Хейзел Прайор

Как пингвины спасли Веронику

Hazel Prior

Away with the penguins

© Hazel Prior, 2020

© Кругликова С., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Посвящается Джонатану

Теперь пингвины – мое единственное утешение в жизни… невозможно злиться, когда смотришь на пингвина.

Джон Рёскин

1

Вероника

Баллахеи, Айршир, Шотландия

Май 2012 года

Я велела Эйлин избавиться от всех зеркал. Раньше они мне даже нравились, но теперь нет. Зеркала слишком правдивы. В них больше правды, чем женщина готова вынести.

– Вы уверены, миссис Маккриди? – ехидничает Эйлин, намекая на то, что слишком хорошо меня знает. Она постоянно так делает. Одна из ее бесчисленных дурацких привычек.

– Конечно же уверена!

Эйлин щелкает языком и склоняет голову набок, ее локоны падают на плечо. Удивительно, как ей удается так изгибаться при ее-то широкой шее.

– Даже то чудесное зеркало в позолоченной раме над камином?

– Да, даже его, – терпеливо отвечаю я.

– И все зеркала в ванной?

– Их в первую очередь!

В ванной особенно не хочется видеть свое отражение.

– Как скажете.

Тон Эйлин становится почти что дерзким.

Она приходит каждый день. В основном занимается уборкой, но ее работу нельзя назвать идеальной. Девушка разыгрывает бурную деятельность, думая, что я не замечаю грязи вокруг.

У Эйлин есть всего несколько выражений лица: веселое, любопытное, озабоченное, растерянное и отсутствующее. Сейчас она приняла озабоченный вид. Снует туда-сюда, жужжит как пчела, хватает зеркала одно за другим и выносит в коридор. Она не может закрывать за собой двери, у нее, видите ли, руки заняты, поэтому я хожу за ней по пятам и аккуратно их прикрываю. Чего просто не выношу в жизни – так это открытые двери.

Направляюсь в одну из двух гостиных – ту, что побольше. На обоях над камином теперь красуется неприличный темный прямоугольник. Придется повесить сюда что-то взамен. Написанный маслом натюрморт с овощами, например. А может, репродукцию Констебла. Она будет выигрышно сочетаться с зеленым цветом бархатных занавесок. Подойдет какая-нибудь пасторальная сцена с холмами и озером. Лучше всего, чтобы это был пейзаж, не обремененный человеческим присутствием.

– Ну вот, миссис Маккриди. Кажется, все.

Зато Эйлин хотя бы не называет меня по имени. Большинство молодых людей теперь совсем не используют слова «мистер», «миссис» и «мисс», что, на мой взгляд, отражает прискорбное состояние современного общества. Первые шесть месяцев я обращалась к Эйлин «миссис Томпсон». Называть ее по имени мне пришлось только потому, что она очень просила. («Прошу вас, называйте меня Эйлин, миссис Маккриди. Так мне будет намного приятнее». – «Ну а ты продолжай называть меня миссис Маккриди, Эйлин, – ответила я. – Так будет намного приятнее мне».)

Без зеркал дома стало намного лучше – теперь меня не преследуют на каждом углу жуткие отражения Вероники Маккриди.

Эйлин упирает руки в бока.

– Тогда я все это убираю? Сложу их в дальнюю комнату, там как раз есть свободное место.

В дальней комнате темно и довольно прохладно, она абсолютно непригодна для жизни. Там теперь хозяйничают пауки. Эйлин приняла мудрое решение использовать ее как хранилище для всего, от чего я решаю избавиться. Девушка твердо убеждена, что необходимо приберечь эти вещи «на всякий случай».

Она таскает зеркала через кухню. Мне приходится сдерживать свое желание закрывать двери, пока она носится туда-сюда – ведь это только усложнит ей жизнь. Успокаиваю себя мыслью, что вскоре все двери снова будут закрыты.

Эйлин возвращается пять минут спустя.

– Извините, миссис Маккриди, что спрашиваю, но мне пришлось передвинуть эту коробку, чтобы уместить все зеркала в комнате. Вы знаете, что это такое, что там внутри? Вам она нужна? Я могу попросить Дуга вынести ее на мусорку в следующий раз.

Эйлин кладет деревянную коробку на кухонный стол и пялится на ржавый замок.

Я игнорирую ее расспросы и перевожу тему:

– Что за Дуг?

– Вы знаете Дуга. Это мой муж.

Я и забыла, что она замужем. Меня не знакомили с этим несчастным мужчиной.

– Нет уж, нет надобности выбрасывать мои вещи в мусорку ни в ближайшем, ни в далеком будущем, – говорю я. – Можешь пока оставить коробку на столе.

Эйлин проводит по ней пальцем, оставляя полосу на пыльной крышке. На ее лице возникает выражение номер два (любопытное). Она заговорщически наклоняется ко мне. Я отстраняюсь, так как не желаю вступать с ней ни в какой сговор.

– Я попыталась открыть замок, чтобы посмотреть, есть ли внутри что-то ценное, – признается она, – но он заперт. Чтобы открыть его, необходимо знать код.

– Я в курсе, Эйлин.

Ей, видимо, кажется, будто я тоже не имею ни малейшего представления о содержимом этой коробки. При мысли, что Эйлин могла заглянуть внутрь, у меня по коже бегут мурашки. Я решила установить замок на этой коробке как раз потому, что не хотела, чтобы другие совали туда свой любопытный нос. Только одному человеку на всей планете позволено увидеть ее содержимое, и этот человек – я.

Я не стыжусь, нет, дело не в этом. По крайней мере… Нет, не буду ворошить прошлое. В коробке спрятаны вещи, о которых мне удавалось не вспоминать десятилетиями. Теперь же один ее вид вызывает у меня дрожь. Я резко сажусь.

– Эйлин, не могла бы ты вскипятить чайник?

Часы бьют семь вечера. Эйлин уже ушла, и я осталась одна в доме. Принято думать, что люди вроде меня боятся одиночества, но я, напротив, нахожу в нем истинное удовольствие. Конечно, время от времени присутствие других необходимо, но люди почти всегда меня утомляют.

Сейчас я сижу у камина в кресле в стиле королевы Анны. Это моя «уютная», более интимная гостиная. Увы, камин здесь не настоящий, ни с дровами и углем, а электрический, лишь имитирующий огонь. Пришлось смириться с этим так же, как и со многим другим. Зато камин хотя бы справляется со своим главным назначением – он греет комнату. В Айршире обычно довольно прохладно, даже летом.

Я включаю телевизор. На экране появляется тощая девушка, которая яростно жестикулирует и надрывает голосовые связки, завывая что есть мочи. Я торопливо переключаю каналы. Пропускаю викторину, детективный сериал и рекламу кошачьей еды. Когда я возвращаюсь на Первый канал, девушка все еще вопит «Я – титан». Кто-то должен рассказать ей, что это не так. Она просто глупая, крикливая, испорченная девчонка. Какое облегчение, когда она наконец-то замолкает. Начинается программа «Вопросы планеты Земля», единственное, что стоит смотреть по телевизору. Все остальное там – это секс, реклама, знаменитости, участвующие в викторинах, знаменитости, которые готовят, знаменитости на необитаемом острове или в тропическом лесу, знаменитости, которые берут интервью у других знаменитостей и всякие недотепы, которые из кожи вон лезут, чтобы стать знаменитостями (обычно им удается лишь выставить себя идиотами). Программа «Вопросы планеты Земля» – долгожданное отдохновение от всего этого, программа, которая наглядно показывает, насколько животные разумнее людей.

К своему сожалению я узнаю, что текущий сезон «Вопросов планеты Земля» закончился и вместо него теперь программа под названием «Тяжелая участь пингвинов». Радостно отмечаю, что программу ведет Роберт Сэдлбоу. Этот человек – живое доказательство, что иногда можно стать знаменитостью заслуженно. В отличие от большинства звезд он действительно кое-чего добился. Например, несколько десятилетий колесил по свету с кампанией по привлечению внимания к проблемам окружающей среды. Он один из немногих людей, к которым я испытываю некоторое уважение.

В этот вечер Робер Сэдлбоу на экране моего телевизора закутан в плащ с капюшоном и стоит посреди белой пустыни. Снежинки кружатся у его лица. За ним – кучка темных силуэтов. Камера приближается, и оказывается, что это пингвины, собравшиеся в одну огромную стаю, напоминающую бурлящий поток воды. Некоторые из них жмутся друг к другу, другие спят на животах, третьи заняты своими делами, но не покидают группу.

Мистер Сэдлбоу рассказывает мне, что на планете существует восемнадцать видов пингвинов (девятнадцать, если считать Белокрылого малого голубого пингвина отдельным видом), многие из них находятся под угрозой исчезновения. Во время съемок программы, сообщает ведущий, он проникся безграничной любовью и уважением к этим птицам – ко всему семейству в целом, к каждому виду и каждому пингвину в отдельности. Они живут в самых суровых условиях на планете и ежедневно принимают вызовы судьбы с таким азартом, что многим людям стоило бы поучиться у них.

– Какой трагедией для нашей планеты станет потеря даже одного из видов! – сокрушается Роберт Сэдлбоу, устремив свои голубые глаза прямо на меня.

– И правда трагедией! – соглашаюсь я. Если Роберт Сэдлбоу так переживает за пингвинов, то и мне стоит последовать его примеру.

Ведущий рассказывает, что каждую неделю он будет выбирать один из видов и рассказывать о его особенностях и отличиях от других. Эта неделя посвящена императорскому пингвину.

Я ошеломлена. Оказывается, каждый год императорские пингвины преодолевают около семидесяти миль по ледяной пустыне, чтобы добраться до места размножения. Это по-настоящему впечатляющее достижение, особенно если учесть, что пешие прогулки – явно не их конек. Они ходят точно как Эйлин, неуклюже перебирают лапами, без единого намека на грациозность и изящество. Кажется, будто им неудобно в собственной шкуре. Однако же их целеустремленность поражает. Когда программа подходит к концу, я поднимаюсь на ноги. Должна признать, мне это дается не так тяжело, как многим другим, дожившим до моих лет. Я бы даже назвала себя бойкой. Мне прекрасно известно, что на мое тело уже нельзя положиться. В прошлом оно работало безукоризненно, как машина, но теперь ему явно не хватает пластичности и выносливости. Я должна быть готова к тому, что однажды, в недалеком будущем, оно подведет меня окончательно. Но пока я чувствую себя на удивление прекрасно. Эйлин в своей очаровательной манере беспрестанно повторяет, что я «крепкая как камень». И каждый раз меня так и подмывает ответить ей: «…которым хочется вас огреть, моя дорогая». Но я сдерживаюсь. Нужно стараться избегать грубости любой ценой.

На часах двадцать пятнадцать. Я направляюсь на кухню, чтобы выпить вечернюю чашечку дарджилинга и съесть вафлю с карамелью. Мой взгляд падает на деревянную коробочку, которая все еще стоит на столе. Я размышляю, а не набрать ли код на замке и не заглянуть ли внутрь. Это нелогично и даже в каком-то смысле нездорово, но мне хочется это сделать. Нет, дурацкая затея. Произойдет в точности как с Пандорой в том мифе – это тут же выпустит наружу тысячу демонов. Коробка абсолютно точно должна вернуться обратно к паукам, мне не стоит даже прикасаться к ней.

2

Вероника

Жизнь стала просто невыносимой. Сегодня утром я попыталась сотворить на голове некое подобие прически, но это оказалось не так-то просто без зеркала. Я вернулась в спальню, но выяснилось, что и оттуда зеркало испарилось. Как и в коридоре, и в гостиной.

Я принимаюсь за завтрак, с раздражением размышляя, куда же могли подеваться зеркала.

В девять утра объявляется Эйлин.

– Доброе утро, миссис Маккриди! Какой чудесный сегодня день!

Она такая радостная, это даже раздражает.

– Что ты сделала с моими зеркалами?

Эйлин медленно поворачивает голову, точно лягушка.

– Я сложила их в дальней комнате, как вы мне и велели!

– Какая ерунда! Как же мне причесываться и наносить макияж без зеркала? – Какое все-таки неразумное существо. – Не могла бы ты сегодня первым делом вернуть их на место?

– Их все?

– Да, все до единого.

Она обиженно вздыхает.

– Как скажете, миссис Маккриди.

Именно так, как скажу. Надо полагать, зарплату я ей плачу не просто так.

До меня слишком поздно доходит, что деревянная шкатулка с секретом по-прежнему на кухонном столе, а ведь Эйлин надо всюду сунуть свой нос.

– Значит, и вам она не поддалась? – произносит она, едва завидев коробочку. Видимо, думает, что мне просто не удалось ее открыть. – Я могла бы попросить Дуга спилить замок ножовкой, если вы не помните код.

– Я помню код, Эйлин. Моя память безупречна. Я могу наизусть цитировать целые строфы из «Гамлета», а я заучила их еще в школе. – Она закатывает глаза. Ей кажется, что я не заметила, но я все вижу. – Не хочу, чтобы какой-то там Дуг возился с моей коробкой, – продолжаю я. – Было бы чудесно поскорее увидеть все зеркала на своих местах.

– Конечно, миссис Маккриди. Как вам угодно.

Я наблюдаю, как девушка вытаскивает зеркала из дальней комнаты и возвращает их на прежние места, причитая себе под нос.

Когда все зеркала вновь там, где им положено быть, я принимаюсь за прическу. Волос у меня осталось не так уж много, да и те, что есть, почему-то совсем побелели, но я люблю, чтобы они выглядели опрятно. Однако лицезреть свое отражение мне не нравится. Не самое приятное зрелище, особенно если вспомнить, какой я была в молодости. Давным-давно там правда было на что посмотреть. Меня называли «настоящей красавицей», «сногсшибательной» и «ослепительной». Теперь от былой красоты не осталось и следа, замечаю я, проводя расческой по своим жидким волосам. Кожа истончилась и обвисла. Лицо испещрено морщинами. Нависшие веки. Скулы, которые когда-то украшали мое лицо, теперь уродливо выпирают. Давно пора свыкнуться с этими отвратительными недостатками, но мне все еще больно видеть себя такой.

Я делаю все возможное, чтобы выглядеть лучше, – наношу помаду, пудру и румяна. Но факт остается фактом – я ненавижу зеркала.

Ветер пронизывает насквозь. Такой дикий влажный ветер встречается только в Шотландии. Я укутываюсь в пальто и решаю пойти на север по прибрежной дороге. Всегда считала, что ежедневные прогулки полезны и какой-то непогоде уж точно меня не остановить. По левую сторону пенится море, рисуя на берегу причудливые узоры, фонтаны брызг взмывают в воздух.

Благодаря трости я могу крепко ступать по неровной земле и песку. Я захватила с собой и сумочку цвета фуксии с золотой отделкой, но теперь она неприятно бьется о бедро. Нужно было оставить ее на крючке в прихожей, но никогда не знаешь, пригодятся ли тебе носовой платок или обезболивающее. Еще я взяла щипцы для сбора мусора и небольшой пакет. Всю свою жизнь я собираю мусор, потому что однажды мой отец сказал мне: «Этот небольшой жест помогает нам помнить о мире вокруг и немного искупить вину за хаос, который принес в него человек».

Даже на скалистом побережье Айршира человечество умудрилось оставить свой след.

Не так-то просто орудовать палкой и одновременно тащить пакет для мусора, сумочку и щипцы, особенно в такой ветер. Суставы начинают ныть от напряжения. Я стараюсь распределить вещи так, чтобы во время очередного порыва ветра они поддерживали меня, а не тянули назад.

Высоко в небе раздается крик чайки, через секунду птица скрывается за облаком. На мгновение я замираю, чтобы насладиться красотой морского пейзажа во время бури. Обожаю скалы, волны и дикую природу. Вдруг я замечаю, как что-то красное раскачивается на волнах. Это что – упаковка от чипсов? Или от печенья? В молодости я бы бросилась вниз на пляж, забралась бы в воду и достала ее, но теперь, увы, я на такое уже не способна. Брызги летят мне в лицо и стекают по щекам, словно слезы.

Людей, которые бросают мусор на природе, нужно расстреливать.

Я с боем возвращаюсь домой, преодолевая порывистый ветер. Оказавшись у главных ворот, я чувствую, что совсем выбилась из сил.

Ко входу в Баллахеи ведет внушительных размеров подъездная дорога – дом окружает раскинувшийся на трех акрах сад. Большая часть сада обнесена стеной, и за это, кстати, я особенно люблю это место. За этими стенами прячутся кедры, сад камней, фонтан, несколько статуй и четыре клумбы. За ними ухаживает мой садовник мистер Перкинс.

Подойдя к дому, я поднимаю глаза, чтобы насладиться его величественным видом. Баллахеи – это увитый плющом особняк в позднем якобинском стиле, его стены выложены кирпичом и камнем. Дом с двенадцатью спальнями и несколькими скрипучими дубовыми лестницами явно не лучшее место для меня. Содержать его – непростая задача. Штукатурка осыпается, и ужасно просел фундамент, а на чердаке завелись мыши. Я купила его в 1956 году просто потому, что могла себе это позволить. Мне нравится, что дом расположен в уединенном и живописном месте, поэтому я так и не решилась переехать.

Захожу внутрь, оставляю на веранде пакет и щипцы, вешаю пальто.

Как только я переступаю порог кухни, мой взгляд сразу падает на шкатулку. Снова эта проклятая коробка. Ведь почти забыла о ней. Я сажусь за стол. Смотрю на коробку, а она – на меня. В комнате царит напряжение. Эта вещь будто насмехается надо мной, подначивает, бросает вызов.

Но Вероника Маккриди не боится вызовов.

Я заставляю себя открыть шкатулку. Поворачиваю механизм и набираю цифры одну за другой. Поразительно, как я безошибочно восстановила в памяти код. Один девять четыре два: 1942. Я все еще помню. Замок плохо поддается, но это не удивительно: все-таки семьдесят лет прошло.

Первым на глаза попадается медальон. Маленький, овальный, с выгравированной на потускневшем серебре буквой «V» с вензелями, на тонкой изящной цепочке. Я беру ее в руки. Не сообразив, что нужно остановиться, я нажимаю на защелку, медальон открывается. Горло сжимается, из груди вырывается непроизвольный стон. Все четыре образца на месте, как я и думала. Какие же крошечные – как раз чтобы поместиться внутрь медальона. Они кажутся такими хрупкими.

Я не заплачу, нет. Ни в коем случае. Вероника Маккриди не плачет.

Я рассматриваю содержимое медальона: пряди волос четырех людей. Две из них переплетены – коричневая и каштановая. Третья – очень темная прядь роскошных волос, которые я так часто целовала в молодости. Рядом с ней прячется крошечная прядка, совсем тонкая и светлая, почти прозрачная. Не могу дотронуться до нее. Я захлопываю медальон, закрываю глаза, пытаюсь успокоиться, дышу. Считаю до десяти. Снова открываю глаза. Аккуратно прячу медальон обратно в коробку.

В ней лежат два черных блокнота в кожаных переплетах. Я беру их в руки. Такие знакомые на ощупь. И то, как они пахнут – резкий аромат старой кожи, смешанный с парфюмом с нотками ландыша, – раньше я носила такие духи.

Я уже не могу остановиться. Открываю первый блокнот. Страницы сверху донизу исписаны размашистым почерком. Я прищуриваю глаза и ухитряюсь прочитать несколько строк без очков. В подростковом возрасте я была не в ладах с орфографией, но почерк был намного аккуратнее, чем сейчас. Закрываю блокнот.

Я должна прочесть его, и я прочту, но перед этим нужно собраться с духом.

Завариваю себе большой чайник эрл грея и раскладываю на тарелочке имбирное печенье. Для такого случая у меня как раз припасен веджвудский фарфор с гибискусами. Отношу все в гостиную на сервировочной тележке. Затем усаживаюсь в кресло в эркере. Съедаю два печенья, выпиваю чашечку чая и наливаю себе еще одну, прежде чем взять первый блокнот в руки. Я не открываю его еще около пяти минут. Затем надеваю очки для чтения.

