей в гостиной, негромко сказала Ольга.

Но Панина не впечатлила ее самоотверженность.

— Мы ждем призыва, чтобы сместить нынешнюю власть и вернуть ту, свою, родину. А я говорю о том призыве, когда мы пошли бы в бой за родину, такую, какая она есть сейчас.

— Все равно, — искренне настаивала Лёля.

— Вы обратите внимание, милая Ольга Дмитриевна, что только вы за этим многолюдным столом вступаетесь за родину. Пусть и на словах. Наши господа офицеры молчат. Как думаете, почему? Солидарны с вами? — Панин покачал головой. — К сожалению, и им, и мне жизненный опыт, не позволяет с вами согласиться полностью. Нет, мы конечно, пойдем на зов. Не за царя, а за родину, просто — за Россию, но мы знаем, чем кончится наш бесславный поход. Нашу помощь примут, а потом нас же…

За столом повисло тягостное молчание. Всем очень хотелось домой, но страх того, что там ожидает пересиливал ностальгию.

— Господа! Давайте на мирные рельсы! — вмешалась Антонина. — Давайте лучше выпьем за наше здоровье, за благополучие…

По хозяйству Кедровым помогала Валида — жена Аббаса Дахака — рыбака, которого Кедров оперировал, когда на лодку Аббаса в рассветных сумерках наехал теплоход. Рыбака выловили, довезли до госпиталя, окровавленного, с большой кровопотерей и черепно-мозговой травмой. Иван Аркадьевич провел сложнейшую операцию, но Дахака спас. Как только араб оправился от ранений и снова стал выходить в море, у Кедровых все время была свежая рыба к столу, а на столе появились тунисские блюда, приготовленные Валидой.

Поздно ночью, когда и гости, и Валида уже ушли, верхний свет в гостиной погасили, Анастасия легла спать, а Лёля, задумчивая, сидела у небольшого круглого ломберного столика около окна и смотрела на отраженный в оконном стекле свет небольшой лампы, висевшей над столом. Иван Аркадьевич подошел к Ольге и чуть приобнял за плечи.

— Что загрустила?

— Этот поручик Панин душу разбередил. Мне он показался смутно знакомым. Как-то расположил к себе. Расспрашивал о родителях.

— Ты ему рассказала? — нахмурился Иван Аркадьевич.

— Что в этом такого? — дернула плечом Ольга. — Ты по-моему просто ревнуешь. Не бойся, я не уйду. — Она прижалась щекой к его руке, которую он все же не убрал с ее плеча. — Только эта двусмысленность… Многие пытаются ухаживать за мной. Я ведь еще довольна молода.

— Умна и красива, — подхватил он с горечью. — Я ведь не держу тебя. Ты же знаешь. Если что, я отойду в сторону. Мне будет больно, но я стерплю ради твоего счастья.

— Ты держишь меня сильнее, чем тебе кажется. Даже когда тебя нет рядом, я мысленно продолжаю вести с тобой диалог, изо дня в день, из года в год. Вот уже больше десяти лет. А когда ты рядом, я до сих пор робею, теряюсь, не знаю, как и что говорить, словно мы едва познакомились и я только начинаю узнавать тебя.

— Сейчас ты говоришь довольно бойко, — попытался шутить Кедров, понимая, что ее откровение — это действительно редкость. Лёлю растрогала беседа за столом, слова Панина и немного выпитого тунисского вина.

Глава седьмая

1933 год. Москва

В большой семикомнатной коммунальной квартире на Малой Бронной трижды звякнул дверной звонок. В дальней комнате дверь была втиснута в заложенную кирпичами арку. Из этой двери и вышел мужчина довольно могучего телосложения в галифе и скрипучих форменных сапогах. Ему никто не дал бы его пятидесяти двух лет. Нет седины, поскольку наголо выбрит. Шрам над ухом на черепе придавал ему вид лихой. Черная щетина на чуть бледных щеках в редких оспинах. Разве только глаза — словно бы сонные, старившие его глаза, будто взял их взаймы у старика.

Китель он уже успел снять, вернувшись со службы, и был в белоснежной нижней сорочке. На плече у него висело полотенце, одну щеку он успел выбрить, со второй торопливо стирал пену краем вафельного полотенца.

Увидев соседскую девочку пятиклассницу в коридоре он попросил:

— Света, будь добра, открой дверь.

— Это к вам, — ей нравился Дмитрий Кириллович. Он всегда угощал ее и брата конфетами, а матери давал иногда продукты из пайка, который получал как военный. Мать его боялась, а Света не понимала причины маминого страха.

— Я так, по домашнему, без сюртука, — пошутил он, показывая на сорочку и пену на лице. — Ты уж открой, деточка.

Светка полетела, едва не потеряв чулок, резинка на правом как всегда ослабла в неподходящий момент. Девчонка покраснела, придерживая чулок через подол грубого коричневого шерстяного школьного платья. Форменный фартук она дома снимала. Да другого платья-то и не было. Только парадное, но то надевать без маминого ведома ни-ни, нельзя. А летнее еще только будут шить из того отреза, что матери дали за ударную работу в заводской столовой.

На пороге стоял невысокий очень прямой мужчина со строгими глубоко-посажеными глазами и портфелем под мышкой. Света успела заметить его сильный загар и то, что у портфеля оторвалась ручка.

— Здравствуй! — неожиданно приветливо сказал он низким и мягким голосом. — Я к Миронову. А ты хранительница сих врат? На Цербера вроде не похожа, слишком мила. Скорее, амазонка.

— Проходите. Ой, здравствуйте, — вспомнила о правилах приличия Светка. И обиженно сказала вслед прошедшему мимо мужчине: — А про Цербера я читала.

— Вот и молодец! — не оборачиваясь отреагировал гость. Но вдруг остановился, покопался в карманах. — Погоди-ка, амазонка! А если я тебя попрошу об одолжении — сходить в ближайшую лавочку и купить мне папирос, а сдачу предлагаю пустить на твои личные нужды.

— Мама не разрешает, — опустила голову Светка, а сама исподлобья смотрела на этого дядечку, от которого так приятно незнакомо пахло одеколоном.

— Покупать папиросы?

— Не-а. Брать сдачу.

— А мы ей не скажем, — он деньги положил в ладошку девочки и вдруг жалобно, по-мальчишески сказал: — Курить охота, мочи нет.

— Курить вредно! Ну, ладно, сбегаю. Только вы и Борьке не говорите, а то он отнимет деньги.

— Борьку не знаю, но и ему, паршивцу, не скажу, — пообещал гость.

— На что ты там подбиваешь молодежь, Андрей? — весело сказал Миронов, узнав голос старого друга. Подбежал, стиснул его в своих нешуточных объятьях. Оторвал от пола.

— Тихо ты! Пора бы уже остепениться, — и добавил еле слышно: — товарищ штабс-капитан.

— Ну-ну, — Миронов обернулся. — Поговори у меня. Пошли в мои апартаменты.

— У тебя тут спокойно? — Андрей мотнул головой в сторону закрывшейся за его спиной двери. Он стоял на пороге, оглядывая скромное жилище. Железная койка идеально застеленная темно-синим одеялом. Этажерка с книгами в простенке между двух окон. Письменный стол, он же, по-видимому, и обеденный. На нем с краю на деревянной подставке стоял закопченный слегка помятый чайник.

— По-моему это тот самый чайник? — улыбнулся он. — Помню, твой денщик его таскал везде за нами. Платонов, кажется.

— Погиб Платонов в девятнадцатом… Соседи — два профессора, врач, повариха из рабочей столовой с двумя детьми, машинист поезда, его почти дома не бывает и жена полярника. Ну, тот всегда на льдине. Тихая квартирка… Сколько же мы не виделись? Года два?

Андрей выложил из кармана пачку сигарет размером чуть больше спичечного коробка «Reemtsma sorte R6».

— Немецкие? — повел бровью Миронов. — А чего девчонку за папиросами погнал?

— Не поверишь, эти поперек горла. Нашего табака охота. Докури и пачку сожги. Ну, не мне тебя учить.

Миронов сходил на кухню, подогрел чайник, пожарил холостяцкую яичницу. Андрей угощал американскими консервами с омаром и тунцом и ананасовым компотом. Проголодавшись, поели торопливо и молча, выпили водки, которую хозяин извлек из ящика письменного стола.

Андрей поглядывал на постаревшего командира. Только он мог заметить, как сдал Дмитрий Кириллович. Когда-то вместе служили в войсковой разведке. Начинали в Русско-японскую, а затем и на Мировую войну попали. Вместе перешли на сторону красных вскоре после революции. Оба с 1920 года служили в Иностранном отделе (ИНО) ВЧК при НКВД РСФСР, когда Дзержинский, председатель ВЧК, подписал приказ N169 о создании этого отдела. С 1923 года ИНО стал называться Иностранный отдел ОГПУ при СНК[23].

В Русско-японскую Миронов стал одним из тех разведчиков, кто сообщил, что Япония окончила подготовку к войне и указал в донесении почти точную дату начала. Правда, эта информация, доложенная Николаю II не получила достойной оценки, и Россия потерпела поражение.

Мукден, реки Хуньхэ и Шахэ — эти названия до сих пор бередили душу Андрея неприятными воспоминаниями. Миронов тогда был ранен в голову, они едва не попали в плен, а то разделили бы незавидную участь шестидесяти тысяч пленных, среди которых около шестнадцати тысяч попали в плен ранеными.

Андрей мялся, хотел что-то рассказать, но словно бы не решался.

— Ну что тут у нас нового?

— Ходят слухи о новой реорганизации, говорят нас передадут в Главное управление госбезопасности НКВД. Со следующего года. ИНО возглавляет Артузов Артур Христианович. Ну, это ты, наверное, знаешь, — Миронов испытующе посмотрел на друга. — Вижу, чего-то хочешь сказать. Что в Германию-то тебя занесло? Вроде бы слишком загорелый ты для того климата.

— В Германию это так, попутно. Хотя, — Андрей подался вперед. — В скором времени уеду туда надолго. Но я о другом хотел сказать. О чем я в отчете писать не стану, и ты сейчас поймешь почему.

Он снова замолчал. Закурил папиросы «Герцеговина Флор», которые принесла Света. Крутил в тонких пальцах черную пачку с тисненным золотом названием и зеленым кантом по краю и покашливал от крепкого дыма.

— Не тяни, — попросил Миронов.

— Я был в Тунисе, в Бизерте, — уточнил Андрей Панин и многозначительно посмотрел на друга.

— Что, встретил кого-нибудь из наших общих знакомых?

— Все серьезнее. Ты же потерял связь с семейством, когда они были в Крыму?

— Ну да, — Миронов побледнел. — А что? Насколько я знаю… Да я уверен, они погибли — и жена, и дочь.

— Жена — да, умерла от брюшного тифа незадолго до эвакуации Черноморского флота, а вот дочь… — Андрей покачал головой. — Я с ней разговаривал — вот как с тобой. Тебе плохо? — Он проворно налил в стакан водки и протянул Дмитрию Кирилловичу, откинувшемуся на спинку венского стула. — Она жива, и это главное. Лёля меня не узнала, хотя что-то такое в ее лице проскользнуло…

— Как она? Что?! — Миронов отставил стакан в сторону.

— Здорова. Выглядит хорошо. Даже не знаю, как сказать. Она живет в семье военного врача Ивана Аркадьевича Кедрова. Он женат, однако…

— Говори же! — едва не зарычал Миронов, теперь побагровев.

— Мне показалось, что она его любовница, а венчаная жена Антонина с этим мирится. У этой троицы странные отношения. Очень трепетные. Он ее содержит, они вместе работают в госпитале. У него собственная квартира. Талантливый хирург. Ученик Бурденко и гордится этим. Востребованный. Вокруг него и их семьи собирается любопытное общество эмигрантов, в которое я был введен. Основное задание, которое я получил выезжая в Бизерту, — понять, какие там веяния, нет ли организации, готовящей контрреволюцию. Кроме болтовни, ворчания по поводу коммунистов и ностальгии, я там никакой контрреволюции не усмотрел. Насторожило присутствие в этой компании эмиссаров из Англии, Турции и Франции. Не все вместе приходили, в разное время моего пребывания и посещения Кедровых. Они работают на дискредитацию СССР. Как у нас все плохо, только голод и расстрелы. Никакого прогресса в науке, искусстве, и так далее. А вот Кедров, между прочим, любопытный типаж. Пацифист, горячий противник террора и Троцкого… Не монархист. И ты знаешь, покрутившись там, в их эмигрантском мирке, я понял для себя одно и хочу это донести до руководства — как мне кажется, большинство эмигрантов рвутся домой. Ностальгия их сводит с ума. Вот уж не объяснишь такое чувство, как кошки, люди привязаны к месту, к дому. Особенно бывшие офицеры, моряки готовы на любое предложение, стоит только заикнуться, что они нужны родине. Я прощупывал некоторых на предмет вербовки.

— Это к чему ты мне рассказываешь? — Миронов повел широкими плечами. Его сейчас меньше всего волновала работа. — А детей у них нет?

— У кого? А-а, — догадался Андрей. — Пока нет. А рассказываю я тебе об этом потому, что ты наверняка захочешь увидеть Лёлю. А поехать туда можно только под благовидным предлогом. Меня перебрасывают на работу в Германию. А вот ты по моим наработкам мог бы отправиться в Бизерту и попробовать задействовать в работе с местными этого самого Кедрова. Вполне перспективная кандидатура. Я доложу свои соображения, чуть сгущу краски, дескать, есть вероятность создания контрреволюционной организации. Будем надеяться, что такую поездку сочтут необходимой.

Миронов вздохнул.

— Я так надеялся, что они живы. Потом пытался смириться с данностью. А теперь я растерян еще больше.

— Ты эту свою растерянность отставь, — строго уставился на него Панин. — Думаешь ее вернуть сюда? По глазам вижу, что думаешь. Этим ты погубишь и ее, и себя. Для вас обоих хорошо, что она там. Здесь ее арестуют, а затем и за тебя возьмутся. Ты же все понимаешь. А чтобы никто из наших туда не поехал, и не заинтересовался Ольгой Дмитриевной Мироновой, поехать в Бизерту необходимо тебе самому.

1933 год. Бизерта

Миронову пришлось схитрить. Он подослал к Ольге местного мальчишку с запиской. Почерк в записке изменил, хотя вряд ли она могла его помнить. Они расстались еще в 1915 году. А после семнадцатого года дочь с женой уже были в Крыму.

Дмитрий Кириллович запомнил дочь пятнадцатилетней девочкой с длинной косой, в платье с матросским воротником и россыпью веснушек на чуть вздернутом носике. Теперь он увидел спешащую по набережной высокую стройную женщину с высокой прической и бледным лицом. Только чуть вздернутый нос и широкие как у ее матери скулы выдавали в ней его Лёлю. Туфли на низком каблуке, бежевое платье с подолом немного за колено, лакированная сумочка, с петлей, надевающееся прямо на кисть руки, крошечная шляпка, не портившая прическу — Ольга выглядела состоятельной дамой, и у Миронова ёкнуло сердце. Он-то ожидал увидеть ее несчастной, нищей, обездоленной.

Он ждал ее около касбы. Тут можно было скрыться от посторонних глаз. Миронов выступил из тени старинной стены крепости. Ольга, чуть склонив голову к плечу, прищурившись на солнце, пыталась издалека понять, кто же это вызвал ее запиской, а главное, умолял прийти одной и утверждал, что их встреча вопрос жизни и смерти.

Она приближалась, как ему казалось, слишком медленно. Время для него словно бы остановилось, стало тягучим, как мед, которым тунисцы так щедро пропитывают сласти. Он боялся, что вот сейчас остановится сердце в момент, которого он ждал с нетерпением несколько месяцев, пока добивался своего выезда сюда, потом, когда добирался с приключениями в США, а уже оттуда, пароходом в Тунис, через Италию.

Вдруг Дмитрий Кириллович увидел, что Ольга пошатнулась и заваливается набок. Он забыл о собственных переживаниях, бросился вперед и успел подхватить дочь, потерявшую сознание. Она узнала его.

Миронов целовал ее руки, лоб, щеки, волосы. Он сидел на камнях, нагретых африканским солнцем и не мог поверить, что его дочь, его Лёля лежит у него на коленях, запрокинув бледное лицо к безоблачному небу.

Наконец, она открыла глаза с непониманием, что произошло. Но пролетели какие-то доли секунды, и Ольга, вскрикнув, спрятала лицо у отца на груди. Прижалась, не в силах ни говорить, ни подняться на ноги. Этими немыми объятиями она словно делилась всем пережитым: отступление с белой армией и бесконечный страх попасть в руки красных; голод, штопанная-перештопанная одежда; болезнь матери, которая угасла в больнице, где Ольга и познакомилась с доктором Кедровым; похороны и кладбище, куда пришел только Иван Аркадьевич; курсы медсестер и новая жизнь рядом с Иваном, его решение обвенчаться с Антониной и крест на их будущей совместной жизни; страшные морские переходы в тесноте и голоде. Отцу тоже было чем поделиться, но она вряд ли смогла бы представить, что пришлось пережить ему, там, в новой России…

Они поднялись и побрели по набережной. Она увела его в сквер неподалеку. Там, на скамейке, они, обнявшись, просидели довольно долго.

— Папаша, как же так? — шептала Лёля. — Как же так? Мы всё потеряли. Друг друга потеряли… Я узнала Андрэ. Не подала виду. Нет, нет, никому не сказала… Даже ему. Андрэ наверняка тебе все доложил.

Миронов невольно улыбнулся, подумав, что понятие «доложил», как нельзя точно отражает ситуацию.

— Лёлечка, возвращайся!

— Папаша, это невозможно. Я ведь не смогу там без него. И потом я — «враг народа», так кажется у вас это называется?

Он и сам все понимал. Но так хотелось, чтобы потерянная дочь теперь все время была рядом.

— У нас, — повторил он грустно. Миронов не скрывал от дочери, что приехал из СССР и заметил: — Ты говоришь с французским акцентом… Оля, ты же понимаешь, что я, как и Андрей, приехал не из Америки, — сказал он с нажимом. — Но не стоит об этом никому…

— Я все знаю, — сказала она мягко и провела рукой по отцовской щеке. — Я помню, где вы служили. Что же, им нужны такие люди как вы с Андрэ?

Дмитрий Кириллович развел руками.

— Хочу познакомиться с ним.

— Его зовут Иван Аркадьевич, — подсказала Лёля. — А то мы всё «он» да «он». Иван замечательный человек, талантливейший хирург. Он будет востребован везде, но, учитывая, что он всего лишь эмигрант… Боюсь, это помешает ему сделать большую карьеру. А ведь у него золотые руки.

— Да-да. Но как же так вышло у вас не по-людски?

— Мы встретились с ним, полюбили друг друга, но венчание отложили. Не до того было. Мы оперировали тогда бесконечно много… А потом он встретил Тоню. Она дочка подруги его матери. Тоня осталась совсем одна. Она бы пропала, если бы не Иван Аркадьевич. Тогда он решил с ней обвенчаться.

— И ты не возражала?

— Не знаю, — Ольга опустила голову. — Это сложно объяснить, а еще сложнее понять. Тогда такая создалась обстановка. Все боялись, прощались друг с другом, готовились к смерти. Были две крайности — либо люди пытались выжить и переступали через себя и своих близких, лишь бы уехать, попасть на корабль; либо другая крайность — всем помогать, устраивать судьбы других самоотверженно. Мы с Иваном Аркадьевичем оказались во второй категории. В тот момент венчание казалось единственным выходом. Я и так была в составе эскадры. Без меня не уехали бы, — она слабо улыбнулась. — Тонечка тоже попала во вторую категорию, она говорила, что Иван свободен от брачных уз. Но это было бы уж совсем…

— То есть вы все трое стали заложниками положения и собственного благородства, — кивнул Миронов. Однако про себя подумал, что Иван неплохо устроился.

Но когда познакомился с Кедровым, к своему неудовольствию, мнение изменил. Иван Аркадьевич соответствовал описанию Андрея и Ольги.

Искренний, сентиментальный, но здравомыслящий и опытный человек — такое впечатление сложилось у Миронова. Отцу Лёли он обрадовался так, что даже прослезился.

Сидели в гостиной вчетвером. Общались. И разговор с местных обычаев и обсуждения достоинств той или иной кухни, плавно перешел на обстановку в СССР.

— Я был там совсем недавно, — сообщил Миронов. — Хоть это и неприятно констатировать, но коммунисты собирают разбросанные во время революции и Гражданской камни. Наука не в загоне, как считают многие. Да, трудностей хватает и все же…

— А до нас долетают слухи, что плохо все и вот-вот развалится Союз, — глядя в тарелку сказал Кедров. Он немного робел этого человека, могучего, статного, офицера войсковой разведки, со слов Лёли. В форме себе его представить было гораздо легче, чем в этом светло-сером чуть помятом костюме и кремовой рубашке с распахнутым по-курортному воротом. Эту одежду он носить явно не умел. «Ох, неспроста», — подумал Иван Аркадьевич.

— Смотря откуда они доносятся, — спокойно уточнил Миронов. — Если от господ из Турции, Англии и Франции, то конечно, — он усмехнулся. По-детски азартно нацелился на пирожки, выбирая самый румяный. — Хороши у вас пирожки. Это кто же так изумительно печет?

— Антонина, — с гордостью похвасталась Ольга, как о сестре.

— Под руководством Валиды, — покраснела Тоня. Она чувствовала себя хуже всех в присутствии отца Лёли. Словно обокрала его дочь. А он улыбается, от чего еще противнее на душе. Антонина смяла салфетку в кулаке, так что накрахмаленная ткань захрустела.

— А кто это Валида? Судя по имени арабка. Может, сосватаете мне ее? А то я одинок, как перст.

— Валида мусульманка, папаша! — у Ольги смеялись глаза.

— Это дело поправимое, окрестим.

— Но она замужем!

— Жаль. Ты мне разбила сердце и желудок заодно. Такие дивные пирожки!

Женщины засмеялись, настолько искреннее огорчение отразилось на лице Миронова. Только Кедров сидел с напряженным лицом. Снял очки, протер стекла, прищурившись, взглянул на тестя.

— Что вы хотели сказать, Дмитрий Кириллович насчет иностранцев? Договаривайте. Может, я чего не знаю, так просветите по-отечески.

— Своим-то веришь с оглядкой, а уж чужим… А ведь чужие они для нас, Иван Аркадьевич. Вспомните, как «охотно» помогали они эвакуировать Черноморский флот — раненых и обездоленных людей. Да пусть даже и солдат — разве им помощь не была нужна?

— Ну почему же, а французы? Они нас приняли. Здешние моряки относились к нам очень тепло.

— Отдельные люди? Да, согласен. А в целом, не секрет ведь, что корабли хотели заполучить. Ссадить вас или обратно в РСФСР отправить, а корабли на свой баланс записать, быстро, пока дипломатические отношения с Россией не возобновили. А как возобновили, все равно все с кораблей растащили, что было ценного. Англичане вовсе умыли руки. Только наши братья-славяне помощь предлагали — принять беженцев. И то, заметьте — гражданских. А здесь вас и с кораблей высаживать не хотели, заразы коммунистической боялись вот от таких как они, — Миронов показал на дочь и на Антонину. — Все эти союзнички одним миром мазаны. Ей-богу! Своя рубашка ближе к телу.

— Так-то оно так. Но в Бизерте нас приняли.

— Поставили на карантин, — неожиданно поддержала отца Ольга. — А как у нас в госпитале Сиди-Абдаля в Константинополе дезинфекцию проводили! Этого позора никогда не забуду. Как нас голыми, детей и женщин, повели из бани по длинному коридору, чтобы выдать госпитальную одежду. Дети еще куда ни шло. Но дам водить голышом по коридорам, как животных. Я — медсестра, всякого навидалась. Но тогда, в той бане я почувствовала себя так, словно умерла, потому что только в морге такое возможно, когда душа уже отлетела и осталось только бренное тело. И то, я всегда ругала санитаров, когда они не прикрывают умершего. Стыд! Чего греха таить, никому мы здесь не были нужны и не будем. Если бы не ваша профессия, Иван Аркадьевич, и дар хирурга, мы бы, наверное, с Антониной работали посудомойками. Да и должность главного хирурга в местном госпитале вам отчего-то не торопятся предлагать, хотя здесь нет равного вам специалиста.

— Да, пожалуй, — понурился Кедров. Но тут же вскинул голову и дерзко взглянул на Миронова. — Вот только мне кажется, что я уже слышал подобные речи в этой гостиной. Не так давно у нас побывал поручик Андрей Андреевич Панин. Вы случайно не знакомы?

— Отчего же, знакомы, — охотно согласился Дмитрий Кириллович. — Служили вместе, воевали, а теперь в одной фирме деревообрабатывающей трудимся на благо чужого отечества.

— Деревообрабатывающей, — проворчал доктор. — Это где из деревьев выстругивают истуканов?

— Это вы напутали, — засмеялся Миронов, понимая, что Кедров довольно-таки прозорливый и ироничный человек. — На этом отхожем промысле специализируются эмиссары из Турции и Англии.

— Кто такие эмиссары? — наморщила лоб Антонина.

— Посланцы различных государств, направляемые с политическими и секретными поручениями в другую страну. Чаще, представители спецслужб.

— Вы хотите сказать, что среди моих гостей были именно эмиссары?

— Я их лично не видел, но подозреваю, что это так.

Разговор затух. Валида подала чай и восточные сласти.

Кедров предложил Миронову переехать к ним из гостиницы, но Дмитрий Кириллович не стал мозолить глаза. Однако каждый вечер приходил на ужин, принося с собой то бутылку вина, то здоровенный окорок, то коробки с французскими конфетами и печеньем.

Разговор то и дело сводился к тому же самому — патриотизм, дезинформация об СССР, будущее семьи Кедровых.

Однажды Кедров пригласил Миронова в свой кабинет.

— Дамы уже устали от наших экзерсисов в политике, — пояснил он, пропуская Дмитрия Кирилловича вперед, в полутемный с тяжелыми темно-зелеными портьерами кабинет.

Сели друг напротив друга у небольшого кофейного столика. Валида принесла на серебряном подносе с ажурным бортиком и гнутыми ножками кофе в таком же серебряном чайнике и стеклянные прозрачные стаканчики.

— Курите? — Кедров пододвинул к тестю шкатулку. — Я иногда и только сигары.

— Нет, спасибо, — Миронов привык к «Яве», которая производилась и после революции, так же как и «Герцоговина Флор», на той же фабрике. — А вы не поверите, но у меня для вас есть некое послание. Я все эти дни ждал удобного момента. — Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт. — Вез его для вас через все границы и таможни. Думаю, вам будет приятно.

— От кого это? — Кедров не торопился брать письмо, и Миронов положил его на столик рядом с ним.

— Почитайте, — он отпил кофе, и кивнул на конверт, как змей-искуситель.

Письмо было от Николая Ниловича Бурденко. Кедров несколько раз посмотрел на подпись в конце письма.

Он писал, что помнит и ценит Ивана Аркадьевича и очень жалеет, что судьба забросила его так далеко от родины. Писал, что после революции он беспрепятственно продолжал научно-исследовательскую работу. Принимал активное участие в организации военных госпиталей РККА. В 1920 году организовал курсы для студентов и врачей по военно-полевой хирургии. Занимался нейрохирургией и выделил ее в самостоятельную научную дисциплину. Переехав из Воронежа в Москву в 1923 году стал профессором оперативной хирургии, возглавив нейрохирургическое отделение. Николай Нилович писал, что в прошлом году на базе нейрохирургической клиники Рентгеновского института был учрежден первый в мире Центральный нейрохирургический институт. У него работают хирурги Арутюнов, Егоров, Иргер, Арендт, и Бурденко был бы счастлив, если бы к ним присоединился и хирург Кедров.

Отложив письмо, сидя боком в кресле, подперев щеку кулаком, Иван Аркадьевич долго молчал, глядя в пространство. Он выглядел как человек, которого обвели вокруг пальца или мальчишка, которому мать сказала, что во дворе никто не играет в лапту, чтобы уложить спать, а он, выглянув в окно, увидел, как на площадке играют и веселятся его ровесники.

— Вы ведь получили французское гражданство? — спросил Миронов.