И как в открытое окно врываются солнечный свет и свежий летний воздух, так и передо мной возникает моя юность: нежная, живая, вся как на ладони. И хотя я точно знаю, что будет невыносимо больно, я не могу удержаться и начинаю читать.

3

Вероника

Баллахеи

В молодости я бы просто бежала. Бежала бы, кричала что есть мочи, крушила все на своем пути. Но теперь так уже нельзя. Мне остается только потягивать чай и предаваться размышлениям.

Я прочитала все за одну ночь и теперь пребываю в полной растерянности. Оставшись наедине с пятнадцатилетней Вероникой на несколько часов, я будто бы вновь выпустила наружу дикую, более ранимую версию себя. Это странно и до жути неприятно, будто кто-то копается в моей голове. Все эти годы я подавляла в себе воспоминания. Теперь же, будто пытаясь наверстать упущенное, они нахлынули на меня бурным потоком и не желают оставлять в покое.

Но вместе со смятением и беспокойством в моей голове поселилась и навязчивая идея. Она не покидает меня во время завтрака. И когда приходит Эйлин. И когда я прогуливаюсь перед обедом, когда читаю Эмили Бронте, когда обедаю пирогом с лососем, и во время тихого часа, и когда срезаю розы для обеденного стола. Позже я подпиливаю ногти и понимаю, что не успокоюсь, пока не узнаю ответ на вопрос.

Возвращаюсь в спальню. Я положила дневники обратно в коробку и заперла ее на замок. Оставила только медальон, теперь он спрятан под подушкой.

Достаю его, сжимаю в руках и снова глажу цепочку. На этот раз не открываю его, но думаю о самой тонкой, светлой пряди. Мне стоит немалых усилий снова сдержать поток эмоций. Ну же, думай!

Сегодня часы тикают особенно громко. Мне не нравятся часы, но без них нынче, как без политиков и парацетамола, не проживешь. Я вынимаю слуховой аппарат. Тиканье часов затихает. Наконец-то можно спокойно подумать.

К моменту, когда Эйлин заканчивает работу, я уже все решила.

Спускаюсь на кухню, беру несколько предметов из своего четвертого лучшего фарфорового сервиза и завариваю чайничек крепкого английского чая. Я предпочитаю заваривать чай самостоятельно. Никто не делает этого лучше меня.

– Присядь-ка, Эйлин. Кажется, у меня есть к тебе просьба. – Она плюхается на стул и что-то бормочет под нос. – Не могла бы ты говорить громче?

– Что случилось с вашим слуховым аппаратом, миссис Маккриди? – кричит она в ответ, бешено жестикулируя и показывая пальцами на уши.

– В спальне, наверное. Не могла бы ты…

– Конечно.

Она встает и выбегает из комнаты.

– Эйлин, дверь!

– Но я ведь вернусь через… Впрочем, неважно, – отмахивается она и захлопывает за собой дверь. Через секунду она возвращается обратно с моим слуховым аппаратом в руках, на этот раз не забыв про дверь.

Я вставляю слуховой аппарат и наливаю нам по чашке чая.

Эйлин снова усаживается и громко хлюпает. Я делаю небольшой глоток и собираюсь с мыслями. От этого решения будет зависеть, каким будет то недолгое будущее, что мне уготовано.

Меня нельзя назвать суеверным человеком. Я не боюсь передавать вещи через порог и абсолютно равнодушна к черным кошкам, перешли они мне дорогу или нет. Но еще ни разу в жизни я не составляла завещание. Это, как мне всегда казалось, точно не к добру. При этом я прекрасно понимаю, что если не оставлю никаких указаний, то мое состояние достанется государству или еще какому-то нежелательному бенефициару. Дожив до восьмидесяти лет, я пришла к выводу, что пора изучить этот вопрос более детально. Вполне вероятно, что эта смертная оболочка позволит мне пожить еще лет пятнадцать. Возможно, королева пришлет мне поздравительную открытку на сотый день рождения. А может и нет. Насколько я знаю, у меня нет ни одного кровного родственника в этом мире. Но, вернувшись в прошлое, я поняла, что обстоятельства моей жизни не позволяют быть уверенной в этом на сто процентов. Для создания нового человека много ума не надо.

Не каждое рождение отмечается большим праздником, и в мире наверняка тысячи отцов, которые даже не подозревают о своих детях. Этот маленький, но неоспоримый факт просто сводит меня с ума. Я во что бы то ни стало намерена найти ответ. И начать поиски я планирую прямо сейчас.

Эйлин сидит напротив меня, вцепившись в кружку с отсутствующим выражением лица. Я замечаю, что сегодня ее кудри еще более растрепанные и непослушные, чем обычно. Мне бы очень хотелось, чтобы она как-то решила эту проблему.

– Эйлин, я должна попросить тебя о кое о чем. Не могла бы ты с помощью своей интернет-штуковины найти мне надежное и уважаемое агентство?

– Конечно, миссис Маккриди, как вам угодно. Какое агенство вам нужно? – Она пытается скрыть улыбку, потягивая чай из кружки. – Бюро знакомств?

Я не в настроении реагировать на эти глупости.

– Не говори ерунду! Нет, мне нужно агентство, которое сможет отыскать информацию о давно потерянных родственниках.

Эйлин хватается руками за свое напудренное белое лицо, ухмылка сменяется изумлением.

– О, миссис Маккриди! Думаете, где-то на свете есть ваши родственники?

Она нетерпеливо ждет подробностей. Я же не намерена рассказывать ей что-то еще. В моем возрасте пора уже делать то, что хочется, а не отчитываться перед всеми вокруг.

– Значит, вы хотите, чтобы я поискала агентство. Что-то вроде тех, что занимаются поиском пропавших родственников?

– Да, что-то в этом роде. Используй этот свой гугл-чего-то-там или любые другие средства. Это должно быть проверенное и надежное агентство, – предупреждаю я экономку. – С хорошей репутацией и послужным списком. Буду очень благодарна, если ты позаботишься об этом.

– Конечно, миссис Маккриди. Как волнительно! – кудахчет она.

– Ну, волнует тебя это или нет, но мне бы очень хотелось как следует изучить вопрос. Я была бы бесконечно обязана тебе, если бы ты достала мне адрес и номер телефона как можно скорее.

– Без проблем, миссис Маккриди. Поищу сегодня же, как только доберусь до дома. Уверена, я смогу найти все что нужно. И добуду номер и адрес к завтрашнему дню.

– Чудесно. Спасибо, Эйлин.

* * *

Я щелкаю выключателем. Искусственное пламя тут же загорается оранжевым светом. Затем включаю телевизор, чтобы посмотреть «Вопросы планеты Земля», мою любимую передачу, но обнаруживаю, что ее заменили на какой-то документальный сериал про пингвинов. Кажется, припоминаю, недавно я смотрела что-то подобное. Уверена, пингвины помогут мне отвлечься от неприятных мыслей, досаждавших мне на протяжении дня.

На этой неделе мы наблюдаем за королевскими пингвинами. Признаюсь, я очарована этими необыкновенно смелыми, но все же нелепыми существами. Камера показывает, как один из пингвинов теряет яйцо – оно катится по склону и падает в крутой, неприступный овраг, и я вижу, как горюет несчастное создание, в отчаянии обращая свой клюв к небесам. Это по-настоящему трогает меня.

Роберт Сэдлбоу с чувством рассказывает о массовом сокращении популяции пингвинов в последние годы. Скорее всего, это связано с изменениями окружающей среды, но нужны дополнительные исследования.

Не хочу даже думать, что однажды эти благородные красивые птицы могут исчезнуть с лица земли.

Снова вспоминаю слова своего отца, которые он повторял мне, и когда я была еще совсем маленькой девочкой, и когда стала постарше. Мне почти удается воскресить в памяти то, как он произносил их своим серьезным мягким голосом.

– В мире есть три типа людей, Вери. – Он называл меня Вери. – Те, кто делает мир хуже, те, кто никак его не меняет, и те, кто делает мир лучше. Будь человеком, который делает мир лучше, если сможешь.

За свою жизнь я встретила всего несколько человек, которых можно было отнести к последнему типу. Да и мне самой не слишком удалось сделать мир лучше. Я решила так трактовать эти три типа: люди, которые бросают мусор на природе; люди, которые игнорируют мусор, и те, кто поднимает мусор, брошенный другими людьми. Мне удавалось успокоить свою совесть с помощью щипцов для мусора и пакетов. А в остальном не могу сказать, что моя жизнь оказалась хоть сколько-нибудь полезной.

Но тут в моей голове неожиданно зарождается план. Вполне возможно, что моя кончина может принести хоть немного пользы. Пока не доказано обратное, я смею полагать, что у меня нет никаких кровных родственников. Было бы неплохо хотя бы немного помочь нашей планете. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне нравится эта идея.

Когда я готовлюсь ко сну, мое намерение превращается в одержимость. Мне не хватает терпения доковылять до листа бумаги и ручки. Поэтому я хватаю первое, что попадается под руку, и поскольку я в ванной, это оказывается карандаш для бровей. (Да, даже в таком преклонном возрасте я не отказываю себе в самолюбовании. Мои настоящие брови представляют собой несколько жалких седых волосков, поэтому почти каждое утро я слегка их подкрашиваю). Я пишу карандашом для бровей слово «ПИНГВИНЫ» в правом нижнем углу зеркала.

Моя память безупречна – и я постоянно читаю наизусть строки из «Гамлета», чтобы лишний раз удостовериться в этом, но все же если есть то, что мне необходимо держать в голове, не лишним будет написать напоминание где-нибудь на видном месте.

Будни пингвинов

3 ноября 2012 года

Готовы узнать поближе пингвинов Адели?

У этих птиц есть один романтический ритуал. Самцы пингвинов добиваются расположения самок с помощью подарка: специального, тщательно выбранного камушка. Разве она сможет остаться равнодушной? Не только перед подарком, но и перед затеянным представлением: самец будет запрокидывать голову, выпячивая грудь, и громко кричать – если вы самка пингвина, то, конечно же, не сможете устоять.

Если самцу повезет, то, когда самка вернется с моря, он успеет приготовить прекрасное новое гнездышко. Вообще камушек, который пингвины дарят друг другу, символизирует не только любовь и преданность. Галька – самая ценная валюта, первый камешек, заложенный в фундамент семейного гнезда. Пингвины не гнушаются и воровством. Мы стали свидетелями нескольких забавных инцидентов, когда пингвины воровали камни из гнезд соседей, пока те отворачивались.

Многие пары сейчас счастливо воссоединились после разлуки. Вообще Адели – верные ребята. Но иногда встречаются особые случаи. Вот, например, есть один необычный пингвин. Все Адели обычно выглядят одинаково, но как вы сможете увидеть на фото, одного мы всегда отличим от других, даже на расстоянии. Обычно у представителей этого вида грудь и брюхо белого цвета, а остальные части тела черные. Этот же – почти полностью черный. Несколько более светлых перышек можно найти только у него на подбородке. Его пара – обычная черно-белая самка – провела с ним последние четыре сезона. Но где же она теперь? Не пережила антарктическую зиму? Или ее съел морской леопард? Или перед нами редкий в среде пингвинов случай супружеской неверности? Вряд ли мы узнаем ответ. Как бы то ни было, Уголек (мы называем его Уголек) теперь сидит в своем гнездышке один-одинешенек.

4

Патрик

В своей квартире в Болтоне

Май 2012 года

Снова и снова. Все, блин, песни про одиночество, которые я когда-либо слышал, теперь одна за другой звучат у меня в голове.

Прошло две недели. Две проклятые мучительные чудовищные недели – и ни слова от нее. Черт, после четырех лет отношений я ждал хотя бы какого-то объяснения. Но нет, это не в стиле Линетт. Собрала все свои вещи и просто испарилась из моей жизни. Ни записки, ничего. Насколько мне известно, я не сделал ничего плохого, по крайней мере не в последнее время. Ничего такого, что могло бы ее взбесить. Разве я забыл вынести мусор? Нет. Оставил сопливый носовой платок в постели? Нет. Облизал тарелку после обеда? Нет. Мы даже не ссорились. По крайней мере в тот день.

Я даже не подозревал, что могло взбрести ей в голову. Только когда Гэв сказал мне, что увидел их идущими за ручку, все стало ясно как белый день. Я немного поспрашивал в округе – в велосипедном магазине, пабе и всех возможных рассадниках сплетен в Болтоне, которые пришли мне на ум. Оказалось, что он каменщик – ну, этот парень, к которому она ушла. Весь из себя качок. Часто торчит в забегаловках и возмущается, что поляки и пакистанцы крадут наши рабочие места.

Линетт, Линетт, Линетт! Ты вонзила мне нож в сердце! На кой черт тебе сдался этот каменщик-расист? Тебе, со всеми твоими дипломами по антропологии и дизайнерскими джинсами и идеальным каре с челкой, как у Клеопатры. Тебе, человеку помешанному на трудовой этике и на позитивном мышлении и на том, что все-в-мире-должно-быть-правильно. Ты предала собственные моральные принципы. Ты поменяла горы книг на гору мускулов. Как ты могла?!

Что же остается мне? Ладно, я скажу. Я на дне. Ты превратила меня в человека, помешанного на здоровье. Линетт приучила меня готовить все эти суперполезные блюда с овощами и фруктами. Теперь тебе, наверное, глубоко плевать, но я сижу на диете, состоящей из пива, чипсов и торта. Мои мускулы, которыми, признаться, я еще недавно гордился, покрываются жирком. Как и живот. Каждый день он обрастает новым слоем жира. Еще немного, и эта тощая жалкая секс-машина превратится в желе. Спасибо тебе за все, Линетт. Отличная работа.

Три недели без Линетт. Когда все пошло не так? Может, дело во мне? Наверное. Я знаю, Линетт была не в восторге от того, что я взял на себя готовку. Хотя ей и нравилось приходить домой с работы и находить на столе изысканный ужин, но в то же время кухня была ее территорией. Это Линетт купила кофемашину, и сковородку, и соковыжималку. Это она звонила хозяину квартиры каждый раз, когда ломалась посудомоечная машина. Если подумать, то она чересчур все контролировала. Или это моя вина?

Конечно, иногда мы ссорились. Но мне казалось, что это неважно. Я думал, что она та самая. Я обожал ее. Хотел быть с ней.

Мне никак не удается выбросить ее из своей тупой башки. Линетт словно призрак, который бродит по квартире. Вот она наклонилось над романом Маргарет Этвуд, ее волосы ниспадают на страницы. А вот на лестнице раздается ее громкий смех. Теперь я вижу, как она, покачиваясь на высоких каблуках, засыпает корм в аквариум нашего единственного питомца – золотой рыбки по имени Горацио, которую она забрала с собой. Я окончательно съехал с катушек. Никак не получается прийти в себя. Но я бы ее не простил. Даже если бы она умоляла. Даже если бы сняла с себя всю одежду и обложилась тарамасалатой.

Я сильно опоздал на работу в понедельник, на целых полчаса. Ввалился в магазин с мешками под глазами, грязью под ногтями и вонючим запахом перегара.

– Лучше, видимо, не стало? – спросил Гэв. Это в его стиле. Ни малейшего намека на упрек, хотя он владелец этого веломагазина, построил его с нуля и дорожит им как… ну почти так же, как женой и детьми. Ему едва удается наскрести денег, чтобы оплатить мне один рабочий день в неделю, и если бизнес накроется из-за того, что я расклеился, это будет моя вина.

– Прости, дружище, – пробормотал я в ответ.

– Просто невыносимо видеть тебя таким, Патрик, – говорит он, положив руку мне на плечо.

– Что-нибудь нужно починить?

– Да, есть парочка велосипедов на заднем дворе.

Я пробираюсь во двор, радуясь перспективе провести целый день с маслом, шинами и латексным сердечником.

Но все утро у меня из головы не выходит вопрос: просит ли Линетт этого строителя сделать то, что делал ей я, и лучше ли у него получается. Ему это нравится или кажется унизительным? Неужели она так же откидывает назад свои соблазнительные волосы и смеется своим хриплым, сексуальным смехом?

От этих мыслей у меня затряслись руки. Я никак не мог приспособить цепь, она все время выскальзывала из рук. Черт, мне так нужно было покурить травки…

Немного травки… Эта мысль появилась в моей голове и начала преследовать меня. Я отдал бы сейчас что угодно, буквально все, за косяк. Моя заначка закончилась сто лет назад, и я больше не вращаюсь в тех кругах. Но ведь есть Джудит…

Четыре недели без Линетт. Хозяин квартиры выставил меня на улицу. Ну, я ведь в любом случае не мог платить за аренду, так ведь? Без стабильной зарплаты, которую Линетт выплачивали в «Беннингфилд Солиситорс», точно нет. Думал, что окажусь на улице, но, видимо, мне повезло. Снял комнату у друга Гэва. Гэв поспрашивал у знакомых ради меня. Он всегда так делает. Весь из себя святоша, но он хороший парень. По-настоящему добрый. Гав не навязывает религию другим людям. Иначе бы я сбежал из веломагазина раньше, чем вы успели сказать «велосипедный зажим».

Мое новое жилище располагается на втором этаже полуразвалившегося дома, и пара, которая живет подо мной, ссорится днями напролет, но у меня теперь хотя бы есть диван под жопой и телек. Комната, конечно, намного хуже моей прежней квартиры, но зато цена за аренду здесь в пять раз меньше. Я все еще мучаюсь, и кажется, что внутри у меня выжженное поле. Видимо, это и есть чертова любовь. Выходит, я любил Линетт даже больше, чем думал.

Терпеть не могу каменщиков.

Я встретился с Джудит (бывшей, которая все еще разговаривает со мной) во вторник. Она не желала расставаться ни с одним кустом марихуаны, но мое сомнительное обаяние и толстая пачка денег сделали свое дело. В волосах у Джудит появилась прядь синих волос, и она выглядела вполне себе ничего, даже несмотря на костлявость и сальные волосы. Мы выкурили косяк и перекусили чипсами, я даже подумал, что мы могли бы переспать по старой памяти, но нет. Она сказала, что ей лень. Тем более теперь ей больше нравятся девушки.

В общем, вышел я от нее с шишками марихуаны и – поскольку теперь я не могу себе позволить постоянно покупать дурь – еще и набором по самостоятельному выращиванию травки дома, состоящим из двух пышных растений в горшках в придачу. Мои малыши. Дал им имена – Труляля и Траляля (видимо, я скучаю по золотой рыбке больше, чем кажется). Я придвинул стол к подоконнику и поставил на него горшки, чтобы листья могли греться на утреннем солнце. И еще направил на них мощную лампу. Счета за свет, конечно, будут немаленькие, но ничего не поделаешь. Я уже выкурил несколько шишек. Настоящее блаженство. Сами понимаете. Стресс буквально испарился. Мне стыдно, что я снова ступил на этот путь. Придется экономить, пока травка не подрастет. Я по-прежнему разбит. Моя квартира раздолбана, как и моя жизнь, и все, к чему я прикасаюсь. В понедельник спросил у Гэва, почему он до сих пор не вышвырнул меня.

– Без понятия, приятель, – ответил Гэв.

– Можешь в любой момент выгнать меня, если хочешь. Я не обижусь.

– Хм, я бы так и поступил… только вот ты знаешь все о велосипедах и можешь починить то, что другим не под силу… ну и если бы я дал тебе две булавки, аккумулятор и морковку, ты смог бы смастерить из них чертов адронный коллайдер или что-то типа того. А еще ты честный, трудолюбивый и – в последнее время уж точно – надежный.

– Зато я срываюсь на покупателей, – говорю я.

Не могу заставить себя повторять одну и ту же шарманку. Ну, знаете, все эти: «Добрый день, мадам, какой у вас прекрасный велосипед! Что с ним не так? О, да, конечно же мы исправим это в два счета. Конечно, я покажу вам, как накачивать колесо. Нет, не переживайте. Оно не взорвется». Кажется, я потерял сноровку.

Среда. Бесполезный день. Из-под шторы проглядывает полоска света. Думаю, сегодня утром я ненадолго выберусь на улицу, прежде чем засесть на весь день перед телеком.

Направляюсь вниз по лестнице в общий коридор. На полке, куда парень из нижней квартиры сваливает всю почту, я замечаю письмо. Все внутри меня сжимается при виде моего имени на конверте. Видимо, письмо от Линетт, потому что мне никогда не приходит почта. Только электронная. Но взяв себя в руки, я понимаю, что письмо не от нее. У Линетт почерк школьной учительницы: узкий, аккуратный и идеально ровный – будто она пытается что-то кому-то доказать. А на конверте все буквы наискосок. Выведены каллиграфическим почерком. Чернилами, а не ручкой. Очень тонкие линии. Этот почерк тоже аккуратный, но острый, буквы будто выцарапаны иглой. А марка на нем… Я даже не знаю. Типа шотландская или что-то вроде того. Письмо отправили на мой прежний адрес, но хозяин, видимо, переправил его сюда. Удивительно, что не поленился.

Я вскрываю конверт. Внутри письмо, написанное тем же старомодным почерком:

Дорогой Патрик,

надеюсь, у вас все в порядке? Пишу вам с новостями, которые удивят вас так же, как удивили меня. Одно уважаемое агентство провело расследование, благодаря которому я получила к сведению важную информацию о моем потерянном сыне. Естественно, я подвергла сомнению правдивость этой информации, но, кажется, она может быть подтверждена несколькими неопровержимыми доказательствами: свидетельствами о рождении, данными переписи населения и другими официальными документами.

Моего сына в детстве отдали на усыновление. К сожалению, его уже нет в живых, но без моего ведома и, видимо, уже в позднем возрасте он встречался с женщиной, которая родила ему ребенка. Насколько мне известно, этот ребенок – вы. И хотя мы никогда не встречались, мы с вами состоим в близком кровном родстве – я ваша бабушка.

Вы наверняка догадаетесь, что я уже не так юна, как раньше, но все равно хотела бы познакомиться с вами. Я вполне здорова и готова приехать в гости, если вы не против.

С надеждой на скорый ответ

и с наилучшими пожеланиями

Вероника Маккриди

5

Патрик

Болтон

Июнь 2012 года

И что, черт возьми, я должен делать с этой информацией? Новая бабушка? Это точно не то, что мне сейчас нужно. Уж точно не одно из моих заветных желаний. Особенно если учесть тот факт, что она – мать моего отца, а я, давайте будем откровенны, никогда его особо не любил. Что логично, учитывая то, как он поступил с мамой.

Я тащусь наверх в комнату, комкаю письмо и бросаю в мусорное ведро. Оно пролетает мимо и падает на пол рядом с грудой грязного белья. Здесь нет стиральной машины. Рано или поздно мне все-таки придется взять себя в руки и найти поблизости прачечную.

Я записал себе несколько серий «Топ Гира», поэтому решаю посмотреть их, а затем пару эпизодов передачи «Кто хочет стать миллионером?». Мне нравятся развлекательные шоу. Какой смысл смотреть эти бесконечные программы про смерть, депрессию и убийства. Это никак не поможет вам в жизни, верно? Только заставит зря переживать.

Я успешно прожил первую треть этого дня, почти не думая о Линетт, это хороший знак. Встаю с дивана, потягиваюсь и подхожу к окну. Отсюда видно только грязные кирпичные стены и водосточные трубы. И какое-то потрепанное невзрачное деревце. Небо мрачно нависает над крышами домов. Солнце ненадолго выглянуло утром, а затем, видимо, снова устроило забастовку.

Труляля и Траляля чувствуют себя хорошо. Есть несколько прелестных маленьких побегов, которые так и ждут, пока их срежут, высушат и скурят. Просто чудесно. Растения соблазнительно улыбаются мне.

– Нет-нет, прекратите, еще не время, – говорю я им и поднимаю чертову бумажку с пола. Тщательно разглаживаю смятое письмо и перечитываю.

Эта женщина совсем свихнулась. В каком веке она живет? «Я подвергла сомнению правдивость этой информации…», «…не так юна». Это что – розыгрыш? Или она и в самом деле моя бабушка? Кажется, она провела основательное расследование, прежде чем мне написать.

Я никогда даже не пытался отыскать своего отца. Он того не стоит. Не могу вспомнить о нем ничего конкретного, но что я точно знаю: ему было абсолютно наплевать на меня и мою мать. Бедная мама. Этот ужасный день… Хочется стереть его из памяти.

Я стою и как идиот пялюсь на письмо Вероники Маккриди. Семья. Это ведь что-то хорошее, да? Но запутанное. А я уже в полном раздрае. И вдруг в двадцать семь лет получить в подарок до ужаса чопорную и, скорее всего, выжившую из ума бабулю – разве это может мне помочь? Думаю, нет.

Хотя мне все равно немного любопытно. А вы ведь знаете, как бывает с любопытством. Оно как червь грызет изнутри. Оно мучает до тех пор, пока ты наконец не сдашься.

Что может произойти при худшем раскладе?

Вероника Маккриди не удосужилась оставить мне свой емейл или номер телефона, поэтому мне придется отправить ей ответ обычной почтой. Бумаги у меня нет, но где-то завалялся блокнот. Да, вот он, валяется рядом с грудой книг и журналов, прямо под отверткой. Я убираю ее в карман куртки, беру ручку и пишу записку. Короткую и по существу:

Ладно. Когда вы хотели бы встретиться?

Я свободен на следующей неделе.

В любой день, кроме понедельника.

Я приписываю свой новый адрес и номер телефона наверху. Если захочет, увидит. Если нет – ну что поделать.

Знаю, невежливо писать ей вот так, но вообще-то эта женщина сильно меня разозлила. Было бы неплохо, если бы она нашла меня немного раньше, когда мне было, ну, скажем, лет шесть и я очень нуждался в том, кто бы позаботился обо мне. Это уберегло бы кучу людей от моей агрессии.

Пойду выйду на улицу, отнесу письмо на почту, заскочу на обратном пути в «Арфу» и побалую себя пивом. Может, позвоню Гэву. Встретимся там. Несколько месяцев назад у него умерла мать, у него болеет ребенок, а еще он вынужден терпеть меня. Ему точно не повредит кружка-другая пива.

Мысль о выпивке воодушевляет. Я снова сбегаю вниз по лестнице, письмо в заднем кармане джинсов. Воздух на улице влажный и тяжелый. Бегу вниз по улице. Мимо проносятся машины. По пути я думаю только о пиве, но как только бросаю свою записку в почтовый ящик, то, сразу начинаю жалеть, что так грубо ответил бабуле Веронике. Все-таки она пожилой человек. И наверняка ранимая. Не стоило писать так односложно и сухо, хотя ее письмо было действительно странным.

Интересно, ответит ли она. Часть меня считает, что да. Другая – что не ответит.

Начинаю думать (ладно, надеяться), что бабуля Вероника окажется миленькой старушкой. Представляю ее такой полненькой и румяной, с ванильным парфюмом. У нее живые блестящие глаза и звонкий смех, как у девчонки. Может даже, она будет говорить с легким шотландским акцентом. Привезет мне домашний яблочный пирог, завернутый в клетчатое полотенце.

Когда я стою у барной стойки со своей первой кружкой пива, у меня в голове уже есть план. Я знаю, что делать: приготовлю пирог к приезду бабули Вероники. Пирог – это круто. Точно, приготовлю ей пирог. Может, страсть к пирогам будет нашей с бабулей общей страстью. Сплотит нас. Будем обмениваться рецептами. И она скажет, что я унаследовал ее глаза, нос и любовь ко всему миндальному. А я расскажу ей о Линетт. И она будет такая добрая и участливая, как и положено бабулям.

Решено. Бабуля будет меня обожать.

6

Патрик

Болтон

Не знаю почему, но сегодня я проснулся куда более радостным, чем обычно. Я исполнен решимости начать новую жизнь. Выпрыгиваю из кровати, собираю с пола грязную одежду и запихиваю в полиэтиленовый пакет. У меня не осталось чистой одежды, но есть старая футболка с группой Gorillaz и рваные джинсы – они воняют чуть меньше, чем все остальные. Боже, я и в самом деле себя запустил. Жалкое зрелище. Пришло время взяться за ум. Открываю холодильник, но там пусто – если не считать одинокую бутылку молока. Придется обойтись без завтрака.

Я решительно выхожу из квартиры, спускаюсь по лестнице и оказываюсь на улице.

Я на высоте. Машин еще не так много, и на улице никто раздраженно не сигналит, как это бывает обычно. Солнце слепит глаза, и листья на деревьях сверкают, будто освещенные прожектором. Как же хорошо.

Это начало новой жизни. Теперь я одинокий, зато куда более цельный. Линетт была права в одном: если не следить за здоровьем, вся жизнь катится к чертям. Я тяжело дышу, пока бегу через парк до «Теско». Собираюсь как следует насладиться походом за продуктами.

* * *

В моей тележке: авокадо, финики, грибы шиитаке и шампиньоны, листья салата, кусок баранины, свежая мята, картофель, яблоки, хлеб с семечками, киноа и (ладно-ладно, я же не святой) моя награда за это все: две упаковки пива. Оплачиваю покупки кредиткой, пытаясь скрыть ужас от их стоимости. Если повезет, я совсем скоро получу очередную выплату по пособию.

Останавливаюсь у киоска с прессой по пути домой, чтобы полистать парочку журналов. Вдруг осознаю, что слишком задержался и мясо, наверное, уже начало оттаивать. Бегу домой, пакеты с продуктами бьют меня по ногам. Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Пищит автоответчик. Я слушаю сообщения, пока выкладываю покупки в холодильник.

«Доброе утро, Патрик. Это Вероника Маккриди». Никакого шотландского акцента. Напротив, чистый английский. Четкий и монотонный. «Я звоню, чтобы сообщить вам, что нахожусь на вокзале Эдинбург-Уэверли. Поезд прибудет в Болтон в одинадцать семнадцать, и если мне удастся сразу же найти такси, я буду у вас к двенадцати часам».

И все. Ни слова больше. Вот же блин!

Могла бы предупредить заранее. Я смотрю на часы. Уже почти десять. И у меня нет ингредиентов для лимонного пирога из поленты. Я умираю с голоду, и пылу у меня заметно поубавилось. Но мне ведь предстоит встретиться с единственным живым родственником. Надо обязательно приготовить пирог. Все как будто зависит от него. Пирог может стать моим единственным шансом подружиться с бабулей.

Я снова выбегаю из комнаты, захлопнув за собой дверь. Опять бегу по дороге (машин куча). Чувствую собственный запах пота. Плохи дела.

Лихорадочно мечусь по торговому залу, хватая кукурузную муку, золотую сахарную пудру, лимоны и все такое. Выбираю самую маленькую очередь на кассу, но (какой же я счастливчик) попадаю к самому заторможенному кассиру во Вселенной.

– Чудесное утро, не правда ли, мой хороший? – спрашивает она, раскачивая в руках пакет с лимонами вместо того, чтобы их взвешивать. Видимо, не способна делать два дело одновременно. Я хмыкаю и многозначительно смотрю на лимоны. – Но говорят, что днем будет дождь. Надо насладиться солнышком, пока оно не скрылось.

– Ага.

– Кукурузная мука! Никогда не понимала, для чего она нужна.

– Угу.

Наконец мы справляемся с шестью товарами в моей корзине. Я уже собираюсь вставить карточку в терминал, но она останавливает меня, размахивая ладонью перед моим лицом.

– Вы забыли дать свою скидочную карту!

– Нет, не забыл! – отвечаю я.

– Вы хотите сказать… у вас нет скидочной карты?

– Именно.

– О! Хотите завести? Это очень выгодно. Вы можете накапливать бонусы, а потом со скидкой приобретать некоторые товары. Скидка будет расти.

– Не сейчас, простите. Надо бежать.

Кассир закатывает глаза, как будто я – тот самый вредный клиент, и затем (Господи, спаси!) становится еще медленнее.

– Вот ваш чек и ваш жетон, – произносит она, протягивая мне пластиковый кружок. – Закиньте его в один из ящиков для пожертвований на выходе.

Я послушно бросил жетон в первый попавшийся ящик, даже не прочитав, кому достанется пожертвование – родительскому комитету или местному садовому клубу. Наконец я могу вернуться домой и приготовить чертов пирог. Тяжело взбираюсь вверх по склону, огибая людей на тротуаре. Все они медленные, как чертовы улитки.

Погодите-ка, а это у нас кто? Прямо передо мной по тротуару идут в обнимку двое. Мужчина с огромной квадратной головой, широкими плечами и обгоревшей шеей. И женщина, тощая как спичка. Модные джинсы и отглаженная блузка. Безупречное каре в стиле Клеопатры. Это она. Линетт.

В ту же секунду все внутри меня разрывается на части. Как будто мои внутренности сначала решили поменяться местами, а потом завязались в узел. Голова раскалывается. Ноги становятся ватными. Я не могу пошевелиться. Застрял посреди тротуара, вытаращив глаза, как идиот.

Линетт! Линетт Линетт Линетт. Прилипла к нему. К чертовому каменщику.

Не отрываясь смотрю, как они скрываются за углом.

Блин, мне нужен косяк. Я подхожу к кровати и бросаю покупки на пол. Тянусь за самокрутками. Забиваю туда траву и быстренько прикуриваю. Затягиваюсь и выдыхаю дым прямо в комнате. Руки все еще дрожат. Пепел падает прямо на ковер. Звонок в дверь. Я подскакиваю. Линетт? Нет, конечно же нет. Это, блин, Вероника Маккриди.

Приехала на двадцать минут раньше. Никогда не понимал людей, которые приходят заранее. Линетт считала, что нужно всегда приходить заранее, но я вас умоляю… Опаздывать круто. Это дает людям возможность подготовиться к твоему приходу. Но на двадцать минут раньше – это уже никуда не годится.

Я все еще не могу унять дрожь и совсем не расположен с кем-то болтать. Что за человек эта Вероника Маккриди, если она отказалась от собственного сына? Ну правда…

Снова раздается звонок. Я выглядываю из окна и успеваю увидеть удаляющееся такси. У входной двери стоит женщина. Не могу ее толком разглядеть отсюда, вижу только макушку и седые волосы, фиолетовую папку и ярко-красную сумочку.

Я ведь не могу заставлять ее ждать, правда? Все-таки это пожилая женщина. Я спускаюсь и открываю дверь. Она осматривает меня с ног до головы. Я: в руке косяк, в рваных джинсах и мятой футболке, на голове черт знает что, небритый, воняю потным мужиком. Она: одета с иголочки – накрахмаленный воротничок и плиссированная юбка. Не совсем классика, конечно, но почти. На сморщенных губах ярко-красная помада.

– Патрик?

– Ага, я.

На ее лице застыло выражение ужаса. Думаю, нельзя ее за это винить. Мне почти что жаль старушку. Я, должно быть, в несколько раз хуже ее худших ожиданий.

– Проходите.

Не могу выдавить из себя улыбку. Она идет за мной по ступенькам, ее взгляд скользит по обшарпанным перилам и покрытым пятнами обоям из восьмидесятых. Толкаю дверь в комнату и жестом приглашаю ее войти.

– Так вот где вы живете. – В ее голосе звучит неодобрение. Мешок с грязной одеждой упал, и вещи снова валяются на полу. Кровать не убрана. Горшки с марихуаной стоят у окна на самом видном месте. Есть ли мне до этого дело? Нет. Сейчас я могу думать только о Линетт и ее каменщике. Ни за что на свете не стану притворяться тем, кем не являюсь. Или делать вид, что рад, что Вероника Маккриди сюда приехала.

Я медленно выдыхаю дым.

– Присаживайтесь.

Она стягивает пару джинс с одного из кресел и аккуратно опускается в него. Прижимает к себе свою дорогущую сумочку, которая похожа на сумочку королевы Елизаветы – вся такая алая и блестящая. Если не брать в расчет красную помаду, то она выглядит так же, как остальные старики. Все на месте: седые волосы, ввалившиеся щеки, впалые глаза. Семейное сходство? Может, есть что-то общее, трудно сказать. Думаю, что нет.

Я сам сегодня так отвратительно выгляжу и даже рад, что Вероника – совсем не милая старушка. Совсем наоборот. Линетт называла таких, как она, «форель». Строгая, чопорная, надменная. И нет, никакого пирога она мне не привезла. Вообще ничего не привезла, кроме своего хмурого взгляда.

Будни пингвинов

10 ноября 2012 года

Выживание – дело непростое. Обитатели Антарктики нашли свои способы справляться со здешними суровыми условиями. Антарктические буревестники вырабатывают специальный желудочный жир: источник энергии во время долгих перелетов, который также служит защитой, – птицы выпускают из клюва залпы жира при нападении хищников. Кроме того, здесь не обойтись и без жесткой шкуры. Леопардовым тюленям толстый слой жира помогает выжить при экстремально низких температурах. У пингвинов воздух задерживается между перьями, это помогает им поддерживать температуру тела в холодной воде.

Иногда пингвинам приходится подолгу обходиться без пищи. Во время антарктической зимы самцы императорских пингвинов могут прожить целых четыре месяца без пищи, удерживая яйцо в тепле между лапами, пока самки запасаются едой для будущих птенцов. Наши Адели гораздо более разумный вид, они размножаются в ноябре (во время антарктической весны), когда условия жизни относительно легкие. Но и у них есть множество проблем. Повсюду хищники. Лед и снег могут быть опасны для жизни. Им приходится быть невероятно сильными, чтобы выжить.

7

Вероника

Болтон

Июнь 2012 года

Я сделала все возможное, чтобы выжить. И если это сделало меня упрямой и резкой, то ничего уже не поделать. Я такая, какая есть.

Нужно принять тот факт, что и Патрик тоже такой, какой есть. Но мне трудно скрывать свое разочарование. Конечно, я не ожидала увидеть само совершенство. Не ожидала, что моментально проникнусь к нему симпатией. Уж я-то знаю жизнь. Но это? Я сдаюсь. Еще один плевок в лицо от всем нам хорошо известного тирана – Судьбы.

Как это возможно, чтобы это безобразное, грязное, одурманенное наркотиками существо было моим внуком? Он что, никогда не моется? А его комната! Просто в голове не укладывается, что кто-то может жить в такой дыре. Там не поместился бы даже кролик. Крысы и те решили бы, что для них там слишком грязно.

Я специально не предупредила этого юношу о своем визите, мне хотелось посмотреть, как он живет на самом деле. И об этом я уже пожалела. У него было достаточно времени, чтобы прибраться, но он и пальцем не пошевелил, даже к моему приезду. Видимо, его не научили уважительно относиться к другим. Наверняка в этом виновата его мать.

Патрик отворачивается, отходит в угол комнаты и бормочет что-то, но я не могу разобрать. Затем снова подходит ближе и садится передо мной. Он дымит как паровоз. Без понятия, что именно он курит, загрязняя и без того ядовитый воздух и уничтожая свои легкие и последние клетки мозга, но это точно не табак. Пытаюсь рассмотреть его сквозь слои грязи на лице. Его черты напоминают мои – слегка выступающие скулы и мощный подбородок. Он крупный, с оливковой кожей и растрепанными каштановыми волосами (их слишком много на макушке и слишком мало по бокам). У него карие глаза, но кроме этого я не нахожу в нем ни одной черты мужчины, которого когда-то любила. Внутри меня все сжимается. Я должна взять себя в руки.

Собираюсь с силами.

– Так значит вы моя бабуля?

Даже не предложит выпить чаю после долгой дороги.

Мне очень хочется ответить, что случилось недоразумение и в агентстве допустили ужасную ошибку, и на самом деле я все-таки не его бабушка. Но меня учили говорить правду, и честность стала моей привычкой.

– Да, – отвечаю я. – Похоже, так оно и есть. У меня есть все документы.