И Кедров подивился, как изменился тон собеседника, стал деловитым и не терпящим возражений.

— У меня не было другого выхода, чтобы прокормить семью.

— Я не упрекаю, а констатирую. Я бы мог представить вам и другие подобные письма известных вам людей, в частности, врачей, которые остались и успешно работают во благо родины. Но решил, что Бурденко для вас наибольший авторитет.

— Вы хотите, чтобы я вернулся? — обреченно спросил Кедров. Ему вдруг показалось, что Миронов собирается насильно вернуть его в СССР, а там, конечно, арестуют и расстреляют. А теперь просто заманивают.

— Боже упаси! — махнул рукой Дмитрий Кириллович. — Я не смогу вам гарантировать там безопасность, если быть до конца честным, а меня заботит будущее моей дочери.

— Как же вы сами там живете? Ведь вы не американский коммерсант?

— Я служу в Иностранном отделе ОГПУ. Разведка, — пояснил он, видя недоумение на лице Ивана Аркадьевича, который не ориентировался в расплодившихся в Советском Союзе аббревиатурах. — Вы же понимаете, как я рискую, открываясь вам. Но вы… Но Ольга с вами, и потому я могу рассчитывать на вашу порядочность. Верю дочери и ее отзывам о вас, как о человеке не воинственном и добром… Спрашиваете, как я там живу? С оглядкой и наганом под подушкой. И тем не менее, несмотря на дурь, которой в России хватает, надеюсь послужить ей, какой бы странной она сейчас не казалась со стороны, и какой бы страшной не являлась изнутри.

— Так что же? — Кедров раскурил сигару.

— Ничего. Жить как жили, только если к вам будут приезжать гости и называть пароль, рассказывать им, как тут обстановка среди оставшихся русских и вообще… У вас собирается разномастное общество, иностранцы. Информация о них тоже будет довольно ценной. А мы в свою очередь сможем посодействовать в скором времени вашему переводу, ну, скажем, в Швейцарию. Там вы сможете продвинуться по карьерной лестнице и также будете сообщать информацию, которую сочтете достойной нашего внимания — от политики, до науки. Само собой — это не безвозмездно. В Европе становится неспокойно.

— Германия? — спросил вдруг Иван Аркадьевич, чем вызвал удивленный и пристальный взгляд Миронова. — Они не успокоились после Мировой войны. Это же очевидно. Я слежу за прессой. Выписываю и европейские газеты. И не только медицинские. Приход к власти Адольфа Гитлера, поджёг рейхстага, объявление чрезвычайного положения в стране… Все это звенья одной цепи. Я не выношу террор. А НСДАП[24] проводит и террористические акции, и запугивания, и аресты. Вы полагаете, они не ограничатся захватом Германии?

— Думаю, что существует некая опасность, но пока о ней говорить преждевременно, — сдержанно прокомментировал Миронов, хотя понимал, что усиление разведки на немецком направлении не может не настораживать. — Вам нужно время на раздумья?

— Нет, — Кедров положил сигару на край пепельницы и наблюдал за тем, как она продолжает дымиться. — Я все эти дни ждал чего — то такого. Лёля говорила раньше, что вы служили в войсковой разведке. Мне кажется, наши с вами профессии — самые востребованные при любом режиме. Моя нужна, чтобы улучшать качество жизни, да и просто не помереть от перелома или аппендицита, а ваша, чтобы удержать режим, какой бы он ни был. Чтобы его удерживать надо уметь проворно смотреть по сторонам и видеть, как волнистый попугайчик.

— Спасибо за сравнение с попугайчиком, — хмыкнул Миронов. — А что, у них особое зрение? Просветите меня.

— По-моему это у большинства птиц. Поскольку глаза у них находятся по бокам головы, то они в состоянии видеть почти на триста шестьдесят градусов… Ольга и Антонина не будут в курсе наших дел, ведь так?

Миронов лишь кивнул в ответ и попросил:

— Письмо Бурденко лучше сжечь.

Глава восьмая

Ермилов расположился под яблоней в плетеном кресле. Рядом на небольшом тоже плетеном столике, чуть почерневшем от времени, стоял стакан с молоком. В него несколько раз пыталась влететь муха, но Олег пока ловко отбивал налеты.

С грядок ветерок приносил запах укропа, его зонтики, ажурные, напоминающие о зимних запасах Людмилы, колыхались там под солнцем. А зимой они так же колыхались в огуречном и помидорном рассоле, облепляли вытащенные из банки маринованные огурцы, кабачки и рельефные патиссоны, выглядевшие словно это те же кабачки, но перекачанные в спортзале, с затвердениями трицепсов и бицепсов.

Олег пощупал мышцы на сгибе локтя и подумал, что неплохо бы сходить на теннис. Затащить бы Славку, он играет как дровосек — коряво, но мощно, как из пушки. А обыгрывать его одно удовольствие. Славка кидается ракеткой, рычит. Зрелище не для слабонервных.

Но как ни пытался отвлечься, мысли опять потекли в привычном за последние недели русле — подброшенное письмо.

«Да, мне пора выдавать молоко за вредность», — подумал он, все еще болезненно переживая выговор Сорокина за самовольство с запросом материалов по Кедрову-старшему. Ситуацию по нынешнему делу с секретными документами проекта «Берег» эти материалы нисколько не прояснили, но становилось понятно (во всяком случае Олегу), что сын Ивана Аркадьевича не мог предать. Выросший в семье, где так ценился и культивировался патриотизм, где отец, выброшенный собственной страной на обочину жизни, все же согласился работать в пользу России.

Уже с санкции Сергея Романовича, Олег получил личное дело Миронова, умершего аж в 1967 году. Дмитрий Кириллович служил под началом в том числе и Артузова. До ИНО Артузов возглавлял контрразведывательный отдел ОГПУ СССР и был известен проведением такой операций как «Трест», когда с 1922 по 1927 год была скована разведывательно-подрывная деятельность белоэмигрантских объединений на территории СССР. Прославился и арестом в 1925 году британского агента Сиднея Джорджа Рейли, который действовал в России с 1898 года. В 1903 году Рейли побывал в Порт-Артуре и затем продал японцам план укреплений. Вывез из России Александра Керенского. Он создавал анти-большевистские заговоры, сдал адреса известных ему белогвардейцев, которых незамедлительно арестовали и расстреляли. Пытался организовать убийство Ленина. У него на счету было многое, его называли королем шпионажа. Однако в 1925 году его удалось выманить в Москву якобы для встречи с лидерами антисоветского подполья. Официально сообщалось, что его убили при переходе границы вместе с напарником. Так сообщили и жене Рейли. Однако в тот момент он был уже на Лубянке и давал чистосердечные показания, выдав многое об английской и даже американской разведке.

А в мае 1937 года самого Артузова арестовали «за сочувствие троцкизму и организацию антисоветского заговора в НКВД и РККА», и в августе того же года расстреляли.

Видимо, в рамках борьбы с возможной агрессией белых эмигрантов в Тунис ездил и Миронов. Биография штабс-капитана заслуживала отдельного изучения, но Сорокин подзагрузил Ермилова текущими делами.

Мысль о том, что они упускают время из-за невесть откуда взявшейся осторожности шефа, выводила Олега из себя. Уже с утра пинка получили поочередно пес Мартин, Петька и… Нет, вот от Люськи Ермилов получил сам за то, что пнул Мартина и наорал на сына, и ретировался обиженный на всех в сад с молоком и детективной книжкой.

Читать не хотелось, и Олег использовал книгу как мухобойку. Он от отчаяния уже подумывал взять отпуск и рвануть самому в ЮАР, но тогда можно будет распрощаться со службой в ФСБ. За такую самодеятельность Сорокин ему голову оторвет вместе с погонами. Авантюризм в Конторе не поощряется. «На том и стоим, — подумал Ермилов. — А то такие, как я, наломали бы дров, как пить дать».

— Полковнику никто не пишет? — раздался из-за кустов знакомый голос, а вслед за голосом появился и Славка Богданов — убоповец, друг Олега еще с той поры, когда Ермилов работал в Генпрокуратуре. Славка спас его во время обстрела в Чечне и хоть оба были ранены, но выжили. И теперь голубоглазый сияющий Славка предстал перед Олегом с позвякивающим пакетом в одной руке и с вялым букетом флоксов в другой.

— Только не надо про письма! — простонал Ермилов. — Чего ты сияешь? Вспомнил старого друга! Спрячь! — успел он шепнуть и указать на пакет, когда на дорожке возникла Людмила.

Вячеслав сунул пакет под столик и протянул в сторону приближавшейся Люськи букетик.

— А, Славочка! — елейным голосом сказала она, забирая букет. — Я смотрю в окошко с террасы, ты идешь, пакетиком бренчишь. Где, кстати, пакетик? — Люся проворно наклонилась и забрала контрабанду из схрона. — Живо мойте руки оба и за стол! А это, — она встряхнула пакет. — Конфискат.

— Вообще-то, у меня выходной, — проворчал Олег, но тут же подскочил, как ужаленный, когда в кармане шорт зазвонил мобильный.

— Олег Константинович, — голос Сорокина звучал виновато. — Ты не мог бы подъехать на службу?

— На службу? — Ермилов искоса взглянул на жену.

— Вот-вот, выходной у него, — прокомментировала она негромко.

— И чем быстрее, тем лучше! — уже обычным деловым тоном велел Сергей Романович.

— Слушаюсь, — машинально ответил Ермилов и тут же подступился к Славке: — Поработаешь шофером?

— А обед? — вытянулось разочарованно лицо друга.

— Пообедаете и поедете, — решительно заявила Людмила.

* * *

Сорокин выглядел так, словно только что таскал мешки с картошкой. Взмыленный и раздраженный.

— У нас новые вводные. Ты едешь в ЮАР. Попробуем все-таки забрать эти документы.

— А что изменилось? — Ермилов не почувствовал радости. Наоборот возникло беспокойство. А что если Сорокин ранее был прав, и в Йоханнесбурге его ждет ловушка?

— Я попросил Теплова узнать хоть что-то про истинные обстоятельства смерти Дахака. Он действительно мертв… — Сергей Романович сделал паузу, видимо ожидая реплик Олега, но тот счел за благо промолчать, а не вскрикивать: «Я же вам говорил!» — Теплов, наконец, включился в работу. Задействовал свои возможности. У него там человечек есть в полиции. Короче, соседи по дому видели, как приехали на крутых машинах парни с пушками, окружили дом, прогоняли, если кто-то пытался зайти в подъезд. Через какое-то время в окна соседи увидели, как вынесли труп в черном мешке.

— Может, его родственник что-нибудь знает?

— Он напуган до чертиков. Дверь даже не открыл, когда человек Теплова пытался его расспросить. Ну, в общем, Максим считает, что такую показуху устраивать не стали бы. Ограничились бы статьей в газете. Когда полицейский сунулся насчет записей с камер наблюдения, то узнал, что записи все изъяли, да и ему бы понадобилась санкция на изъятие. А он действовал в частном порядке. Но все же нашел одну запись. Про эту камеру забыли. Она была установлена в стороне. Теплов переслал кассету вализой. Я ее уже просмотрел.

— Молодец, как же его человечек изъял видеоматериал, если действовал неофициально?

Сорокин подвигал пальцами, словно отсчитывая купюры.

— А, — улыбнулся Олег, — универсальная санкция? А его за одно место ребята из MI5 не возьмут?

— Его проблемы!.. Я уже смотрел кино, погляди и ты, — Сергей Романович прокинул по столу для совещаний желтый плотный конверт, в котором лежала кассета. Скользнув, тот попал в руки Ермилова.

— Разрешите идти? — привстал Олег, однако чувствуя, что шеф оставил нечто любопытное на закуску.

— Погоди ты! Сядь! — Он указал пальцем на кассету: — Просмотри сегодня же и доложишь свои впечатления. Но есть еще кое-что! Я сделал запрос по линии СВР, озадачили они своего парня, который действует в Африке. Он там, правда, в Конго, но получил информацию весьма любопытную по интересующей нас ЮАР. К Юджину де Коку небезызвестному тебе, иногда пускают на свидание. Сидит-то пожизненно. Пускают, в основном, родственников жертв его бурной деятельности против оппозиции. Они ведут с ним душеспасительные беседы, он кается, кто-то его прощает, кто-то нет. Так вот стало известно, что де Кок встречался с каким-то англичанином.

— Откуда стало известно? — спросил Олег.

— В тюрьме тоже есть стукачи… Факт прихода англичанина вызвал удивление и об этом настучали одним людям, а от них информация пришла к нашим людям. Короче, с Коком встречался англичанин. По словам охранника тюрьмы выглядел англичанин, как сотрудник спецслужб.

— Этот охранник психолог, что ли? — недоверчиво поморщился Ермилов.

— Это он сказал, что «выглядел»… Не удивлюсь, что документы показывал, просто об этом охранник будет помалкивать, — Сорокин взглянул на часы. — Вот эта суета мне уже совсем не нравится. Именно сейчас, когда возник вопрос по проекту «Берег», а Юджин хоть и косвенно, но имел к нему отношение.

— Тогда англичанам целесообразнее было бы встретиться с Ричардом Уэстером, — Олег поставил конверт с дискетой на ребро и задумчиво смотрел на него, словно там могли появиться ответы на волнующие их вопросы. — Бывший сотрудник военной разведки ЮАР сидит у них в тюрьме, в Англии. К нему проще получить доступ.

— Может, они уже и встречались. Вопрос в том, каким объемом информации обладают Кок и Уэстер. Если англичанин все же потащился к Коку, значит либо Уэстер не в теме, либо не захотел говорить. Какой информацией может обладать Кок применительно к нашему делу? Вот вопрос!

— Если учесть, что Дахак им проболтался перед смертью о проекте «Берег», то Кок один из тех, кто доступен для общения, в отличие от того же Бассона, находящегося под следствием.

— Раз мы исходим из того, что в этом проекте торчат ушки американцев и англичан, то они знают о проекте больше нашего. Нет, тут что-то другое.

— Тогда, предположим, что Дахак ничего не сказал. Как англичане поняли, что речь идет о проекте «Берег»? А что если… — Ермилов потер лоб. — Убийство или самоубийство Дахака… А Юджин де Кок — убийца N1 — так его называют. Какая-то связь… Способ самоубийства каким-то образом вывел их на Юджина.

Сорокин взглянул на него заинтересованно.

— Хочешь сказать, о существовании документов они пока не догадываются?

— Вот именно, что «пока». Яд, наверное, яд, — покивал головой Сорокин своим мыслям. — Может, этот яд производили в рамках проекта «Берег». Это англичане могли знать.

— А яд Дахаку мог дать наш Кедров-Крэйс, — Олег вопросительно посмотрел на Сергея Романовича. — Надеюсь, Юджин не в курсе о Таназар. Иначе мы уже опоздали с командировкой в ЮАР. Говорил же я, надо было сразу лететь, — не удержался он от упрека.

— Спокойно, — поднял ладонь Сорокин. — Иди смотри запись с кассеты. Потом приходи. Мне надо еще улаживать с твоей командировкой и с обеспечением тебя в Африке сопровождением. Опять с поклоном пойдем к СВР. Все это по их линии. Но раз нам дело передали, пусть теперь помогают.

Ермилов пошел к себе в кабинет. Там его настиг звонок мобильного телефона. Несколько секунд он размышлял, брать или нет — определился незнакомый номер. Но все же ответил:

— Слушаю.

— Здравствуйте, Олег Константинович. Это Олеся.

Он хотел было уточнить, какая Олеся, но одновременно узнал голос и вспомнил — Олеся Меркулова — журналистка с телевидения. И напрягся.

— Откуда вы узнали номер моего телефона? — как можно строже спросил он.

— Я же пронырливая журналистка, — снисходительно пояснила она. — Как ваши дела? Может, вам нужны еще какие-нибудь материалы?

— Да вроде нет, — Олег совсем растерялся.

— Я вот тут подумала… — она замолчала на мгновение. — Может, сделать репортаж по поводу вашего расследования? Вы же что-то расследуете, в связи с проектом «Берег»? А поскольку я делала репортаж про Бассона, то могла бы и сделать, что называется, продолжение. Не знаю, в чем заключается ваш интерес к этому проекту, но ведь наверняка было бы интересно. А?

— Не думаю, что это хорошая идея. В любом случае вам придется обратиться в ЦОС. Только через них…

— Центр общественных связей? Да ну, бросьте, Олег Константинович! Любопытнее ведь работать с первоисточником.

Он удивился ее безрассудству. Позвонить вот так фээсбэшнику и требовать от него материал для репортажа. А если ее после этого возьмут «на карандаш»?

— Нет, Олеся, не получится. Извините. Работа с прессой — это не мой конек, — и мысленно добавил: «А тем более с такой борзой и симпатичной. Держалась бы подальше от меня». Но решил смягчить: — Если мне что-то понадобится, я сам позвоню. Извините, я сейчас на службе, не могу разговаривать.

Нажав кнопку «Отбой» на телефоне, он почувствовал, как горят щеки. Олег сохранил ее номер в записной книжке сотового. Подумав, подписал: «журналист». Без суффикса — ка это выглядело не так взрывоопасно, если мобильный вдруг попадет в лапки Людмилы. Она, правда, не лазит в его телефон, но раз в году и палка стреляет.

Ермилов включил телевизор и видео, переставил кактус на подоконник и машинально полил, хотя делал это обычно в понедельник.

На экране немного нечеткая, черно-белая картинка.

Машины сисовцев, уже припаркованные вокруг подъезда и прямо на проезжей части, перекрывали обзор выхода из подъезда. Но вдруг из-за машин, обогнув их, появился мужчина, смутно знакомый Олегу. Он порывисто дернул дверцу одного из ближайших авто, боком сел на переднее сиденье и какое-то время так сидел. Приглядевшись, Ермилов рассмотрел, что он разговаривает по рации. Затем мужчина вышел и удалился куда-то. Больше в объектив камеры не попадал. Зато из подъезда повалили остальные сотрудники. Машины начали разъезжаться. Осталось две. Подкатил микроавтобус, в который и загрузили черный продолговатый мешок с трупом. Если судить по тому, как несущие его мужчины сгибались под тяжестью, на муляж это не походило.

Олег включил запись сначала и опять внимательно просмотрел. Он не мог разглядеть лицо вышедшего первым мужчины, но его фигура и походка… Ермилов поставил на паузу. Всматривался, наклоняя голову то вправо, то влево, вооружился лупой. Через минуту Олег выскочил из своего кабинета. Уже пробежав половину пути, вспомнил, что забыл запереть дверь — пришлось вернуться.

Он влетел в кабинет к Сорокину и, спохватившись, запоздало спросил:

— Разрешите? — и не дожидаясь ответа, потряс конвертом с кассетой. — А вот тут — Линли!

— Радуешься, как будто ясную пуговицу на дороге нашел. Это какой Линли? А, ну да! Ричард? Где ты его там углядел?

Они снова включили запись. Сергей Романович посмотрел на Линли.

— Дурно все это попахивает, — сказал Сорокин. — Неспроста резидент выбрался с Кипра и суетится.

* * *

Коридор напоминал больничный. Двери, выходящие в него, — железные, окрашенные белой краской, с глазком. За одной из таких дверей — комната для свиданий. Металлический блестящий стол и две скамьи. Оконце, как колодец, в толстой стене — оно не забрано решеткой, потому что в него не пролезет и младенец, окно вроде амбразуры, далеко, а еще дальше за ним солнце и голубое южноафриканское небо. Воздух нагнетается вентиляцией, и он сырой и источает запах мокрой пыли.

Линли сидел за столом и боролся с неприятным ощущением, что он в морге. Этот металлический стол, скамьи. Не хватает только трупа. И он появился — живой труп.

Юджин де Кок сидел с 1994 года, уже семь лет. А дальше лучше не будет — пожизненное заключение. Он еще борется за досрочное освобождение, просит прощения у родственников, приглашает их увидеться с ним лично, но глаза потухшие. Мешки в подглазьях, бледное лицо, робкая надежда во взгляде.

Приезд англичанина Юджин расценил, как шанс на освобождение. Но увидев взгляд Линли, сник. Впрочем, выразил готовность к беседе. Подспудно Ричард ожидал, что де Кок станет заискивать, но тот выглядел просто очень уставшим человеком.

Англичанин не питал иллюзий по поводу де Кока. При все жесткости Ричарда — он был разведчиком и считал, что большинство задач надо решать умом, хитростью и деньгами, все другие методы — для неандертальцев.

Юджин убивал противников апартеида, а чтобы уничтожить улики просто взрывал трупы. По его приказанию их обкладывали взрывчаткой. А разлетевшиеся от взрыва куски складывали в кучку и снова взрывали — этот метод де Кок называл «буддизировать» тело.

Линли не волновали откровения убийцы, пусть он и оправдывал свои убийства тем, что был всего лишь исполнителем, а главное зло — режим апартеида. Ричарда беспокоила мысль о том яде, который использовал и Дахак, и де Кок, что нашло отражение в материалах дела Юджина.

— Юджин, меня интересует история с похищением документов по проекту «Берег».

— Документов? — переспросил он, надев очки. До этого он близоруко щурился. — Я не занимался этим проектом. Вы наверняка и сами это знаете. Я только использовал некоторые разработанные в лабораториях проекта вещества, чтобы убирать неугодных режиму людей. Вот и все.

— У меня другая информация. Во всяком случае, о том, что документы похищены вы должны были знать, — настаивал Линли.

— Ну, я слышал, был переполох в 1992 году, накануне того, как большинство материалов проекта уничтожили. Остальные уничтожили через несколько лет. Я уже сидел. Но информация о похищении не подтвердилась. Вроде бы… — неуверенно добавил Юджин.

— Кого подозревали?

— Говорю же, не знаю деталей. Я бы рад помочь.

— А если поднапрячься и вспомнить? — Линли постучал пальцами по металлической столешнице. — Я думаю, мы смогли бы тогда помочь вашему досрочному освобождению.

Юджин опустил голову. Помолчал, но и Ричард не торопил. Наконец, де Кок произнес негромко:

— Не знаю, чем я могу помочь.

— Кого подозревали? — повторил англичанин.

— Доктора Германа Крэйса из лаборатории Роодеплат. Я иногда виделся с ним. Он рассказывал небывалые вещи, что они работают над пилюлей способной превратить белого в негра, чтобы можно было внедряться в АНК. Я тогда еще пошутил и предложил сделать наоборот, чтобы превращать негров в белых, и тогда мы покончим с расовой проблемой.

— Вы с ним общались? Что он за человек этот Крэйс?

— Умный, образованный, ироничный. Приятный человек и профессионал. Ему кажется тоже претили идеи апартеида, он просто ученый, а ученые, как правило, стараются не лезть в политику. Это политика лезет к ним, мешает работе.

— Он ведь создал какой-то яд, который был уникален?

— Не уверен насчет уникальности. Но над ядами он работал. В лаборатории например изготавливали такой яд, и я это знаю наверняка, которым пропитывали майки. Эти майки собирались раздать активистам студенческого движения в 80-х годах. Яд вроде бы вызывал тромбоз и имитировал естественную смерть. Меня не слишком волновали причины смерти, лишь бы не оставалось улик.

— Как вообще заподозрили, что материалы похищены?

— Насколько я знаю, кто-то из службы безопасности объекта обнаружил забытый в ксероксе листок из разряда особо секретных.

— То есть кто-то сделал копию? А как заподозрили Крэйса?

— Доступ к этим документам имело очень ограниченное количество людей. В том числе и Крэйс. А к этому ксероксу подойти могло еще меньше сотрудников. Подозревали, конечно, не только Крэйса.

— А что, ваши люди работали в службе безопасности?

Этот вопрос отчего-то не понравился Юджину. Он снял очки, крутил их в руках и уставился куда-то в угол. Очки в камере у него забирали, чтобы он стеклами не порезал вены.

— Мне кажется, в положении человека, осужденного пожизненно, вам нечего остерегаться.

— Так-то оно так, но я опасаюсь подставить тех, кто на свободе.

— Имена и фамилии мне не нужны. Только информация о похищении документов. Вы сказали, подозревали не только Крэйса, но почему все же из подозреваемых остался он один?

— Служба безопасности проводила внутреннее расследование. Как вы правильно догадались, мои бойцы были в службе безопасности. Спецназ осуществлял охрану всех секретных объектов проекта. Ну и мои бойцы из «эскадрона смерти», — он снова надел очки, — сопоставили факты. Все сходилось на Крэйсе и по времени, и по уровню его доступа к материалам, а он у Крэйса был самым высоким в лаборатории Роодеплат.

— Его допрашивали?

— С ним беседовали, — уточнил Юджин. — Допрашивать его никто не осмелился бы. Он был приближенным Бассона. Естественно, что все отрицал и довольно-таки обоснованно.

— Думаете, говорил правду? — у Линли создалось четкое ощущение, что де Кок знает гораздо больше, чем говорит, но истину из него не вытянешь никакими ухищрениями. Наверное, потому, что, пооткровенничав, он уже не сможет рассчитывать на досрочное освобождение.

— Вряд ли. Если не он сам сканировал материалы, то имел к этому непосредственное отношение. Иначе и быть не могло, учитывая уровень секретности, соблюдаемый в рамках проекта. Я его не осуждаю. В тот момент режим разваливался и надо было думать уже о себе. В любом случае, служба безопасности не доказала стопроцентно его участие в похищении.

— А что вы подразумеваете под словами «думать о себе»? — Ричарду и так уже было понятно, что Крэйс не совсем Крэйс. Придется копать его биографию, если ее не уничтожили вместе с материалами проекта «Берег». Может, ее дубликат есть в архивах MI6 или ЦРУ, если они в принципе держали у себя биографии сотрудников проекта, что вполне могло быть. Из MI6 получить эти сведения не составит труда, а вот вмешивать сюда ЦРУ не хотелось бы. Привлекать их внимание к проблеме похищенных материалов — значит заполучить в их лице конкурирующую фирму. Они тоже начнут поиск, и это здорово осложнит дело. Документы надо будет уничтожить. А кто это сделает и кому достанутся лавры победителя — большой вопрос.

— Скопированные документы, спрятанные в надежном месте, могли бы стать гарантией его безопасности при любом исходе дела в связи с развалом режима. Ни де Клерку, ни позже Манделе не нужно было обнародование этих материалов. Де Клерку потому что это уничтожило бы его самого. Он хоть и пришел к власти в 1989 году, а проект начал функционировать с 1982 года, но все остальное время работа проходила с его согласия, а Манделе… Еще два года назад он вел переговоры с министром обороны Георгом Мейрингом, чтобы рассекретить материалы проекта касающиеся химической войны, однако переговоры ни к чему не привели. Судебные заседания по делу Бассона так и идут в звуконепроницаемой камере. Что их удерживает от рассекречивания, тем более, считается, что вся документация уничтожена? Нынешняя власть рассчитывает использовать разработки проекта в дальнейшем? А кроме того, и это очевидно, на них давили американцы и англичане, чтобы не рассекречивали.

— Ну, об этом мы рассуждать не станем, — пресек развитие скользкой темы Линли.

— Что в итоге с Крэйсом?

— А он пропал еще в 1992 году. Бесследно. — Юджин поджал губы. — Проект был свернут. Я этой проблемой больше не интересовался.

— Ваша версия его исчезновения?

— Думаю, его убили, — вздохнул де Кок. — А жаль, интересный человек был.

— Вы уверены? — вкрадчиво уточнил Линли.

— Дело в том, что один офицер службы безопасности оказался очень настойчивым. Даже когда расследование считалось законченным, не нашли достоверной информации, подтверждающей факт похищения материалов исследований, он все равно продолжал копать. Вцепился в версию «Крэйс» мертвой хваткой. Продолжал следить за ним. А потом Крэйс исчез. Что прикажете думать? Убили его.

Линли промолчал. Ему казалось, что вряд ли Крэйс мертв. Скрывается где-то. А теперь решил передать документы ФСБ. Подослал Дахака с весточкой. Но почему России? Если предположить, что разведчик их, то зачем такая сложная схема передачи документов и почему спустя столько лет? А вот если он, к примеру, из немецких спецслужб и решил поиграть на два фронта — это вполне обоснованная осторожность.