Вытаскиваю их из папки и показываю Патрику. Вонь от наркотиков становится сильнее, когда он приближается ко мне, чтобы взглянуть на бумаги.

– Вот запись о вашем рождении. Можете заметить, что вашего отца записали под именем Джо Фуллер. Это имя моему сыну дали приемные родители, когда увезли с собой в Канаду. Другие источники подтверждают, что это тот же самый Джо Фуллер. Анализ ДНК мог бы окончательно развеять все сомнения, но юристы меня заверили, что этой информации и так достаточно.

Патрик едва взглянул на документы, будто ему совсем плевать на давно потерянных родственников.

– Я взял фамилию матери, – заявляет он. – Мой отец недолго пробыл с нами после моего рождения. Меньше недели, если быть точнее.

Кажется, Патрик считает, что я должна за это извиниться. Ну уж нет.

– Так вы расскажете мне, что произошло?

– С вашим отцом?

– Ага, с моим отцом, который бросил меня и мою мать. Вашим сыном. Вы вроде упоминали, что вас разлучили. Это как?

Я просто отказываюсь опускаться до такой неприкрытой грубости. Выдаю ему только основную информацию:

– Нас с твоим отцом разлучили, когда он был еще младенцем, всего несколько месяцев от роду. К сожалению, я никогда его больше не видела. Было просто невозможно отыскать его – пока не стало слишком поздно.

Сколько раз за эти годы я пыталась найти его. Только в 1993 году мне удалось узнать хоть что-то, когда страшное письмо пришло в Баллахеи.

Патрик откашлялся.

– Ну, и когда он умер?

– Мой сын умер в 1987 году.

Мне трудно произносить эти слова.

– Понятно.

Он даже бровью не повел. Подходит к окну, возвращается, выдыхает в воздух длинную струю вонючего дыма.

– Как он умер?

– Он был заядлым альпинистом, – неохотно отвечаю я. – Отправился покорять Скалистые горы и трагически погиб, сорвавшись в пропасть.

– Молодец.

Меня поражает его бесчувственность. Кажется, я уже начинаю ненавидеть этого Патрика. Но я все равно продолжаю:

– Я никогда не общалась с парой, которая его усыновила. Видимо, они не могли иметь своих детей. Когда случилась эта трагедия, их не было в живых. Спустя несколько лет какие-то их родственники – кузены, кажется – наконец-то разобрали семейные архивы и обнаружили документ, подтверждающий, что я его мать. Одна из них, женщина из Чикаго, написала мне письмо и рассказала, что случилось. Это было в 1993 году.

На тот момент я уже оставила какие-либо надежды увидеть своего сына, но последнее, что я могла ожидать – новости о его гибели. Мне все еще непросто вспоминать то письмо.

– Эта женщина виделась с ним всего несколько раз, поскольку они жили далеко друг от друга. Она ничего толком не могла рассказать мне о нем. Умер неженатым, и, насколько ей известно, детей не имел.

Патрик затягивается и выдыхает дым. Его лицо непроницаемо.

– А теперь вы говорите, что он мой отец.

– Да.

Я обдаю его ледяным взглядом. Мне редко приходилось испытывать такое разочарование.

– Недавно мне пришло в голову, что эта родственница могла ошибаться. Я решила копнуть немного глубже – чтобы знать наверняка, что мой сын не оставил потомства. И, к моему глубочайшему удивлению, агентство нашло вас.

– И никто из его приемной семьи не знал обо мне?

– Видимо, нет. Как вы и сказали, он покинул Англию сразу после вашего рождения.

Мой сын, крошечный младенец, который поднимал свои крошечные пальчики в попытке схватить мои кудряшки, который сидел у меня на коленях и смотрел на меня, пока я ему читала… стал мужчиной, сам стал родителем. Искал ли он меня, когда был в Англии много лет назад? Или даже не знал о моем существовании? Родственница его родителей не подозревала, что его усыновили, так что, возможно, не знал и он. Когда нас разлучили, он был слишком маленьким, чтобы запомнить меня, а его канадские родители, вероятно, не сочли нужным рассказать ему обо мне. Не знаю, кажется, что этот мужчина передо мной, совершенно неприятный мне, мой внук, тоже ничего не знает. Столько вопросов, и все без ответа.

Патрик хмыкает.

– Видимо, он просто выкинул маму и меня из головы.

Кто же теперь знает? Похоже, он разорвал все контакты с этой женщиной и своим ребенком. Не представляю, почему кто-то может так поступить. Думаю, у моего сына были на то причины. Мужчины постоянно бросают своих женщин и детей на протяжении всей истории человечества. И без сомнения будут продолжать это делать до скончания веков.

Патрик пытается все это осознать. Было бы здорово, если бы он присел. Вид у него потерянный. Он запускает одну руку в волосы, в другой держит тлеющий окурок.

– И как, вам удалось выяснить что-нибудь еще о его жизни?

– Да, но совсем немного.

Я мысленно отмечаю факты, которыми готова поделиться.

– Он прожил почти всю жизнь в Канаде. Увлекался экстремальными видами спорта – горными лыжами, прыжками с парашютом и альпинизмом. Много путешествовал. Ненадолго задержался в Англии, когда ему было около сорока. Видимо, в это время он и встретил вашу мать, а потом родились вы.

– Смотрите какой смельчак. Не особо гордился этим фактом, раз не захотел о нем кому-то рассказывать, – бубнит Патрик себе под нос и добавляет: – Бедная мать. – Он морщится. Затем возобновляет допрос: – Что же заставило вас отказаться от собственного ребенка?

Патрик рубит сплеча, его вопрос звучит как обвинение. Я чувствую, что по коже пробегают мурашки. Я не собираюсь оправдываться перед этим типом. Но все же он имеет право знать.

– Я была очень молода.

– И?

– И не замужем.

Патрик меряет шагами комнату.

– Видимо, бросать детей – семейная традиция.

Как он смеет так говорить со мной? Я его кровная родственница и проделала такой неблизкий путь, чтобы увидеться с ним. Теперь понятно, что вся эта затея была громадной ошибкой. Моя история слишком сложная, а пропасть между нами стала непреодолимой. Патрик такой, какой есть. Я тоже. Мы очень разные существа.

Спрашиваю себя: хочу ли я продолжать общение с новоиспеченным родственником? Ответ моментально приходит в голову. Сомнений нет: не хочу.

– Сколько лет вам было, когда родился мой отец? – спрашивает Патрик.

Я резко отвечаю:

– Слишком мало.

Вижу что-то новое во взгляде Патрика. Может быть, это сочувствие, но я сомневаюсь.

– А сейчас сколько вам лет?

– Слишком много.

– Насколько много?

Отмечаю, что он не стал допытываться, насколько молодой я была, когда стала матерью. Я тяжело вздыхаю.

– Двадцать первого июня, то есть в следующий четверг, мне исполнится восемьдесят шесть.

Он хмурится.

– Понятно. Вы живете одна?

– Да. Но у меня есть помощница, которая занимается уборкой и домашними делами. Эйлин. Дом слишком большой и ветхий, чтобы я могла в одиночку с ним справиться.

– Ну, бабуля. – Меня передергивает от этого слова. – Видимо, ты неплохо о себе позаботилась.

Я кланяюсь в знак благодарности.

– Смотря что вы понимаете под словом «неплохо». Но да, дом стоит парочку миллионов.

Патрик заходится кашлем, пепел осыпается на ковер. Я тут же одергиваю себя. Ни при каких обстоятельствах не стоило упоминать о своем состоянии. Теперь он, естественно, подумает, что может претендовать на наследство. Ну, мне хотя бы хватило ума не упоминать о тех миллионах, которые хранятся на разных банковских счетах и приносят огромные проценты.

Молодой человек молчит, отказываясь даже встречаться со мной взглядом, он уставился в окно.

– Как же вам удалось так разбогатеть? – говорит он, обращаясь к водосточным трубам.

– Вышла замуж. У моего мужа был бизнес. Я какое-то время помогала ему вести дела, пока мы не развелись.

Это все, что я готова рассказать о себе.

Теперь мой черед задавать вопросы, мой черед хорошенько помучить Патрика так же, как он терзал меня. Я держусь вежливо, но изобразить искренний интерес мне все равно не удается. Оказывается, он работает всего один день в неделю в магазине велосипедов. И то исключительно благодаря доброте его друга, который владеет этим магазином. Остальной доход ему приходится выпрашивать у государства. Недавно он расстался с девушкой. Не сказать, что я удивлена. Меня скорее поражает, как вообще такой мужчина может найти девушку. Я боюсь даже представить, что там была за девушка. Еле сдерживаюсь, чтобы не спросить, принимает ли он ванную хотя бы иногда. Мне и самой не помешает помыться после пребывания здесь, но его ванную мне совсем не хочется видеть.

Разговор довольно быстро сходит на нет. Больше всего на свете мне хочется поскорее избавиться от общества этого дурно пахнущего мужчины. Уверена, я ничего не потеряла, не узнав его раньше. Я прошу Патрика вызвать мне такси, как только чувствую, что прошло достаточно времени.

Как же прекрасно выбраться оттуда.

8

Вероника

Баллахеи

– Ну что, полагаю, вскоре ваш внук нанесет вам ответный визит! – радостно выдает Эйлин, прикрепляя щетку к корпусу пылесоса.

– Очень надеюсь, что нет.

Мне не удалось увильнуть от ее расспросов про поездку к Патрику, но я рассказала ей только сухие факты. И мне совсем не хочется продолжать этот разговор.

– Вы серьезно, миссис Маккриди?

Она замолкает, очевидно свято веря, что мы с внуком должны испытывать друг к другу самые нежные чувства.

– Но вы ведь обрадовались бы, если бы он сейчас постучал в дверь?

Я молчу. Иногда плохой слух становится выгодным преимуществом. Можно не отвечать на глупые вопросы.

Эйлин бодро пожимает плечами.

– Что же, думаю, дом сам себя не пропылесосит!

Она вытаскивает пылесос из кухни в коридор, не закрыв за собой дверь.

– Эйлин. Дверь.

– Простите, миссис Маккриди, – говорит она и закрывает за собой дверь.

Я допиваю чашку чая и пролистываю журнал по садоводству. Последнее время я почти не уделяю внимания саду, разве что изредка подрезаю розы, иногда заказываю семена многолетних цветов или кустарников. В Баллахеях растет несколько видов рододендрона, которыми я особенно горжусь. Яркие цвета в саду помогают поддерживать волю к жизни, я в этом уверена. Кроме того, мистеру Перкинсу, садовнику (который работает на меня уже двадцать шесть лет и сам уже начинает потихоньку увядать), нужно чем-то заниматься, чтобы не заскучать.

Надев пальто и перчатки, я выхожу из дома. Вдыхаю чистый разреженный шотландский воздух. Я все еще чувствую себя грязной после отвратительного жилища Патрика.

Сейчас медальон спрятан под подушкой в спальне. Достану его, когда буду наверху, и спрячу обратно в коробку. Коробку же стоит убрать подальше в темную комнату. Я постараюсь снова похоронить эти воспоминания, они приносят слишком много боли. Не стоило их раскапывать.

Сегодня вечером Роберт Сэдлбоу ведет репортаж с отдаленного острова Южного Шетландского архипелага в Антарктике, где обосновалась еще одна колония пингвинов.

– Температура в Антарктиде достигла рекордной отметки, – сообщает он с заснеженного холма. – За последние несколько десятилетий здесь площадь морского льда значительно уменьшилась.

– Боже праведный! – восклицаю я.

Его суровое лицо увеличивается, пока (к моему удовлетворению) наконец не заполняет большую часть экрана.

– Для ученых пингвины – индикатор изменений экосистемы, – продолжает ведущий, – любые изменения в их жизни или в численности популяции отражают перемены, происходящие во всей Антарктиде. Таким образом, наблюдение за пингвинами Адели позволяет нам отследить изменения окружающей среды в целом.

– О Роберт, вы пример для подражания. Мы, невежды, должны знать о таких вещах, – приговариваю я.

Роберт Сэдлбоу улыбается.

– Пингвины Адели просто невероятные, – добавляет он. На экране снова появляется панорама Антарктики.

Я полностью согласна. Сбившиеся в кучу птицы наполняют пустынный пейзаж веселым гвалтом и энергией. Этот вид назван в честь жены французского исследователя восемнадцатого века. Несмотря на женское имя, они не выглядят женоподобно. В своих блестящих черно-белых нарядах они скорее напоминают пухлых мужчин в смокингах. Адели – один из самых маленьких видов, их рост около двадцати восьми дюймов. Блестящие, умные глаза с белой каемкой. Они невероятно трогательные. В сюжете их показывают не только на суше, но и под водой, где неуклюжие фигуры пингвинов становятся изящными и гибкими, а движения – размеренными и точными.

В программе также упоминают группу ученых, которые живут на острове и изучают вид Адели. Роберт Сэдлбоу берет интервью у одного из них – немца по имени Дитрих. Мужчина называет себя пингвиноведом. Мне не нравится его акцент, но я впечатлена той страстью, с которой он говорит о пингвинах. Дитрих подчеркивает, что хоть Адели и не самый быстро исчезающий вид (как, например, северные хохлатые или большие хохлатые пингвины), но они тоже вот-вот будут на грани исчезновения. А еще именно эта колония значительно сократилась за последние несколько лет, и никто не понимает – почему. Семь лет назад на островах построили новую полевую базу, чтобы найти причину, и теперь ученые внимательно изучают пингвинов год за годом, но, к сожалению, финансирование проекта скоро прекратится. На момент записи этого выпуска на базе оставалось всего четверо ученых, выполняющих работу за пятерых. В этом году их может остаться всего трое. Возможно, проект придется закрыть окончательно, если ученым не удастся привлечь средства. Слова немецкого ученого что-то пробудили во мне…

Этот Дитрих прямо на грани нервного срыва. Он яростно жестикулирует. Обычно меня бы оттолкнуло такое проявление эмоций, но Роберт Сэдлбоу (а я им восхищаюсь) сочувствует ученому. Он выражает надежду на то, что им удастся продолжить свой невероятно важный труд, пожимает руку Дитриха и желает ему всяческих успехов. На экране появляется красивый, хотя и чересчур упитанный пингвин, он стоит на скале и пытается просушить крылья, растопырив их в стороны. Мы встречаемся взглядами, и тут же между мной, сидящей в кресле в Баллахеях, и пингвином на скале в Антарктике устанавливается какая-то сверхъестественная связь.

– Если хотите узнать чуть больше об этой колонии пингвинов Адели, – произносит Роберт Сэдлбоу, – читайте «Будни пингвинов». Там вы найдете регулярные отчеты о работе ученых и рассказы о пингвинах с острова Медальон.

Остров Медальон? Медальон? Это слово как электрический импульс пронзает мозг, будто меня бьют током. Удивительное совпадение? Или знак судьбы?

Я выключаю телевизор, когда на экране появляются титры. Чтобы не обмякнуть в кресле (что очень вредит моей шее), я тут же встаю и направляюсь наверх. Захожу в ванную и охаю от изумления. Прямо перед глазами слово «пингвины», выведенное у нижнего края зеркала моим коричневым карандашом для бровей. Это напоминание, видимо, было очень важным для меня, раз мне пришлось писать прямо на зеркале. Интересно.

Я снова беру карандаш и добавляю слова «Адели» и «Антарктика». И, еще немного поразмыслив, приписываю: «Остров Медальон».

* * *

Вокруг меня снуют пингвины с медальонами на шее. Птицы щелкают клювами, пытаясь мне что-то сказать, но я ничего не слышу. В этом сне я снова молодая и беззаботная, мои каштановые кудри развеваются на ветру. Все вокруг меня белое-белое. Белые цветы, деревья, белые перья кружатся в воздухе. Я подхожу ближе к пингвину и наклоняюсь, чтобы расслышать, что он говорит. Мне почти удается разобрать, но тут его прерывают. Пронзительный вой, от которого закладывает уши.

Я резко подскакиваю в кровати. И тут же понимаю, что это телефонный звонок разбудил меня. Хватаю халат со стула и набрасываю на плечи, кидаю взгляд на часы: почти три часа ночи. Какой идиот будет звонить в такое время? Иду к телефону через всю комнату и поднимаю трубку. Слышу чей-то голос, но слов разобрать не могу.

– Одну минуту, – говорю я и нащупываю слуховой аппарат. – Вероника Маккриди слушает, – сообщаю я, вновь обретя слух.

– Привет, бабуля.

На мгновение мне кажется, будто я сошла с ума, но потом я вспоминаю неприятную встречу с новообретенным внуком. Бабуля. Кошмар. Обязательно меня так называть?

– Патрик, – произношу я, его имя моментально возникает у меня в голове. Мне повезло, что моя память безупречна и я все еще хорошо соображаю. Тем не менее сомневаюсь, что давать ему мой номер было хорошей идеей. Тогда мне показалось, что это простая формальность, но теперь я опасаюсь, что Патрик будет злоупотреблять моей добротой.

– Простите, что не поздравил с днем рождения. Он ведь был позавчера?

Сверяюсь с календарем на подоконнике – в конце каждого дня я вычеркиваю дату.

– Два дня назад, – отвечаю я, не очень понимая, какая ему вообще разница.

– О, значит это было… – Он замолкает, пытаясь что-то сообразить своим убитым наркотиками мозгом. – Двадцать второе?

– Двадцать первое.

– Ага, двадцать первое. Вам ведь исполнилось сколько? Восемьдесят восемь?

– Попытайтесь еще раз.

– Восемьдесят семь?

– Нет, Патрик.

– Восемьдесят шесть?

Я не могу сдержать сарказм:

– Браво. Очень хорошо. Молодец. Именно так.

– Ну, тогда поздравляю вас с… прошедшим днем рождения! Вы здорово устроились в жизни.

Патрик пытается казаться веселым, но у него не особо получается. Как же ему, должно быть, досадно, что я появилась в его жизни. Какое облегчение он испытает, когда я умру.

– Как провели день рождения?

– Ничего. Эйлин принесла торт.

Уверена, он понятия не имеет, кто такая Эйлин.

– О, как мило. Эйлин это ваша сиделка, верно?

– Конечно же нет! Мне не нужна сиделка. Я прекрасно справляюсь сама. Эйлин время от времени помогает мне по дому.

Повисает молчание.

– А! Понял. Старушка Эйлин! Вкусный был? Я имею в виду торт.

– Ничего, пойдет.

(Если честно, он был отвратительный, сплошной миндаль и сладкая розовая глазурь. Настоящий ад для зубов. Как будто им и без того мало досталось.)

– Эйлин уж точно не гений готовки. Но сам жест меня порадовал. Она старалась.

– Не то что я, – отвечает мой внук с не характерной для него проницательностью.

– Вы стараетесь сейчас, – подмечаю я.

– Видимо, чересчур стараюсь.

Мысленно я с ним соглашаюсь, но вслух ничего не говорю.

– Послушайте, не знаю, как это сказать, но меня кое-что беспокоит. Я чувствую, что… Думаю, мы неправильно начали, бабуля. Это было совсем не то, чего я ожидал, и знаю, должно быть, я показался вам полным придурком – уж простите за мой французский. Хотел узнать, не можем ли мы, ну, начать все сначала?

Эта неприкрытая лесть меня не впечатляет, и я тут же догадываюсь, что он, должно быть, охотится за моими деньгами.

– Хорошо, – отвечаю с показным терпением. Повисает неловкая пауза. – Как у вас дела? – спрашиваю я.

Не особо хочу слышать ответ. Вся его жизнь – череда бессмысленных банальностей, но кто-то должен продолжать разговор.

– О, вы знаете. Все как обычно. Ничего особенного. Велосипеды по понедельникам. Дождь. Счета. Еда. Постоянно отправляю свои резюме, это занимает целую вечность, и в итоге ничем хорошим все равно не заканчивается. Но не жалуюсь. Подбадриваю себя походами в паб и программой «Кто хочет стать миллионером?».

– Видимо, вы хотите.

Опять неловкая пауза.

– Конечно, я был бы совсем не против, если бы на меня свалился миллион фунтов.

Я глубоко оскорблена наглостью этого мальчишки. Он намекает самым беспардонным образом. Видимо, понял, что больше мне некому оставить деньги. Понял, что у меня больше нет кровных родственников. В последнее время я и вправду много размышляла об этом. Иметь такое богатство – большая ответственность. Можно было бы оставить все Эйлин, которая, несмотря на все свои недостатки, была предана мне все эти годы, но она, скорее всего, сразу передала бы их Патрику – совесть не позволила бы ей оставить деньги себе. Она поет (если это можно так назвать) в церковном хоре и считает себя благородным и глубоко нравственным человеком.

Повисла многозначительная пауза.

Я думала, Патрик проявит хоть немного интереса к моей жизни, но нет. Не вижу смысла продолжать.

– Спасибо, что позвонили, Патрик.

Я бросаю трубку. Меня переполняют обида и гнев. Как он смеет… пытается заслужить мою благосклонность, позвонив посреди ночи, чтобы поздравить с днем рождения с опозданием на три дня. И это после того, как он вел себя во время моего визита в его вонючую дыру. Непочтительно по отношению ко мне, но что еще важнее, он был непочтителен к памяти моего сына, своего покойного отца. Полагаю, он передумал только потому, что его захватила мысль о наследстве.

Пусть и дальше хочет стать миллионером. С чего это я должна поощрять распущенность и откровенную лень? Сейчас за моим немаленьким состоянием приглядывает несколько банков и Строительных обществ. Придется связаться с адвокатом и обсудить с ним завещание. Говорят, что родная кровь не водица. К сожалению, в нашем случае это совсем не так. Нет, похоже, кровь Маккриди совсем не сыграла свою роль. Мальчишке следует сделать что-то со своей жизнью, а не растрачивать мое состояние на выпивку, наркотики или еще что похуже. Решено. Наследство отправится в более достойные руки. Не позволю Патрику прикоснуться к моему состоянию своими грязными маленькими ручонками.

9

Патрик

Болтон

Не могу избавиться от неприятного ощущения после разговора. Черт возьми, я сделал что мог, не так ли? Не сказать, что мне хотелось ей звонить, но внутренний голос все не унимался: «Просто сделай это, приятель. Просто позвони». Пришлось заставить себя. И как обычно, простой звонок превратился в настоящую катастрофу. Попробовал извиниться, но перепутал даты. Никогда не мог запомнить дни недели. Понедельник – рабочий день, это я знаю, но оставшиеся дни сливаются в один большой спутанный комок. В итоге я умудрился обидеть бабулю Ви, перепутав дату ее рождения, а потом закопал себя еще глубже, предположив, что она старше, чем есть на самом деле. Она здорово взбесилась. Если бы за сарказм награждали медалями, бабуля получила бы золото. Я так перенервничал, что произнес вслух слово «задница». А потом и того хуже – начал нести всякую чепуху, чтобы казалось, будто у нас нормальный, непринужденный разговор бабушки и внука. И вдруг я зачем-то ляпнул, что хочу стать миллионером. Это было очень странно и абсолютно неуместно. Надеюсь, она не подумала, что это какой-то намек.

Ну, хотя бы попытался. Думаю, я заслужил пива. Сейчас еще не совсем поздно – около десяти вечера – так что пишу эсэмэску Гэву и выхожу на улицу. Он всегда за то, чтобы пропустить кружку-другую, если дети уже спят.

Когда я вхожу во «Флягу дракона», Гэв уже там. Мы заказываем выпивку и забиваемся в угол бара.

– Ну что, как дела? – спрашивает он, сделав пару глотков. – Налаживается?

– Кажется, худшее уже позади, да.

– Молодец. Значит, Линетт осталась в прошлом?

– Извини, ты сейчас выругался?

– Понял. Слово на букву «Л» больше не произносим.

Наверное, хорошо, что я столкнулся с ней и этим каменщиком. Пусть эта встреча ранила меня в самое сердце и время было совсем неподходящее, но зато теперь все позади. Других вариантов и быть не может: Линетт больше нет в моей жизни.

– Я тебе вот что скажу… У меня теперь есть бабуля.

Гэв умеет заставить тебя почувствовать, будто все сказанное тобой действительно важно. Он молча и участливо выслушивает, как я детально описываю мою ужасную первую встречу с бабулей Ви и мою дерьмовую попытку загладить вину по телефону. Когда я упоминаю, что бабуля живет в огромном поместье в Шотландии, Гэв тихонько присвистывает.

Около минуты крутит в руке бокал с пивом и произносит:

– Знаешь, что я думаю?

– Нет, но ты же сейчас мне скажешь.

– Ладно, приятель, ты совершенно прав. Вы не особо поладили, но мне кажется, стоит попробовать еще раз. В конце концов, это твой единственный родственник. Со временем вы могли бы сблизиться и полюбить друг друга.

Я ухмыляюсь.

– Ты просто ее не видел. Холодная как лед. Рядом с ней ледышка показалась бы тебе теплой и мягкой.

Гэв улыбается в ответ.

– Ладно, кажется, до меня начинает доходить: она не самая ласковая бабуля на свете.

– Черта с два.

Затем лицо моего приятеля становится серьезным.

– Но, если честно, дружище, ты должен пытаться. Старшее поколение, оно ведь…

Гэв изо всех силится подобрать слова, и я предлагаю ему варианты:

– Скучное? Эгоистичное? Жесткое?

– Нет, я не об этом. У них совершенно другой взгляд на вещи, потому что им пришлось многое пережить. Каждый из них – не просто морщинистый старик, а личность со своей историей. Мы часто начинаем ценить их только тогда, когда их уже нет в живых.

Кажется, он начал задыхаться. Должно быть, до сих пор не отошел после смерти матери. Совсем забыл об этом. Его мама тоже была обеспеченной (не такой, как бабуля Вероника, конечно, но на жизнь хватало). При этом она не спешила помочь Гэву решить его финансовые проблемы. Даже когда его восьмилетняя дочь заболела раком. Несмотря на это все, Гэв души не чаял в своей матери.

Разговор становится слишком тяжелым для нас обоих, так что мы переключаемся на велосипеды. Он подумывает прикупить нам в магазин крутые электрические велики. Правда, сейчас нет спроса на дорогие игрушки. Это слишком рискованно.

По пути домой я снова думаю о бабуле Ви. Гэв, конечно, прав. Надо продолжать попытки.

Грязные носки заполонили комнату. Пол усеян ими. Я собираю их в полиэтиленовый пакет. Отнесу в прачечную сразу после работы. Все еще не оставляю надежды вернуться к прежней жизни, иначе я просто опущусь до существования, которое вел до Линетт, а этого мне совсем не хочется. Так что сейчас квартира переживает генеральную уборку. В выходные я наконец сменил постельное белье, пропылесосил ковер и отмыл духовку.

Еще начал приводить себя в форму. Вчера проехал несколько десятков километров на велосипеде и приготовил себе настоящий полезный ужин: лимонного цыпленка и тушеную стручковую фасоль с картофельным соте. Но что еще важнее – я поел без телевизора. Вместо этого слушал музыку. Песню группы Sixx: A.M. – «This Is Gonna Hurt». Втыкал вилку в картофелины и разрезал бобы в такт. Было круто.

А еще я все-таки сделал лимонный пирог из поленты. Не выбрасывать же такие дорогие ингредиенты. Можно было бы сесть на поезд до Шотландии на неделе и передать его бабуле Ви прямо в руки, но я не могу себя заставить. Уверен, она меня ненавидит, да и мне совсем не легко испытывать к ней симпатию. Не могу выкинуть из головы тот факт, что она отказалась от собственного ребенка, и как это, должно быть, повлияло на жизнь моего отца, и как все могло сложиться совсем иначе и для меня.

Но все-таки мне не стоило так говорить с ней.

Я поливаю Труляля и Траляля. Пирог стоит на столе рядом с растениями, по всей квартире разносится теплый пряный лимонный запах. Один только взгляд на пирог вызывает во мне чувство вины.

Так что я решаю взять его на работу.

– Этот пирог для тебя, Гэв, – бормочу я, выкладывая блюдо на прилавок. – Просто чтобы сказать спасибо за… Ну, ты понимаешь. За поддержку. За все.

Мне и в хорошие времена тяжело даются всякие речи, а уж когда у меня ком в горле – и подавно.

– Патрик, дружище! – восклицает он, улыбка до ушей. – Не стоило.

– Стоило. Я вел себя как полный придурок. Отнеси его домой жене и детям.

Не могу выдавить из себя извинения, но думаю, Гэв и так все понял.

После работы (день прошел намного лучше: «Мадам, рад сообщить, что отныне ваш велосипед в прекрасной форме») наконец-то добираюсь до прачечной. И сейчас я уже возвращаюсь на автобусную остановку с пакетом чистой одежды. В наушниках на всю громкость играют Coldplay, и я невольно покачиваю головой в такт, ну вы знаете, как это бывает. Должно быть, я выгляжу как последний идиот. Я перехожу дорогу и огибаю внушительных размеров лужу, когда откуда ни возьмись вылетает огромный грузовик и практически врезается в меня. Он вовремя выворачивает, водитель сигналит изо всех сил, тормоза скрипят. У меня почти случился сердечный приступ.

За рулем лысый мужчина с раскрасневшимся лицом. Он осыпает меня проклятиями. Я кричу ему в ответ: «Прости, мужик!» – и иду дальше.

Какого черта я извинился. Да, мне следовало посмотреть по сторонам, прежде чем переходить, но он точно превышал скорость. Я показываю средний палец удаляющемуся грузовику. Слишком поздно, водитель этого уже не заметит.

Эта ситуация заставляет задуматься. Если бы я умер, хоть кто-то расстроился бы? Возможно, Гэв. Да, Гэву было бы искренне жаль. Джудит (бывшая, которая все еще общается со мной – «Ты прекрасный человек, Патрик. Но как парень отвратительный»), возможно, пустит слезу. Линетт? Не думаю, у нее ведь теперь есть этот каменщик. Кто-то еще? Бабуля Маккриди? Вряд ли.

Мне кажется, бабуля будет жить целую вечность. Точно дольше меня. Особенно если я буду продолжать в том же духе. И когда я действительно помру, думаю, она даже не заметит. Эта ее помощница по дому будет сочувственно вздыхать, а бабуля Ви ей такая: «Эйлин, ради бога, прекрати. Я очень занята – раскладываю салфетки».

Когда ты оказываешься на волосок от смерти, говорят, что вся жизнь проносится перед глазами, не так ли? Ну, со мной ничего подобного не произошло, все, что я увидел – это разъяренное лицо водителя. Но теперь я, по-видимому, начинаю осознавать произошедшее. Кадры из детства мелькают в голове в такт музыке в наушниках. Я вспоминаю пять своих приемных семей. Целых пять! Среди них были и до жути строгие, и напротив, совершенно равнодушные. Помню, меня заперли в комнате в доме Миллардов за то, что я выругался. Помню, как Дженни и Адриан Фэншоу читали мне нотации о том, какой я неблагодарный. Помню, как таскал деньги из бумажников Грегсонов. Знаю, это неправильно, но я не мог ничего поделать – я уже тогда подсел на наркоту. Я был трудным ребенком.

Но в целом все было не так уж плохо. У меня всегда были еда, крыша над головой и какое-никакое образование. Иногда я даже привязывался к людям, но по-настоящему никому не доверял. Никого из своих опекунов я бы не назвал родителями.

В семнадцать я начал работать на Чарли, местного автомеханика. Мне нравилось разбирать машины и снова их собирать. Чарли был хорошим парнем. Я работал у него четыре года до тех пор, пока он не разорился. Затем наступил период безработицы, потом я работал садовником какое-то время, потом сошелся с Джудит, потом снова с ней расстался. После Джудит появилась Линетт. Я впервые увидел ее, когда у нее сломалась машина, и она стояла посреди улицы, растерянно набирая номер на мобильном телефоне. Девушка выглядела испуганной (но не просто испуганной; она выглядела чертовски сексуально в своей короткой юбке, с взъерошенными волосами и надутыми губками). Я предложил помощь. Я ведь хорошо разбираюсь в машинах, так что я мигом открыл капот и все починил. Линетт влюбилась в мою мужественную угрюмость – по крайней мере, так она мне говорила. Сама-то она нелюдимой не была. Линетт была полной противоположностью Джудит во всех смыслах. Хорошо воспитанная, начитанная и целеустремленная. Мы довольно быстро съехались. То есть я переехал к ней. Она снимала эту огромную шикарную квартиру и работала юрисконсультом. Пыталась «спасти меня», и это… ну, отчасти сработало. Во всяком случае, она приучила меня к здоровой пище. Никогда не думал, что подсяду на брокколи, но подсел! На какое-то время я даже полностью отказался от наркотиков. Справлялся с зависимостью с помощью бега и езды на велосипеде. Купил у Гэва хороший подержанный велик и заодно устроился к нему на работу. Линетт говорила, что это подойдет в качестве переходного этапа, но рано или поздно мне придется найти настоящую работу на полный рабочий день. Я все еще жду, когда это случится.

Теперь Линетт осталась в прошлом. Вместо этого у меня теперь ворчливая бабуля. Странно, да?

Очень сложно осмыслить тот факт, что Вероника Маккриди – мать моего отца. Честно говоря, я не так уж и много думаю о нем. Я вообще о нем ровным счетом ничего не знаю. Помню, как ребенком я пару раз приставал к маме с расспросами, кто мой отец, потому что у всех ребят в детском саду были папы, а где же тогда мой?

Мама всегда отвечала одинаково, коротко и резко: «У тебя нет папы». И сразу меняла тему. Только однажды она добавила: «Если бы он остался, все могло бы сложиться иначе». Но больше никогда этого не говорила.

Сперва мы с мамой жили в фургоне. Ну, знаете, такой старый обшарпанный фургон, припаркованный на заброшенном пустыре. Потом мы переехали в дом для малоимущих, но я мало что помню о нем, кроме того, что маме пришлось затыкать все щели старыми газетами, чтобы спастись от сквозняков. Но я все равно не чувствовал себя там как дома.

Мама перепробовала много разных работ, но подолгу не задерживалась на одном месте. Помню, ее настроение постоянно менялось. Она то распевала песни, то исступленно рыдала. Когда мне было шесть, незадолго до того, как она решила, что жизнь больше не имеет смысла, она зашла ко мне в спальню, где я строил кирпичный домик. Ее плечи были опущены, а щеки мокрые от слез.

– Патрик, – вздохнула она. – Мой дорогой мальчик, мне так жаль. Прости, что я такая бесполезная.

Я вообще не понял, что она имела в виду. Мне казалось, что у нее все отлично получалось. Она кормила меня, одевала, водила в детский сад и все такое. Но теперь я думаю, что это было для нее непосильным трудом – и в материальном, и в моральном смысле. Сейчас я понимаю: она многим пожертвовала. Например, общением с другими людьми. У нее не было друзей. Думаю, ей было одиноко. Она изо всех сил старалась скрыть от меня свое отчаяние, но, видимо, оно стало невыносимым. Потому что однажды мама оставила меня с няней – женщиной, которую я видел впервые. Помню, няня давала мне сосиски с фасолью в тот вечер и беспокойно поглядывала на часы. Потом целую вечность говорила по телефону. Вешала трубку и поднимала ее снова, все набирала и набирала какие-то номера. Ее голос звучал все более испуганно.

Женщина говорила мне:

– Не волнуйся, Патрик. Я уверена, что она скоро вернется.

А потом:

– Я уложу тебя спать. Мама вернется утром.

И потом, когда наступило утро и мама не вернулась, она сказала:

– Ну вот, Патрик, нам придется немного проехаться.

Меня передали каким-то другим незнакомым людям, которые взяли меня за руку и назвали храбрым мальчиком. Мне сказали, мама не вернется еще какое-то время. А потом сообщили, что, видимо, мама никогда больше не вернется. И только спустя время я узнал, что она напихала камней в карманы и утопилась в море.

Я добираюсь до автобусной остановки и стою там вместе с другими людьми. Все они выглядят так, будто держат все под контролем. Знают себе цену, вот что. Парень в костюме с галстуком держит свой черный зонт. Уверен, каждую субботу он водит жену с детьми в тайский ресторан. А вот парочка, держатся за руки. Им не терпится оказаться дома, чтобы сорвать друг с друга одежду. А эта женщина с осветленными волосами пишет своему парню: «Еду домой. Буду через двадцать минут». И ставит кучу поцелуйчиков в конце.

Мысль о том, что я снова один, вгоняет меня в тоску. Я полностью забыл Линетт, но должен признать, она контролировала каждую гребаную часть моей жизни. У меня просто не было возможности впадать в отчаяние, когда она была рядом. Теперь Линетт ушла, и жизнь снова погрузилась в холодную, жуткую тишину. Чувствую себя пивной бутылкой, в которой не осталась пива. Никому не нужный. Бесполезный. Пустой.

Будни пингвинов

21 ноября 2012 года

Пингвины – смелые и упрямые существа. Они никогда не сдаются.

Взять, например, нашего одинокого черного пингвина – Уголька. Он все еще сидит в своем гнезде, терпеливо ждет и не теряет надежды, что однажды его принцесса вернется.

Есть еще вот этот смелый персонаж, которого вы видите на фотографии. Эта самка пингвина (которая может оказаться и самцом – трудно понять, но мне кажется, что это все-таки «она») решила залезть на очень крутой айсберг. Кто знает, почему ей показалось это таким важным? Ничто не могло ее остановить. Я наблюдала, как она поползла вверх по практически отвесному склону, добралась до середины и затем соскользнула обратно вниз. Приземлилась на бок, раскинув крылья в стороны. Ничуть не смутившись, она тут же вскочила на ноги и посмотрела вверх, на вершину. Ну уж нет, этому склону так просто ее не одолеть. Она прижимает крылья к туловищу, проходит вперед, скользит, проходит еще немного, падает на брюхо, снова встает. Последний отрезок склона был особенно крутым. Тогда она воткнула клюв в снег и подтянулась на нем, как на веревке. Не сказать, чтобы это выглядело изящно, но ведь сработало. Она все-таки добралась до вершины, и я, честно говоря, даже зааплодировала, когда это случилось. Самка пингвина выглядела по-настоящему довольной собой.

Трудно не восхищаться такой целеустремленностью.

10

Вероника

Баллахеи

Июль 2012 года

Мне придется собрать всю свою решимость в кулак. Но так всегда, когда хочешь добиться чего-то действительно стоящего.

Помню, как в детстве думала, что чудеса будут происходить со мной просто так. Думается мне, многие люди питают подобные иллюзии. Они все уверены, что сейчас из-за угла выпрыгнет волшебник – вот-вот, осталось подождать совсем недолго. Правда, в моем случае эта иллюзия развеялась довольно рано. В какой-то момент, около семидесяти лет назад, все мои мечты превратились в пыль. События, произошедшие с тех пор, – это просто точки, отмеряющие этапы моей жизни. А жизнь – это цепочка незначительных событий, которые тянутся одно за другим и забываются через минуту после того, как случились. Сходить на прием к терапевту, стоматологу, окулисту, ревматологу. Постоять в очереди в супермаркете. Объяснить Эйлин, как стирать белье. Рассказать мистеру Перкинсу все о петуниях. Поспать. Почитать. Поразгадывать кроссворды. Собрать цветочную композицию. Выпить чай.

Я вообще предпочитала жить просто по привычке. И все эти дневники стали чем-то вроде оплеухи. Они напомнили мне о том, что давно забылось: о моей прежней энергии. С тех пор, как я прочитала блокноты, внутренний голос не умолкает. Он повторяет и повторяет: «Раньше ты была настоящим динамитом в человеческой оболочке. Ты смело бралась за любое дело. Шла наперекор судьбе, не боялась вызовов. Но сделала ли ты что-то по-настоящему стоящее за последние пятьдесят лет?»