За Юджином пришел конвоир. И опустошенный взгляд де Кока, брошенный напоследок на англичанина, остался в памяти Линли. И когда он вышел на залитую солнцем площадь около тюрьмы, поежился, подумав, что не хотел бы оказаться на месте де Кока.

Ричард после посещения Юджина, запросил разрешение Центра задержаться в Претории. Он планировал задействовать местные спецслужбы, поднять полицейские сводки за 1992 год, чтобы найти хоть какие-нибудь следы этого Крэйса. А юаровцев мотивировать тем, что речь идет о государственной безопасности и вероятности обнародования сути деятельности проекта «Берег». Скандал им не нужен — начнут помогать. И, кроме того, Линли считал, что вот-вот в ЮАР сунутся и русские за документами. Ведь Ермилов успел встретиться с Дахаком. Ричард предполагал, что, скорее всего, Ермилов и приедет, поскольку он в теме.

Также по настоянию Линли обыскали в Бизерте дом Дахака. Перевернули все вверх дном, пока жена Рафы была на базаре. В итоге не нашли ничего, что могло указывать на нынешнее местонахождении похищенных документов.

Глава девятая

Лето 1957 года

Французская группа оказалась довольно многочисленной — французы, швейцарцы, канадцы из Квебека, даже алжирцы. Александр Кедров чувствовал себя довольно комфортно в таком коллективе. Легкоатлет, девятнадцатилетний студент Сорбонны, будущий врач-вирусолог, он был открыт для общения и невероятно обаятелен. Высокий, голубоглазый, с богатой шевелюрой, отпущенной им чуть длиннее, чем позволяли приличия — до середины мускулистой смуглой шеи — он выглядел греческим олимпийцем. Не хватало белой туники, ее заменяли обычные, отглаженные брюки, голубая рубашка и темно-синий джемпер…

До отъезда на фестиваль Александр проводил каникулы в Бизерте у отца. Он увлекался парусным спортом и на купленной отцом небольшой яхте с Дахаком и другими тунисскими друзьями ловил ветер, барражируя вдоль побережья часами. Ложились в дрейф, купались, ловили рыбу. Вернувшись домой к вечеру, с мокрыми волосами и рыбой в большой сетке, он удостаивался недовольного взгляда матери и спешил переодеться к ужину. Рыба тоже попадала к столу, только через кухню и ловкие руки Валиды.

Дома все так же собирались в гостиной по четвергам интересные люди — местные бизнесмены, доктора, учителя, иностранцы. Иван Аркадьевич любил устраивать гимнастику для ума в дискуссиях на самые различные темы — начиная от происхождения человечества, обсуждения новейших археологических изысканий, кончая смакованием кулинарных вопросов и перечислением современных музыкальных веяний. Лёля, как всегда, играла на рояле. Мать хлопотала у стола с Валидой. Но Александра больше занимали мужские разговоры в отцовском кабинете, сопровождаемые стойким запахом виски и сигарным дымом, подвисавшим плотным облаком под потолком с трещинками на штукатурке.

Георгий Бурцев, молчаливый и строгий человек, иногда возникал в доме Кедровых. Александр видел его и в прошлом году. Приезжал он редко и в такие его приезды отец становился особенно напряженным. Что-то его очевидно тревожило, но нелюбезности по отношению к Бурцеву он не проявлял, напротив, становился особенно галантным и обходительным.

Наблюдательный Александр заметил для себя, что их отношения скорее профессиональные, чем дружеские, но с расспросами к отцу не лез — у них в семье это не принято. Если захочет, Иван Аркадьевич сам скажет все, что сочтет нужным.

С юношей Бурцев с удовольствием играл в шахматы и расспрашивал его об учебе. Александр, подняв деревянную фигурку черного ферзя, примеривался сделать шах Георгию, почесывал кончик носа острой ферзиной макушкой. Он на минуту замолчал, но, сделав ход, опять принялся рассуждать о вирусологии:

— Вы понимаете, Георгий Иванович, в современном мире необходимо заниматься именно такими направлениями в науке, которые будут увеличивать продолжительность жизни. А вирус в переводе с латыни — это яд. Вы понимаете? Надо находить противоядие. Желтая лихорадка, саркома Рауса, полиомиелит и многое другое — их вызывают вирусы. Сейчас, в конце пятидесятых, появились новые методы изучения вирусов на основе биофизики и биохимии. Можно понять строение вирусов, как они репродуцируются, ведь они не растут, а только репродуцируют. Два года назад американцы нашли вакцину против полиомиелита. Это же какое достижение!

— Да, разумеется. — Бурцев двинул вперед пешку и съел черного ферзя. У Александра вытянулось от обиды лицо. — Только их вакцина считается не слишком хорошей. Я слышал в СССР Смородинцев и Чумаков дорабатывают вакцину от полиомиелита, и она будет отличаться от американской в сторону большей безопасности для прививаемых.

— Хотел бы я пообщаться с такими учеными.

— Это не так сложно устроить, — всерьез воспринял эту ни к чему не обязывающую фразу молодого собеседника Бурцев.

— Как это? — изумился Александр и тут же рассмеялся: — Вы волшебник?

— Нет, просто в Москве в ближайшее время состоится шестой Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Я уже обсуждал это с твоим отцом.

— И что? — с большим любопытством спросил Александр, зная непримиримую позицию отца по этому вопросу. Иван Аркадьевич всегда утверждал, что стоит ему или кому-нибудь из членов его семейства ступить на территорию СССР, как их тут же арестуют и, если не расстреляют, то уж наверняка отправят на Колыму.

— Мат, — равнодушным тоном сообщил Георгий так, словно его нисколько не занимала шахматная партия и думал он о другом. — Иван Аркадьевич согласился отпустить тебя. Ведь ты поедешь туда как студент Сорбонны факультета медицины. В СССР у нас с Иван Аркадьевичем есть знакомый — Миронов. Он уже довольно пожилой человек, но, зная, чей ты сын, с огромным удовольствием встретится с тобой и наверняка сможет организовать интересные встречи с советскими учеными.

— Великолепно! — вскочил с кресла Александр, опрокинув на пол доску с шахматами, засмеялся и махнул рукой. — Все равно проиграл партию. С вас матч-реванш.

— С удовольствием, — кивнул Бурцев. — Я полагаю, отец предупредит тебя, но я тоже считаю своим долгом, как друг вашей семьи предостеречь. Не стоит в Союзе делать акцент на том, что ты русский или имеешь русские корни. Имя Герман Крэйс не скажет ровным счетом ничего, тем более ты родился в Швейцарии. Ты ведь по паспорту Герман Крэйс?

— Герман-Алекс Крэйс. Когда получал паспорт, отец настоял, чтобы я взял девичью фамилию матери, — Александр усмехнулся. — Он боялся, что мне сложно будет поступить в институт с русской фамилией. Это все его эмигрантский синдром. Дома я Александр Кедров, во Франции — Герман Крэйс.

— Разговаривай только по-французски, пусть и через переводчика. Наедине с Мироновым попрактикуешься в русском. Этому человеку ты можешь доверять безоговорочно.

— Миронов? — вдруг дошло до Александра. — Это случайно не родственник нашей Лёли? А судя по возрасту… — он задумался. — Отец?

— Ты весьма проницателен, — удовлетворенно кивнул Георгий. — Его зовут Дмитрий Кириллович. Но о том, что он отец Ольги Дмитриевны тоже никто не должен знать. Никто, слышишь?

— Георгий Иванович, я все понял. Но это похоже на шпионский детектив.

— Для спокойствия твоего отца, можно поиграть и в шпионов. Расставляй фигуры, — указал он на шахматную доску.

* * *

Москва, вопреки ожиданиям, встретила солнечной погодой и радостными приветливыми людьми, просторными чистыми улицами. Александр подспудно ожидал увидеть все в черно-белом цвете с вкраплениями из красного — флаги, косынки на женщинах, транспаранты. А тут вполне европейский город, люди, правда, одеты простовато, но это компенсируется их доброжелательностью.

28 июля Александр участвовал в общем торжественном шествии от Всесоюзной сельскохозяйственной выставки до Лужников. На центральном стадионе им. Ленина выступали молодые люди из разных стран с приветствиями своих ровесников из СССР и других государств. От правительства выступал Ворошилов — председатель президиума Верховного Совета. Переводчиками у студентов были такие же студенты из ИнЯза и МГИМО.

Кедров сидел на трибуне, кричал и аплодировал, испытывая подъем и недоумевая, как отец мог отсюда уехать. Все страсти, о которых он рассказывал, казались теперь его сыну плодом воображения, озлобленности от того, что их фактически изгнали из страны, лишили дома, состояния. Но ведь это было… И Гражданская война, и репрессии — у Александра не было оснований не верить родителям и Лёле, и всему эмигрантскому обществу, окружавшему их семью и в Швейцарии, и в Бизерте, куда Кедровы переехали, когда Александру исполнилось восемь лет. Учился он уже там, во французской школе, но неплохо владел и арабским, нахватавшись словечек у Рафы.

В какой-то момент Александр погрузился в воспоминания и словно выпал из атмосферы всеобщего ликования. Не заметил, как на соседнее сиденье в ряду кто-то сел. Только увидел краем глаза бледные, в старческих пигментных пятнах руки, лежащие на рукояти резной трости.

— Молодой человек, — услышал он около уха французскую речь. — Мне кажется, мы с вами знакомы.

Александр повернулся и посмотрел на пожилого мужчину, с гладко выбритым черепом с шрамом над ухом и оспинами на щеках. Старик был довольно могучего телосложения, несмотря на возраст, с выправкой военного. Что-то в его глазах, словно бы немного сонных, показалось Кедрову знакомым.

— Я никого не знаю в Москве.

— Тебя должны были предупредить обо мне Георгий и Иван. Как там Лёля?

Александр догадался, что перед ним Миронов, но, памятуя о предостережениях того же Бурцева и отца, отстранился и настороженно спросил:

— А вы, собственно, кто?

— Дмитрий Кириллович, — старик протянул руку для рукопожатия. — Думаю, нам стоит прогуляться.

— А я не должен быть с группой? — оглянулся на переводчицу Кедров.

— Ничего, — усмехнулся Миронов. — Они на нас не обидятся.

Около выхода со стадиона стоял черный, блестящий на солнце ЗИМ. Александра впечатлила эта огромная машина. Дмитрий Кириллович сел за руль, Кедров — рядом. Сиденье пружинило под ним как батут, в открытое окно задувал жаркий летний ветер.

— Ты ведь говоришь по-русски? — заговорил вдруг Миронов.

— Да. Лёля вам привет передавала. Странно, почему вы не уехали в Бизерту с ней.

— Так сложилось, — пожал плечами старик.

— А куда мы едем? — оглянулся по сторонам Александр с легкой тревогой.

— Ты бы хотел посмотреть на дом Кедровых? Так вот ваше именье находится за городом.

Александр видел московский дом Кедровых на фотографиях, стоящих в рамках на рояле в гостиной в Бизерте. А про подмосковную усадьбу только слышал из рассказов отца. Дом там был небольшой, сырой. Из каскадов прудов, расположенных в приусадебном парке, прилетали комары и оводы, что выводило из себя бабушку — мать Ивана Аркадьевича. Семья проводила там лето, но эти летние месяцы превращались в борьбу с сыростью и насекомыми. Горничная то и дело выносила на солнце перины и подушки, а они, даже прожаренные на солнце, омерзительно пахли сыростью. И их снова выносили, и они снова пахли.

Как вспоминал со смехом отец, он, приезжая домой в отпуск, наблюдал все эти перемещения постельных принадлежностей из дома во двор и обратно. Аркадий Александрович (дед Александра) предлагал бороться с сыростью кардинально — срубить деревья вокруг дома, а если не поможет, снести дом и построить другой.

Горничная на полукруглом крыльце разжигала самовар, он немилосердно дымил, как вспоминал Иван Аркадьевич, девка чихала и отмахивалась от дыма косынкой. Из окна высовывалась Наталья Андреевна и кричала на девку, что та задымила всю анфиладу комнат, не продохнуть. И все это повторялось изо дня в день. Пахло чаем с липовыми цветами, медом с пасеки Михаила Александровича и смородиновым вареньем. Все садились пить чай и делали это сосредоточенно, со вкусом… А потом поспевали яблоки «белый налив», и весь дом наполнялся ароматом яблок и яблочного варенья, и мармелада, который умела готовить только кухарка Агрипина Максимовна.… Но пахло и сыростью и снова Аркадий Александрович порывался вырубить парк, затенявший дом и нагонявший тоску и сырость на обитателей Кедровки — так называлась усадьба.

Но парк существовал до сих пор… Миронов свернул с проселочной дороги на аллею, вернее, на то, что от нее осталось. Несколько лип были повалены, другие разрослись сильно, почти закрыли ветвями просвет над дорогой. ЗИМ тяжело и медленно переваливался по колдобинам, за ним поднималось облако пыли.

Автомобиль остановился около двух столбов, на которых когда-то висели ворота. Кирпичные столбы почти разрушились, правый зарос вьюнком, цветущим белыми цветами-граммофончиками.

— Тут был въезд в усадьбу, — пояснил Дмитрий Кириллович. — От дома почти ничего не осталось. Растащили деревенские. Теперь кирпичики из стен вашего дома попали в фундаменты и стены других домов. Перекрытия, паркеты, окна, двери — всё унесли.

Александр растерянно покивал. Он вдруг вспомнил, как только что сидел среди ликующей молодежи, испытывал чувство единения с ними, а ведь это их отцы и деды грабили его усадьбу. Кедров прижался спиной к сиденью машины, словно закаменев. Он въезжал на земли, которые принадлежали бы ему по сей день, если бы не революция. А теперь — он сын эмигранта, пусть и состоятельного человека, ни в чем не нуждающегося. Чувство обиды поглотило всего Александра.

«Они тут принимают студентов со всего мира, чувствуют себя хозяевами, в то время как ограбили настоящих хозяев и выгнали их из дома, из России, — думал он, поглядывая на крапивные заросли по обочинам. — Из России, — мысленно повторил Александр, и вспыхнуло в нем такое чувство нежности к это земле, к этим крапивным зарослям, к липам, к кирпичным столбикам у входа, увитым вьюнком, к развалинам старой усадьбы, которая показались уже впереди, что он сглотнул комок подступивших слез. И сам удивился себе и такой своей эмоциональности.

Кедров подался вперед, к запылившемуся лобовому стеклу. Вот он — дом. Белые колонны, увенчанные вместо капителей ржавой арматурой, торчащей пучком из навершия. Осевшие, покрытые зеленью плесени стены, пустые оконные и дверные проемы, за ними чернота и… пустота.

На залитой солнцем поляне перед домом колышется высокий розовый Иван-чай. Александр понял, что тишина здесь как на кладбище, особенная…

Погруженный во внезапно нахлынувшие, вызывающие смятение, чувства, не сразу понял, что Миронов заглушил двигатель ЗИМа и вышел из машины. Стоит, опершись о крыло автомобиля, и курит папиросу. Едкий дым ее проник в приоткрытую дверь. Мотор машины урчал, остывая.

Кедров тоже вышел из машины и сделал несколько шагов по направлению к дому. Увидел остатки ступеней, густо поросших подорожником и лопухами. Он только сейчас понял, что тут нет абсолютной тишины — гудели шмели над Иван-чаем, чирикали птицы в кроне огромного дуба, отдаленно куковала кукушка, ветерок шумел в кронах и шевелил спутанную траву.

Александр пожалел было, что отца рядом нет, но тут же, спохватившись, обрадовался, что Иван Аркадьевич не увидит всего этого. Молодой человек прошел вперед, сел на ступени дома, где никогда не бывал, но считал его своим.

Не задумываясь, что позеленит брюки о траву, сидел, вслушиваясь, вдыхая ароматы травы и цветов. Дмитрий Кириллович стоял в стороне и не подступался с разговорами.

Наконец, Кедров поднялся. Внутрь он не пошел, понимая, что там ничего не увидит, кроме полной разрухи, крапивы, и поросли молодых тополей, проросших прямо в комнатах, лишенных потолочных перекрытий. Еще через несколько десятилетий о том, что тут когда-то была усадьба будут напоминать разве что горстки камней в траве, доходящей до пояса.

Подобрав небольшой обломок камня, отколовшегося от полукруглых ступеней крыльца, Александр словно бы слышал голоса — сварливый голос бабушки, покрикивающей на горничную, визгливый — самой горничной, изумлявшейся, как можно разжечь самовар без дыма, басовитый — деда, грозящего вырубкой деревьев, скрипучий — дедова брата, развлекавшегося в Кедровке научным разведением пчел…

— Ну что же, друг мой, поедем, — задумчиво сказал Миронов. — У меня ведь когда-то было похожее родовое гнездо. Там росла моя Лёля. Ивану Аркадьевичу не рассказывай, что видел… — он повел рукой в сторону усадьбы. — Расстроится. А он добрый человек.

— Вы с ним лично знакомы? — взяв в рот травинку, Александр подошел к машине.

— Да, в 33-м был в Бизерте, а позже в Женеве еще до твоего рождения.

— И вас так легко отсюда выпускали? Я слышал, что из СССР сложно уехать. Разве что только дипломатам и разведчикам…. — Кедров сказал и осекся.

Миронов улыбнулся, но промолчал.

— Что же, поедем в город? — робко спросил Александр.

— Бурцев говорил, что ты интересовался работами наших вирусологов. Я мог бы познакомить тебя с нашими ведущими врачами-вирусологами. Это был бы бесценный опыт для тебя.

— Взамен на что? — сам испугался своего вопроса Александр. Они за городом, вдвоем — никого рядом, а этого Миронова, по большому счету, Кедров совершенно не знает.

— Деточка, мне уже под восемьдесят. Я похож на интригана? Мне хотелось порадовать тебя и не более. А поскольку я имею возможность это сделать, то завтра мы поедем в институт, где трудится Чумаков. Смородинцев, к сожалению, работает в Ленинграде. Впрочем, если захочешь, можно съездить и туда.

— Всем участникам фестиваля такие преференции? — не удержался Кедров от язвительного тона.

— Только у меня просьба, общаться с учеными по-французски. Я переведу. Не стоит им знать, кто ты, — проигнорировал колкость Миронов.

— Я с удовольствием, только все же странно. Может, вы пригласите меня к себе?

— В гости — да. Чуть позже. А пожить — это вряд ли. Тебе лучше жить с твоими друзьями из Франции и Бельгии. Тебя ведь с бельгийцами поселили?

Александр кивнул. И всю дорогу до гостиницы молча смотрел в окно.

* * *

Уже рано утром в номер, где Александр обитал с двумя бельгийцами и швейцарцем, постучали. Кедров перевернулся на другой бок. Но через минуту его уже толкал бельгиец Ландер:

— Герман, приятель! Там к тебе вчерашний старик. Забавный господин. Великолепно говорит по-французски. Где ты такого откопал?

— Переводчик, — сонно буркнул Кедров. — Как-то приезжал в Париж, там познакомились. — И сам удивился, зачем соврал. Миронов и Бурцев словно заразили его своей подозрительностью.

Он быстро оделся и вышел. Дмитрий Кириллович был свеж и бодр. Выбритые щеки розовели над белым воротничком накрахмаленной рубашки.

Они позавтракали в ресторане гостиницы, и Миронов сказал, снова закуривая едкую папиросу:

— Нас ждет Михаил Петрович. Он уделит нам немного времени, а затем мне обещали небольшую экскурсию для тебя.

В ресторане они разговаривали по-французски. Сюда уже спустились шумные участники фестиваля. Особенно крикливыми были итальянцы и американцы.

— Кто это Михаил Петрович?

— Чумаков.

Институт вирусологии основали на базе Отделения вирусологии Всесоюзного института экспериментальной медицины имени Алексея Горького и входил институт в состав Академии медицинских наук СССР. С 1950 года институту присвоили имя основоположника вирусологии Дмитрия Иосифовича Ивановского.

Все это узнал Александр от самого Михаила Петровича, который заехал в институт специально для встречи с молодым французским вирусологом. Обаятельный мужчина с зачесанными назад волосами.

— Вообще, я теперь возглавляю институт полиомиелита и вирусных энцефалитов, но еще два года назад возглавлял этот институт.

Они расположились в кабинете нынешнего директора. Миронов выступал в качестве переводчика как и договаривался с Александром. Гостей угощали чаем с лимоном и тульскими пряниками. Кедров заметил с удивлением, что у Чумакова в левом ухе стоит слуховой аппарат, а правой рукой он не владеет.

— Да, да, молодой человек, я не так стар, хотя родился еще при царе, — улыбнулся Михаил Петрович. — А это, — он поднял руку к уху, — следствие заражения энцефалитом. Случайно вышло. Но в результате глухота и рука не слушается. Так что будьте осторожны, когда станете работать с материалами. В 1937 году, еще до вашего рождения, я участвовал в экспедиции нашего крупного ученого Зильбера. В Хабаровском крае исследовали природу инфекционного неврологического заболевания. Нашли причину возникновения болезни. В итоге выделили вирус, вызывающий клещевой энцефалит.

— За открытие вируса Михаил Петрович и другие ученые группы Зильбера получили Сталинскую премию в 1941 году, — вмешался в разговор директор — академик Косяков. — Лев Александрович Зильбер участвовал и в подавлении вспышки чумы в Нагорном Карабахе в 1930 году. У нас в институте, между прочим, работала и создательница советского пенициллина Зинаида Ермольева. Ее изобретение спасло тысячи жизней во время Великой Отечественной войны.

— Да, она великолепный ученый, — покивал Чумаков. — Сейчас мы сотрудничаем с американскими учеными Джонасом Солком и Альбертом Сэйбином. Проводим испытания американской вакцины, пытаемся наладить производство вакцины у нас. Полиомиелит — страшный вирус. Думаю, вы знаете об этом.

— Это невероятно интересно, — у Кедрова горели глаза. Он сидел рядом с такими учеными, они разговаривали с ним на равных. Так могут вести себя только очень интеллигентные образованные люди. — Я мечтаю тоже бороться с болезнями. Меня больше занимают проблемы раковых заболеваний. Я абсолютно уверен, что не только саркома Рауса, но и другие разновидности рака имеют вирусное происхождение.

— Ну, в принципе вирусное происхождение рака Лев Зильбер обосновал еще в 40-х года, — заметил Чумаков. Они тут же переглянулись с Косяковым, и эту тему почему-то замяли.

Александра повели на экскурсию по лабораториям, показывали подопытных животных, стерильные боксы, оборудование.

«Вот бы здесь попрактиковаться, — подумал Кедров. — Наверное, со связями Миронова это было бы вполне возможно. Мои сокурсники обзавидовались бы».

Александр в самом деле был увлечен будущей профессией. Его волновали истории о героях науки, заражавших себя вирусами, чтобы наблюдать за течением болезни и испытывать на себе новые препараты. Эти люди спасали сотни других своей самоотверженностью. Кедров видел себя среди таких же героев в белых халатах.

Противоречие между вчерашней экскурсией на развалины усадьбы и сегодняшним отношением ученых к обыкновенному французскому студенту вызывали сумятицу в душе Кедрова. Ему все больше нравилось в Советском Союзе.

Но и сам Миронов внес определенную долю сомнений… Когда они вдвоем вышли из института, Александр без умолку перечислял все достоинства микробиологии. Хвалил сотрудников института, вспомнил про Зильбера и тут же спросил:

— Мне интересна проблема вирусного происхождения рака. Михаил Петрович начал говорить про Зильбера и вдруг оборвал себя. Почему, Дмитрий Кириллович?

— Поехали ко мне. Я тебе позже расскажу.

Они сели в ЗИМ и направились на Кутузовский проспект, где у полковника МГБ СССР в отставке Миронова находилась квартира. Не слишком большая, но все же просторная по сравнению с той коммуналкой на Малой Бронной, где он жил до войны.

Блестящий паркет, чистота, граничащая со стерильностью. Тишина в квартире.

— Вы один живете? — спросил Александр.

— Зачем же? У меня сын есть, но он с невесткой и внучками на даче. Я тоже отдыхаю от них. Больно шумные. Старшую внучку Ольгой зовут, — он поставил трость в корзину для зонтиков. — Проходи, голубчик. Давай по-простому, на кухне. Ты водку пьешь?

Кедров пожал плечами.

— Как-то не приходилось. Я вино предпочитаю. Ну, пиво на худой конец. А еще лучше кофе. Люблю кенийский кофе. В нем нет сладости бразильского или колумбийского кофе.

— Да ты гурман! А я тут несколько опростился, — посетовал Миронов. — Давай тогда чайку, что ли.

Он поставил чайник на плиту и указал на один из массивных стульев:

— Присаживайся.

— Так что с этим ученым? — напомнил Александр о недавнем своем вопросе.

— С ним, к счастью, ничего, — вздохнул Дмитрий Кириллович. — Если не считать того, что в 1930 году его посадили первый раз. А второй раз уже в 1937-м.

— За что? — испуганно воскликнул Кедров.

— В 37-м на него написали донос. Нелепый как и большинство доносов. Дескать, он хотел заразить москвичей, запустив вирус энцефалита по городскому водопроводу. С другой стороны его обвиняли, что он медленно разрабатывает лекарство против энцефалита.

— И что, это восприняли всерьез?

— Тогда и более нелепые вещи воспринимали за чистую монету. Спасибо, что не расстреляли. Сидел в лагерях на Печоре. Но и там работал. Разработал препарат из ягеля против авитаминоза и спас жизнь многим заключенным. Два года отсидел, а вернувшись, как это ни парадоксально, стал заведующим отдела вирусологии в Центральном институте эпидемиологии и микробиологии.

— Не понимаю, как такое возможно?

— Когда поймешь, тогда повзрослеешь, — непонятно заметил Миронов. — А в 1940 году Зильбера арестовали в третий раз. Он не хотел работать над бактериологическим оружием. Ученый, понимаешь ли, пацифист до мозга костей, такой же идеалист, как твой отец. Интересно, все врачи такие?

— Врач не может не быть пацифистом. Он спасает жизни.

— Да-да, это в природе людей врачующих. Вот тогда-то в лагере он и занялся исследованием происхождения раковых опухолей. Заключенные ему для опытов ловили мышей и крыс. Зильбер утверждал, что опухоли имеют вирусную природу, но вирус — это лишь пусковой механизм. Далее она развивается уже по другим законам. В 1944 году Зильбера освободили. Письмо Сталину подписал в том числе и Николай Бурденко. Кстати, узнав о злоключениях Зильбера, Сталин извинился перед ним и ученый получил Сталинскую премию и продолжает работать.

— Ему от этого легче? — скептически скривился Александр.

Миронов разлил чай по стаканам в подстаканниках. Выглядел он озабоченным, поглядывал на часы.

— Это сложно объяснить тебе, гражданину Швейцарии, но таких судеб, как у Зильбера довольно много. Вместе с Зильбером были арестованы Захаров и Барыкин. Их тоже обвинили во вредительстве. Владимира Барыкина расстреляли в апреле 1939 года. Захаров сошел с ума и умер в тюремной больнице. Только что это меняет?

— Для кого? — осторожно уточнил Кедров. Ему не слишком нравилось то русло, в которое направилась беседа.

— Правильный вопрос. Для тех, кто служит своей стране, пусть нынешний режим не всегда справедлив к таким людям. Это не отменяет ни присяги, ни патриотизма. Любой режим продиктован большинству меньшинством. А страна, родина, она как дитя без матери. Вроде и отец родной имеется, а все равно, ребенок без матери сирота.

— Отец в вашем аллегорическом сравнении — это и есть режим?

— Режим, власть… — согласился Миронов, поджав губы. Он услышал звонок в дверь и пошел открывать. — Я тебя заждался! — сказал он кому-то в прихожей.

Кедров вытянул шею, пытаясь увидеть в дверном кухонном проеме пришедшего. К его удивлению это был не кто иной как Георгий Бурцев.

— Георгий Иванович, вы здесь, в Москве? — опешил Александр.

— Здравствуй! — кивнул Бурцев. — Как видишь, приехал по неотложным делам. — Они с Мироновым переглянулись. — И это неотложное дело — ты.

Александр молчал. Он все эти дни чувствовал — что-то должно произойти, но не понимал, что именно. Появление Бурцева в столице Союза уже само по себе было неординарным событием. Кедров считал Георгия Ивановича таким же белоэмигрантом как и отца, а, стало быть, предполагал, что дорога в СССР ему заказана. И тем не менее он тут.