Мне необходимо сделать что-то, пока не стало слишком поздно. Не просто решить, кому оставить свои деньги, но понять, что делать со своей жизнью, со временем, которое мне отведено. Я наивно полагала, что встреча с новоприобретенным родственником поможет мне решить обе проблемы сразу. Это была ошибка.

Необходимо найти план Б – цель, что-то вдохновляющее. К сожалению, на планете всего несколько вещей, которые отвечают этим критериям.

Одна из них появилась совсем недавно. Пока чищу зубы, поднимаю взгляд на зеркало над раковиной. Надпись все еще здесь, красуется прямо посередине зеркала.

– Почему бы и нет? – спрашиваю я у своего отражения.

Вероника Маккриди смотрит на меня в ответ, ее взгляд полон решимости.

Эйлин нацепила на себя безобразный комбинезон в бело-розовую клетку. От нее несет хлоркой.

– Вы хотите, чтобы я отмыла зеркало в ванной, миссис Маккриди?

Видимо, она специально спустилась вниз, чтобы задать мне этот вопрос. Я же пытаюсь найти свои очки для чтения, которые, как обычно, куда-то подевались.

– Эйлин, ты всерьез задаешь мне такой вопрос? – отвечаю я. – Вроде бы это твоя работа – мыть все, что испачкалось.

– Да, это я знаю, но там будто послание какое-то. Не была уверена, нужно ли оно вам. Что-то про медальон, остров, кого-то по имени Адель и… и… пингвинов?

Не нравится мне ее тон. Наполовину встревоженный, наполовину изумленный. Она так разговаривает, когда думает, что я окончательно выжила из ума.

– «В этом безумии есть метод», – цитирую я. – Это из «Гамлета», чтобы ты знала.

– Нисколько не сомневаюсь, миссис Маккриди. Так что делать с надписью?

– Я оставила ее в качестве напоминания. Ручки и бумаги как обычно не было под рукой, когда они были больше всего нужны, так что пришлось проявить фантазию.

– Напоминания?

– Да. Конечно же, я и так об этом не забуду. Моя память на сто процентов надежна и никогда меня не подводит.

– Вы так все время говорите, – бормочет Эйлин себе под нос.

Я свирепо смотрю на нее.

– Можешь помыть все остальное зеркало, но не трогай надпись.

– Хорошо, вы правы. А к чему это напоминание, если позволите спросить? – Ее прежнее выражение лица сменилось на любопытное.

Вздыхаю. Если честно, то мне бы хотелось ответить, что не позволю, но, к сожалению, придется посвятить ее в свои планы. А что еще хуже, мне понадобится помощь Эйлин.

Рассказываю ей, что собираюсь отправиться на Южные Шетландские острова.

– Шетландские острова! – охает она и поеживается. – Боже праведный, миссис Маккриди! Вы полны сюрпризов. Какое странное место для отдыха! Ну поехали бы на Южные острова. Там, наверное, не так холодно, как на Северных.

– Нет же, Эйлин. – Придется объяснять ей на пальцах. – Южные Шетландские острова – отдельный архипелаг, который не имеет ничего общего с островами около Шотландии.

Теперь она окончательно растерялась.

– Они находятся в Южном полушарии, – сообщаю я.

– А, тогда все в порядке. Тогда там наверняка будет как на настоящем юге, – улыбается она. – Красиво и экзотично. Повсюду золотой песок и пальмы, конечно же. Я уж было подумала, что вы сошли с ума, миссис Маккриди!

Эйлин все еще не понимает.

– Южные Шетландские острова находятся в Антарктиде, – говорю я.

Какое-то я время пытаюсь убедить ее, что настроена серьезно и что шарики за ролики у меня не заехали. Когда эта титаническая работа завершена, я спрашиваю, не будет ли она так добра и не отправит ли электронное письмо на базу острова Медальон, туда, где останавливался Роберт Сэдлбоу.

– Думаю, ты сможешь найти нужный адрес в блоге, а блог найдешь через свой этот гугл-что-то-там.

– Да, миссис Маккриди, скорее всего смогу. На веб-сайтах обычно есть раздел для обратной связи. Но только если вы уверены, что действительно хотите этого.

– А я когда-нибудь была в чем-то не уверена?

– Ну, нет, миссис Маккриди, но…

Эйлин бормочет что-то, но мне не удается разобрать, что. Люди в наше время так невнятно выражают свои мысли. Но я не прошу ее повторить. Не думаю, что упускаю какую-то невероятно умную мысль.

Мы находим мои очки (каким-то образом они оказались на холодильнике), я записываю все детали на листочке, потому что это лучший способ дать четкие указания Эйлин. Она знает, что если я пишу на бумаге, то дело очень важное.

Мысленно возвращаюсь к пингвинам. Я придумала себе важное и стоящее дело. Чувствую себя довольно счастливой.

11

____________________

Дорогие учёные,

недавно я посмотрела телепрограмму Роберта Сэдлбоу о вашем проекте, и меня глубоко тронула ваша работа по исследованию пингвинов Адели в Антарктиде. Я восхищаюсь вашим стремлением защитить этот вид – и вообще считаю защиту всех видов чрезвычайно важной задачей – и поэтому я решила, в случае, если ваша работа действительно окажется такой ценной, какой представляется мне сейчас, то проект унаследует от меня по завещанию внушительную сумму. Принимая это во внимание, я собираюсь посетить вашу базу в ближайшем будущем, чтобы получить дополнительную информацию и убедиться, что ваша работа достойна такого внушительного пожертвования. Я привезу с собой еду и все необходимое, но мне понадобится комната на три недели (желательно с ванной), и я хотела бы участвовать в ваших исследованиях и наблюдениях за пингвинами (в разумных для вас пределах).

С уважением,

Вероника Маккриди

Примечание:

Добрый день.

Меня зовут Эйлин Томпсон (миссис), я помощница миссис Маккриди. Миссис Маккриди попросила меня отправить вам это письмо, потому что сама не пользуется электронной почтой. Она пребывает в здравом уме и твердой памяти, но часто меняет свои решения, так что на вашем месте я бы не особо беспокоилась и не воспринимала все вышенаписанное всерьез.

С наилучшими пожеланиями,

Эйлин Томпсон

____________________

Дорогая миссис Томпсон,

спасибо за ваше письмо. Я был бы очень признателен, если бы вы передали миссис Маккриди наше почтение и наш ответ. Большое спасибо и самые теплые пожелания, Дитрих Шмидт.

Дорогая миссис Маккриди!

Мы рады вашей поддержке и счастливы, что вы заинтересовались нашим проектом по исследованию пингвинов Адели.

Однако условия в лагере ограниченные и чрезвычайно скромные – мы располагаем только самыми необходимыми удобствами. У нас мало горячей и холодной воды, о спальне с собственной ванной и мечтать не приходится. Мы были бы рады встретиться с вами, но не сможем принять вас так, как вы предлагаете.

Я прилагаю брошюру о пингвинах Адели, она может показаться вам интересной, и, конечно, мы будем благодарны за любой вклад в их защиту, сейчас или в будущем. Безмерно благодарен за проявленный интерес.

Дитрих Шмидт

Пингвиновед и глава команды острова Медальон

____________________

Господин Дитрих,

простите, что снова беспокою вас, но миссис Маккриди настояла, чтобы я отправила вам это письмо.

С уважением,

Эйлин

Дорогой господин Шмидт,

спасибо за быстрый и содержательный ответ. Как я упомянула ранее, ваш проект в конечном счете получит от меня семь миллионов фунтов, если мне понравится в вашем исследовательском центре. Я забронировала билеты до острова Короля Георга, а оттуда поплыву на пароме компании Blue Ferries. На остров Медальон я прибуду 8 декабря в 8.30 утра и буду очень признательна, если вы пришлете за мной одного из своих сотрудников и поможете мне добраться до вашей базы. Пожалуйста, не беспокойтесь об удобствах. Прожив последние пятьдесят три года (из моих восьмидесяти шести) на западном побережье Шотландии, я сумела воспитать в себе определенную твердость и легко живу в некомфортных условиях. Эйлин изучила климат на вашем острове и сказала мне, что во время антарктического лета температура колеблется около нуля, что не намного ниже, чем декабрьская температура здесь, в Айршире. Я, естественно, оплачу проживание и питание на время моего пребывания у вас. Аренда роскошной квартиры в Лондоне, насколько мне известно, стоит около 400 фунтов за сутки. Поэтому я буду платить вам по 400 фунтов за двадцать четыре часа моего пребывания. Поскольку вы упомянули, что удобства у вас самые базовые, не сомневаюсь, что это с лихвой покроет все расходы и неудобства, связанные с проживанием дополнительного человека в вашем исследовательском центре. Я с радостью покрою другие непредвиденные расходы, вызванные моим визитом. Все необходимые лекарства и все нужные для меня предметы быта я привезу с собой.

Я в долгу перед вами и с нетерпением жду своего приезда.

Искренне ваша,

Вероника Маккриди

____________________

Дорогая Эйлин,

мы напуганы и обеспокоены последним письмом миссис Маккриди. Хотя мы и чрезвычайно благодарны за ее великодушное предложение, но мы не можем принять ее на целых три недели. На самом деле мы не можем принять вообще никого, не говоря уже о человеке преклонного возраста. Хотя у нас изредка и бывают гости на острове Медальон, это совсем не туристическое место, и мы каждый день заняты нашими исследованиями. Я не сомневаюсь, что намерения миссис Маккриди великодушны и обещанная ею сумма невероятно щедра, но, пожалуйста, не могли бы вы объяснить ей, что этот план просто неосуществим.

С наилучшими пожеланиями,

Дитрих и команда острова Медальон

____________________

Уважаемый господин Шмидт,

мне очень жаль. Я действительно думала, что миссис Маккриди передумает. Обычно она так и делает, но в этот раз, похоже, зациклилась на своей затее. Бесполезно пытаться остановить ее, это только делает ее еще более решительной. Но, пожалуйста, не волнуйтесь. Она правда очень сильная и выносливая. В девяноста процентах случаев она «на коне», так что уверена, все не так уж страшно. Это всего на три недели.

____________________

Дорогая Эйлин,

Есть ли у миссис Маккриди какие-то родственники, с которыми мы могли бы связаться по электронной почте? Мы, конечно, не сможем запретить ей приезжать, но точно не хотим быть ответственными, если вдруг с ней что-то случится.

С наилучшими пожеланиями, Дитрих

____________________

Уважаемый господин Шмидт,

у нее есть только внук в Болтоне, но они совсем не видятся. Вот его электронный адрес на всякий случай.

____________________

Уважаемый господин Патрик (Маккриди?)

Полагаю, вам известно, что ваша бабушка, миссис Вероника Маккриди, забронировала билет на самолет в Антарктиду с явным намерением посетить нашу базу. Это нас очень беспокоит. Она может приехать и осмотреть наш исследовательский центр в течение часа, но я бы попросил вас объяснить ей, что трехнедельный или двухдневный визит будет невозможен из-за отсутствия у нас удобств.

Всегда хорошо, когда кто-то проявляет заботу о будущем наших пингвинов и о нашей научной миссии, но мы были бы крайне огорчены, если бы с ней случилось что-нибудь неприятное, пока она здесь. Помощница миссис Маккриди, Эйлин Томпсон, заверила нас, что она «на коне» девяносто процентов времени, но девяноста процентов может быть недостаточно. Я действительно думаю, что ваша бабушка не представляет себе, как здесь тяжело – холод может быть серьезной опасностью для любого человека в преклонном возрасте, вне зависимости от состояния здоровья.

Я искренне надеюсь, что вы сумеете отговорить ее и объяснить, почему мы не можем принять ее на более долгое время.

С уважением,

Дитрих Шмидт (пингвиновед) и команда острова Медальон

____________________

Уважаемый Патрик Маккриди,

пишу вам снова, так как не дождался ответа на предыдущее письмо и переживаю, что вы его не получили. Не могли бы вы, пожалуйста, связаться с нами по поводу вашей бабушки Вероники Маккриди как можно скорее.

____________________

Дорогая Эйлин,

мы попытались связаться с внуком миссис Маккриди, но безуспешно. Не могли бы вы сообщить миссис Маккриди, что мы не сможем принять ее во время ее визита в Антарктику, но мы желаем ей хорошей поездки.

____________________

Уважаемый г-н Дитрих,

мне жаль, что вы не смогли связаться с Патриком. Хотя не думаю, что это бы помогло. Миссис Маккриди очень тверда в своем намерении посетить вас и увидеть пингвинов. Боюсь, мне не удастся ее отговорить. Она и вправду очень независимая и упрямая. Вы поймете, когда познакомитесь с ней. Уверена, все будет в порядке.

Всего хорошего, Эйлин

12

Патрик

Болтон

Ноябрь 2012 года

Недавно случилось кое-что странное. На мой электронный ящик пришло письмо от какой-то организации под названием penggroup4Ant. Я не так уж часто получаю электронную почту, поэтому заинтересовался. Но рисковать не хотелось. Дело в том, что в прошлом месяце я почти сломал компьютер, открыв письмо с незнакомого адреса. Он буквально еле ожил. Грегу из компьютерного магазина потребовалось три недели и 250 фунтов, чтобы разобраться с поломкой. Поэтому больше никаких писем.

Так что я предположил, что письмо – очередной спам, и сразу же удалил его. На следующей неделе, о чудо, пришло еще одно письмо с того же адреса. И я снова его удалил.

Сегодня вечером я готовлю себе чили кон карне. Только закончил нарезать чили, когда мне позвонила сиделка бабули Вероники – или как там она ее называет. Болтушка по имени Эйлин. Все говорит и говорит о каком-то там бабулином плане отправиться в далекое путешествие. Я не помыл руки, перед тем как взять трубку, и теперь пальцы щиплет из-за чили. Можно было бы по-быстрому свернуть разговор, но эта Эйлин не замолкает, даже чтобы выдохнуть. Она срывается на визг:

– Миссис Маккриди просто помешалась на этом. Все дело в той коробке, которую она нашла. Сама не своя с тех пор. Я знаю, что иногда она может быть странной, но это меня действительно пугает. Вы простите, что беспокою вас, но вы ведь ее внук, а я уже не знаю, что делать. Никогда не видела, чтобы она так загорелась какой-то идеей. А я думаю, вы уже поняли, она… ее так просто не остановить. Ждет-не дождется своей поездки в Антарктиду. И бесполезно пытаться спорить. Вы знаете ее. Если ей что-то запретить, это только укрепит ее решимость.

– Подождите минутку. Стоп. Притормозите! – Я уже в истерике. – Вы хотите сказать, что бабуля собралась в Антарктиду?

– Да, именно это она и планирует.

Я расхохотался в ответ.

Эйлин потрясенно замолчала, но потом продолжила:

– Вы должны попытаться остановить ее. Пожалуйста.

Это просто сюрреалистично. С головой у бабули все было в полном порядке, когда мы встречались, но я не эксперт. Как бы то ни было, не могу поверить, будто Эйлин всерьез думает, что это хоть немного меня касается.

– Думаю, она вольна делать что ей вздумается. – Я зачем-то машинально пожимаю плечами, хотя она меня и не видит.

– Вы должны что-то предпринять! – умоляет Эйлин. Никогда не встречал эту женщину, но мне она представляется коренастой, сердитой особой в фартуке, которая то и дело заламывает руки.

Я сбит с толку. Антарктида? Я знаю, деньги для бабули не проблема, но Антарктида?… Не самое типичное место для отдыха.

– Почему Антарктида? – спрашиваю я.

– Пингвины!

– Пингвины?

– Пингвины!

Я жду продолжения. Эйлин просить не приходится.

– Она исписала все зеркало в ванной напоминаниями про пингвинов. И связалась с людьми, которые их изучают. Увидела какую-то программу про пингвинов по телевизору. И просто помешалась на них. Хочет спасти этих птиц во что бы то ни стало. Но сначала собирается на них посмотреть.

– Простите. Но я вас вообще не понимаю.

В трубке слышится громкий нетерпеливый вздох.

– Миссис Маккриди буквально силой вынудила меня купить ей билет на самолет, паром и на все остальное. Я надеялась, все как-то разрешится, но ученые настаивают, что это невозможно. Это и правда непросто. Нельзя просто так взять и поехать туда. Но она думает, что можно. Думает, что сможет спасти пингвинов от вымирания, если она… В общем, это связано с деньгами… – Внезапно Эйлин замолкает, как будто что-то вспомнила. – Я просто подумала, что у вас, возможно, получится остановить вашу бабушку, – бормочет она.

– С чего бы она стала меня слушать?

– Ну, вы же ее внук. Единственный на свете внук. Вы должны хотя бы попробовать! – умоляет она.

Переубедить ее невозможно.

– Какая разница вообще, поедет туда бабуля или нет!

– Ученые! – выдыхает Эйлин. – Они говорят, что там невыносимые условия. Для всех, не говоря уже о пожилой даме. Миссис Маккриди заставила меня отправить им электронное письмо, в котором предупредила, что собирается к ним наведаться. Но ученые мне ответили, что не стоит. И ей правда не стоит. Но ваша бабушка заставила меня отправить им еще одно письмо, где сообщила, что поедет в любом случае и что им не о чем волноваться. Но, естественно, они волнуются. Я дала их главе – Дитриху – вашу почту. Вы разве не получали его писем?

До меня наконец-то доходит. Этот странный адрес, должно быть, был адресом Дитриха, который пытался связаться со мной в надежде, что мне удастся отговорить бабулю. У меня вырывается еще один смешок.

– Нет тут ничего смешного, – ворчит Эйлин. – Если с миссис Маккриди что-то случится, пока она там, на другом конце света со своими пингвинами, я никогда себе не прощу!

Видимо, Эйлин действительно любит бабулю. Должен признать, я и сам начинаю проникаться к ней симпатией, но пока она все еще перемежается неприязнью. Честно говоря, в ее словах есть здравый смысл.

– Эйлин, – говорю я. – Не переживайте. Уверен, все будет путем. Она ведь уезжает ненадолго, правда?

– Три недели! – вопит она.

– Значит… вот что я сделаю. Напишу этим ребятам ученым и пообещаю сделать все возможное. Вы же можете проследить, чтобы бабуля взяла достаточно теплой одежды… э, таблеток… и всего, что может там пригодиться, договорились?

– Да, конечно, но вы ведь попытаетесь позвонить ей и уговорить никуда не ехать?

Мои звонки бабуле еще ни разу не увенчались успехом. Ну да, пока был всего один, но давайте начистоту – прошел он просто отвратительно.

– Вы сказали, что уже оплатили билеты? – спрашиваю Эйлин.

– Да.

– Тогда в этом нет никакого смысла, верно? Видимо, бабуля намерена отправиться на другой конец планеты, нравится нам это или нет.

Будни пингвинов

6 декабря 2012 года

Пингвины способны передвигаться по-разному. Большинство представляют пингвина, переваливающимся с боку на бок… да, иногда они именно так они и делают, находясь на суше. Их крепкие перепончатые лапы цепляются за землю особым образом, это помогает им двигаться по заснеженной и каменистой местности. Но пингвины сообразительные, и поэтому пользуются тем, что лед скользкий. Часто они плюхаются на живот и скользят вперед с большой скоростью. Проносящиеся на животе пингвины всегда вызывают у меня улыбку.

Я сделала этот снимок сегодня днем, когда навещала их колонию. Вы можете увидеть, что крылья пингвина прижаты к туловищу, а нижние конечности торчат сзади, и он время от времени отталкивается ими. Остальное делают законы физики.

Конечно, большую часть жизни пингвины проводят в воде. Идеально гладкие, эти ребята ныряют в море и выныривают в самый подходящий момент, их крылья могут выполнять функцию плавников. Под водой пингвины – настоящие мастера маневра. Они пикируют, парят и выполняют невероятные акробатические трюки. Могут оставаться под водой пятнадцать минут, не дыша, а потом выпрыгивают из воды по большой дуге, как дельфины. Иногда они переводят дух перед следующей подводной вылазкой, а иногда качаются на волнах. И это потрясающее зрелище. Наблюдать его – неподдельное счастье.