— Сперва я хотел бы тебя попросить дать слово, что наш сегодняшний разговор при любом исходе останется между нами, — Бурцев принял от Миронова стакан в подстаканнике и отпил, обжегшись. Отставил стакан.

Дмитрий Кириллович вдруг вышел с кухни, оставив их наедине.

— Зная тебя и твое происхождение, не сомневаюсь, что слово своё ты сдержишь.

— Хорошо. Даю слово, — пожал плечами Александр.

— Дело в том, что ты нам интересен. Ты — великолепно учишься, увлекаешься перспективным направлением науки и собираешься связать с ним свою будущую карьеру. Не так ли?

— Кому «вам»? — тихо спросил он, уже догадываясь. — России?

— России, — согласился с такой формулировкой Бурцев. — В частности, нашей разведке, для которой ты смог бы стать при определенном старании, ценным кадром.

— Постойте, — Александр провел рукой по лицу, по ставшему влажным лбу. — А то, что вы приезжали в Бизерту, это… Вы же приятель отца. Он…

— Спросишь у него самого. И если он сочтет нужным… — Бурцев снова принялся за чай, будто только что не предложил своему собеседнику работать на разведку.

— Я должен дать ответ? — сорвавшимся, осипшим голосом произнес Кедров.

— Тебя никто не торопит, — Бурцев постучал чайной ложкой по стенкам стаканам. — Но если ты решишься дать согласие, то с этим не стоит затягивать. Пока ты здесь, у нас есть возможность провести с тобой некую подготовительную работу.

— Вы станете учить меня стрелять? — нервно усмехнулся Александр.

— Это не первостепенное в твоем обучении. Ты — будущий врач-вирусолог, а не военный. Нам интересно будет все, связанное с твоей профессией, с научными открытиями, разработками и так далее.

— Бактериологическое оружие? — Кедров вспомнил недавний разговор с Мироновым насчет того, что Зильбер отказался заниматься именно этой проблемой и его посадили за отказ. Неспроста Миронов проводил с ним лекции о репрессиях в отношении ученых-вирусологов. Намекал, что будет в случает отказа сотрудничать?

— Любые темы, связанные с микробиологией.

«Но что они мне могут сделать? Я — гражданин Швейцарии. Мой арест — это международный скандал. Даже если обнародуют, что я из семьи белоэмигранта… — подумал Александр и тут же одернул себя: — Миронов — отец Лёли. Бурцев — друг семьи. Он вообще-то рискует, открываясь мне сейчас…

Это сегодняшнее знакомство с ведущими учеными СССР — намек на то, что мне будут всячески помогать в карьере, готовы делиться опытом, чтобы я рос профессионально, занимал в Европе ведущие посты, а, имея доступ к материалам тамошних исследований, подсказывал направление в работе здешним ученым».

«Наука ради науки» — этот постулат еще на первом курсе привлекал Александра. Но не последнее время, когда Кедров стал взрослеть и все явственнее понимал, что наука имеет только тогда смысл, когда направлена во благо конкретных людей, человечества, а еще лучше страны, которая является для тебя родиной. Быть космополитом — человеком мира, очевидно, не его путь. Человек мира — бездомный, бродяга. Лучше если она есть — Родина, пусть далекая, жестокая, незнакомая — но невероятно притягательная.

«Вот тебе и предлагают обрести этот смысл, работать для людей, для России», — убеждал он себя, чувствуя холодок внутри. Это не авантюра, это не временно, это всерьез и надолго. У Кедрова хватало зрелости понять подоплеку такого предложения.

Но и некая авантюрная жилка все же присутствовала в его характере. Он сказал:

— А как же фестиваль? Никто не заподозрит, если я буду отсутствовать?

— По этому поводу тебе не стоит беспокоиться, — оживился Бурцев. — Сходишь на пару мероприятий, помелькаешь, — он достал блокнот из кармана и пролистнул его. — Завтра на завод «Каучук» приглашаются молодые французские химики. Не знаю, почему, но тебя тоже записали на это мероприятие. Сходишь?

— Схожу, — согласился Александр. — А потом?

— За тобой заедет Дмитрий Кириллович и отвезет тебя за город. Каждый вечер будет доставлять в гостиницу, чтобы твои соседи по номеру не беспокоились. Начнут спрашивать, намекай, что нашел тут девушку. Удачная отговорка. Вызовет подшучивания, обсуждения, но не подозрения… Начнем работать.

Глава десятая

Холмы и низины, зелень довольно густая, солнце еще не слишком палящее, весеннее. Александр ехал верхом на коне. Он брал его для прогулок в конюшне отцовского знакомого. Тот держал довольно большую конюшню арабских скакунов. Этот, черный жеребец-дахман, по кличке Джем был резвый, игривый, и норовил то за бабочкой побежать, то за птичкой. Того и гляди сбросит, не со зла, а от природной прыткости.

Сорбонна окончена. Школярство позади. Кедров пришпорил Джема и понесся так, что джеллаб чуть не сорвало с головы. Так бы и скакать, не думать ни о какой работе его пригласили по результатам окончания института в Пастеровский Институт, созданный еще в 1888 году. В конце девятнадцатого века институт стал центром микробиологических исследований, объединил талантливых ученых для исследования вирусов, заразных болезней, методов иммунизации. Но и сейчас был на передовой линии научной мысли.

Кедрова позабавила висевшая в кабинете директора фотография (1885 или 1886 года) — группа смоленских крестьян. К директору Александр пришел на собеседование и, когда обратил внимание на эту фотографию в рамке на стене, директор пояснил, что это российские крестьяне, прибывшие в Париж в надежде излечиться от бешенства у доктора Пастера. Из девятнадцати приехавших удалось спасти шестнадцать человек. Их всех покусал бешеный волк, и, хоть прошло с момента заражения двенадцать дней, почти всех крестьян удалось спасти.

Луи Пастер положил начало вакцинации для предупреждения многих болезней, в том числе и сибирской язвы. Он создал теорию искусственного иммунитета.

От коллег в СССР и из присланных ими материалов, которые способствовали успешному обучению и продвижению Александра к получению должности в Пастеровском Институте, Кедров знал, что в 1885 году, примерно тогда же, когда к Пастеру приезжали крестьяне из Смоленска, в Париж прибыл российский офицер из гвардейского корпуса, которым командовал принц Александр Петрович Ольденбургский. Укушенного взбесившейся собакой офицера в лабораторию Луи Пастера, лично знавшего принца Ольденбургского, сопровождал военный врач Круглевский. Ему было поручено узнать способ приготовления «яда бешенства». Используя вакцину, полученную из Парижа, уже через месяц открыли «Станцию предупредительного лечения водобоязни по способу Пастера». Готовили новые порции вакцины, принимали больных, развернули научно-исследовательскую работу, впервые в России исследовали патогенные микробы и начали разрабатывать меры борьбы с инфекционными болезнями. Благодаря принцу Ольденбургскому, его хлопотам и попечительству, в Санкт-Петербурге, на Аптекарском острове был открыт аналогичный Пастеровскому Императорский институт экспериментальной медицины. Принц хотел было назначить Мечникова директором института, однако Илья Ильич предпочел стать сотрудником Пастеровского института, где он возглавлял отдел морфологии низших организмов и сравнительной микробиологии. А с 1905 года стал заместителем директора института.

Об этом факте биографии Мечникова Александр сообщил директору Пастеровского института во время собеседования. А также добавил растроганно, что прах великого Луи был перевезен из Saint Cloud, где ученый скончался на семьдесят третьем году жизни, в Париж и захоронен в особой усыпальнице, находящейся в подвальном помещении Пастеровского института.

— Мне кажется, дух Луи охраняет здешние стены. Хочется проникнуться этой атмосферой, — подытожил Кедров свое пламенное выступление. Он с одной стороны оставался вполне искренним, однако в глубине души подсмеивался над доверчивым директором, который воскликнул:

— Вот такие ученые нам нужны!

Впрочем месье Крэйс подтвердил свою компетентность не только сентиментальной болтовней, но и работой. Александр демонстрировал педантичность, аккуратность и довольно быстро зарекомендовал себя перспективным ученым.

Теперь он взял краткосрочный отпуск, чтобы все-таки чуть передохнуть после сложнейших выпускных экзаменов и восьми месяцев работы в институте. Достав дома из шкафа выгоревшую пропыленную одежду берберов, Александр оделся, натянул коричневые высокие сапоги для верховой езды и поехал кататься по окрестностям…

У небольшой речки он спешился, пустил Джема к воде напиться. А сам, бросив на землю попону прилег, оглядев сначала заросли поблизости, нет ли там змей или еще какой живности.

Здешняя природа только очень отдаленно напоминала российскую, и разве что весной, когда Север Африки не так жарок, не так засушлив, не так уныл. Александр часто вспоминал высокие стебли Иван-чая с розовыми ажурными многоярусными соцветиями перед развалинами Кедровки. Сердце щемило от тоски и отчего-то тянуло поехать туда снова. Но как сказал Бурцев, ни о какой поездке в СССР больше не может быть и речи.

На следующий год после Всемирного фестиваля в Москве, Кедров снял виллу на лето, не поехав, как обычно, в Бизерту. На эту виллу в разное время приезжали люди, которые проводили дополнительное обучение Александра в рамках подготовки к дальнейшей работе разведчиком.

Была оговорена тайниковая связь. Кедрову приходилось посещать кладбище в Пер-Лашез, вернее, один из склепов, где Александр оставлял и забирал там же сообщения из Центра.

После фестиваля вышел и серьезный разговор с отцом. У Александра уже не было сомнений, что Иван Аркадьевич работал на СССР с 1933 года. А в 1938 году, в тот год, когда родился Александр, Кедров-старший уезжал на полгода в Берлин.

Как намекнул сыну Иван Аркадьевич он находился на озере Химзее, а затем и в Квенцунге под Бранденбургом, где Абвером были созданы тренировочные центры по подготовке диверсантов из украинских политических эмигрантов для действий на территории Польши и СССР. Кедрова-старшего пригласил полковник Роман Сушко, с которым он случайно пересекался еще в России. Если бы не просьба Миронова, Иван Аркадьевич отказался бы и в не слишком вежливой форме, но он все же принял приглашение и врачевал будущих диверсантов несколько месяцев.

Потом Кедрова-старшего отозвали, подробно выяснив детали его пребывания на базах украинских диверсантов. Судя по тому, что Иван Аркадьевич рассказал сыну именно этот эпизод, он гордился проделанной тогда работой.

Но после того первого разговора, произошедшего сразу по приезду Александра из Москвы, отец и сын больше тему работы в разведке не поднимали, словно ничего и не происходило. Правда, Александр стал подумывать, что странная история со сменой его фамилии при получении паспорта не обошлась без вмешательства Бурцева, а то и Миронова.

…Александр незаметно для себя задремал, разомлев на солнце, под журчание воды в реке. Водяная пыль из быстрой речки долетала до него, чуть освежая лицо. Стреноженный Джем бродил рядом и тихонько фыркал, шевелил ушами или усиленно принимался лакомиться травой, чавкая и вздрагивая, когда на круп садились мухи.

Вдруг Кедров почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и открыл глаза. От него отпрянула девушка в берберской одежде, полосатом красно-черно-белом, до земли, платье — хубба, без рукавов, надетом поверх тонкой блузки с расширенными книзу и расшитыми узорами рукавами, и в такой же полосатой накидке поверх черных вьющихся волос. Совсем молоденькая. На руках тонкий рисунок — менди, сделанный хной. Поверх балахона бренчала длинная, из крупных колец цепочка, закрепленная на ткани хелами — треугольниками-застежками, несущими функцию французской булавки и заодно защищающими от сглаза. Впрочем рисунки хной несли ту же функцию — охраны от дурного глаза.

— Ты кто? — спросил он по-арабски.

— Таназар.

— Ты берберка?

— Кабила, — сердито поправила она, имея в виду один из нардов берберской группы — горные берберы.

— А почему вас называют «синие люди»? — растерявшись от красоты ее чуть удлиненного лица, Александр нес вздор, не зная что говорить.

— Одежда была синего цвета, а краска плохая, окрашивала лицо, шею, руки. Они становились синего оттенка… Здесь опасно спать. Скорпионы! — показала она на камни поблизости от того места, где он прилег отдохнуть.

— Ты откуда здесь? — удивился Александр. Он приподнялся на локтях и огляделся. Почти сразу заметил в кустах небольшую каурую лошадь. Догадался, что девушка из ближайшего поселения берберов. — Не боишься одна?

Но Таназар чуть отодвинула складку платья на поясе и продемонстрировала узорные ножны.

— А ты откуда здесь? — она встала к нему боком и глядела чуть искоса, очевидно смущаясь.

— К тебе приехал, — пошутил он.

— Ты не мог знать, что я приду, — изумилась она. — Я еще утром сама не знала, что сюда поеду.

Заметив, что он улыбается, она не обиделась, а произнесла:

— Ты — смешной.

Насколько знал из своего пока еще небогатого опыта Александр, когда женщины говорят: «Ты — смешной» — это своего рода сигнал к действию.

Он вскочил на ноги, вспомнив о галантности.

— Мадмуазель, может, вы присядете? — заговорил он вдруг по-французски, почувствовав, как лицо залилось краской.

Девушка покачала головой и тоненький звон колечек на ее цепочках, как потом казалось Александру, оповестил о том, что бастионы пали. Некстати вспомнилась вычитанная в советской газете фразочка «оковы империализма».

Таназар покачала головой снова, но сделала робкий шажок в сторону попоны.

Через пять минут она сидела на ней, поджав ноги, и слушала французскую болтовню Александра, не понимая, как он полагал, и половины, но улавливая по интонации, что эпитеты в ее адрес лестные и ласковые.

Наконец, она сказала:

— Ты говоришь, словно мурлыкаешь. Тебе это не идет. Ты араб?

— Нет, я — русский, — он сам удивился своей откровенности, допущенной с этой берберской девчонкой.

— Русский? — переспросил она. — Это те люди, что живут в Бензерте? — Таназар оглядела его. — Белые, голубоглазые… Они жили на кораблях, а потом их прогнали и они расселились по всему Тунису.

— А ты умная девочка, — улыбнулся Кедров. — Я всегда хотел иметь умную жену.

— Этим не шутят. — Она пристально посмотрела в его глаза и отвернулась.

Он заметил, как ее смуглая щека порозовела.

— Ты далеко живешь? Давай я провожу тебя.

Она неожиданно согласилась. Вспорхнула на свою каурую кобылу и довольно резво понеслась впереди, только подол ее широкого платья развевался и хлопал на ветру. Александр не отстал.

Неожиданно ехали они очень долго, забираясь все выше в горы. Кедров понял, что это примерно на полдороге между Бизертой и Табаркой, ближе к мысу Серрат.

Они въехали в небольшое поселение, уже уставшие, во всяком случае Александр утомился. Еще на подъезде к селению он ощутил ароматы. Джем зафыркал, захрюкал, учуяв запах хлеба.

Печи стояли у берберов прямо на улице, тут же пекли хлеб. Но к запаху хлеба примешивался еще аромат сосновой смолы и сладковатый дымок курящихся трав. Проезжая по небольшой улице, Александр заметил несколько женщин — некоторые хлопотали у печей, другие, сидя прямо на земле, наносили узоры на керамическую посуду — тарелки и блюда.

Кедров знал, что берберы торгуют керамикой — видел их изделия на рынке в Бизерте. Еще в детстве его притягивали кочевники своими чудными нарядами, независимым видом, умением держаться в седле — он невольно перенял эту манеру верховой езды, что возмущало отца, который считал идеальной английскую манеру.

Тут же в пыли на дороге играли дети.

Джем едва не понес, когда на него от ближайшего невысокого домика с узкими окнами, вылетела огромная птица. Александр узнал в ней аиста. Подняв глаза, обнаружил несколько гнезд на деревьях.

— Здесь их много, — обернулась Таназар. — Весной прилетают, сердитые, клювами щелкают.

Внутренняя улица, а по другому ее и не назовешь, являлась женской территорией. Дома стояли плотно, стена к стене, глухой стеной наружу. Внешняя улица находилось в мужской епархии. Это коротко объяснила Таназар, пока они ехали к ее дому.

Во дворе их встретила невысокая женщина в таком же платье как у Таназар и принялась ругаться по-кабильски. Девушка довольно спокойно отвечала, указывая на Александра.

— Мать? — вклинился в поток брани Кедров.

— Бабушка, — отмахнулась девушка, она повернулась к ней и снова что-то резко ей выговорила.

Пожилая женщина замерла, раскрыв рот от изумления, затем кивнула Александру и, подобрав юбку, убежала в дом.

— Что ты ей сказала?

— Что ты мой любовник! — дерзко ответила Таназар. — Иначе не отвяжется.

Александр нащупал кобуру с пистолетом у себя на поясе под просторной одеждой. Дело принимало скверный оборот. Он знал, что кабилы — мусульмане-сунниты и хоть они не придерживаются таких строгих правил, как арабские мусульмане, но все же убить за попорченную девицу смогут. Сбросят со скалы, во век не найдут. Отец не переживет.

Будет лежать труп на скалах, пустельга выклюет ему глаза, генетта объест руки, ноги, лицо… Он так живо себе это вообразил, что его едва не стошнило.

Александр решил, что бабка побежала за мужчинами, но она вышла, что называется, с хлебом-солью. Тащила большой каравай свежего хлеба и кувшин с каким-то напитком. Александр понадеялся, что старуха не всыпала туда яд, и выпил. Напиток был прохладный с характерным мятным вкусом. Хлеб с подгорелой корочкой, ароматный, хрустящий, однако не лез в горло от страха. Александр пожалел, что не взял с собой Рафу. Тот помогал своему отцу рыбачить.

Кедров снова полез в седло, собираясь уезжать и тут заметил, что по улице едет несколько всадников.

Потом он не мог толком вспомнить, как все произошло, настолько быстро развивались события. Четверо мужчин приблизились, пожилая женщина что-то сказала им, возмущенные крики Таназар, влажные злые смуглые лица, совсем недоброжелательный белозубый оскал. Вдруг девушка вскакивает на свою лошадь и ударяет небольшой плеткой по крупу Джема. Они срываются в галоп, Александр слышит только стук собственного сердца и в унисон ему топот копыт преследователей. Впереди — край сползшего на глаза джеллаба, густая пыль, силуэт Таназар и копыта ее каурой кобылы.

Хотелось завопить от собственной глупости и неосмотрительности. Но некогда было предаваться самобичеванию, а приходилось внимательно следить за девушкой, чтобы не сбиться с дороги и не слететь в пропасть. О том, чтобы отстреливаться, Александр и не помышлял. В него не стреляли, пока только молча преследовали. Он не хотел никого убивать. Впрочем, не питал иллюзий по поводу мирного разрешения конфликта. Еще в селении он видел у этих ребят винтовки и не сомневался, что они владеют оружием умело. Просто сдержанные кабилы не хотят переводить патроны попусту и ждут, когда мишень перестанет дрыгаться в седле и либо выдохнется и остановится, либо конь запнется.

В какой-то момент остановились все разом, будто кони так решили, а не всадники. Это было как раз неподалеку от того места, где Александр встретился с Таназар — он слышал отдаленное журчание и почувствовал, как хочет пить.

Люди спешились. Александр и девушка очутились в центре круга. Пахло лошадиным потом. Кони беспокойно переглядывались, пытались приблизиться к Джему, чтобы его обнюхать, толкались мокрыми крупами, теснили людей.

Вдруг Таназар выхватила нож и стала носиться по кругу, пытаясь ткнуть кого-нибудь из мужчин. Один из них засмеялся ее тщетным попыткам. Девушка выглядела безумной, но именно в этот момент Александр почувствовал, что такую больше нигде и никогда не встретит. Что бы не происходило в его жизни, он будет вспоминать этот ее сумасшедший «танец» по кругу из людей, мужчин ее семьи, блеск лезвия кинжала в ее тонких, но крепких пальцах, тихий звон украшений на ее одежде, и не сможет быть ни с какой другой женщиной…

— Друзья, — он поднял руки в примиряющем жесте. — Я не собирался похищать Таназар, так вышло. Но если она выйдет за меня замуж — это же не будет противоречить вашим правилам.

— Ты не араб? — спросил один из них, постарше, из-под джеллаба выбивались седые волосы. — Похож на француза, говоришь по-арабски.

— Он может и по-французски, — встряла Таназар, остановившись и глядя на Александра преданно.

— Не лезь! — осадил ее мужчина. — Всегда была дикаркой, — извиняющимся тоном произнес он. — Вообще, она хорошая хозяйка, умеет ходить за скотиной, обучена нашим ремеслам, она оканчивает во французскую школу. Наши женщины получают образование. — Он помолчал оценивающе рассматривая Александра и его дорогого арабского скакуна. — Ты даешь мне слово, что она не вернется через несколько дней опозоренная?

— Мы поженимся, — твердо сказал Александр. — Только надо подготовиться к свадьбе.

— Ты же не мусульманин, — вмешался парень, похожий на Таназар глазами.

— Я христианин, православный. Но у вас не возбраняется, если жена принимает веру мужа.

— Надеюсь, это не повод, чтобы не платить калым?

— Нет, конечно, — Александр потер шею, подумав, захочет ли отец платить этот самый калым. Сам Александр вряд ли осилит со своими скудными сбережениями выкуп за невесту. Но это еще полбеды. А вот как отец отнесется к самой невесте, взявшейся из ниоткуда, как из арабской сказки?

— Только я заберу Таназар с собой. Завтра же привезу калым.

— Так не принято, — вяло сопротивлялся седой, как видно ее отец.

Мужчины перекинулись парой слов на кабильском и согласились.

— В залог оставишь своего скакуна, — один из братьев Таназар уже по-хозяйски хлопал Джема по холке. — Если не приедешь, будем считать его платой за нее. А вы доберетесь на ее кобыле, она — крепкая лошаденка, вынесет двоих.

Александр хотел было возразить, что конь не принадлежит ему и к тому же слишком дорого стоит. На Джема можно выкупить с десяток таких как Таназар. Но, увидев ее умоляющий взгляд, скрепя сердце, сдержался.

Они забрались на кобылу. Возмущенный Джем заржал, но его похлопали по холке, угостили чем-то, и он затих.

Какое-то время ехали молча. Затем Александр спросил:

— О чем они говорили, когда решали отпускать тебя или нет?

— Брат сказал: «Эту чокнутую никто замуж не возьмет». А отец добавил: «Тогда заберем у него коня», — искренне ответила Таназар.

— Так ты говоришь по-французски? — уточнил он, догадываясь, что весь его романтический и местами пошловатый лепет у реки, она прекрасно поняла, раз училась во французской школе.

Девушка сидела на лошади позади него, обхватив Александра за талию, и вместо ответа кивнул, боднув его колким от украшений лбом.

* * *

В свадебном платье из сплошных кружев Таназар выглядела словно составленная из отцветших одуванчиков, которые Александр видел в России около усадьбы. Казалось, от легкого порыва ветра они разлетятся, только облако будет колыхаться еще какое-то время в небе.

Но это было обманчивое впечатление. Ее так просто не сдуешь. Коренастая, крепкая, «хозяйственная», как охарактеризовал Таназар ее собственный отец. Когда ступила в дом Кедровых, она робела первые полчаса, пока Иван Аркадьевич бушевал в кабинете, ругая Александра на чем свет стоит. Поскольку ссорились они по-русски, она ни слова не поняла, металась около двери в кабинет, думая ни прийти ли на помощь Александру и не выцарапать ли глаза обидчику. Но когда крик за дверью стих, она пошла на кухню, где возилась с готовкой Валида и начала ей помогать. Ревностно относящаяся к своим обязанностям мать Рафы прогнала непрошенную помощницу.

Тогда Таназар раздобыла в кладовке ведро и тряпку и принялась мыть пол, чем насмешила Лёлю и до слез тронула Антонину. В итоге женская половина семьи встала на сторону влюбленных. Они договорились о венчании, нашли хорошего портного и заказали для Таназар необыкновенной красоты свадебное платье, с шлейфом и фатой. Женщины воплотили в этом платье мечты о своих несостоявшихся свадьбах. У Лёли ее попросту не было, а то скороспелое венчание в повседневной одежде, что состоялось у Анастасии и Ивана в осажденном Севастополе и свадьбой-то язык не поворачивался назвать.

Иван Аркадьевич категорически запретил Александру ехать обратно к берберам, решив заплатить за арабского скакуна своему другу. А вдобавок отдать ему каурую кобылу, принадлежащую Таназар, тем более лошадь негде было держать в городе.

— Паршивая замена, — возмущался он, — Флоранс не переживет потерю такого жеребца. О чем ты думал? О чем ты вообще думаешь? Такие мальчишеские поступки. И когда? Когда только начинаешь жизнь, карьеру. Я уж не говорю о других вещах, — он многозначительно посмотрел на сына. — Ты теперь должен беречь себя, не только ради нас с матерью и Лёли, но и ради высоких целей. А если бы они тебя убили?

— Отец, они всего-навсего позарились на породистого жеребца, а заодно решили сбагрить замуж за дурака-иностранца строптивую девчонку. Никакой опасности для меня не было. Тем более я вооружен.

Александр лукавил. Испугался во время погони он сильно.

— Не смеши меня. Берберы стреляют куда как лучше тебя. И не спорь!

Флоранс — владелец конюшни, узнав о приключениях Александра, рассмеялся, попросил пригласить на свадьбу, а жеребца считать свадебным подарком. Кобылу он взял на попечение в свои конюшни.

…Рафа на венчание не попал. Он как раз уезжал в Тунис по служебным делам — Дахак уже тогда работал, в порту. Из обиды, что не попал на торжество и из-за ревности он не признавал законность свадьбы друга.

Официально, по настоянию отца, брак регистрировать не стали. Ограничились венчанием, что Таназар вполне устраивало. Главное — красиво и торжественно. Она все равно мало что понимала в русских обрядах — и когда ее крестили, дав имя Татьяна, и когда венчали.

Только когда батюшка надел им обручальные кольца и Александр поцеловал ее, Таназар вдруг заплакала, прикрыв лицо фатой. И непонятно было то ли от радости, то ли от испуга, то ли от того и другого вместе.

Отпуск истаял. Таназар Александр оставил у родителей, до выяснения мнения Центра на счет ее пребывания вместе с ним в Париже. Кедров планировал сообщить в Центр о Таназар и свадьбе по приезду во Францию, оттягивая это и опасаясь, что там не одобрят его столь скоропалительный поступок.

Действительно не одобрили и порекомендовали ее держать подальше от дел и от себя. Таназар жила долгое время у Кедровых в Бизерте, пока Александр не переехал в ЮАР и не перевез ее в Йоханнесбург, где она обитала все равно отдельно от него и никто в его ближайшем окружении там не знал о ее существовании. Приезжая к ней он предпринимал самые серьезные меры маскировки и все свои умения, чтобы уйти от вероятной слежки.

Глава одиннадцатая

Осень 1979 года

Чудесный вечер в предместье Парижа. Дамы в вечерних платьях, мужчины в смокингах, официанты в черно-белом разносят на подносах шампанское в высоких бокалах, умело маневрируя между танцующими парами. В центре круглого зала танцевали. По краям у колонн и за ними, где стояли диванчики и столики с закусками, толпились в основном мужчины.

Конгресс врачей-микробиологов уже завершился. И как и было намечено, Пастеровский институт организовал банкет. Завтра врачи со всего мира должны разъехаться по своим странам, а научные работники института вернутся к ежедневной рутине.

Для Германа Крэйса эти две недели конгресса были горячей порой. И дело не в том, что он, как представитель принимающей стороны — руководитель одной из крупных лабораторий института и заместитель директора организовывал выступления участников конгресса перед студентами и коллегами, устраивал круглые столы, а в плотном общении с этими учеными и налаживании личных доверительных отношений, при которых в неформальной обстановке, за рюмкой виски удавалось узнать гораздо больше, чем если бы он прокрался в их секретные и не очень секретные лаборатории.

Сборище пингвинов, как он про себя назвал банкет, обещало новую пищу для размышлений. Небольшое количество женщин-ученых, пусть и не красавиц, но умниц, и большое количество выпивки способствовало развязыванию языков даже у самых стойких.

Герман еле поспевал от одной группы ученых к другой, пытаясь уловить, в какое русло направляется не слишком трезвая беседа, и зачастую подталкивая коллег к обсуждению той или иной темы.

Особенно его интересовали врачи из Африки. Месяц назад там произошел «ничейный» ядерный взрыв, который не смогли отнести ни к одной из африканских стран. Вспышки зафиксировал американский разведывательный спутник в южной Атлантике, в районе Принс-Эдуард. В это же время там были замечены военные израильские корабли. Изначально подозрение даже пало на Индию. Однако, учитывая большие залежи урановых руд в ЮАР и то, что Израиль покупал у Южно-Африканской Республики уран для своей атомной электростанции в городе Димона (эта электростанция дает электроэнергию на весь юг Израиля), а также присутствие во время испытаний именно израильских военных кораблей, сместило прицел с Индии на ЮАР.

«На ловца и зверь бежит», — подумал Герман, когда к нему подошел доктор Вутер Бассон. Бледнокожий, с редкими волосами, явно редеющими на макушке, невзрачный и малосимпатичный, несмотря на свой сравнительно молодой возраст, около тридцати. Герман был старше него на десять лет и обладал несравненно большим авторитетом в микробиологическом сообществе.

— Месье Крэйс, позвольте выразить свое восхищение вашим вчерашним докладом. Я даже конспектировал некоторые тезисы вашего выступления, — начал он льстиво. — Вижу, вы совсем замотались с организацией конгресса. Но сегодня финальный аккорд, вся наша пингвинья стая мигрирует подальше отсюда. — Он обвел рукой зал. — А вы вздохнете спокойно.

Германа позабавило то, что Бассон подобрал такое же сравнение для коллег в смокингах, что и он несколько минут назад.

— Да, месье Бассон. Но все же хлопоты приятные. Не каждый день удается так тесно, визави, пообщаться с коллегами. Обмен опытом — вещь полезная.

— Конечно, если обмениваешься с более опытными, вот как вы, например. Тогда это имеет смысл. Но, к сожалению, на конгрессе присутствовало много посредственностей, которые пытаются выведать что-то для своих исследований и не более того.

— Что ж, это издержки, — улыбнулся Герман. — Талантливым людям необходимо учиться терпению.

Бассон взял бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта. Потоптался, обдумывая что-то и наконец решился:

— Месье Крэйс, я планировал остаться в Париже еще на пару дней и, если вы не сочтете это за нахальство молодого ученого, хотел бы пригласить вас в ресторан. У меня есть к вам небольшое, но, надеюсь, интересное для вас дело. Мне не хотелось бы обсуждать это второпях и в суете.

— Пожалуй, — не слишком уверенно произнес Герман. — Завтра? Во сколько?

— Часиков в семь. Вечером я пришлю за вами машину, чтобы вы не тратили свое драгоценное время, и обратно к дому вас довезут. Куда подать машину?

— К институту будет удобнее, — не стал ломаться Крэйс. Он не слишком хотел ужинать с этим прощелыгой Бассоном. Но все же тот его заинтриговал.

На следующий день он прислал за Германом к институту такси-люкс — лимузин с шофером, костюм которого выглядел дороже, чем костюм на Крэйсе.

Доставил он его к ресторану, имеющему три мишленовские звезды. Это еще больше заинтриговало и напрягло Германа. Значит от него что-то хотят. «Так обычно покупают женщин», — он нервно хмыкнул, некстати подумав, что по настоянию Центра он считается старым холостяком.

Утешало одно, что Бассон, в общем-то, не похож на извращенца и, почувствовав нежелательный поворот беседы, Герман в состоянии заплатить за ужин самостоятельно даже в таком дорогом ресторане.

Бассон ожидал его внутри, в изысканном зале, небольшом, уютном на два десятка столиков. Чтобы попасть в такой ресторан не просто приходится бронировать столик, а делать надо это за много дней до мероприятия. Вутер очевидно имел и деньги, и связи. Официанты (а каждый столик обслуживало по нескольку человек) как будто знали Бассона. Во всяком случае, так показалось Герману.

— Месье Крэйс, я рад, что вы пришли, — он вскочил и горячо пожал руку гостю. — Присаживайтесь. Я взял на себя смелость сделать заказ. Кое-какие закуски, а горячее выберете на свое усмотрение. Вино? — Он сделал знак официанту, увидев, что Крэйс кивнул. — Вино на мое усмотрение. Тут у них отменная винотека. Люблю наши южноафриканские сорта. Они у нас появились еще во времена голландской Ост-Индской компании. Первую виноградную лозу посадил еще в 1645 году Ян ван Рибек из «Компани Гарден». Люблю настойчивых, таких как ван Рибек и другие, кто поднял нашу страну из дикости до нынешних высот. Когда всё и все расставлены по своим местам. Каждый занимает то положение, которое заслужил и по рождению, и по своим талантам.

Он очевидно имел в виду «достижения» режима апартхейда, как его называют на африкаанс сами южноафриканцы. Эти сомнительные постулаты вызвали неприятие у Германа, но он не подал виду, смакуя действительно прекрасное белое вино. Вероятно, и закуски, и основное блюдо предполагались быть рыбными.

— Вы разве не согласны со мной, месье Крэйс?

— Целиком и полностью, — охотно откликнулся Герман, раскладывая накрахмаленную салфетку у себя на коленях. Открывать дискуссию в преддверии гурманского действа он не планировал.

— Чудесно, когда находишь единомышленника, да еще такого крупного ученого, как вы. Я читал все без исключения ваши научные труды и смею заметить, что они просто-таки гениальны. Нам необходимы такие ученые.

— Вам? — уточнил Крэйс.

— Нашему государству. Дело в том, что я работаю на государство и на его безопасность. Мы запланировали создать уникальный в своем роде проект. Правительство не скупится ни на зарплаты специалистам, ни на закупку оборудования. Если нашим ученым понадобится любое оборудование, какое только существует в природе, мы тут же доставим его в лучшем виде.

Крэйс вздохнул с облегчением, понимая, что предложение Бассона не будет носить интимный характер.

— Это правильный подход, — одобрил Герман, принимаясь за лангуста. — Ученые не должны быть скованы ни финансово, ни обеспечением оборудованием.

— Я бы добавил, что их нельзя сковывать и морально.

Герман откинулся на спинку кресла и посмотрел на Вутера с непониманием.

— Да-да, и морально, — повторил он.

Крэйс, который до этой минуты чувствовал себя довольно вольготно и планировал насладиться великолепными угощением, понял, что дело принимает скверный оборот. Фраза насчет морали могла означать лишь одно в контексте их беседы — опыты над людьми, живыми людьми.

Нормальной реакцией нормального ученого было бы категорическое отторжение такой постановки дела. Но в конце концов, пока Бассон не предлагал ничего конкретного, и можно рассуждать отвлеченно, что Крэйс и сделал:

— Если вы имеете в виду то, о чем я подумал, то это идеальные условия для работы, но зная отношение общества к подобным вещам, я уж не говорю об отношении власти и юридической подоплеке проблемы….

— Невероятно приятно разговаривать с умным человеком, — аж подпрыгнул на кресле Бассон. — Понимаем друг другу с полуслова… А если предположить, что и власть, и закон на нашей стороне?

— Предположить?

— Нет. Так и есть на деле, — посерьезнел Вутер. — Все в наших руках, — он потряс небольшим волосатым кулаком. — Вот где.

— Ну-ну, — скептически поджал губы Герман. — В ЮАР — да, а как отнесутся другие страны, мировое медицинское сообщество к такому более чем смелому подходу к решению научно-исследовательских проблем?

— Плевать! — сорвалось у Бассона, он тут же поправился: — Никто не узнает, это будет сугубо засекреченный проект, так сказать, для внутреннего пользования.

— Так какой же смысл ученым принимать в нем участие, если полученные данные они не смогут использовать в дальнейшей своей карьере?

Бассон достал записную книжку в золотой металлической обложке. Крэйс не удивился бы, если обложка была на самом деле из чистого золота. Вутер что-то быстро нацарапал перьевой ручкой с таким же золотистым корпусом. Вырвал листок и протянул Герману.

— И что это означает? — спросил Герман, глядя на семизначную цифру.

— Это будет ваш заработок в год. В рандах[25]. Плюс очень комфортабельный дом с бассейном и персональная лаборатория. В этом смысл, — улыбнулся он.

«Молодой да ранний», — вспомнил Крэйс любимую присказку отца, посмотрев на улыбающегося Бассона.

— А взамен?

— Научные разработки, открытия. Но это по мере сил и возможностей, разумеется.

— Я верю в Бога, но не знал, что существует рай на земле, да еще и для врачей-вирусологов. Может, и Бог проживает в ЮАР?

— Если он есть, то он африканер, — принял шутку Бассон, пытаясь проигнорировать скрытый в ней подтекст обеспокоенности Германа.

Тогда Крэйс не стал ходить вокруг да около:

— В Швейцарии, откуда я родом, есть поговорка: «Темно, как в корове». Вот у меня сейчас такое ощущение, что вы меня держите в этой самой корове. Слово «взамен» предполагает расплату, а совершение открытий — это не расплата, это для ученого суть профессии. Я же говорю о расплате за такие эксклюзивные условия и такую зарплату. Ведь вы, дорогой месье Бассон, не можете не понимать, чтобы променять должность заместителя директора ведущего института в Париже, спокойную размеренную жизнь на нечто совершенно другое, я должен понимать степень ответственности перед вами и вашим правительством, дабы взвесить pro et contra[26]. Я не люблю, когда меня запихивают в корову.

— Вы шутник, месье Крэйс! Люблю ироничных людей. Да, не скрою, некоторые ограничения существуют и вам придется с ними мириться, если вы согласитесь на мое предложение. Я возглавлю создаваемый проект. И сам вынужден принимать условия особой секретности, которой будет окружен проект. Интересы ЮАР превыше всего. Я не только врач-кардиолог, но и военный человек. Для меня это не внове — секретность и дисциплина. А вот вам ограничения могут показаться излишними. Но, начав работать, вы поймете, что это вовсе не так.

— Любопытно, — Герман отпил немного вина, — как я с этой вашей секретностью смогу выезжать в другие страны, и вообще смогу ли покинуть ЮАР как только захочу или когда окончится проект?

— Надеюсь, вам понравится в ЮАР и не захочется уезжать, однако держать вас прикованным наручниками к микроскопу никто не собирается. Более того, мы заинтересованы, чтобы вы ездили на конгрессы и общались с иностранными коллегами, соблюдая, однако, правило, по сути, одно единственное — не говорить никому ни слова о проекте вообще и в частности о том, чем занимаетесь. Не сомневаюсь, у вас достанет опыта, чтобы найти с коллегами тему для разговора и, так сказать, ввести их в заблуждение по поводу предмета ваших настоящих исследований.

— Я могу узнать, чем конкретно буду заниматься?

— Месье Крэйс, — опередив официанта, Бассон подлил Герману вина в бокал. — Я вам рассказал и так больше, чем уполномочен. Не сочтите меня нахалом, но детали проекта вы сможете узнать только подписав договор и обязательства по сохранению тайны, в данном случае, государственной тайны. Сами понимаете, если речь идет о работе на правительство, вас не вынудят делать нечто противоестественное. Все в рамках вашей теперешней деятельности — микробиология. Лично я в вирусологии не сказать чтобы профан, однако и не спец. А вот вас мне рекомендовали и в Германии, и в Англии, где я искал новых сотрудников для проекта.

Крэйс уже почти не сомневался, что речь идет о создании бактериологического оружия.

— Допустим, я подпишу ваш договор, месье Бассон. Пройдет время, и я сочту, что деятельность в вашем проекте мне неприятна, тормозит мое развитие как ученого или еще по каким-либо причинам, возможно, личного характера я захочу покинуть проект. Как нам быть в таком случае?

— Справедливый вопрос. В договоре будут прописаны сроки и все возможные форс-мажорные обстоятельства. Договор вам понравится, он развеет ваши сомнения. Поверьте. Никаких кабальных условий, выплаты неустоек в случае вашего отказа от дальнейшего сотрудничества раньше оговоренного срока. Вы только потеряете годовой доход, но заработанное получите без задержек. Отказ от договора не отменяет только одного — соблюдения режима секретности. Вы будете преследоваться по законам ЮАР — страны, с которой подпишите договор, если начнете распространяться о проекте. Я предоставлю вам сейчас договор для изучения, — Вутер достал из кожаной папки, лежащей на краю стола, несколько листков и протянул Герману.

— Я проконсультируюсь со своим адвокатом?

— Это ваше право, — чуть обиженно заметил Бассон. — Договор составлен по всем правилам. Только просьба сделать это как можно быстрее. Мне не хотелось бы задерживаться в Париже дольше запланированного.

Крэйс прикинул, как быстро он сможет получить в Центре разрешение действовать — внедряться в проект, который его крайне заинтересовал, и попросил у Бассона четыре дня. Чуть поморщившись, Вутер все же благожелательно кивнул.

— Надеюсь, ожидание принесет мне… вас, — он засмеялся и протянул бокал. — Чин-чин. Давайте насладимся трапезой, раз с деловой частью покончено. Кому-то деловые переговоры отбивают аппетит, у меня же он наоборот разыгрывается. Вот когда вы согласитесь, — Вутер орудовал специальным рыбным ножом, расправляясь с рыбой под розовым соусом, — заметьте, я сказал не «если», а «когда» вы согласитесь, приедете к нам в ЮАР, я вас обязательно угощу браайфлейс. Сам приготовлю в саду на гриле. Это жаркое, — ответил он на вопрос, который изобразил на лице Герман. — Я делаю это лучше, чем разбираюсь в вирусологии, поверьте.

— Здешняя кухня вам не по душе? — со смехом поинтересовался Крэйс. — Лягушки, улитки…

— Человека, который ел машонза, тшуку или кси-фу-фу-ну-ну вряд ли чем-то удивишь. Машонза — это гусеницы, правда слегка жилистые, но с красным перцем, арахисом и под виски — вполне. Тшуку — жареные термиты, а кси-фу-фу-ну-ну — личинки скарабея, поджаренные чуть-чуть на огне.

— Приятного аппетита, — поморщился Герман. — Не самый хороший разговор за таким столом и в таком обществе. Кстати, вы знаете, что Андре Мишлен, выпускавший справочник-гид для туристов сперва присваивал звезды подобным этому ресторанам по принципу — чем больше звезд, тем дороже.

— Это и сейчас соответствует истине. Но максимум три звезды присваивается. Но и кухня на высоком уровне. Согласитесь!

Герман думал о договоре, перекочевавшем в его портфель. Ему не терпелось прочитать его, сделать копию и переслать ее в Центр с соответствующими комментариями. Впервые за восемнадцать лет работы Крэйса, монотонной, приносившей информацию по крохам, казавшимся Герману не столь значительными, вдруг наметилось нечто, что могло бы стать действительно важным достижением в его разведдеятельности. И он не собирался упускать этот шанс. Тем более, что вместе с этим он мог разузнать хоть что-то о загадочных вспышках над южной Атлантикой.

* * *

Первое впечатление Крэйса от прибытия в ЮАР была надпись в такси: «Taxi whites». Герман ехал, пялился на табличку и пытался осознать, что она означает. По всему выходило — такси для белых.

«Во всяком случае, меня из машины не вышвырнут. Это хоть как-то утешает», — подумал он и покрутил головой, словно его душил воротник.

После Герман видел похожие таблички в очень многих общественных местах, даже на скамейках в парке: «Whites only». Только для белых.

В Претории, куда прилетел Крэйс, дышалось тяжело, было довольно влажно. Да еще и город находится на высоте в тысячу триста тридцать девять метров над уровнем моря. Выбрался в ЮАР Герман только в январе (улаживал дела в Париже — его коллеги, мягко говоря, недоумевали по поводу внезапного увольнения и переезда в Африку). В Претории установилась жара, около тридцати.

Уже здесь Крэйс узнал, что Бассон — бригадный генерал и командует специальным медицинским полком в армии ЮАР, выяснил, что проект еще только в зачаточном состоянии. Но у Вутера планов громадье, и он уже стянул в Преторию многих специалистов по самым разным научным направлениям, но в основном химиков и вирусологов. Разместили всех пока в гостинице.

Однако лаборатории строились, и Бассон привлекал Крэйса к закупке оборудования и к решению архитектурных вопросов, где, как и что удобнее будет располагать, вплоть до подсобных помещений, в которых будет проводиться обработка и стерилизация посуды, приготовление питательных сред, лиофилизация (способ мягкой сушки веществ) вирусов. Инкубатор и виварий. Холодильник для хранения вирусов при низких температурах.

Герман потребовал, чтобы для удобства дезинфекции стены помещений прокрасили масляной краской и только в некоторых на стены положили кафельную плитку. Окна лабораторий должны были быть направлены на север или северо-запад. Требовалась также приточно-вытяжная вентиляция в помещениях с десятикратным обменом воздуха, душевые для сотрудников, установка кипячения сточных вод при работе с опасными вирусами, централизованная система сжатого воздуха и вакуума. Стерильный бокс, масса посуды — обычной и бактериологической.

Когда Крэйс выдал все эти инструкции Вутеру, тот выглядел озадаченным и даже возмущенным.

— Вам, ученым, только дай волю. — Но увидев, как Герман хмурится, Бассон пошел на попятную: — Сделаем все, как вы скажете. Как вы говорите, надо оборудовать этот стерильный бокс?

— Одно помещение, — сухо пояснил Крэйс. — Из двух боксов, разделенных стеклянной перегородкой. Внутренний бокс — шесть на восемь с низким потолком. Дверь должна открываться в большее помещение.

— О, господи! Какие сложности, — но увидев укоряющий взгляд Германа, он поднял руки. — Сдаюсь! Знаю, что все это нужно, просто я уже закошмарился со всеми этими хлопотами. А я, вообще-то, оперирующий кардиохирург.

В процессе организации работы они сдружились, называли друг друга по имени и часто Бассон приглашал Крэйса к себе домой, угощая, как и обещал, браайфлейс и пивом. Разговаривали на самые разные темы и, Вутер, не скованный рамками приличий, беседуя со своим, теперь уже другом, Германом, допускал вольности в речи, что было сопоставимо с русским матом. Ему понравилось, что Крэйс довольно быстро освоил африкаанс и старался говорить с ним на этом языке.

Бассон живо интересовался самыми разными проблемами и науками, но сводил свои обширные познания в той или иной области к расовому вопросу. Причем делал это так ловко, что собеседник не всегда успевал подготовиться к такому повороту событий и мог быть разоблачен в полном неприятии расизма в целом и апартхейда, в частности.

Герман боролся с расслабляющим действием алкоголя, с убаюкивающей обстановкой в просторном цветущем саду Вутера, где все цвело, пахло одуряюще, где копошились насекомые и ночные животные под черным африканским звездным небом. Боролся и старался реагировать так, чтобы не вызвать ни малейших подозрений Бассона в своей симпатии к неграм. Иногда он с ужасом ловил себя на мысли, что идеи новоявленного друга не так уж ему противны. Как приятно чувствовать себя исключительным, пусть и за счет других. Сложно получить это преимущество своим честным трудом — получением знаний, зарабатыванием денег. Куда проще просто родиться белым.

Вутер настойчиво вызывал его на спор, ему хотелось, чтобы с ним не соглашались, а дискутировали. Но это была бы для Германа слишком рискованная игра. Одно неосторожное слово, чуть больше горячности при отстаивании своей точки зрения и ловушка захлопнется. Крэйс, конечно, утрировал в своих предположениях, что Бассон готовит ему ловушку, однако осмотрительность он считал за благо в своей второй профессии, да и в первой тоже.

После таких бесед с кардиохирургом, Герман как-то предпринял поездку в одну из локаций Претории — Мойплатс, расположенную на западе столицы. Хижины и лачуги, слепленные из подручного материала, ящиков из-под макарон, крупы и даже патронов. Это можно было понять по размытым дождями чернильным штампам и этикеткам на стенах.

Белых внутрь пускали в сопровождении управляющего локацией — белого южноафриканца. Асфальтовая дорога заканчивалась строго по границам резервации. Дальше — рытвины, пыль, грязь непролазная после дождя. От общественных уборных исходит одуряющая вонь. А совсем неподалеку, водоразборная колонка. В хижинах нет ничего, кроме стен, лежанок, столов и табуреток.

Чернокожие глядят настороженно на пришельца. У Германа возникла неприятная ассоциация. Несколько лет назад он был в лепрозории. Тамошние пациенты смотрели на врачей примерно так же, как сейчас жители локации на белых, ожидая от них только неприятности. Ожидая обреченно, с отчетливым пониманием, что они в их полной власти.

Тут же находилась маленькая школа и больница. В больнице работали и белые. Чтобы черным можно было выходить из резервации, требовалось особое письменное разрешение. А чтобы его получить, чернокожему необходимо было изложить детально цель своего посещения города. Как правило, в город они выбирались в поисках работы. А кроме как в качестве рабочей силы, белые не хотели видеть их на улицах южноафриканских городов.

Вернулся в отель Герман опустошенный. Бассон снимал для него огромный двухкомнатный номер. Крэйс подумывал напиться, но пока он в тоске разглядывал бутылку с коньяком, позвонил Вутер.

— Дорогой Герман, я тут в вестибюле, ты не спустишься?

Маленький бар в цокольном этаже был темным, чуть отражало приглушенный свет зеркало за барной стойкой. Круглые столики окружали низкие черные диванчики. Вутер вертел в руке бокал с коньяком. Крэйс снова подивился, как у них сходятся мысли — насчет коньяка, и попросил бармена налить и ему.

— Хочу тебя предостеречь, Герман. У нас легко можно попасть в разряд «цветных», а это уже не белые, хоть и не туземцы.

— Ты к чему это?

— К тому, что если ты будешь встречаться с черными, то это повод для того, чтобы тебя заподозрить в лояльности и даже перевести в разряд цветных.

— Я не гражданин ЮАР, — напомнил немного сдержанно Герман, чувствуя, что почему-то начинает терять контроль над ситуацией. Судя по неожиданному вечернему явлению Бассона, за Крэйсом следили, а он-то вел себя довольно беспечно. — Насколько я понимаю, на меня не распространяются законы вашей страны.

— Так-то оно так, но ты работаешь на наше государство, — он оттенил слово «наше». — Давай впредь, чтобы не было у нас проблем по этой линии, не появляйся в таких местах.

— Я не спрашиваю, почему вы за мной следили… — начал было Крэйс.

— И правильно. Это для твоей же безопасности. Не хочу потерять такого профессионала.

Герман не стал развивать тему и уж тем более уточнять, при каких обстоятельствах Вутер может «потерять» своего сотрудника.

— Вутер, я могу попросить тебя об одолжении? Мне не хотелось бы, чтобы за мной следили. От этого мне как-то не по себе. То, что я любопытен, поехал в эту резервацию, так ведь я ученый — у меня в крови любознательность и впредь я буду осмотрительнее. Хотелось поглазеть на этих ваших туземцев. Не более того.

— Через некоторое время наблюдение будет снято, — Бассон заулыбался так, что морщины собрались около глаз.

«У него лицо, как морда резиновой игрушки-бульдога и глаза такие же, карие, собачьи», — подумал Герман брезгливо, тем не менее улыбаясь в ответ.

— А-а, это вроде проверки, — протянул Крэйс понимающе, играя роль наивного ученого, который ничего не смыслит в наружном наблюдении.

— Что-то вроде… Да, скоро будет готов твой дом. Остались последние штрихи и сможешь переехать.

Крэйс подумал, что последние штрихи — это оборудование прослушивания, которым напичкают дом под завязку. Спокойной жизни, очевидно, не ожидалось.

— Да, ведь я не просто так к тебе приехал, — спохватился Вутер. — Сейчас сюда подойдет наш коллега Петр Гертсхен. Вы знакомы?

— Имя вроде на слуху… — замялся Герман.

Он припомнил, что слышал об этом докторе только то, что он нацист. «Веселая компания подбирается, — подумал он. — Мало того, что на территории, пораженной, как чумой, апартеидом, но еще рука об руку с нацистами».

Вскоре действительно пришел профессор Гертсхен, благообразный, немолодой, в костюме-тройке, несмотря на довольно жаркую погоду, с тростью и красным портфелем.

Знакомство с ним вылилось в дальнейшее сотрудничество в лаборатории Роодеплат.

На территории лаборатории Гертсхен через полтора года, когда строительство лабораторий и подсобных помещений было окончено, начал разводить в питомнике особую породу собак — скрещенных с русским волком восточноевропейских овчарок. Рождались агрессивные огромные псы с чудовищными зубами. Воспринимали всерьез только хозяина, всех остальных готовы были загрызть. Одного такого пса-убийцу могли удержать только втроем.

* * *

Оборудование лабораторий Роодеплат завершилось к 1982 году. Этот год и стал считаться стартовым для проекта «Берег».

Крэйс не замечал больше слежки за собой. На вилле, где он поселился, не вел никаких разговоров по телефону, ни с кем не встречался. Да и приезжал туда нечасто. Больше всего времени торчал в Роодеплат, ночевал рядом с кабинетом, в комнате, обустроенной комфортно, специально для его удобства.

К этому времени Герман перевез Таназар в Йоханнесбург. Она приобрела на свое имя небольшой домик с садом в тихом пригороде. Улица была почти глухая. В будние дни сюда никто не приезжал, да соседи и в выходные не всегда бывали. Один — дипломат, другой — известный спортсмен, вечно уезжающий на сборы или соревнования.

Светлые домики с оранжевыми черепичными крышами, идеальный асфальт, лужайки за невысокими заборами, зеленые сады, ухоженные, политые и взращенные под южноафриканским солнцем.

Еще в Тунисе по настоянию родителей Германа, да и по собственному желанию, Таназар окончила институт по специальности дизайнер одежды и весьма преуспела в профессии. С финансовой помощью Германа уже в ЮАР организовала свою небольшую дизайнерскую фирму, наняла опытных портних и довольно скоро стала пользоваться бешеной популярностью у богемы Йоханнесбурга. Она шила и классику, и повседневную одежду с неуловимыми этническими штрихами — элементами берберских нарядов. Начала выпускать и аксессуары — сумочки, бижутерию, а затем и серебряные украшения, тоже явно носящие отпечаток берберских мотивов.

Без дела она не сидела. К ней Герман выбирался так часто, как только мог. Для отвода глаз он обзавелся в Йоханнесбурге проституткой, которую посещал не таясь. Он как-то обмолвился Бассону, что ездит к одной и той же девице и пошутил по поводу своего завидного постоянства. Они даже обсудили ее достоинства и недостатки. Об одном, самом главном достоинстве, Герман, конечно, умолчал. Ей он очень щедро платил, но не за любовные утехи, а за то, чтобы через подъезд ее дома пройти к запасному выходу.

В один из таких приездов в Йоханнесбург, Крэйс, проезжая на машине по городу (а Вутер расщедрился и на новое авто для своего ведущего сотрудника), увидел букинистический магазин и несколько надписей на русском в витрине. Его это удивило и взволновало. Он припарковался в сквере через улицу и пешком вернулся к книжному.

Чтобы не выдать свою заинтересованность русскими книгами, он исследовал сначала полку, где стояли немецкие романы и только после французской литературы перешел к русской, которая умещалась на низком широком подоконнике.

Герман не страдал манией преследования, но сегодня он заметил слежку, и его это беспокоило. Если наружка проверит, с какой целью он заходил в книжный и выяснится, что Крэйс купил русские книги… Выглядеть это будет по меньшей мере странно.

Герман не стал пролистывать книги, ему было достаточно взгляда на обложки. Он подозвал продавщицу на африкаанс и спросил, изображая надменность богатого господина:

— Фрау, — он намеренно подчеркивал свое немецкое происхождение. — Я возьму у вас Гёте и Шиллера…

— Конечно, мистер. Но они идут в разряде антикварных.

— И что это значит? — раздраженно уточнил он.

— Это прижизненные издания. Поэтому они стоят довольно дорого.

— Превосходно. Почувствую себя их современником. А это что за книга? — Он взял одну с подоконника.