13

Вероника

По пути в Антарктику

Декабрь 2012 года

Раньше мне нравилось путешествовать. Теперь же это вызывает смешанные чувства. Мой покойный муж возил меня в парочку экзотических мест, когда мы только начали встречаться: Сан-Франциско, Флоренция, Париж, Монако, Маврикий. В то время это казалось вполне сносным, но, увы, все приятные воспоминания оказались омрачены тем, что произошло после. Последние годы я и не помышляла о путешествиях. Хотя у меня нет проблем с авиаперелетами. Больший дискомфорт мне доставляют толпы людей.

Билеты на самолет теперь называются электронными билетами, с приставкой «e-». Раньше я думала, что она означает «эфир», или «волны» (мне казалось, что именно с помощью этих волн сообщения перемещаются в пространстве), но Эйлин говорит, что все не так. Видимо, «e-» означает «электронный». Теперь целая куча вещей имеет эту приставку. Или приставку «i» – «ай». Слова на «ай» просто повсюду: айфоны, айпады, айтюнсы, ай-когда-это-все-закончится. Все просто помешались на этих «ай» и уже не могут думать ни о чем другом.

Мы заказали билеты по телефону в бюро путешествий в Килмарноке. Там их подтвердили по электронной почте через Эйлин и отправили билеты на тот же адрес. А Эйлин в свою очередь распечатала их и отдала мне. Зачем все так усложнять – никогда не пойму.

Эйлин провожает меня на такси до аэропорта Глазго. Благодаря ей я приготовилась к своей экспедиции настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Мы просчитали все до мелочей и запихнули все необходимое в чемоданы. Держа в голове, как настойчиво ученые подчеркивали, что их условия очень скромны, я захватила с собой немного вещей, которые приносят мне радость: банку свежего дарджилинга, несколько мятных кремов, три моих любимых сумочки и пару брусков мыла с иланг-илангом и гранатом. Мне пришлось раскошелиться на лучшую одежду для холодной погоды, которую только можно найти: термокофты из шерсти мериноса с длинным рукавом и подштанники им в комплект, несколько пар вельветовых и водонепроницаемых брюк (я, конечно, предпочла бы юбки, но, к сожалению, пришлось признать, что они непрактичны в условиях Антарктики), шерстяные водолазки двойной вязки, толстые кардиганы и довольно нелепый красный утепленный пуховик с капюшоном, который отлично сочетается с моей второй самой любимой сумочкой. Обувь, которую пришлось купить, – это особый вид ботинок, называется «унты». Вид у них неприглядный, но, судя по всему, они идеально подходят для экстремальных условий. Они прекрасно проявляют себя (Эйлин вычитала это в интернете и сообщила мне) на ледяной и каменистой местности. Разумеется, с ними я буду носить термоноски.

Еще я взяла с собой медальон. Решилась в последнюю минуту. Раз уж отправляюсь на остров Медальон, это кажется логичным. Я чувствую его у себя на груди, под кучей слоев одежды – так я носила его в прошлом. Как бы странно это ни звучало, мне кажется, что медальон будто питает меня той энергией и драйвом, которые были у меня в молодости.

Мы с Эйлин выходим из такси. Аэропорт переполнен продуктами в ненужной упаковке и по завышенной цене и людьми в униформе, которые обращаются ко мне «дорогая», что просто выводит меня из себя. Обо мне можно сказать много разных вещей, но уж точно не «дорогая».

Мы приехали заранее, и Эйлин настаивает, чтобы мы зашли выпить кофе в одном из шумных кафе. Едва я выбираю единственный чистый столик, как вдруг, к своему ужасу, обнаруживаю перед собой высокого и неопрятного молодого человека.

– Бабуля, привет!

Вот это неожиданность.

– А вы здесь как оказались?

Он бросает взгляд на Эйлин.

– Одна птичка напела, что вы отправляетесь в южные льды. Так что я решил приехать вас проводить.

– Но зачем?

– Ну, вы ведь не поленились навестить меня. Я и подумал, что было бы неплохо… э-э, ответить вам тем же.

Лицо Эйлин стало пунцово-красным, и она изо всех сил старается не выглядеть предательницей.

– Я думала, вы обрадуетесь, миссис Маккриди, – лепечет она.

Не сказала бы, что радость – это то чувство, которое я сейчас испытываю. О чем он только думал? Не пытается ли Патрик втереться ко мне в доверие, чтобы занять денег? Неужели он думает, что такой поступок может как-то возвысить его в моих глазах?

– Я в самом деле восхищаюсь вашей смелостью, бабуля. Отправиться в такую даль, – смущенно бормочет Патрик, словно прочитав мои мысли. – И мне показалось, что вы достойны семейных проводов, раз речь о таком грандиозном путешествии.

Я внимательно изучаю парня. В его глазах искреннее желание угодить. Что же, возможно, я поторопилась с выводами.

Эйлин покупает кофе, и мы выпиваем его за высокопарной беседой. По крайней мере, могу сказать, что в этот раз Патрик приложил гораздо больше усилий, чем в нашу предыдущую встречу. Сегодня он не в рваной одежде, да и выглядит она относительно чистой, хотя и совершенно безвкусной. На футболке красуется надпись, что-то вроде «Спайки», хотя это может быть любое другое слово. Почему людям так нравится носить на себе рекламу? И уж чего я никогда не пойму, так это моду носить джинсы спущенными так, что видно половину пятой точки. Ну, хотя бы не курит травку. Здесь это запрещено.

Патрик спрашивает меня, холодно ли в Антарктиде в это время года, и продолжает засыпать другими бессмысленными вопросами. Несколько раз он пытается пошутить над пингвинами, но почти все его шутки оказываются неудачными. Они с Эйлин оба чрезвычайно напряжены и взвинчены и поэтому постоянно хихикают.

– Вы уверены, что с вами все будет в порядке, миссис Маккриди? – хнычет Эйлин.

– Конечно же уверена, – строго отвечаю я. – А даже если и нет, какая разница?

– О, не говорите так, миссис Маккриди! Большая разница! – Ее глаза наполняются слезами. Временами она бывает до нелепости сентиментальна.

Допив отвратительный кофе, мы направляемся в зал ожидания. Сиденья расположены слишком близко друг к другу, но они привинчены к полу, так что ничего не поделаешь. Устраиваюсь поудобнее и отгораживаюсь от других ручной кладью. Так себе защита, конечно. Уже через пару минут семья из пяти человек с орущими детьми нарушает мои личные границы, расположившись чересчур близко.

– Я положила все лекарства и ватные тампоны в синюю сумочку с нижним бельем, – сообщает мне Эйлин. Она говорит слишком громко.

– Да-да, знаю.

В данный момент я не имею никакого желания говорить о лекарствах и тампонах.

Семья из пяти человек, услышав слова Эйлин, просто просияла от восторга.

Патрик смотрит на часы:

– Прошу прощения, но мне нужно поскорее бежать на автобус, иначе придется ждать следующего еще полтора часа. – Он робко смотрит на меня. – Тогда я прощаюсь с вами, бабуля.

– До свидания, Патрик.

Он подается вперед, будто собирается обнять меня, но, к счастью, все же не решается.

– Берегите себя. Гм… Пока! – прощается он и уходит.

Эйлин остается со мной до самой посадки. Не может взять себя в руки и постоянно перечитывает мое расписание и пытается объяснить что-то, будто я слабоумная. Мы заплатили за то, что на каждом этапе меня будут встречать и помогать с багажом. Это была идея Эйлин.

– Если сможете, сообщите мне, что добрались в целости и сохранности, миссис Маккриди.

Киваю. Не хочу ее лишний раз волновать.

– Я пришлю тебе открытку, если это будет возможно.

– Или, может, попросите этого приятного мужчину Дитриха отправить мне письмо?

– Как скажешь.

– Ах, миссис Маккриди, вот бы и мне поехать с вами! Я спросила об этом Дуга, но он только рассмеялся в ответ. И сразу же напомнил мне, как я плохо переношу полеты.

– Я не хочу, чтобы ты ехала со мной, Эйлин, и совсем в этом не нуждаюсь, – ласково заверяю я.

– Прошу вас, позаботьтесь о себе, миссис Маккриди, ладно? – всхлипывает она.

Эйлин всегда раздувает из мухи слона.

Я уверенно смотрю вперед. Увидев Патрика в аэропорту, я приняла решение. Я медленно и четко даю Эйлин наставления по поводу деревянной коробки. Ее лицо загорается любопытством, но вопросов она не задает.

– Я оставила тебе железную банку с тюльпанами на крышке и кое-что в конверте из плотной бумаги.

Моя помощница останется без работы на целых три недели, и я решила выплатить ей трехнедельное жалованье. А вместе с ним подарить банку ее любимого шоколадного печенья с маршмеллоу.

– А теперь, Эйлин, уверена, тебе есть чем заняться. Уезжай!

– Хорошей поездки, миссис Маккриди, – бормочет она, утирая слезы намокшей бумажной салфеткой.

– До свидания, Эйлин.

Я наблюдаю, как ее широкая спина исчезает в толпе, а затем, сжимая посадочный талон в руке, отправляюсь в зал вылета.

Как хорошо, что я купила этот красный пуховик. Ледяной ветер, дующий на палубе, обжигает лицо.

Самолеты были битком, но все прилетели в место назначения вовремя. Весь обслуживающий персонал, нанятый мне в помощь, сработал безукоризненно (ну еще бы – они стоили нам целого состояния), хотя они вели себя чересчур угодливо, особенно последний. Вчера было настоящим облегчением выйти из последнего самолета и наконец-то сесть на паром. Открытое море нравится мне намного больше. Я уже видела горбатого кита, извергающего струю воды, тюленей, переворачивающихся на камнях, и парочку растрепанных пингвинов, сбившихся в кучу на берегах некоторых островков.

Сегодня я вышла на палубу пораньше. В моей маленькой, но хорошо оборудованной каюте мало интересного, поэтому я решила не страшиться холода. Небо усеяно еле заметными серыми облаками, их края напоминают узоры на мраморе. Огромные айсберги качаются на водной глади, они похожи на величественных морских чудовищ. Над головой кружат чайки. Волны бьются о борта парома. Вода рассыпается и звенит кристалликами льда. Наблюдаю, как белый цвет вокруг становится будто еще белее.

Я так поглощена своими мыслями, что подскакиваю от неожиданности, когда над моим плечом раздается голос:

– У меня аж мурашки по коже.

Это дородный мужчина, почти вдвое моложе меня, весь увешанный разной фототехникой. Киваю в знак согласия, хотя не уверена – имеет ли он в виду температуру воздуха или красоту пейзажа.

Мужчина бочком пробирается к краю палубы и возится со своим объективом. С одной стороны, я могла бы отойти, но ведь я первая сюда пришла. Он, видимо, намерен затеять разговор и думает, что я разделяю это желание.

– Смотрите-ка! – вскрикивает он, когда паром приближается к айсбергу в форме арки.

Не обязательно указывать мне, на что смотреть. Этот мужчина и сам толком не смотрит – слишком занят попытками сделать удачный снимок.

– Вау! Вот это красота!

Щелк, щелк, щелк.

– Вы ничего не фотографируете! – удивленно замечает он.

– Нет. Я предпочитаю увидеть что-то собственными глазами, а не через объектив огромного фотоаппарата.

– Ауч! – говорит он. – Подкололи. – И продолжает: – Но знаете, это прекрасное чувство – собирать коллекцию фантастических воспоминаний на будущее.

– Я не занимаюсь коллекционированием воспоминаний для будущего, – сообщаю я. – Мне и настоящего хватает.

Несмотря на утомительную болтовню, меня успокаивает вид этих поразительно пустынных пейзажей. Завтра я прибуду в место назначения. Во мне разрастается по-детски радостное предвкушение. Я так давно не пускалась в приключения.

14

Вероника

Остров Медальон, Южные Шетландские острова, Антарктический полуостров

Остров Медальон оказывается горным островом. Береговая линия местами неровная, местами гладкая. Паром пристал к берегу. Рядом с нами – узкая коса черного вулканического пляжа, припорошенного снегом. Замерзшие лужи и тонкие ручейки отражают тусклый свет. Никаких пингвинов я не вижу.

Я единственный пассажир, который должен сойти здесь, других нет. Вчера вечером была так называемая веселая вечеринка – ужасное сборище: громкая музыка, алкоголь и шатающиеся повсюду тела, так что, видимо, остальные пассажиры еще пытаются оправиться от похмелья. По счастливой случайности моя каюта оказалась вдали от эпицентра кутежа, и мне удалось спокойно выспаться, поэтому этим утром я чувствую себя бодрой и полной сил.

Человек, выступающий в роли моего помощника на борту, – смуглое существо с умными глазами, которое едва говорит по-английски. Я велю ему погрузить мой багаж на маленькую надувную лодку, на которой мы доберемся до берега. Он недовольно машет руками и что-то бурчит себе под нос, но делает, как ему сказано. Затем он помогает мне усесться в лодку.

Мы качаемся на волнах, медленно приближаясь к острову, на берегу маячат две фигуры. Смуглое существо помогает мне выбраться из лодки и начинает разгружать багаж.

Какое все-таки облегчение почувствовать землю под ногами, хоть она неровная и каменистая. Благодаря унтам и полярной трости я могу легко передвигаться по местности, огибая скользкие водоросли, украшающие скалы.

Фигуры двигаются нам навстречу. Оба человека одеты в толстые парки. Мужчина делает шаг вперед. На вид ему чуть больше сорока, коренастый, с каштановыми волосами, бородой, напоминающей щетку, и крепким рукопожатием.

– Ну что… Добро пожаловать! Я Дитрих. Вы все-таки добрались до нас, миссис Маккриди.

В его дружелюбном приветствии я различаю нотки тревоги. Говорит он с явным акцентом.

– Конечно, добралась. Я же предупреждала. Вы немец? – уточняю я.

– Австриец, – уязвленно поправляет он.

– Я Терри, – радостно представляется девушка, протягивая мне руку.

Я была в курсе, что в команде есть некий Терри (который ведет блог, как сказала мне Эйлин), но предполагала, что Терри – мужчина.

Этой Терри лет, думаю, двадцать пять, у нее бледное лицо, светлые волосы до плеч, она носит очки. Улыбка немного смущенная.

– Мы видели письмо от вашей помощницы, что вы должны прибыть сегодня. Мы… Мы рады, что вы приехали. Мы до конца не были уверены…

– Почему же?

Они, насколько я могу судить, получили письма Эйлин, и в них было совершенно ясно написано, что я приеду.

– Без обид, но нам не кажется, что вы в полной мере осознаете, насколько здесь непросто. Уверен, вы здоровы и в полном расцвете сил, но даже нам – а мы привыкли к суровым условиям – бывает здесь тяжело.

– Суровые условия! – Опять та же песня. – Давайте я сама решу, насколько они суровые.

Ученые переглядываются. Видно, что они понимают друг друга без слов.

Дитрих смотрит на часы.

– Корабль должен отплыть через три часа, миссис Маккриди. Почему бы вам не потратить это время на экскурсию по острову? Уверен, вы поймете, о чем мы говорим. Никто плохо о вас не подумает, если вы решите уехать. После того, как вы все осмотрите, предлагаю вам вернуться на корабль, насладиться его скромной роскошью и отправиться в более подходящее для отдыха место.

– Я проделала этот путь, – говорю я им, – чтобы провести время с пингвинами. Именно этим я и займусь.

Полевая база острова Медальон расположена недалеко от берега. С помощью ворчуна-иностранца, Терри и Дитриха, которые захватили с собой сани, мы с легкостью доставляем туда мой багаж.

Терри указывает на некое подобие хижины из бетонных блоков. Она расположена на каменистой равнине, покрытой льдом. Не произведение искусства, конечно.

– Вот мы и дома! – объявляет она.

В верхней части заснеженного берега, позади хижины, виднеется несколько старинных металлических ветряных мельниц, медленно вращающихся на фоне испещренного облаками неба. Сооружать нечто подобное здесь кажется кощунством, и меня абсолютно не впечатляют эти искусственные уродцы на фоне девственной природы. Но, полагаю, без этого никак.

– У нас есть солнечные батареи, но мельницы тоже вносят свой вклад, – объясняет Дитрих. – Вместе они вырабатывают достаточно энергии для электрических приспособлений у нас на базе.

– Но где же пингвины? – спрашиваю я. Думала, они будут тут на каждом шагу.

– Не здесь, но они недалеко. Видите большой заснеженный склон? За ним располагается их колония. Мы сходим к ним, когда вы передохнете.

Терри толкает входную дверь и ведет меня внутрь. Мы снимаем верхнюю одежду, и мои чемоданы складывают в большой центральной комнате. Мой помощник что-то шепчет на ухо Дитриху, затем пятится к выходу и исчезает за дверью.

Терри предлагает кофе, но я отказываюсь. Незадолго до высадки с корабля я успела выпить чаю с круассанами. Вместо этого я начинаю осматривать свое жилище.

У одной из стен стоят газовый обогреватель, несколько стульев и большой стол. Тут царит бардак, но это не обычный домашний беспорядок. Многие вещи висят на гвоздях: сковородки, ложки, пластиковые бирки, сетки, всякие странные штуки и предметы с крючками. Не знаю, для чего они, но думаю, что это связано с пингвинами. С потолка свисает моток электрических проводов, их вид меня тревожит. Полки заставлены мутными банками и выцветшими пакетами, а также разным органическим мусором – лишаем, кусочками костей и яичными скорлупками, перьями и скелетами рыб. С радостью замечаю несколько книг.

– Никогда не получается привезти сюда столько книг, сколько хочется, но кое-что нам удалось собрать за все эти годы, – объясняет Дитрих.

– Не то чтобы у нас было много времени на чтение, – вздыхает Терри. – Теперь, Вероника, я думаю, вы захотите немного отдохнуть.

Ненавижу, когда люди приравнивают старость к немощности. Большую часть последних трех дней я провела запертой без движения в самолетах, а потом на пароме. Кроме того, я на ногах всего два часа, а они уже ждут, что я снова хочу полежать.

В угоду им я сижу на жестком стуле целых пятнадцать минут, а затем встаю и прохаживаюсь по комнате, чтобы продемонстрировать, сколько во мне энергии.

На стенах несколько рисунков, сделанных пером и чернилами, ни один из них я бы не назвала удачным.

– Их нарисовал Дитрих! Чудесные, правда?

Не могу разделить энтузиазма Терри. На рисунках изображены антропоморфные пингвины. Вот хор пингвинов что-то поет, вот одинокий пингвин сидит на айсберге в плоской кепке и болтает удочкой, вот группа детей-пингвинов качается на качелях. Все они без исключения выглядят нелепо. Дитрих откашливается, как бы извиняясь:

– Это мое скромное хобби. Я рисую их для своих детей, когда выдается свободная минутка. И отправляю по электронной почте, чтобы развлечь их и жену. Терри настояла, чтобы я повесил оригиналы сюда.

Терри улыбается.

– С ними как-то уютнее.

– Это место было специально построено всего семь лет назад, – рассказывает Дитрих. – База расположена в самой удобной для наблюдения за пингвинами точке. Они проходят здесь по пути от моря к гнездовой колонии, или лежбищу, как мы его называем.

– Лежбищу?

Очень спорное название для места гнездования пингвинов, на мой вкус. Лежбище – это для тюленей.

Дитрих с энтузиазмом рассказывает мне о проекте.

– Наш центр довольно большой, вы сами увидите. Его построили с расчетом на пятерых ученых, проживавших бы здесь в течение всего года, и в первый год так и было. Видите, у нас есть кровати здесь, здесь и здесь.

Он быстро показывает комнаты, и мне не удается понять, какая из них станет моей спальней.