— Русская, сэр.

— Вижу, что не китайская. — Он указал на табличку на африкаанс, подсказывающую, что на подоконнике — русские книги. — Я спрашиваю, о чем она?

— Стихи, — поспешно пояснила девушка, — российского поэта Осипа Мандельштама. Такие книги у нас эмигранты обычно покупают.

— Вот-вот. Стихи. У меня есть русская знакомая, она собирает эту макулатуру. Возьму ей, заверните, пожалуйста, в подарочную бумагу. А Гёте и Шиллер — это для меня, — он с наслаждением вцепился в книги. — Их не надо заворачивать, фрау.

Он заплатил круглую сумму и понес книги в машину. После он поехал по обычному маршруту, к Лизе, вышел через черный ход и через час подкатил на такси к поселку, где обитала Таназар. Отпустив таксиста, прошел вверх по склону, через весь поселок, вошел во двор через металлическую белую калитку в сад, с черного входа, чтобы не бросаться в глаза соседям, если кто-то сейчас дома и случайно выглянул в окно.

В саду пахло розами и вечерними цветами, которые источают аромат только в сумерках и ночью. Светлые дорожки из белого камня словно бы мерцали. Таназар сидела на скамье чугунного литья с каменной розовой плитой в качестве сиденья. Это местечко в саду было так увито виноградом и розами, что с улицы оно не просматривалось.

Герман подсел к Таназар, приобнял за плечи, положил книгу в зеленой с цветочками оберточной бумаге ей на колени.

— Это ведь по-русски, — разочарованно протянула она, развернув сверток. — Как ты любишь говорить: «Близок локоток да не укусишь».

— А я почитаю тебе стихи ты поймешь сердцем, по звучанию. И к тому же я могу перевести.

Он стал читать по-русски и переводил некоторые четверостишья. Вдруг, прочитав очередной стих, он загрустил, задумался.

Таназар сидела, прислонившись к нему, опершись локтем о его колено. Когда он замолчал, она легонько толкнула его, что, мол, затих? Тогда он перевел ей, стараясь сохранить ритмику стихотворения на французском:

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа,

Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.

Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,

Выпьем до дна.

Она помолчала, осознавая прочитанное и порывисто вскочила. Она все равно носила длинные платья по-юношеской берберской привычке. Шила себе сама такие же хубба как дома. Только на деловые встречи облачалась в костюм с опять же длинной юбкой.

— Я выброшу этот плед! — воскликнула она, сверкая глазами.

— Мне нравится, когда ты такая, — негромко засмеялся Герман. — Плед ни в чем не виноват.

— Нет, теперь я буду на него смотреть и думать нехорошее.

— А ты не думай. Оставь уж его мне, я люблю им укрываться. Пока я живой и в ближайшие десятилетия не планирую отправляться в Могилевскую губернию, — так любил говорить Иван Аркадьевич.

— Куда? — переспросила Таназар. Она понимала русские слова, но самые простые — стул, кровать, яблоко…

— Вот послушай! — Он заглянул в книгу:

Уведи меня в ночь, где течет Енисей

И сосна до звезды достает,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет.

— Еще лучше! — гневно возмутилась она. — Ты нарочно взялся меня пугать сегодня?

— Боже упаси! Я думал, что тебе понравится. Ведь это поэзия.

— Это проклятые пророчества! — топнула ногой Таназар. — Я выброшу его стихи! Найду его, — она ткнула пальцем в книгу, — и выцарапаю ему глаза.

— Вряд ли получится. Он умер от тифа в лагере в СССР. И если он пророчил, то лишь себе.

Таназар убежала в дом. Герман решил, что остаток ночи придется утешать ее, вытирать слезы. Она иногда могла истерить несколько часов кряду. Однако через минуту Таназар прибежала обратно и сунула какой-то глиняный кругляшок в руку Германа.

— Носи с собой, прошу тебя. Это талисман.

Талисман был на кожаном шнурке, и Крэйс сразу надел его на шею. С тех пор не снимал…

Они уснули, укрывшись тем самым потертым пледом, которого теперь боялась Таназар. В открытое окно наносило запах цветов из сада. Пели птицы. Тут можно было не опасаться грабителей.

Крэйс, наматывая на палец прядь длинных черных волос Таназар, вдыхая их миндальный аромат, подумал, что у Таназар своя собственная локация. Только они избрали для себя добровольное заключение, и он готов в нем пребывать пожизненно. Но чуть свет Герман поднялся, подоткнул под бок Таназар край пледа и направился к Лизе, чтобы расплатиться с ней, выйти из ее подъезда и погнать машину в Роодеплат. Там его ждали пробирки, мензурки, подопытные животные и не только…

Под руководством Крэйса пытались разрабатывать вирус безопасный для белых и смертельный для чернокожих.

Этот проект курировал главный военный врач ЮАР, но задача по созданию вируса так и не была решена.

Однако Бассон и его помощники в тот момент, когда деятельность лаборатории стала приносить первые плоды, начали привозить людей для проведения опытов, в основном, пленных намибийских партизан. «Материал» — так они называли оборванных, избитых, голодных людей.

Их содержали в низком, душном строении, которое, по-видимому, строили именно для «материала», до этого барак пустовал.

Едва только Крэйс смекнул, к чему идет дело, у него был порыв бросить все и сбежать. Но Центр настаивал на продолжении работы Эврифона в проекте «Берег».

Как, небезосновательно, предполагал Бурцев, когда Крэйс поучаствует в незаконных опытах над людьми, он будет в глазах Бассона и иже с ним так повязан кровью, что при умелом маневрировании Герман сможет разведать гораздо больше. Служба собственной безопасности перестанет за ним столь бдительно приглядывать, ведь не в его интересах будет рыпаться, учитывая послужной список швейцарца.

Испытывали пропитанные специальным составом футболки. Подопытные за стеклом, одетые в такую одежду умирали в муках. Поначалу намибийских партизан заводил в герметичный бокс («пыточную», как называл про себя эту комнату Герман) сержант де Фонсека. Он же помогал лаборантам грузить трупы на каталки, чтобы доставить мертвых в морг для вскрытия.

Партизанам давали сигареты, вызывающие удушье, отравленные шоколад и спиртное.

Затем в газете Герман вычитал, что подобным способом, с помощью отравленной рубашки пытались отравить Фрэнка Чикане, борца с апартеидом, протестантского священника. Поскольку события развивались в США, Чикане невероятными усилиями американских врачей удалось спасти.

Действие наркотиков-экстази по настоянию Бассона также испытывали на предоставленном спецназом материале. Наблюдения за поведением людей, принявших экстази, записывались в отдельный журнал, доступ к которому имели только несколько специалистов и сам Бассон.

Эврифон в одной из шифровок в Центр сообщал, что создался довольно удобный момент вскрыть делишки проекта. Обнародовать, а значит заставить свернуть свою античеловеческую деятельность. Но сделать это можно, не подставляя Крэйса, только на нейтральной территории…

Через некоторое время после отправки этой шифровки, Крэйса вызвал Бассон в госпиталь в Претории, где продолжал работать кардиохирургом.

Стена из стеклянных зеленоватых кирпичей отделяла кабинет Вутера от лестницы, ведущей к опер блоку и реанимации. На огромном столе, напоминающем взлетно-посадочную полосу, стоял письменный прибор из красного дерева с причудливой резьбой, ящичками для канцелярских принадлежностей и фигурками африканских животных.

Глядя на эту деревянную композицию, Крэйс подумал, что Бассон однако не брезгует произведениями искусства, сделанными туземцами. Вутер бы, наверное, очень удивился, если бы Герман крамольно предположил, что у туземцев может быть свое искусство.

— Ты знаешь Рихарда Вайне? — спросил Бассон. Он только вернулся после проведения многочасовой операции, и темно-зеленый хирургический костюм был мокрый на спине от пота. — Знаю, что ждешь давно, потому я даже в душ не заскочил, чтобы не задерживать.

— Вайне? — переспросил Герман. — Ну да. Он в Берлине работает. В ФРГ. Мой коллега.

— Есть информация, что он занимался теми же разработками, что и мы. Я имею в виду штам вируса, не действующий на белых, и не просто белых — а на германцев, англосаксов и голландцев. Вайне создал штам, и опасен вирус для евреев, негров, мулатов и арабов. В общем, Рихард предлагает объединить усилия.

— Допустим, — Крэйса предупредил Центр насчет Вайне, и Герман стал разыгрывать свою партию. — Сомневаюсь, что ему удалось добиться цели, которую мы с таким оборудованием и такими средствами, и спецами не можем достичь. Не знаю. Может, он хочет таким образом выведать у нас информацию?

— Ну, это ты завидуешь. У самого-то не больно получается, — с усмешкой подначил его Вутер. — Нет, друг мой, думаю это может быть интересно. Попробуем договориться с ним о встрече. А что, он действительно инвалид? Хочет, чтобы мы к нему приехали?

— Кажется да. Вроде прикован к инвалидной коляске. Насколько я помню, в аварию попал еще лет десять назад.

— Я даже думаю сам съездить. Возьму с собой пару сотрудников лаборатории. Кого порекомендуешь?

— А меня? — чуть обиженно спросил Герман.

— Не хочется отрывать тебя от работы. Это во-первых, а во-вторых, ты спугнешь инициативу Вайне своим скепсисом.

— Ладно, я порекомендую.

Но поездка не состоялась. Правительство ЮАР запретило выезд ученым проекта, потому что спецслужбы сочли это приглашение Вайне ловушкой. И они, как никогда, были правы, почуяв неладное.

В это же время Герман узнал, что сержант де Фонсека заболел и в бреду проговорился о проекте и о том, что выпотрошенные (он имел ввиду после аутопсии) трупы сбрасывают с самолета в океан. Он наболтал много лишнего. Бассон при Германе обсуждал, что предпринять в отношении сержанта. Крэйс не мог воспринять двояко слова шефа: «Влейте ему что-нибудь из наших препаратов, чтобы замолчал». Это был прямой приказ на убийство, адресованный одному офицеру из службы собственной безопасности лаборатории Роодеплат.

Через несколько дней де Фонсека был уже мертв.

* * *

Последние годы существования проекта «Берег» Бассон, как безумный использовал лаборатории Роодеплат и «Дельта-Джи Сайнтифик» для производства наркотиков в огромных количествах. Для личного обогащения. Он фактически стал наркобароном. В его руках находились производство наркотиков и конфискованные во всех полицейских участках страны марихуана, кокаин, ЛСД, которые передавали в лабораторию по его просьбе и распоряжению правительства.

Герман запомнил одного типа — Ричарда Уэстера, парня из военной разведки ЮАР. Он приезжал в Роодеплат, любопытствуя, как действует на подопытных ЛСД. Появился он именно в тот период, когда Бассон начал активно приторговывать наркотиками.

Он зашел в кабинет к Крэйсу, свежий, бодрый, румяный. Герман показал ему на стул, продолжая разговаривать по телефону с лаборантом из лаборатории Дельта-Джи.

— Я вам уже объяснял условия и сроки транспортировки биоматериалов. Пора бы такие вещи запомнить! От свежих трупов — кровь, лимфоузел и пораженные органы, от убитых в агонии — кровь, кость, лимфоузлы и пораженные органы. Пробы необходимо брать асептически, не допуская загрязнения. Замораживать в любом случае. За сутки вы все равно не управляетесь, и мы, смею заметить, в Африке, а не на Севере… Что головной мозг?.. Чему вас учили в институте? Надо отделить голову от туловища и хорошо зафиксировать, — краем глаза он заметил, как Уэстер побледнел. — Снять кожу и мышцы с черепной коробки, сделать надрезы между глазными впадинами и от них в сторону затылка… Ну, да. Пила, топор, снять черепную коробку. Отделить основные нервы, изъять мозг и поместить его на доску. Отобрать пробы коры больших полушарий и основания спинного мозга. Это вы должны знать. Я буду говорить с Бассоном о вашем соответствии занимаемой должности.

Герман в сердцах бросил трубку. Жаловаться Вутеру он не собирался. Несколько ученых уже и так скончались, работая на проект. Причины смерти напоминали Крэйсу результаты действия ядов, разработанных в Роодеплате — либо тромбоз, либо инфаркт, либо внезапный приступ удушья как раз тогда, когда эти люди высказывали сомнения в правомерности проведения испытаний на людях или начинали подозревать Бассона, что он попросту обогащается за счет государства.

Уэстер напомнил о себе покашливанием.

— Простите, мистер Уэстер. Рутина заедает и бестолковость некоторых сотрудников. Так вы хотели посмотреть на подопытных? Пройдемте в смотровую. Наденьте вот этот халат, пожалуйста.

Англичанин внимательно смотрел, как хохотал чернокожий парень, принявший уже не первую дозу ЛСД, как он пытался забраться на стену и ему, похоже, казалось, что ему это удалось, потому что вид у него был весьма довольный собой. У подопытного потекли слюни.

Уэстера с разрешения Бассона провели по территории лаборатории, показали подопытных животных, безумствующих в своем вольере, псов доктора Гертсхена. Разведчик не выказывал ни восторгов, ни недовольства. У него было такое постное выражение румяного лица, что Крэйс подумал: «С такой рожей его бы санитаром в морг. Очень жизнеутверждающе». Германа слегка забавляла ситуация, когда разведчик государства-противника водит юаровского разведчика с экскурсией по их же, юаровской, сверхсекретной лаборатории.

Глядя на Уэстера, вдруг Герману пришло на ум: «Выделенка — локация. Вот они-то особняком от нормальных людей — Вутер, этот Уэстер и другие. Проект, апартеид — они локация. За воротами секретной зоны — жизнь. А они сами себя заточили, как в бутылку, с этим апартхейдом. Просто-таки голландская забава — корабль в бутылке. Смотрят на всё через стекло — внутри стерильно, чисто, даже воздух через горлышко поступает. Но горлышко-то можно и пробкой заткнуть. Иллюзия власти, иллюзия создания идеального общества — по сути, тот же нацизм».

Чуть позже, через несколько дней Уэстер вернулся с крытым грузовиком и опять же по распоряжению Бассона, отгрузил наркотики и некоторые приборы по их производству. Как понял Герман из разговора с Вутером, для отправки в Англию.

1992 год

Положение в лаборатории было все тревожнее. Это чувствовалось, в особенности, по упадническому настроению сотрудников — они работали спустя рукава, видимо, уже не слишком опасаясь Бассона, или шептались по углам.

Натянутая до предела струна апартеида лопнула 2 февраля 1990 года после выступления президента ЮАР Фредерика Виллема де Клерка, объявившего новый курс ЮАР, направленный на демонтаж апартеида.

Были отменены многие запреты, казавшиеся до того незыблемыми. Сняли запрет с Панафриканского конгресса, Южно-Африканской коммунистической партии, Африканского Национального конгресса. Освободили из тюрьмы членов этих организаций.

Всеобщее избирательное право, свобода религиозных верований, демократическая конституция — этого хотел для своей страны де Клерк, пришедший к власти в 1989 году с довольно-таки консервативными лозунгами и поразивший всех сменой своей политической «ориентации».

При этом в 1991 году проект «Берег» продолжал функционировать. Чувствовалось, что ему вот-вот придет конец, но все же он еще существовал.

Крэйс понимал — или теперь, или никогда. Могло показаться, что и служба безопасности Роодеплата поводит носом в поисках нового места работы или даже подыскивает пути отступления за границу, ведь очевидно, что выпущенные на свободу борцы с апартеидом возжаждут справедливой мести.

Однако Герман не питал иллюзий по поводу ослабления их бдительности. Он предпринял все предосторожности, когда потихоньку, изо дня в день, начал делать копии самых ключевых деталей исследований — вирусологических и тех химических, к которым имел доступ.

А поскольку работал он в проекте с момента его основания, пользовался безграничным (если такое понятие вообще применимо к Вутеру) доверием, то доступ он имел практически ко всему объему информации.

Больше всего его донимал своей подозрительностью капитан Хоф. Получив повышение, Томас Хоф загордился и решил, что имеет право присматривать за самим Крэйсом. Он ходил за ним по пятам по всей лаборатории так, что Герман, чтобы скрыться от него, предпочитал сидеть в стерильном боксе с препаратами или вскрывать со своим ассистентом трупы подопытных животных. Людей для опытов в проект уже не поставляли.

Последний раз, когда материал привозили, Бассон сам лично присутствовал при опыте. Чернокожих привязали к столбам во дворе и нанесли им на кожу желеобразный состав, который должен был их убить. Но ничего не произошло.

Тогда Вутер попросил испытать миорелаксанты на этих же парнях. Они умерли. Их трупы он даже не требовал вскрывать или фиксировать в журнале проводимых опытов. С самолета сбрасывать тела, как обычно, не стали, отдали де Коку, и он избавился от них своим привычным методом — взорвал.

Все это происходило накануне заявления де Клерка о сворачивании режима апартеида и, знающий больше остальных Бассон, неистовствовал, отыгрываясь на пленных.

Хождения Хофа увенчались успехом. Капитан обнаружил в ксероксе копию документа, забытого там Крэйсом.

Когда Хоф начал носиться с ним по лаборатории, как курица с яйцом, он захватал листок, давал его своим коллегам, в итоге стер отпечатки пальцев Германа. Крэйс хладнокровно (а что ему еще оставалось) положил в сейф сделанную им копию, благо страница не содержала ничего, кроме напечатанного текста — ни печатей, ни подписей, по ним сразу можно было определить, что листок — всего лишь копия.

Это и спасло Германа при расследовании — так как по результатам проверки из его сейфа ничего не пропало.

Но Хоф закусил удила, памятуя о том, как Крэйс несколько лет назад слишком благожелательно отпустил того крайне подозрительного голландца.

Герман все острее чувствовал, что вот-вот Хоф и его подручные решатся на активные действия. Психопатичный капитан, состояние психики которого усугубили участие в проекте, уничтожение трупов, присутствие при некоторых экспериментах, не воспринимал увещевания своих приятелей. А они справедливо опасались гнева Бассона, ведь Крэйс его приятель…

Герман замечал все эти терзания капитана, написанные на его не отягощенной интеллектом физиономии, и понимал, что Хоф вот-вот сорвется — обыщет кабинет и все закоулки Роодеплата, а что самое опасное, может решиться обыскать дом Крэйса и сад. Медлить было никак нельзя. В ближайший выходной Крэйс перепрятал папку с документами из тайника в саду в тайник под днищем своей машины и поехал к Лизе.

Машину преследователей он заметил сразу, да они особо и не таились.

Крэйсу пришлось ускориться и совершить несколько маневров, чтобы иметь фору около дома Лизы и достать папку из тайника без свидетелей. Герман успел. Когда зашел в подъезд и выглянул через верхнюю стеклянную часть входной двери, увидел въезжающую во двор машину Хофа.

До Таназар он добрался без приключений. Она услышала, как он негромко хлопнул дверью со стороны сада, и ей пришлось попросить заказчицу перенести примерку на другой день. Они обговаривали с Германом, что его никто в ее доме не должен видеть. Сегодня Крэйс пришел раньше, и Таназар заволновалась.

— Я ненадолго, — сообщил он, едва она вышла на кухню, где Герман допивал уже второй стакан воды. — Слушай меня очень внимательно. Здесь, — он похлопал ладонью по папке, лежащей на столе, — вся моя работа, моя жизнь.

Он сделал паузу, ожидая взволнованных возгласов, но Таназар молча слушала, с тревогой вглядываясь в его лицо. Таким она Германа еще никогда не видела — оголенный нерв, а не человек.

— Если со мной что-то случится, я перестану приезжать, от меня не будет известий в течение двух недель — звони Рафе. Ты его должна помнить. Только ему передашь документы. А он их пусть отдаст русским в любое российское посольство. Он знает, что делать в случае чего. Ты поняла?

Таназар кивнула и спросила:

— А что будет с тобой?

— Через две недели мы уедем отсюда. Только никому не говори об этом. Я сегодня не смогу остаться. Спрячь документы как следует. И никому, слышишь, никому, кроме Дахака. Никто не должен знать, что мы муж и жена, что я здесь бываю. Будут спрашивать, не признавайся. Сожги все мои фотографии…

Он и до этого запрещал Таназар вешать его фотографии на стены. Она их хранила в керамической берберской шкатулке.

— Да что происходит? — испуганно прошептала она.

— Доверься мне. И делай только то, что я сказал.

Он притянул ее к себе, обхватив сзади за тонкую шею ладонью. Заметил седые волосы в ее черных волосах, поцеловал Таназар в лоб и пошутил:

— Будь умной девочкой.

Герман вышел снова через сад, спустился уже почти к выходу из поселка, когда увидел машину Хофа. Капитан стоял у калитки одного из домов и разговаривал с хозяйкой. Крэйс услышал его вопрос:

— А это такси, оно въезжало в поселок?

— Да нет же, говорю вам, — раздраженно сказала хозяйка. — Не видела я никакого такси! Я сейчас вызову полицию. Какое право вы имеете меня допрашивать?! Это элитный поселок. Тут живут чиновники правительства, известные люди.

Хоф отступил от калитки, обернулся и заметил Крэйса.

Герман понял, что Хоф раскусил уловку с Лизой, следил, но упустил такси и тот момент, когда Крэйс вышел из такси и скрылся в поселке.

Единственное, что Герман мог сделать, чтобы обезопасить Таназар, он предпринял. Бросился бежать по одной из улиц поселка в противоположном дому Таназар направлении.

Обезумевший Хоф, видя убегающую жертву, бросился следом, а затем стал стрелять. Раненый Крэйс, держась за бок, скрылся за поворотом и перевалился через низкий каменный забор в ближайший сад.

Капитан еще несколько минут метался по поселку, но так и не нашел доктора Крэйса. Услышал сирены подъезжающих машин полиции. Ее не поленилась вызвать женщина, к которой он приставал с расспросами.

Выругавшись, Хоф решился временно отступить. Однако вечером, изрядно напившись, он, как это ни парадоксально, стал размышлять здраво. Капитан осознал всю глупость содеянного и что будет, если завтра он явится в лабораторию как ни в чем ни бывало, а там его поджидают Крэйс, Бассон и пара дюжих санитаров, которые в отместку за преследование Крэйса и стрельбу, используют его, капитана Хофа, в качестве «материала».

Он содрогнулся от этих мыслей и тут же собрал свои манатки и на машине уехал из страны, благо документы оформил еще за месяц до этого.

Глава двенадцатая

В самолете Ермилову повезло, удалось договориться со стюардессой и пересесть от кричавшего по соседству младенца в хвост самолета, в ряд, состоящий из двух кресел. И второе кресло, по счастью, пустовало.

Перелет до ЮАР предстоял долгий. Люська в этот раз почему-то не возмущалась, как обычно, что они ни одного отпуска вместе с детьми нормально не гуляли, а он катается по заграницам. Людмила вдруг то ли сменила тактику, то ли предчувствия её нехорошие одолели.

— А чего это вдруг тебя отправляют? — пыталась выяснить она ночью перед вылетом, когда Олег пытался безуспешно выспаться перед долгой дорогой. — Только тебя и посылают. Некого больше?

— Значит некого.

— Этот твой Сорокин сел на тебя и поехал. Нашел себе командировочного…

— Он же меня не в Магадан отправляет, — пытался воззвать к ее разуму Олег, но увидев при свете ночника непоколебимую уверенность на ее лице, огрызнулся: — Я же не лезу, когда тебя назначают адвокатом к маньякам и убийцам.

— Еще бы ты лез! — сорвалось у Люськи.

— Вот-вот.

— Это совсем другое. У тебя семья.

— У тебя тоже, — Олег обрадовался, что зацепил ее. — А вдруг тебя этот маньяк…

— Заткнись! — Люська ткнула его в бок. — Ты дождешься, Ермилов, — и добавила тихо: — А ты уверен, что это безопасно? Что-то мне неспокойно…

Сейчас, в самолете, вспомнив этот разговор, Олег подумал: «Если б я знал… Мне и самому не по себе…»

Спокойствие вселяли доводы Сорокина, логичные и здравые. Накануне отъезда Ермилова вызвал к себе Сергей Романович, чтобы еще раз обговорить детали предстоящей командировки.

— Рассмотрим худший расклад. Линли все еще в ЮАР и ждет тебя или кого-то от нас. Опасаться его нам, конечно, стоит. Все-таки влияние англичан в ЮАР сильно. Предположим, что есть пограничники, которые смогут предупредить Линли о том, что некий Ермилов пересек границу. Наверняка он не знает, полетишь ли ты прямым рейсом в ЮАР, либо через соседние страны поедешь на машине. Пассажиропоток в аэропортах сумасшедший, поэтому на машине больше шансов попасть под наблюдение. Короче, пока пограничники раскачаются, пока оповестят Линли, у тебя будет запас времени, поэтому подгадаем такой рейс, чтобы ты прилетел утром. Офицер безопасности нашего посольства в Йоханнесбурге предупрежден. Адрес Таназар он знает для подстраховки, поэтому, если ты не заедешь сразу «прописаться», ничего страшного не случится, ведь ты это сделаешь через пять часов после прилета. В противном случае Карпов (эсвээрщика зовут Никита Карпов) поднимет тревогу. Тебя будут искать в первую очередь по адресу этой берберки. Это не Кипр. Наружку выставлять в аэропортах всех трех столиц Линли не сможет. Да там еще несколько не столичных аэропортов… К тому же неизвестно, когда ты прилетишь и прилетишь ли вообще. А вот когда его «маячок» сработает, будет уже поздно для Линли. Ты схватишь документы и рванешь в посольство. Избавишься от материалов, которые нам Карпов перешлет вализой, а возвратишься налегке.

Сорокин замолчал, поглядел в окно.

— Думаю, тебе будет безопаснее отсидеться после этого в посольстве. Заметишь ты наружку или нет — бабушка надвое сказала. Рисковать не станем. Из посольства на машине Карпова поедешь в аэропорт — машина принадлежит посольству, дипломату, а стало быть на нее распространяется дипломатическая неприкосновенность. Всё. Информировать меня оттуда не надо. Работаем в режиме, так сказать, радиомолчания, во избежание перехвата. Приедешь, доложишь. Удачи!

Перед отъездом Ермилов детально изучил дело Кедрова-старшего. Там было все описано настолько обстоятельно, что Олег проникся невольным уважением к Миронову, проделавшему сей титанический труд. Много в деле встречалось упоминаний об Александре, даже о том писал Дмитрий Кириллович, иногда сбиваясь на дореволюционный русский с ятями, что Кедров-младший, перед VI Международным фестивалем молодежи и студентов в Москве, сломал левую руку, участвуя в парусной регате, и отец сам оперировал его сложный перелом.

Полюбопытствовав в архиве, Олег нашел сведения о месте захоронения Миронова на Ваганьковском кладбище.

Ермилов не поленился съездить и отыскать с большим трудом на старом, заросшем кладбище небольшой каменный обелиск с надписью почти сравнявшейся по цвету с серым, словно бетонным камнем: Миронов Дмитрий Кириллович 1881–1967 гг.

Ермилов присел на низкую, поросшую мхом, каменную скамью рядом с могилой. Заметил скорлупки пасхальных яиц на цветнике и поблекший маленький венок около надгробного камня. Машинально отметил, что к Миронову ходят родственники. Дети, а, скорее, внуки или правнуки.

Иван Аркадьевич тоже, наверное, в мире ином. Только лежит в далекой тунисской сухой земле. Он 1893 года рождения. В 1992 году, когда пропал без вести его сын, Ивану Аркадьевичу исполнилось бы сто лет.

Олег, наклонившись, положил на цветник ближе к цоколю обелиска букет из белых и красных роз. Подумал с горечью, что в начале прошлого, уже прошлого, века судьбы развели Кедрова и Миронова по разные стороны баррикад — революционная стихия разделила их и таких, как они, на красных и белых. А вот поди ж ты! Свела на одном и том же поприще служения России.

— Пожелали бы вы мне удачи, Дмитрий Кириллович, — вздохнул Олег, перекрестился и, не оглядываясь, пошел по аллее к выходу. За высоким забором шумел город и ждали дела.

…Ермилов взял в дорогу пару книжек по ЮАР, которыми снабдил его Рукавишников из МГИМО.

Олег начал читать про устройство золоторудных шахт и сразу вспомнил голландца Барта Ван Дер Верфа. Правда, описывались шахты в Витватерсранде 1948 года. Но что-то подсказывало, что к 1986 году, они не сильно изменились. При том, что в глубочайших выработках стояли системы охлаждения воздуха, температура достигала плюс тридцати двух градусов по Цельсию, а ведь надо было и работать при такой жаре. А когда-то этих охлаждающих систем не существовало, рабочие теряли сознание, им кололи уколы лобелина, а каждые полгода приходилось менять рабочих по состоянию здоровья. Вот и раскошелились на вентиляторы.

Узкие норы, в которых работают шахтеры, это и есть пласты золотоносной руды. Девяносто сантиметров в диаметре и больше километра тянется этот пласт-тоннель вглубь. Пустые породы руководство шахтой выносить на поверхность не дает, только с золотом. Оцарапанные до крови об острые края породы шахтеры врубаются перфораторами в золотую породу. Не берут с собой еду, только мачеу — слабо-алкогольный напиток на кукурузных зернах. Инженеры лазят по тем же норам вместе с шахтерами.

Олег с восхищением подумал о выносливости Ван Дер Верфа. При такой адовой работе он еще промышлял разведкой. И обижался, что ему не дали внедриться в проект «Берег», к герру Крэйсу.

Положив книгу на откидной столик, Ермилов подумал, где же этот неуловимый герр Крэйс? Почему документы оказались у его любовницы, как ее охарактеризовал Дахак? Олег чувствовал свою вину в гибели Рафаэля. Надо было уговорить араба бежать…

Ермилов вернулся к книге и нашел выдержки выступления 1989 года руководителя Националистической партии Ф. де Клерка. Олег потер лоб и вспомнил, что де Клерк стал президентом ЮАР в том же 1989 году.

«Наша цель — новая Южная Африка, полностью измененная Южная Африка; Южная Африка, освободившаяся от антагонизмов прошлого; Южная Африка, свободная от господства и угнетения в любой форме, и Южная Африка, в которой демократические силы — все разумные люди — объединились бы вокруг взаимоприемлемых целей против радикализма, независимо от того, откуда он происходит… Белое господство, в той мере, как оно существует сейчас, должно прекратиться… Моя партия стремится к созданию страны, свободной от расизма, ненависти, дискриминации по расовому признаку».

«А где вы раньше были, господин де Клерк? — подумал Олег. — Когда у вас под носом шуровали такие как Бассон?»

Тут же Ермилов нашел еще один забавный документ в книге. Письмо заместителя комиссара по туземным делам Юго-Западной Африки. 1939 год. «Г-же Бринц, Виндхук. Мадам, имею честь сообщить Вам, что ваша служанка, Мария Хаусес, нынешним утром обратилась в нашу инстанцию с жалобой на то, что она была уволена Вами без предупреждения и что ей не было заплачено жалование за тот период, что она работала у Вас.

Со слов Марии я понял, что она сопровождала Вас из Омаруру второй раз. В связи с этим должен привлечь Ваше внимание к Постановлению администрации N21 от 1936 года, запрещающему въезд в городскую черту Виндхука туземцам женского пола без особого на то разрешения нашей инстанции. В данном случае наша инстанция не имела сведений о том, что Вы привезли женщину в Виндхук, явно также, что не последовало, как то предписывает закон, обращения за соответствующим разрешением. Посему вынужден просить Вас вернуть Марию в Омаруру как можно скорее, а также решить вопрос с выплатой ей жалования. В случае невыполнения будут предприняты дальнейшие шаги. Имею честь, Мадам, оставаться Вашим покорным слугой. Заместитель комиссара по туземным делам».

«Вот тебе и страна «свободная от расизма. А ведь это было еще до апартеида», — Олег взглянул в иллюминатор. Там была чернота. Холодная и звездная. Посмотрел на часы. Лететь оставалось еще уйму времени. Начала, как нарочно, побаливать раненая в Чечне нога. Укрывшись пледом и кое-как устроившись поудобнее, Ермилов оставшуюся часть пути проспал.

Проснулся уже когда самолет стал снижаться. Международный аэропорт Йоханнесбурга встретил таким количеством пассажиров, что у Олега аж голова кругом пошла. Огромный международный терминал с многометровыми черными, с металлическими вставками, колоннами, поверх которых высились квадратные большие светильники. Эти колонны-лампы напоминали причудливые цветы, а в качестве цветка у них был свет, он отражался в кафеле цвета слоновой кости с полосами, пересекающими огромный зал, с рисунками из бежевых, белых, розовых, желтых и темно-коричневых треугольников, напоминающих африканские узоры.

Не задерживаясь нигде, Олег прошел к выходу, едва не заблудившись в чудовищных размеров терминале. Спасло знание английского и внимательное прочтение указателей. Вещей, по совету Сорокина, он с собой никаких не брал. Небольшая сумка с бритвенными принадлежностями, две книги по ЮАР и ветровка, так как в Йоханнесбурге нынче зима, градусов пятнадцать. К тому же город на высоте тысяча семисот пятидесяти трех метров над уровнем моря.

Действительно, когда Ермилов вышел на улицу, довольно неприятный ветер трепал верхушку пальмы, одиноко торчащей напротив стоянки такси.

— Вот тебе и Африка, — он покачал головой и постарался быстрее нырнуть в теплое нутро такси.

Молчаливый, понурый таксист довез до городской окраины. Тут Олег, по рекомендации Сорокина, высадился и поймал другую машину. Уже на ней он добрался до северной части Йоханнесбурга, где располагались наиболее зеленые районы с элитными поселками.

Появился холм, заросший деревьями и кустарником, из крон деревьев только кое-где выглядывали черепичные крыши. Такси проехало теннисный корт, который упоминал в своих инструкциях Дахак, и Олег попросил водителя остановиться.

— Если вы подождете здесь, обратно поедем вместе до центра города, и я добавлю сверх суммы, — сказал он, расплачиваясь.

Оставшись довольным, водитель кивнул, откинул сиденье и приготовился ждать.

С асфальтированной дороги Ермилов сошел на узкую, мощеную красным камнем дорожку и по ней дошел до трех домов, стоящих в ряд. Перед ними была площадка, покрытая таким же красным камнем. Вдоль невысоких заборчиков так густо росли кусты и деревья, что дома сквозь них едва проглядывали. Правый, стоящий на отшибе, виднелся чуть белой стеной и окошком с тюлем, доходившим до половины окна.

Таназар должна быть дома. Карпов, по просьбе Сорокина, позвонил ей накануне, разумеется, не из посольства и не со своего телефона. Под видом работника почты, попросил ее сегодняшний день ожидать курьера.

Как предупреждал Дахак при встрече в Лондоне, Ермилов не пошел с фасада, а обогнул ее дом и не сразу, но отыскал заросшую плющом калитку. Она была невысокая и, перевесившись через калитку, Олег справился с задвижкой и шагнул в сад. Тут ветер не так ощущался и было как-то очень тихо. Хруст камешков на тропинке под ногами и тот звучал словно бы вкрадчиво. Или настороженному Ермилову так казалось.

Он невольно отметил, какой цветущий сад, и удивился, что в такую прохладную погоду настолько все бурно цветет. Не сразу Олег заметил оплетенную виноградом и розами скамью в саду. На ней сидела женщина, невысокая, миниатюрная, в длинном полосатом платье из грубоватой даже на вид ткани. У нее на коленях лежала какая-то вышивка, около ног в корзинке — лоскутки и нитки.

Черные густые волосы с сильной проседью выбивались из-под накинутого на голову платка. Он не был завязан, а крепился на лбу каким-то украшением, напоминавшим серебряные монеты, нанизанные на цепочку. Определить возраст этой завораживающе красивой женщины Олег вряд ли смог бы. Нет морщин на смуглом лице, нет их и на тонких руках, покрытых странным узором, наподобие татуировки. Она смотрелась органично здесь, в этом диковатом саду. Но Олег представил, как женщина выглядела бы в обычной жизни, например, совершая покупки в ближайшем супермаркете, и поморщился. Ее могут принять за сумасшедшую или очень большую оригиналку.

Ермилов стоял и глядел на нее, завороженный, а она будто и не замечала его. У него уже не оставалось сомнений — такое чудо не может быть подставленной Линли в его хитрой игре. Олег нащупал в нагрудном кармане керамический кругляшок.

Она вдруг спросила что-то по-французски, не отрываясь от шитья. У нее и голос был довольно странный для женщины — низкий с легкой хрипотцой.

— Я не понимаю по-французски, — смущенно по-английски сказал Олег. Он испытывал робость в присутствии этой женщины. — Вы Таназар?

Она подняла глаза на него, поглядела задумчиво.

— Вы с почты?.. Нет, — она перешла на английский. Покачала головой, разглядывая Ермилова. — Вы не почтальон, — Таназар улыбнулась. — Проймете в дом. Здесь довольно прохладно. А вы легко одеты. Только из аэропорта?

— У меня тут есть для вас кое-что. — Олег протянул ей керамический талисман.

Она взяла его, взвесила на ладони, спрятала в карман платья и повторила:

— Пойдемте. Рафа довольно точно вас описал. Вы удивительным образом похожи на Германа в молодости.

— Крэйса? А вы знаете, где он?

Таназар промолчала. Она шла впереди по тропинке. Олег не видел ее лица. Подол платья женщины цеплялся за цветочные стебли. Некоторые цветки начинали сбрасывать лепестки прямо на дорожку светлого камня и выглядело это как-то по-осеннему грустно.

Открыв дверь на кухню, Таназар пропустила Ермилова вперед. Внутри пахло ванилью и хлебом. Тикали круглые белые, покрытые эмалью, часы над обеденным столом.

— Давайте в гостиную. Там удобные кресла. Будете чай? Я пью его по-тунисски. Много мяты и сахара. Всем моим местным знакомым он кажется тошнотворным.

Ермилов кивнул, думая, как ему половчее намекнуть ей, что он здорово ограничен во времени. Пять часов иссякнут, и Карпов поднимет панику, начнет искать гостя из Москвы. Позвонить в посольство Олег не рискнет, хотя неплохо было бы предупредить…

«Будь, что будет, — подумал он. — В конце концов, такси под парами. Два с лишним часа в запасе. Успею. Надо разобраться до конца».

Олег присел на деревянное кресло. Он-то думал, что Таназар подразумевает под «удобными» креслами мягкую мебель. Но эти деревянные троны, резные, удивительные, с деревянными сиденьями оказались действительно удобными.

— Это из джакаранды, — пояснила Таназар, заметив его недоумение. — Очень дорогая древесина. Из нее делают струнные инструменты или вот такую изысканную мебель.

Тут же, в гостиной стояли манекены, облаченные в наряды похожие на тот, что был на хозяйке дома. Только эти, расшитые бисером, пайетками, кружевами, кусочками разноцветной кожи выглядели на самом деле образцами высокой моды.

Небольшой розовый камин в углу комнаты, круглый стол тоже из джакаранды, заваленный выкройками, маленький полосатый розово-белый диванчик напротив камина, в оконном простенке. За окнами — сплошная зелень сада.

Ермилов хотел было сказать, что Рафаэля нет в живых, но поостерегся, опасаясь, что это напугает Таназар и она не отдаст документы, а когда он уйдет, то и вовсе уничтожит.

— Вас удивляет, почему нет никаких фотографий на стенах? — как ему показалось, грустно спросила она. — Он велел сжечь. В тот день…

Она прислушалась.

— Чайник закипел, — и ушла на кухню.

Вернулась довольно быстро с подносом и чаем с мятой и сахаром для гостя. Чай с пенкой вызывал действительно рвотный рефлекс, но Олег отпил и улыбнулся.

Таназар снова удалилась, а вернулась с чуть пыльной толстой и тяжелой папкой.

— Вот то, зачем вы пришли. Вижу, вы торопитесь. Все время поглядываете на часы. Я не стану вас задерживать болтовней уже немолодой женщины. Вам это неинтересно…

Олег разозлился на Сорокина. «Тот еще перестраховщик. Аэропорты в ЮАР есть в Блумфонтейне, Джордже, Кейптауне, Кимберли, в Нелспрейте, в Дурбане и еще в нескольких городах. Если Линли либо его люди ждут моего приезда или кого-то из нашей организации, то почему именно в Йоханнесбурге? Почему он меня ограничил только пятью часами, а, скажем, не шестью. Допустим, Линли доложат о моем приезде, даже, допустим, он в Йоханнесбурге, но как он для меня опасен теперь, когда я у Таназар и за мной не было хвоста? Не ясновидец же он, в конце-то концов».

Ермилов чувствовал, что Таназар настроена на разговор, а значит пополнит его багаж знаний о Кедрове. Упустить эту возможность он никак не мог.

* * *

Олег был недалек от истины, когда предположил, что Линли не обязательно в Йоханнесбурге. Ричард находился в Претории. И именно там получил сообщение от пограничной службы (правда с запоздание в два часа), что Ермилов Олег, гражданин России, 1962 года рождения пересек государственную границу Южно-Африканской Республики в Международном аэропорту Йоханнесбурга.

Учитывая, что от Претории до Йоханнесбурга около пятидесяти километров, через полтора часа Линли мог бы примчаться в Йобург. Однако он не собирался искать Олега в огромном мегаполисе, а планировал устроить засаду около посольства на Брукс-стрит в Претории. В городе хватает чернокожих гангстеров, хоть большинство населения белые… На негров можно списать все, что угодно. И грабеж, и стрельбу… А Ермилов приехал на другой конец земли не просто так. Если он что-то добудет, то бросится в посольство, чтобы отправить это «что-то» диппочтой — для Линли это было очевидно. Ричард готов был на все ради перехвата ценной информации, даже на убийство русского…

* * *

Олег все еще сидел в гостиной Таназар.

— Вы сказали: «Он велел сжечь в тот день». Что вы имели ввиду? Когда передал вам документы? А почему именно вам? Ведь вы, вроде бы, не женаты, извините, так, во всяком случае, сказал Рафаэль.

— Он просто ревнивый болван. Мы с Германом венчались. У нас нет штампа в паспорте, но венчание важнее.

— Разумеется. Только этот «ревнивый болван» погиб. То ли его убили, то ли покончил с собой. Но, по-видимому, не выдал вашу тайну насчет документов. И вообще… Вас не выдал. Иначе бы спецслужбы Великобритании уже были бы здесь, у вас на пороге.

— Что ж, — она кивнула и поджала губы. После паузы добавила: — Он повел себя как настоящий друг. Это у Рафы не отнимешь. Дружить он умел, потому и ревновал Германа ко мне.

— Вы называете его Германом, но…

— Да-да. У него двойное имя Герман-Алекс. И фамилия другая была, до совершеннолетия. Я знаю… — Она умолкла. Говорила загадками, но Олег не торопил ее, чтобы узнать главное, где, собственно, сам Кедров, и не являются ли документы в папке дешевой дезинформацией, которую он, Ермилов, доставит в клювике в Москву, думая, что привез кусок золота, а только опозорится.

— Так что случилось все-таки в тот день? Это ведь был 1992 год? Он пропал в тот год.

— Пропал? — переспросила она. — Да, можно и так сказать. Вы знаете, это все та книга… Вы ведь русский? Посмотрите там на полке. В зеленой обложке.

Олег встал и дотянулся до этажерки с книгами, взял небольшой томик в зеленой потертой обложке. С трудом различил тиснение — Осип Мандельштам.

— Откройте, — посоветовала Таназар. — Там есть дарственная надпись мне. Она правда на арабском. Он пишет: «Таназар, только не выбрасывай мой шотландский плед. Не верь в приметы и предсказания! Просто люби меня. Твой Герман».

Таназар произнесла это по памяти, знала наизусть.

— Люблю Мандельштама. Когда-то читал своей жене. — Олег опустил глаза, смутившись своей откровенности. — То же самое стихотворение… И она его любит.

Он с тревогой стал понимать, к чему клонит Таназар. И молча ждал продолжения.

— Возьмите эту книгу себе. Только не читайте больше то стихотворение жене, какие-нибудь другие.

— Я не могу, эта книга, должно быть, дорога вам, — Ермилов положил ее на край стола.

— Возьмите, — строго велела Таназар. — Мне тяжело на нее смотреть. А отдавать кому попало я бы не стала.

* * *

Когда фигура Германа скрылась в саду, металлически стукнула закрывшаяся за ним калитка, Таназар стала бродить по гостиной, не замечая, что делает это, судорожно прижав к себе папку с документами. Спохватившись, она стала искать место, куда бы ее спрятать. Металась по дому минуты две, пока не сунула документы под подушку в спальне.

Она неосознанно прислушивалась. Чего она ждала? Что услышит сигналы полицейских машин, шум во дворе? Но услышала несколько выстрелов…

Выросшая среди берберов, она и сама прекрасно умела стрелять, и то, что это пистолетные выстрелы, поняла сразу. Таназар тут же хотела броситься на улицу. Но уже добежав до двери, сжав кулаки, остановилась, как вкопанная.

Герман приказал, что бы ни случилось, не выдавать себя. Она обещала.

Оставшиеся до темноты несколько часов Таназар выжидала. Бледная ходила из комнаты в комнату и, обмирая, прислушивалась, боялась стука в дверь, боялась суматохи на улице. Однако стояла тишина. Такая как обычно, но казавшаяся ей чудовищно тяжелой. Время тянулось, тикало в эмалированных белых кухонных часах, с омерзительным лязгом переползали стрелки через каждую минутную черточку — в другой ситуации этого шороха никто не услышал бы, но теперь…

Таназар все продолжала двигаться, сидеть не могла. Вдруг замирала посередине комнаты, прислушивалась и снова — от стены к стене. Неожиданно поняла, что не видит противоположной стены — темнело.

Выбежала в сад, помчалась к парадному входу, но, спохватившись, что уходил он через другую калитку, бегом бросилась туда. Остановилась, стараясь успокоиться. Увидят, как она мечется, заподозрят неладное.

Дорога в поселке освещалась слабо. Так только, чтобы не свалиться в сточные желоба по обочинам. Там, в этих желобах, в опавшей от жары листве шуршали змеи и ночные грызуны. Сейчас от страха у Таназар обострились зрение и слух.

Она слышала даже как поднимается шлагбаум у въезда в поселок, как мяукает кошка на параллельной улице, видела не только освещенную полосу в центре дорожки, но и все, что в тени, Таназар сама была как та мяукающая кошка — видела в темноте.

Дойдя до шлагбаума, она вернулась, пытаясь вспомнить, когда услышала выстрелы? Как далеко мог уйти Герман от дома? По всему выходило, что дошел он до перекрестка. Тут дорога разветвлялась, одна вела к шлагбауму, другая — на соседнюю улицу. Поскольку у шлагбаума Таназар не нашла ничего подозрительного, она решила пройти по другой улице, которая уводила подальше от ее дома.

Почти пробежав несколько десятков метров, Таназар пошла медленно там, где улица делала крутой поворот. Строго под фонарным столбом женщина увидела небольшую черную лужицу. Дождей давно не было, а это напоминало пятно слитого из машины отработанного масла.

Однако Таназар остановилась, почувствовав, что задыхается от ужаса. Она почему-то не сомневалось, что это за пятно.

Ноги подкашивались, но Таназар шагнула к забору, перегнулась через каменную ограду и увидела Германа. Он лежал под кустом на боку, согнув ноги, словно спал. Но она сразу поняла — не спит, и уже не встанет.

Окна темнели в доме, около которого погиб Крэйс. Хозяев не было. Таназар даже не знала, кто здесь живет.

Она перебралась через забор, села около Германа. Гладила его по голове и раскачивалась из стороны в сторону, не понимая, как это все произошло и почему именно с ней и с ним.

Отчего так мало счастья было отмерено? С тех пор, когда впервые увидела его около реки, когда решила про себя, что он будет ее мужем…

Таназар встрепенулась, словно очнувшись ото сна. Необходимо было что-то решать. К кому обращаться? В полицию? Еще чего доброго ее же и обвинят в убийстве. Но хуже то, что они заберут его, не подпустят ее к нему. Ведь Таназар и Герман по документам не муж и жена, его никто не видел рядом с ней, и она никогда никому не докажет, что они в браке уже тридцать лет. Только одно пугало Таназар, что она больше не увидит его, пусть и мертвого, не дадут похоронить по-человечески. Напугало и то, что Германа могут вскрыть. Ведь не в берберской-мусульманской традиции и уж, тем более, не в православной надругательство над телом.

Привстав, Таназар оглядела поверх забора улицу. Начал накрапывать первый за месяц дождь. Ночь. В такую погоду никто из дома не высунется.

Через несколько минут, вернувшись к себе, Таназар выкатила из садового сарайчика тележку и покатила ее обратно к тому заборчику, через который невероятными усилиями ей все-таки удалось перетащить тело Крэйса. Все это время у нее в голове вертелась пугающая до глубины души мысль — что если она могла спасти его, прибежав сразу после выстрелов, но испугалась?

Она повезла мужа в тележке по дороге, отирая лоб и лицо от пота и слез, которые текли самопроизвольно. Таназар их и не замечала. Она уже не боялась, что ее увидят — у нее в складках платья так же, как тридцать лет назад, висели ножны с острым кинжалом. Никто у нее не отберет Германа. Она будет сражаться, пока и ее не убьют, как и его.

Когда она въехала во двор и закрыла калитку, упала на землю без чувств. Она не знала, сколько так пролежала, только когда очнулась, ей показалось, что черное небо чуть посветлело. Ей надо было успеть до рассвета…

Затем она вынесла во двор керамическую шкатулку, в которой хранились его и их общие фотографии. Их было не так много. Горели они плохо, голубовато-зеленым химическим пламенем. Но ей чудилось, что в этом огне исчезает ее жизнь и с последним язычком пламени потухнет вовсе.

Однако она не умерла. Гром с небес не грянул, как она ни желала того. Осталась жить и ждать возможности выполнить просьбу Германа, как оказалось, его предсмертную просьбу.

Дахак ошибался, предполагая, что Таназар не хотела передавать документы из-за дурного своенравного характера. Она терпеливо выжидала, опасаясь, что если начнет действовать сразу же после смерти Германа, то каким-то образом привлечет внимание, и документы пропадут понапрасну. За себя она не боялась.

И теперь пришел этот русский со светло-серыми внимательными глазами, который опасался чего-то, поглядывал на часы, но все же терпеливо выслушал ее исповедь о том, как погиб Герман Крэйс. Таназар видела искреннее сопереживание в его взгляде.

— Вы умеете слушать, — сказала она наконец. — И вы первый, кто узнал всю правду. Даже Рафе я ничего не объясняла, как он ни допытывался.

— Таназар, вы… Я приношу свои соболезнования, хоть и прошло много времени… А где вы его похоронили?

— Пойдемте, — поманила его Таназар.

Они вышли в сад. Начал накрапывать дождь. «Наверное, как в ту страшную ночь», — подумал Олег. У него так и стояла перед глазами замершая на коленях на земле, мокрая, бледная Таназар, лицо которой подсвечивало пламя от горящих в керамической шкатулке, как в курительнице, фотографий. С распущенными растрепанными волосами она выглядела совершенно безумной.

— Здесь, — указала она на чуть приподнятый над землей цветник позади розовой каменной скамьи, где Ермилов обнаружил Таназар, когда зашел в сад. — Тут земля мягкая. Я завернула его в тот клетчатый плед, как в стихах…

Олег вздрогнул от этих подробностей проведения ночных тайных похорон. И вспомнив, что он здесь по служебной необходимости, взглянул на часы. Ермилов уже выбивался из графика примерно на полчаса. Необходимо было спешить.

— Таназар, мне неудобно просить об этом… Но придется получить подтверждение, что здесь именно тот Герман Крэйс, которого мы ищем, а не кто-нибудь другой.

Она взглянула на него с недоумением и тут же покачала головой.

— Я его не отдам!

— Никто не собирается забирать его у вас, — как можно мягче сказал Олег. — Надо просто проверить. Есть некоторые приметы, по которым специалист сразу поймет — он это или нет. — Ермилов помнил о серьезном переломе левой руки, упоминавшемся в одном из отчетов Мироновым. — Нам и не удалось бы вывезти останки Германа из страны без документов — свидетельства о смерти и других, даже если бы мы попытались. Я просто хочу попросить вас пустить человека, если таковой приедет. Он скажет, что от Олега, то есть от меня.

— Хорошо, я пущу. С условием. Пусть посмотрит и скажет, мог ли Герман выжить с такими ранениями? Или я ничем уже не помогла бы, приди раньше.

— Так и будет, — кивнул Олег.

Он совершенно не был уверен, согласиться ли Сорокин посылать судебного медика в ЮАР, но не сомневался, что если Сергей Романович все же решится, то просьбу вдовы выполнят в точности.

* * *

Водитель ждал, предвкушая заработок. Они доехали с Ермиловым почти до центра города. Высадившись из одного такси, Олег торопливо поймал другое.

Полноватый таксист, едва умещался за рулем, было непонятно он ведет машину или его покатый живот, обтянутый клетчатой рубашкой. Обернувшись он спросил с улыбкой:

— Турист?

Ермилов кивнул. Тогда водитель разразился еще одной фразочкой:

— Добро пожаловать в Еголи!

Олег с недоумением воззрился на него. Но затем вспомнил, что читал в одной из книг, которыми снабдил его Решетников, как местные называют Йоханнесбург — Еголи, Йобург и еще как-то.

Левостороннее движение выводило Ермилова из равновесия своей выворачивающей сознание «неправильностью». Он старался сосредоточиться на пейзаже, а затем на городских видах, так как это была единственная возможность увидеть самый крупный город ЮАР — хотя бы из окна автомобиля.

Когда ехал еще по окраинам и не въехали в город, Олег заметил странные остроконечные холмы, напоминающие терриконы, какие он видел в Ростовской области — отвалы из пустых пород. Такие искусственные насыпи возникали там, где велись подземные разработки угля или полезных ископаемых. Водитель подтвердил догадку Ермилова:

— У нас же здесь почти везде золото. Еще в конце девятнадцатого века нашли в Ланглахте. А потом сюда повалили людишки со всех концов света за богатством. Тогда и город решили построить. Назвали в четь двух первых архитекторов Йоханна Риссика и Йохана Юберта. У нас и улицы называются так же, как назывались шахты, бывшие на их месте. А в пятидесятых в Хилброу начали строить небоскребы. Скоро их увидите.

Небоскребы, камень, стекло… Олег заметил с удивлением, что указатели, на которых обозначено месторасположения улиц, нанесены на бордюрные камни у дорог.

— А теперь многие небоскребы заполонили бандиты, бомжи, наркоманы, — вздохнул водитель. — Апратхейд накрылся, а с ним и порядок. Раньше черные жили в Соуэто, а теперь расползлись, как чума. Центр, деловой район, где кипела жизнь еще в конце восьмидесятых, теперь помойка и гнездо гангстерских группировок. А настоящий Центр теперь на севере, в Сэндтоне.

— Интересно, много народу в городе?

— Негров больше всего. Работать не хотят, только грабить и насиловать. Считают, что своё отработали за годы режима. Так что и Хилброу, и Берея — самые криминальные районы не только у нас, но и в мире. Не советую вам туда ходить. Так и в газетах пишут, да и мы знаем не понаслышке. К нам еще административную столицу из Претории хотят перенести. Сначала бы с преступностью разобрались!

Олег с тревогой взглянул на часы, он уже потратил слишком много времени из отведенного ему Сорокиным пятичасового интервала, через который он обязан появиться пред ясные очи неведомого ему пока Никиты Карпова.

Таксист расценил этот жест по-своему.

— У нас здорово штрафуют за превышение скорости.

— Да? — Олег достал несколько долларовых купюр, шофер заметил их в зеркало заднего вида и заметно прибавил скорость.

Сегодня с клиентом ему повезло. Поездка в Преторию влетит пассажиру в приличное количество рандов. Таксист собирался подарить дочери на совершеннолетие золотое кольцо. В конце концов, живут на золоте в Йоханнесбурге, а не где-нибудь, должны купаться в золоте. А он вместо этого только и сидит круглосуточно за баранкой.

Случалось пару раз едва не засыпал за рулем. Теперь он при любом удобном случае спал в машине в ожидании клиентов и восстанавливал силы.

До Претории спал уже клиент в обнимку со своей сумкой, которую боялся выпустить из рук.