– Но теперь нас осталось трое, – продолжает ученый. – И мы здесь исключительно потому, что согласились работать за неприлично низкую плату. Майк – еще один ученый. Он сейчас с пингвинами, присоединится к нам позже.

– Значит, вы втроем пытаетесь понять, почему падает численность пингвинов?

– Да. Мы хотели попробовать провести тут еще один год. У нас есть небольшая лаборатория, где можно проводить тесты на образцах. В основном это задача Майка. Также здесь есть компьютерная комната. Она нужна для сбора данных, которые потом мы отправляем в Великобританию. Есть нестабильная интернет-связь. Но все лучше, чем никакой.

– Но только один рабочий компьютер, – добавляет Терри.

– Второй сломался пару недель назад. Так что сюда всегда очередь, – улыбается Дитрих. – Мы стараемся не драться за компьютер.

Мне не нравится, когда шутят про драки. В них нет ничего смешного.

Я хмуро смотрю на него.

– Не будете ли вы так любезны показать мне, в какой комнате я могу остановиться?

Я замечаю, как они хитро переглядывается.

– Давай сначала покажем Веронике удобства, – говорит Терри, мягко направляя меня к самой маленькой комнате, которую я когда-либо видела.

– У нас есть роскошный туалет, но, боюсь, нет ни ванны, ни душа. С горячей водой у нас тоже не очень.

Раковина довольна большая. Унитаз представляет собой несколько ведер и сиденье из пенопласта, подвешенное так, чтобы под ним поместилось одно из них.

Терри и Дитрих снова украдкой переглядываются. Видимо, туалет был их козырем.

– Великолепно! – объявляю я, стукнув палкой по полу. Признаюсь, возраст подарил мне кое-какие ограничения, но они, конечно же, отнюдь не являются непреодолимыми.

Потребуется что-то более весомое, чем такая уборная, чтобы оттолкнуть меня.

– Отличный туалет. Скажите, пожалуйста, где моя спальня?

– Мне очень жаль, миссис Маккриди, – виновато отвечает Дитрих. – Мы были очень заняты и не успели ее подготовить.

– В таком случае я хотела бы поскорее посмотреть на пингвинов.

Оказалось, что Дитриху надо было проследить за разгрузкой запасов продовольствия с того же корабля, что доставил меня сюда (он проходит мимо острова Медальон каждые три недели по пути к более популярным туристическим местам, позволяя ученым пополнять свои запасы). Поэтому в роли моего проводника выступает Терри.

– Вы тепло одеты? – спрашивает она. – Надеюсь, на вас плотное белье. Обморожение – это просто ужасно.

Я выразительно смотрю на девушку. Ненавижу, когда меня принимают за идиотку. Под шерстяным джемпером и флисовыми брюками на мне надето три слоя термобелья, которые купила Эйлин. А пуховик стоил мне триста двадцать пять фунтов. Я так упакована, что с трудом могу пошевелиться.

Мы выходим на улицу. Солнце как раз выглянуло из-за облаков, и нас ослепила яркая вспышка света. Я осторожно ступаю в своих унтах, упираясь тростью в снег. Терри думает, что моя медлительность связана с плохой физической формой, и пытается взять меня под руку. Я отталкиваю ее. Она сама несет кучу тяжелого снаряжения так, будто рюкзак ничего не весит. Девушка даже не осознает, как здорово быть молодой и сильной. Но в ее возрасте я и сама была не промах.

Снег так сверкает, что мне сложно смотреть на него, даже через солнечные очки с антибликовым покрытием.

Мы с трудом поднимаемся по склону. Он не особо крутой, и идти не так далеко, но я никуда не тороплюсь. То и дело останавливаюсь, чтобы насладиться пейзажем. Справа от меня возвышается гряда фарфорово-синих гор. Я отмечаю дихотомию их форм – гладкие как стекло в одних местах, рельефные в других. Переливающиеся на солнце потоки талой воды сбегают вниз по скалам. Нижние склоны очень живописны – окрашены лишайниками лимонно-зеленого, желтого, розового и ярко-оранжевого цветов.

Когда мы достигаем вершины, Терри привлекает мое внимание.

– Сначала взгляните сюда, – говорит она. – Вы поймете, почему этот остров называется Медальон.

Вдалеке виднеется узкая полоска земли, которая окружает полукруглое озеро. За ним – море. Эта овальная форма и вода в центре – должно быть на карте этот остров и напоминает по форме медальон.

– А теперь посмотрите сюда.

На плоской косе под нами я вижу темные тени на светлом фоне. Это огромная стая маленьких, переваливающихся с ноги на ногу тел. Когда мы подходим ближе, я чувствую распирающее грудь волнение. И с удивлением замечаю, что невольно ускоряю шаг.

– А что это такое розовое? – спрашиваю я у Терри.

– Боюсь вас разочаровать, но это пингвиньи какашки. Их еще называют гуано.

– О!

Видимо, они живут в болоте из собственных экскрементов. Это омерзительно.

– Вы ведь не ожидали, что они будут чистенькими и игрушечными, как на рождественских открытках?

В каком-то смысле именного этого я и ожидала. Но разочарование быстро сменяется восторгом. Это не просто красивые картинки, это настоящие живые существа, объемные и до неприличия реалистичные. Вот они, смелые и яркие, живут в своем большом шумном сообществе. Грязном, громком, безрассудном, пышущем жизнью и энергией. Я чувствую себя безмерно везучей из-за того, что нахожусь здесь и имею возможность увидеть их на лоне дикой природы, в их черно-белом, пусть и слегка комичном великолепии. Несмотря на то, что повсюду гуано, это действительно невероятное зрелище. Их хриплые крики оглушают. К тому же у меня что-то с глазами. Их сильно жжет, они начинают слезиться. Должно быть, от холода. Я пытаюсь сморгнуть влагу.

Пингвины повсюду. Кто-то красуется перед противоположным полом, кто-то спит на животе, кто-то как будто сплетничает. Другие просто философски смотрят в даль. Вместе и по отдельности – они живут свою жизнь. И кажется, их совсем не смущает наше присутствие.

В последние годы мое обоняние значительно ухудшилось, но запах рыбы здесь очень сильный. Какой-то затхлый, землистый запах.

Терри снимает маленький фотоаппарат с плеча.

– Всегда делаю парочку снимков, – говорит она. – Никогда не знаешь, когда удастся поймать идеальный кадр.

Она присаживается на корточки у края колонии. Некоторые пингвины поворачивают головы и смотрят на нее.

– Они не боятся людей, – объясняет исследовательница. – Нам это только на руку.

– Великолепно! – восхищаюсь я, подходя к небольшой кучке пингвинов, которые чем-то напоминают стайку подростков на перекуре. Мне хочется изучить каждую гримасу, понять их характер, понять, в чем смысл их существования. Меня охватывает желание быть ближе к ним.

Одному из них, кажется, тоже интересно изучить меня, и он слегка склоняет голову будто бы в знак приветствия. Так мы рассматриваем друг друга какое-то время, а затем пингвин возвращается к беседе с товарищами. Терри фотографирует, пока я хожу рядом с колонией, любуясь каждым пингвином. Я совсем не чувствую холода. Внезапно Терри направляет камеру на меня.

– Не надо! – кричу я, поднимая руки вверх, чтобы закрыть лицо, но опаздываю на пару секунд.

– Извините, – тут же выпаливает Терри. – Просто был такой кадр. Ваше лицо, ваше выражение лица. Вы выглядели совершенно завороженной. Счастливой. Будто другой человек.

Это, честно говоря, вряд ли можно назвать комплиментом. Но в Терри есть нечто такое, из-за чего на нее трудно обижаться.

– Не переживайте, – заверяет она. – Я не буду использовать это в блоге.

– О да. Помню, Эйлин что-то упоминала о блоге.

– У него не так много подписчиков, но их количество растет благодаря программе Роберта Сэдлбоу. Я загружаю туда фотографии и рассказываю всему миру, чем мы тут занимаемся.

Она пару секунд возится с камерой, а затем протягивает ее мне, показывая снимок.

Я выгляжу как старушка в снегу.

– Чудесный кадр, не так ли?

– Ничего подобного. – Как мне кажется.

– Ух ты, было бы здорово разместить его в блоге, – продолжает Терри, снова рассматривая фотографию. – Это так необычно. Если вы будете здесь, с нами, это привлечет массу внимания. – Терри бросает взгляд на часы. – О боже! Нам нужно бежать. Корабль отправляется через сорок минут! Остальные с ума сойдут, если я не доставлю вас вовремя.

15

Вероника

Остров Медальон

Назад мы возвращаемся крайне медленно. Кажется, у меня какие-то проблемы с палкой: она как минимум трижды застревает в камнях, и мне никак не удается ее вытащить, даже с помощью Терри. Потом мне необходимо посидеть на камне и отдохнуть минут десять. Говоря «необходимо», я, возможно, слегка преувеличиваю. На самом деле я просто наслаждаюсь свежим, незагрязненным воздухом, чувствую себя удивительно энергичной. Камень, на котором я сижу, оказывается на удивление удобным и не таким уж жестким благодаря слоям одежды. Терри яростно жестикулирует, пытаясь мне что-то сказать. Мой слуховой аппарат барахлит, поэтому приходится постоянно просить ее повторить.

Признаться честно, я немного злорадствую, когда мы наконец возвращаемся на исследовательскую базу. Мы с Терри видим уплывающий корабль, как раз когда забираемся на вершину склона. Терри ужасно расстроилась, но уже ничего нельзя было поделать.

– Ну, теперь вам придется остаться, миссис Маккриди, – замечает Дитрих, когда мы снимаем пальто. – Следующий корабль прибудет только через три недели.

Кажется, он не в восторге.

– Ну, лишнее место у нас найдется, – пожимает плечами Терри. – Вот что я скажу: Вероника может эти три недели пожить в моей комнате. Она самая теплая. А я перееду в пустую комнату.

Мои подозрения подтвердились. Во-первых, они изначально не планировали, что я останусь. Но девушка готова пожертвовать своей спальней ради моего комфорта, поэтому я не стану поднимать из-за этого шум.

– Присаживайтесь и выпейте чаю, а я пока разберусь со своими вещами, – говорит она. – Мне потребуется минут двадцать. А потом вы сможете заехать и распаковать свои.

– Должна признаться, я удивлена, что вы не подготовились заранее. Я ведь заблаговременно предупредила вас о своем визите, – холодно произношу я.

Дитрих встает.

– Заварю чай, – говорит он и идет ставить чайник. – Значит, вам понравились Адели, миссис Маккриди?

Ты посмотри какой вежливый.

– Да, даже очень.

Я предусмотрительно закрываю все открытые двери в доме и опускаюсь в единственное кресло, на котором лежит подушка. Оно выглядит чуть более удобным, чем остальные. Подушка потрепанная и какого-то мерзкого оранжевого цвета. Но всё лучше, чем ничего.

В этот момент открывается дверь, и входит молодой мужчина. На нем распространенная в этих краях парка. Он худощавый и жилистый, с длинным подбородком и напряженным, холодным взглядом. Его глаза сразу же фокусируются на мне, затем осуждающе смотрят на Дитриха, затем снова на меня.

– Здравствуйте.

Это приветствие звучит враждебно.

– Позвольте представить вам Майка. Майк, это Вероника Маккриди, – говорит ему Дитрих. – Она остается, – добавляет он нарочито будничным тоном.

Майк стягивает верхнюю одежду и аккуратно вешает ее на крючок. Медленно снимает свои унты (любопытно, что он тоже их носит) и обувает тапочки. Затем пересекает комнату и протягивают мне руку.

– Извините, подниматься не буду, – говорю я. – Только что вернулась со своей первой встречи с пингвинами.

– Миссис Маккриди не успела на корабль, – сообщает Дитрих Майку. Мне действительно совсем не нравится его акцент, да и его отношение ко мне.

– Я и не собиралась возвращаться на корабль, – резко возражаю я. Ученый протягивает мне кружку с чаем. На ее стенке образовалась трещина, а сам чай на вкус как смола.

– Тоже выпью чаю, раз уж ты всем наливаешь, Дит, – говорит Майк.

Он берет с полки пачку печенья и протягивает мне, даже не потрудившись выложить его на тарелку. Оно пресное. Из вежливости беру себе одну штучку.

Несколько минут мы в тишине пьем чай с печеньем.

– Что-нибудь интересное сегодня?

Майк отрицательно качает головой.

– Не особо. Видел Уголька. Все еще сидит в своем гнезде, надеется.

– Уголек – наш местный чудак, миссис Маккриди, – рассказывает мне Дитрих. – Пингвин, который почти полностью черный.

Я не успеваю ответить – Терри выходит из своей комнаты. В руках она тащит кучу пакетов и стопку постельного белья. Атмосфера в комнате сразу становится теплее. Видимо, такая у нее энергия.

– О, привет, Майк! Вижу вы уже познакомились с Вероникой. – Он кивает:

– Да.

Короткое и резкое «да», полное неодобрения.

– Комната в вашем распоряжении, Вероника, можете располагаться, когда захотите, – щебечет девушка.

– Отлично, – отвечаю я.

Мы съели жидкую безвкусную еду: кусочки мяса непонятного происхождения, плавающие в готовом соусе, с замороженным картофелем и морковью в качестве гарнира. Майк (или Марк? Забыла) был шеф-поваром вечера.

Терри закатывает рукава.

– Моя очередь мыть посуду!

Я предлагаю ей помочь вытирать тарелки. Это прекрасная возможность расспросить ее о том, как тут обстоят дела.

За мытьем посуды девушка рассказывает, что проектом руководит Дитрих, хотя он и старается, чтобы все решения принимались коллегиально. Он – «пингвиновед» и всю свою жизнь посвятил изучению птиц. По словам Терри, в Австрии его ждут прекрасная жена и трое детей. Он скучает по ним больше, чем показывает. Дитрих – «настоящий джентльмен», который «готов всем пожертвовать ради других».

Но, что бы она ни говорила, я не доверяю Дитриху. В отличие от всех здесь присутствующих мне довелось пережить войну. Такой опыт заставляет понять, что внутри каждого из нас скрывается чудовище. Можно постоянно улыбаться, но при этом быть злодеем. Буду держаться от ученого подальше.

Майк (Марк?), как мне удалось выяснить, «отличный парень», просто хорошо это скрывает. Его резкий характер – стена, которую он долго и намеренно выстраивал вокруг себя.

– Мы не воспринимаем это всерьез, – с улыбкой замечает Терри.

Молодые люди, как я заметила, всегда пытаются что-то доказать. Быть язвительным, без сомнения, это извращенный способ Майка продемонстрировать свою твердость, мужественность и тому подобное. Выглядит это жалко, но что поделать. Терри сказала, он специалист по биохимии и ничего на свете не любит больше, чем изучать химический состав гуано и рыбьих костей. В Лондоне у Майка есть девушка, о которой никто ничего не знает. Он скрытен по части личной жизни.

– А у тебя? – спрашиваю я Терри. – Есть кто-нибудь особенный?

Она что-то утаивает. Даже сухарь вроде меня смог это заметить.

– У меня есть любимчики и среди людей, и среди пингвинов, – отвечает она, заправляя прядь своих белокурых волос за ухо. – Но если говорить о моем статусе – то я одинока.

Я внимательно рассматриваю девушку. Если бы только она сделала правильную стрижку и хоть немного пользовалась косметикой, то была бы очень даже хорошенькой. Она бледновата, хотя кожа у нее безупречная. И такие аккуратные, приятные черты лица. Уродливые очки прячут бездонные глаза цвета моря.

– А почему у тебя мужское имя? – интересуюсь я.

– На самом деле меня зовут Тереза, – поморщившись, отвечает девушка. – Но мне это имя не нравится.

– Почему же? – На мой взгляд, оно намного лучше, чем Терри. Едва ли можно найти более непривлекательное сокращение. – Тереза очень неплохое имя.

Но моя собеседница непреклонна:

– Меня всегда звали Терри.

Ученые оставили открытыми дверь компьютерного зала и дверь лаборатории. Я делаю им одолжение, закрыв их, и направляюсь в свою спальню. Мое тело устало и отчаянно желает какое-то время провести в горизонтальном положении. Я растягиваюсь на кровати. Терри застелила ее пуховым одеялом и покрывалом, но все равно чувствуются неровности. Но я не из тех, кто жалуется.

Я одновременно рада, что увидела пингвинов, но и потрясена. Эти блестящие глаза-бусинки, эти пухлые тельца, эти волевые крылья и ноги. Этот одновременно отвратительный и приятный запах. Эта какофония ревущих, пронзительных криков. То, как они иногда идут гуськом вдоль колонии; то, как они разбегаются и скользят по снегу. Как виляют задом, отряхивают перья и прихорашиваются. Как удивительно они уживаются в стаях.

Трудно поверить, что я действительно здесь. Наконец-то занимаюсь чем-то интересным и важным. Я думаю обо всех этих пингвинах, в сто раз более настоящих, чем они представлялись в моем воображении. В этот самый момент, несмотря на дискомфорт от других людей, я отчетливо понимаю, что именно этому месту хочу завещать свои деньги.

Три недели обещают быть очень интересными. Горжусь собой. То, что я все-таки умудрилась сюда приехать, действительно достойно похвалы. Я засыпаю, представляя себе пингвинов.

Слышу тихое бормотание за дверью. Не знаю, как долго я спала. Пару секунд я пытаюсь понять, где нахожусь, и как только вспоминаю, на моем лице появляется улыбка. Я в Антарктиде, в начале своего последнего великого приключения, которым собираюсь насладиться в полной мере. Моя миссия – помочь пингвинам Адели. Я чувствую тяжесть медальона у себя на груди. Как же все удачно совпало.

В этой хижине тонкие стены. Я слышу, как кто-то язвительно произносит «Вероника». Кажется, это голос Майка. Усаживаюсь на кровати и достаю слуховой аппарат, включаю его и на максимум выкручиваю громкость.

Теперь говорит Терри.

– Но это так, – начинает она, как будто споря с кем-то. – Нужно было видеть ее лицо, когда мы навещали пингвинов. Она была очарована ими. Это не просто какой-то каприз.

– Мне плевать. Три недели – чертовски долгий срок, – снова вступает Майк. – Мы не обязаны ее терпеть. Мы ясно дали понять в письмах, что ей не стоит приезжать. Она же все равно навязалась, наплевав на наше мнение. Это невежливо и эгоистично. Абсолютное неуважение к нам и полное отсутствие здравого смысла.

Повисает тишина.

– Она сказала, что оплатит свое проживание. Заплатит в десять раз больше, чем оно нам будет стоить в действительности, – подмечает Дитрих.

– Поверю в это, только когда увижу деньги.

– Но что, если она и вправду пожертвует крупную сумму проекту? – шепчет Терри. – Миллионы фунтов. Разве мы можем упустить такую возможность?

– Даже если это правда, нам все равно не видать этих денег до тех пор, пока она не умрет. – В голосе слышится жестокость. – Хотя как долго ей осталось?

Он смеется. Но остальные не присоединяются к его веселью.

– Согласен, на вид она довольно крепкая, – продолжает Майк. – Может прожить еще с десяток лет. И честно говоря, я не готов столько ждать, заискивая перед старушенцией ради денег, которые мы, может быть, никогда и не увидим. Когда она сыграет в ящик, наш проект уже сто раз закроется.

Тут я понимаю, что мои глаза сильно щиплет. Второй раз за сегодняшний день. Обычно они не доставляют мне столько проблем. Надеюсь, это не какая-нибудь болезнь. Нахожу носовой платок и быстро промокаю уголки глаз, а затем снова прислоняю ухо к двери.

– И вообще, как мы можем работать, когда она здесь? – возмущается Майк. – Она сведет нас с ума. Мы с вами друзья и коллеги, мы ученые, но в таких условиях даже нам непросто друг друга не переубивать.

В ответ слышится одобрительный смех – ученые признают, что все так и есть.

– Ты прав, – отвечает Дитрих. – Просто чудо, что мы до сих пор разговариваем друг с другом.

– Именно поэтому, возможно