По шоссе M1, соединяющему Преторию и Йоханнесбург, домчали до столицы с ветерком. Шофер подумал о пассажире, как о не слишком опытном туристе, ведь тот мог добраться на поезде Gautrain всего за 49 рандов до Претории.

На подъезде к городу Ермилов проснулся и воззрился в окно на великолепный город. Шофер провез его мимо Чёрч-сквер, где в центре стоял памятник полноватому, старомодно облаченному человеку, бурскому политику Паулю Крюгеру.

— Старый монетный двор, — комментировал таксист, играя роль гида. — Банк, Дворец Юстиции, его построили в 1900 году, Старый театр и почтамт 1887 года. Тут на площади по средам устраивают что-то вроде парада в половине десятого утра. Поднимают флаг. А вот это здание Союза. Тут наше правительство трудится. Памятник Андрису Преториусу — лидеру буров.

Архитектура в городе заметно отличалась в лучшую сторону от той, что успел увидеть Ермилов в Йоханнесбурге. Уже приближаясь к посольству и понимая, что опаздывает он минут на пятнадцать, испытывая эмоциональный спад, ощущая себя выжатым, выкрученным от сильного волнения, Олег вдруг издалека увидел на перекрестке, как раз там, где надо было поворачивать к посольству, странный пикет.

Полицейская машина и гражданская — черный форд, перегораживали дорогу и досматривали все проезжающие на Брукс-стрит автомобили.

Усталость как рукой сняло.

— Что за ерунда? — удивился водитель. — Ловят, что ли кого?

— Простите, я спешу, уже опаздываю на встречу. Тут нет другой дороги? Нельзя ли объехать?

— Можно, — водитель довольно резко развернулся, чем обратил на себя внимание сидящего в форде Линли.

— За той машиной! — крикнул он водителю, хлопнув его по плечу.

С ними был еще один коллега из местных спецслужб, оказывающих содействие англичанину, но его оставили стоять посреди дороги рядом с полицейским. Юаровский контрразведчик только с обидой проводил взглядом умчавшийся форд.

— Почему вы сразу не поехали этой дорогой? — Олег оглянулся и сразу же заметил форд, набирающий скорость. То, что он обернулся, не осталось не замеченным в машине преследователей.

— Это главная дорога. А по другой придется немного нарушить. Я же говорил, что у нас очень весомые штрафы.

— Прибавьте скорость, — попросил Ермилов.

— Что такое? — водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида и тоже заметил форд. Он скосил глаза и на пассажира. — Так это по вашу душу?

Олег кивнул. Таксист прибавил газ.

— Не полиция? — уточнил он. — С ними же была полицейская машина на перекрестке?

— Нет. Мне надо обязательно попасть в посольство. Как угодно. Я заплачу вам.

Таксист вывернул руль, проскочив через встречную полосу в переулок на той стороне. Да так внезапно, что едва не столкнулся с встречной машиной. Его проводили оглушительным гудком. Но стали сигналить еще сильнее, когда тот же маневр повторил и форд, нырнувший в переулок следом.

До последней минуты Ермилов верил, что преследователи просто запугивают, оказывают психологическое давление. И все это для того, чтобы убедить в подлинности забранных им документов. Возможно, это умело разыгранный спектакль. Ведь то, что около дома Таназар закопан именно Кедров еще доказать надо.

Но англичане доказали раньше, открыв стрельбу посреди города. И не по колесам. А прямо в центр заднего стекла. Пуля пролетела насквозь, заодно пробив отверстие и в лобовом, по счастью, не задев пассажиров.

Решились стрелять они в небольшом, глухом и безлюдном переулке. Однако все равно огромный риск, так как тут поблизости несколько посольств, к тому же хорошо охраняемых. Услышат стрельбу, вызовут полицию, поднимется суматоха. Англичанам это вряд ли нужно.

Водитель пригнул голову, ошалело взглянул на дырку в лобовом стекле и на трещины, паутиной скользнувшие в разные стороны.

— Э, нет, мы так не договаривались. — Он вздумал было затормозить. Однако прилетела еще одна пуля, заднее стекло вылетело, сыпанув щедро осколками на Ермилова. Поскольку стекло было специальное, осколки не резались, но несколько влетело даже за воротник.

— Остановитесь, убьют и вас, — коротко проинформировал Олег и прикрикнул: — Давай, давай, быстрее же! Гони к посольству, там они отстанут. Машина не полицейская. Бандиты.

Таксист, прижавшись к рулю, насколько ему позволял живот, нажал педаль газа и пробормотал:

— Интересно, что ты натворил? — и добавил, покосившись на дырку в стекле: — Тебе это будет дорого стоить!

Он выскочил на более людную улицу, преследователи прекратили стрелять, однако довольно близко ехали сзади. Олег понял, что они ждут, когда такси подъедет к посольству и остановится. Тогда можно и выстрелить по живой мишени и, подъехав, выхватить сумку с документами.

— Вон посольство. Готовьте деньги! — таксист тоже прикинул для себя, что если пассажир скроется в посольстве, поминай как звали. Он чуть сбавил ход.

Ермилов увидел издалека въезд в посольство, белые ажурные ворота, они, к счастью, как раз были открыты, в них въезжала дипломатическая машина.

— Заедешь в ворота! — вдруг велел Олег водителю.

Тот даже обернулся.

— Это же посольство!

— В ворота, говорю! Они начнут стрелять, если мы остановимся, и тебя убьют тоже как свидетеля.

— Свидетеля чего? — буркнул водитель и направил машину в уже закрывающиеся ворота, вдавив газ до полика. Он проклинал тот момент, когда посадил к себе в такси этого светловолосого русского с такими честными светло-серыми глазами.

Ворота чуть чиркнули машину по бокам. Но такси успело проскочить внутрь. Водитель резко затормозил, чтобы не врезаться в только что въехавшую перед ними дипломатическую машину.

Олег сильно ударился лбом о подголовник переднего сиденья, оказавшийся на поверку жестким. Но ему хватило нескольких секунд прийти в себя. Он оглянулся, заметив, как сзади мимо закрывающихся ворот медленно проехал форд. Даже машина их выглядела уныло-разочарованной. Они не ожидали, что русский, а уж тем более таксист решаться въехать на территорию посольства.

— Поднимите руки и не делайте резких движений, — попросил водителя Ермилов, сделав то же самое, поскольку охрана посольства и внешняя — местная, и наши парни-пограничники мчались к месту происшествия в праведном гневе, бряцая Калашниковыми. Хорошо хоть стрельбу не открыли. А могли бы. Их, наверное, сбивало то, что это такси. Ситуация напоминала какое-то недоразумение.

Скомандовали по-английски выйти и лечь на землю, держа руки за головой. Но пока вылезали, Ермилов сказал вдруг охрипшим голосом:

— Парни, я свой. Вызовите сюда Карпова, срочно!

Он не лег на землю, но, тем не менее, стоял с поднятыми руками, поскольку команды опустить их пока не последовало. Олег заметил, что один из пограничников убежал. Ермилов почувствовал, как что-то течет по щеке. Он чуть опустил кисть руки к лицу и нащупал рассеченную бровь. Боли даже не почувствовал. Адреналин все еще зашкаливал.

— Если б я знал, если б я знал, — бормотал водитель. — Ни за что бы не связался! Нет денег, одни проблемы. В полицию затаскают, лицензию отберут.

— Не волнуйтесь, — попытался успокоить его Олег. — Вам и заплатят, и машину починят. В накладе не останетесь. Нас преследовала не полицейская машина. Бандиты, — повторил он версию, которую уже говорил таксисту в машине.

— Разговорчики! — почему-то по-русски сказал ближайший к Ермилову пограничник.

Наконец, от здания посольства пришли комендант и Карпов, долговязый, слегка нескладный из-за высокого роста и худобы, но с широкими плечами, как у профессионального пловца. Чуть курносый нос делал его лицо каким-то мальчишеским. Карпов сперва сурово потребовал у Ермилова документы. Олег указал на нагрудный карман, откуда охранник вытащил загранпаспорт.

Убедившись, что это Олег Константинович Ермилов, офицер безопасности посольства также строго велел Ермилову пройти к нему в кабинет.

— Мне надо с таксистом расплатиться, — недоумевая по поводу столь прохладного приема, сказал Олег.

— Не волнуйтесь. Все сделаем.

И только когда зашли в кабинет, Карпов улыбнулся и ободряюще хлопнул Ермилова по плечу.

— Ну, ты наделал шороху. С меня семь потов сошло. Сначала ты не появился в означенное время, я собрался уже звонить в полицию. А тут ты, собственной персоной. Это напоминает пошловатую шуточку. «Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…» Ты бы сразу посольство Великобритании приступом брал, чего уж. У нашего консула седых волос прибавится.

— Они по нам стреляли. Это раз. А во-вторых, что-то мне подсказывает, что к нашему посольству претензий не будет. Нас не полицейская машина преследовала, а форд. Чем не гангстеры? Вот за таксиста возьмутся, если номер его срисовали. Но он ничего не знает. Только довез меня от центра Йоханнесбурга до Претории.

— До твоего отъезда, лучше задержать таксиста под благовидным предлогом, — рассудил здраво Карпов. — Поставим его машину на ремонт в нашу мастерскую. А ему предложим переночевать в нашей гостинце для командировочных. С перепугу он может в полиции дать показания против тебя, а это серьезно. Тогда тебя в аэропорту повяжут.

Его фамильярный тон не покоробил Олега, а как нельзя лучше снимал напряжение. Заметное напряжение испытал и Никита, дожидаясь Ермилова, которого теперь с любопытством рассматривал. Он подумал, что странно, почему контрразведчики производят такие вылазки, да еще влетают в ворота посольства как ненормальные. И машина к тому же пробита пулями в нескольких местах.

Никита работал в ЮАР уже второй год, опыт работы имел немалый, но таких приключений с перестрелкой на его памяти еще не было. Он вызвал по телефону Леночку — медсестру из медпункта, а сам с ожиданием уставился на Олега.

— Ну, добыл то, зачем приезжал?

— Да вроде. — Ермилов чуть дрожащими руками извлек папку из сумки. Пока ехал от Таназар до центра города, просмотрел документы. Увидел надписи на незнакомом языке. Впрочем некоторые листки были и на английском, и на немецком. — У тебя есть какой-нибудь конверт?

— Угу, сейчас запакуем. — Никита поискал конверт в столе. — Я сейчас же отправлю ее вализой. Курьер выезжает через час.

— Охрану бы ему.

— Не волнуйся, у нас это дело отлаженно.

Олег порылся в своей сумке.

— У меня просьба личного характера, — Ермилов протянул Карпову книгу Мандельштама. — Нельзя ее тоже отправить диппочтой?

Никита повертел книгу в руках и пожал плечами.

— Да пожалуйста, много места не займет и нетяжелая.

В кабинет постучали. Пришла Леночка, низенькая, кругленькая, в белом халате, натянутом на ней так, что пуговицы того и гляди отскочат. На удивление ловкими пальцами она ощупала бровь и лоб Ермилова.

— У вас тут еще и гематома на лбу. Лед надо приложить. Бровь зашивать придется. Не тошнит? — увидев, что Ермилов покачал головой, она заключила: — Похоже, все-таки легкое сотрясение мозга имеется.

— Всего организма, — пошутил Олег, испытывая боль в голове и стараясь бодриться, чтобы не раскиснуть. Ему еще домой надо вернуться.

Леночка взглянула вопросительно на Карпова.

— Так зашивайте! Прикладывайте ваш лед! — сердито велел он. — В больницу мы его не повезем. Справляйтесь сами.

— Да-да. Тогда пусть пройдет в медпункт. Не здесь же зашивать.

— Разумеется!

— Одну минуту. Вы идите, а я следом, — Олег выпроводил из кабинета Леночку и обратился к Никите: — Дай-ка мне бумажку и листок. Надо сопроводиловку написать.

Он решил, пока не забыл детали, изложить содержание разговора с Таназар и сведения о месте захоронения исчезнувшего в 1992 году Александра Кедрова. После сегодняшней стрельбы, Ермилов опасался, что не доедет до аэропорта… А сведения передать необходимо. Так же он написал о целесообразности приезда в ЮАР судебного медика и попросил учесть просьбу Таназар, узнать причину смерти.

Вздохнув, он запечатал листок в конверт и надписал: «Сорокину С.Р. лично». Карпов молча забрал у него конверт, словно догадывался, о чем беспокоится Олег.

Леночка в медпункте уложила его на кушетку, заставив снять закапанную кровью рубашку. Ермилов запоздало подумал, что ведь запасную рубашку и не взял, чтобы не тащить лишнего. Придется вечером просто застирать кровь.

Пока он лежал, а Лена зашивала его рассеченную бровь, он уснул. Отключился капитально. Даже не чувствовал, как медсестра прикладывала холод к шишке на его лбу.

Разбудил его Карпов через час. Влетел в медпункт, зыркнул на Леночку:

— Что вы так долго?

— Вообще-то он спал, — поджала губы девушка. — И вы его разбудили. А сон — лучшее лекарство.

— Ладно, ладно, — стушевался Никита. — Хватит бока пролеживать. — Он протянул Олегу сверток. — Пока ты тут прохлаждался, я сгонял в магазин, купил тебе рубашку. Твоя-то вся в кровищи. Приедешь домой, жену напугаешь.

— Может, у меня запасная есть? — проворчал Олег, с удивлением обнаружив, что Карпов угадал с размером. — Сколько с меня?

— Не морочь мне голову. Одевайся! Поедем ко мне, я здесь недалеко живу. Жена там наготовила бог знает чего. Жрать охота.

— Погоди, — Олег влез в рубашку и покосился на Леночку. — Мне кажется, лучше остаться в посольстве.

— Брось. Я живу рядом. Дом охраняется. Не сидеть же тебе здесь в тоске. У нас переночуешь, а утром я заброшу тебя в аэропорт.

Они вышли в коридор и Карпов добавил:

— Им нет смысла сейчас нападать. Документы уже тю-тю, и они это хорошо понимают. Ну, пригнешься в машине, когда будем выезжать с территории посольства, но это перестраховка. Да, я тут кое-что купил — так, сувениры для тебя и твоих домашних. А то ты и страны не увидел, как транзитник. Дома тебя не поймут.

— Что за ерунда, — смутился Олег, вспомнив, что когда-то так же доброжелательно отнесся к нему офицер безопасности российского посольства на Кипре Алексей Руденко. — Ни к чему это. Я же по службе ездил.

— Когда ты приедешь с опухшей разбитой рожей и с пустыми руками, жена, конечно, с пониманием отнесется к твоей «командировке в ЮАР», — насмешливо сказал Карпов и всучил пакет Олегу, когда они зашли в кабинет.

Остаток вечера Ермилов провел в приятной обстановке, в семейном кругу. Пятнадцатилетняя дочка Никиты — Марина довольно быстро из-за стола ушла к себе. Из ее комнаты доносилась энергичная музыка, Никита с женой Светой сердито переглядывались. Олег подумал с замиранием, что подростковый возраст вот-вот начнется и у его мальчишек и, если их сейчас не взять в ежовые рукавицы, потом наплачешься.

Однако расслабиться, Ермилов так и не смог, даже выпив по настоянию хозяина немного местного портвейна. И уснуть не получилось. Он ворочался, болела рассеченная бровь. От пластыря, который наклеила поверх раны Леночка, назойливо пахло больницей. Надежда на то, что Кедров жив, разбилась о могильный холм в саду Таназар. Олег не сомневался, там — Кедров. С такими глазами женщина не могла лгать. Так не сыграешь ни за деньги, ни за идею…

* * *

До аэропорта, как и предсказывал Карпов, добрались без приключений. Но, проводив Ермилова, Никита не торопился уезжать обратно в Преторию. Он уселся в кафе и принялся ждать, когда Олег пришлет ему СМС уже из самолета. Если не пришлет, Карпов поймет, что у Ермилова проблемы на таможне и начнет предпринимать меры, вызывать консула и так далее.

Проблемы у Ермилова на таможне все-таки начались. По знакомой схеме, как на Кипре, Олега отозвали в сторону и повели в служебное помещение для личного досмотра.

«Начинается», — обреченно подумал Ермилов. Что-то ему подсказывало, так просто, как на Кипре, он не отделается.

Особенно это чувство охватило его, когда он увидел в служебном помещении не кого-нибудь, а самого Ричарда Линли. Тот сидел на одном из стульев, закинув ногу на ногу и покачивая ступней в лакированном синем ботинке. На Линли был темно-синий костюм и светлая футболка-поло. Приглаженные волосы лежали волосок к волоску. Очки в тонкой оправе с дымчатыми стеклами делали его старше и аристократичнее. Похоже, сегодня, он не играл, а выглядел естественно. Впрочем, наверное, этот человек и сам вряд ли знал свое истинное лицо, так много было у него масок. Неизменный перстень с белым камнем красовался на его ухоженной смуглой руке.

«Какого лешего он тут торчит? — разозлился Олег. — Сидел бы на своем Кипре, паразит. Неужели выполз из своей кипрской норы только ради моей персоны и прав был Сорокин? Персональный счет?»

Линли бесцеремонно рассматривал Олега. Не было особого смысла устраивать этот досмотр. Однако Ричард не мог упустить возможность с одной стороны — поглумиться, а с другой поближе разглядеть русского. Англичанин о многом хотел бы его расспросить, пока местные таможенники вместе с сотрудниками контрразведки ЮАР тщательно исследовали содержимое сумки Ермилова. Но молчал. Он стал бы разговаривать с этим фээсбэшником, то только, если бы держал его на военной базе на Кипре или в здании Ми6 в Лондоне в качестве пленного. Вот тогда он бы его расспросил! О том, например, зачем Ермилов под видом следователя Генпрокуратуры приезжал год назад на Кипр? Что за телодвижения совершал в Лондоне и теперь в ЮАР? И расспросы эти не носили бы мирный характер. Нет. В ход пошли бы все методы ведения допросов, вплоть до самых жестких.

Пока Линли мысленно препарировал Ермилова, таможенники закончили свой сизифов труд. Изъяли зачем-то книги по ЮАР и бритвенные принадлежности.

Уже потом Олег догадался, что они будут искать в книгах какую-нибудь тайнопись или что-то в этом роде и повеселился по этому поводу, подумав с радостью, как дальновидно отправил книгу Мандельштама вализой. Он испытывал благоговение, когда держал ту книгу в руках. А за эти две, по ЮАР, придется проставиться Рукавишникову.

Нехотя Линли махнул рукой.

— Пусть идет, — разрешил он, так ни разу и не обратившись к Олегу лично.

Ермилова подмывало сказать напоследок:

— А документы-то проморгали!

Естественно, он сдержал свой пламенный порыв, лишь бы унести ноги. Почти бежал на посадку, которую уже объявили. Сел в самолет и набрал сообщение на мобильном для Карпова:

«В самолете. Трясли на таможне. После взлета напишу еще раз».

Олег опасался, что Линли спохватится, вытащит его из самолета. И только после взлета успокоился и тут же уснул мертвецким сном и спал почти до самого приземления в Шереметьево-2.

* * *

— Ты думаешь, я тебя по головке поглажу за все эти фортели? — сердито выговаривал ему на следующий день Сорокин, когда Ермилов явился на службу.

Ночью, после прилета его пилила Люська, увидев разбитое лицо мужа. Теперь начал прорабатывать Сергей Романович.

— Мы же договаривались, что ты пробудешь у Таназар определенное время. Ты превысил лимит, отсюда эта бессмысленная погоня, к счастью, бессмысленная для Линли, стрельба, штурм посольства… — Сорокин покосился на Олега с недоверием: — Кстати, как вы ухитрились проехать внутрь? В посольствах ведь довольно крепкие ворота.

— Они были открыты в тот момент. Мне пятерку за учебную тревогу, а Карпову будет выговор.

— Тебе тоже будет выговор — не волнуйся, — утешил Сергей Романович. — Что ты мне сопроводиловку послал с документами? С жизнью, небось, распрощался? — Он покашлял, то ли скрывая смех, то ли смущение. — Теперь нам дадут дело Кедрова. Необходимо будет отдать образец почерка из личного дела и сличить с теми отрывками из папки, где есть рукописный текст с подписью Крэйса. Большинство документов на машинке напечатано. Уже смотрели наши переводчики, там еще и на африкаанс часть текстов, а больше всего технических терминов, медицинских и научных. Придется разбираться. Но уже сейчас наши эксперты говорят, что это довольно серьезные материалы, которые необходимо передать нашим ученым для работы. Но это произойдет тогда, когда к Таназар съездит судмэдэксперт. Иди к Николайчуку и возьми дело Кедрова-Крэйса. Да, и забери книгу, ее передали тоже с дипломатической почтой. Что это за книга?

— Да так. Вообще-то она моя. На таможне у меня и так отобрали две книги, которые я брал напрокат в МГИМО, к счастью, эта уцелела.

Ермилов положил ее на полку рядом с висящими на гвоздике четками, купленными на Кипре.

Затем Олег поторопился к архивисту и уже через час углубился в чтение. Первое, что он узнал — это оперативный псевдоним Кедрова — Эврифон. А затем изучал документы, справки, отчеты, некоторые из которых были написаны на английском или французском.

Пришел эксперт, взял для экспертизы образец почерка Александра Кедрова. А Ермилов все читал, пораженный, как смог внедриться Кедров в такую засекреченную структуру, получить почти неограниченное доверие от руководителей проекта «Берег», в частности, от Вутера Бассона и увести у него из-под носа большинство результатов исследований, проводимых лабораториями, ряд открытий своих и других ученых, работавших на апартеид и сведения о том, чем занимались тайные лаборатории, разрабатывающие и производящие химическое и бактериологическое оружие, которое, кстати, применялось не только в ЮАР и Намибии, но и в Мозамбике, Анголе и Свазиленде.

Через два месяца пришел ответ от судебного медика, который совершил поездку в ЮАР. Останки, найденные в саду Таназар принадлежат Александру Кедрову, если судить по характерному перелому левой руки, тщательно описанному Мироновым в своем отчете. Миронов как знал, что придется опознавать Кедрова. И по рентгеновскому снимку зубов, сделанному во время пребывания Кедрова в Москве и первого этапа его обучения. Как и просила Таназар, наш эксперт дал и заключение о причинах смерти. «Множественные огнестрельные ранения брюшной полости и грудной клетки». Он предположил, что они были несовместимы с жизнью.

После получения заключения судмедэксперта и исследования всех материалов дела, Ермилов пришел к Сорокину.

— Сергей Романович, я убежден, что Кедров должен быть награжден Звездой Героя России. Пусть и посмертно.

— Ты так это говоришь, словно бы я буду против. Я тоже об этом думал. Только представление писать будут в СВР. Пусть мы тогда и были одно ведомство, все-таки это внешняя разведка. Меня больше беспокоит другое. Руководство считает целесообразнее перевести тебя в отдел военной контрразведки.

— Что это, как снег на голову? — опешил Олег.

— Ну, учитывая твой огромный опыт работы в Генпрокуратуре, поездки в горячие точки, юридические знания… — пожал плечами Сорокин. — Честно говоря, я не хотел тебя отдавать, однако настояли.

Ермилов кивнул. Прикажут, значит будет военным контрразведчиком.

— А если Кедрова наградят посмертно, нельзя ли будет передать награду его вдове?

— Олег Константинович, ты же знаешь, они не были официально женаты. Передадут награду в наш музей. Главное, чтобы дали. Надо добиваться. А материалы по проекту «Берег» мы послали нашим ученым, ну, конечно, сам понимаешь, на оборонные предприятия и не для широкого доступа.

— А я мог бы какую-нибудь информацию по этому расследованию дать журналистке, которая нам помогала на начальном этапе?

Сорокин покосился на Олега с подозрением, но, подумав, кивнул.

— Надо попросить ребят из ЦОС, помозговать, как лучше подать этот материал, пусть Линли погрызет локти и другие части своего аристократического организма от злости. Думаю, это информация заинтересует не только СИС, но и наших коллег из ЦРУ.

* * *

Через полгода Указом Президента Кедров Александр Иванович был посмертно награжден Звездой Героя России. И его разведдеятельность (та ее часть, которая не находится под грифом «Совершенно секретно») стала хрестоматийным примером при подготовке сотрудников спецслужб России.

* * *

Вутера Бассона в 2002 году оправдал суд. Судья, который рассматривал дело, снял часть обвинений, касавшихся убийств, совершенных в рамках проекта «Берег» за пределами ЮАР.

В 2005 году Конституционный суд ЮАР постановил, что предыдущее решение апелляционного суда не верно, так как преступления против человечества являются экстерриториальными и все же подпадают под действие законов ЮАР…

В 2013 году совет по здравоохранению ЮАР признал бывшего главу программы по созданию химического и биологического оружия виновным в непрофессиональном поведении…

30 января 2015 года суд Южно-Африканской Республики принял решение об условно-досрочном освобождении Юджина де Кока после двадцати лет, проведенных им в тюрьме.

Примечания

1

Petals on Portland (англ.) — Лепестки на Портленд.

2

MI5 — Military Intelligence, Security Service — Служба безопасности, государственное ведомство британской контрразведки.

3

SAS ШКПС — Штаб-квартира правительственной связи, занимается технической разведкой, в том числе радиоперехватом.

4

To the Russian Embassy (англ.) — В российское посольство.

5

Апартеид, апартхейд (африк. apartheid) — «рознь, раздельность», то есть раздельное проживание, работа и т. д. Официальная политика расовой сегрегации, проводившаяся правившей в ЮАР Национальной партией.

6

КПЮА — Коммунистическая партия Южной Африки.

7

УНИТА (Uniao Nacional para a Independencia Total de Angola (порт.) — Национальный союз за полную независимость Анголы.) — Политическая партия в Анголе, созданная на базе повстанческой группировки. Основатель Жонас Савимби.

8

МПЛА (Movimento Popular de Libertacao de Angola — Partido do Trabalho (порт.) — Народное движение за освобождение Анголы — партия труда) — политическая партия Анголы, правящая страной со времени обретения ею независимости в 1975 году.

9

Фредерик Виллем де Клерк — президент ЮАР в 1989–1994 годах. 1936 г.р. Лауреат Нобелевской премии мира.

10

МАГАТЭ (IAEA — International Atomic Energy Agency (англ.)) — Международное агентство по атомной энергии.

11

«Умконто ве сизве» — «Копье нации» — вооруженное крыло АНК, созданное в 1961 году. Цель организации — вооруженная борьба за ликвидацию режима апартеида.

12

Gebranntes Kind scheut das Feuer (нем.) — Обожженный ребенок боится огня.

13

SIS — Secret Intelligence Service (англ.) — Секретная разведывательная служба Великобритании.

14

Бензерта — арабы так называют Бизерту.

15

When war begins, the devil makes the hell bigger (англ. погов.) — Когда начинается война, дьявол расширяет преисподнюю.

16

«Ара-ра-ра!» — так кричат охотники борзым, если они рвут затравленного зверя.

17

Бобби — такое прозвище получили английские полицейские по имени министра Роберта Пила. Бобби уменьшительное от имени Роберт.

18

Касба — особый дворец-крепость, служивший резиденцией местного правителя, а также дававший укрытие населению. Такие цитадели часто возводили на вершинах холмов, на горных склонах или вблизи гаваней. Для них характерны невысокие стены и маленькие окна.

19

Эврифон — врач Древней Греции Книдской школы (V век до н. э.), написавший книгу «Воспаленная печень», установивший наличие крови у живых существ. Старший современник Гиппократа.

20

The gods send nuts to those who have no teeth (англ. погов.) — Боги присылают орехи тем, у кого нет зубов.

21

Брик-аль-эф — пирожки с яйцами, картошкой, креветками и сыром, обжаренные в масле.

22

Салат мешуйя — в состав входят жареный лук, перец и помидоры, тунец и яйца, нарезанные дольками.

23

ОГПУ при СНК — Объединенное государственное политическое управление при Совете народных комиссаров.

24

НСДАП — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

25

Ранд — национальная денежная единица ЮАР. Свободно конвертируемая валюта. Была выпущена в обращение в 1961 году.

26

Pro et contra (лат.) — За и против.

Content

Ирина Дегтярёва
Локация «Берег»

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания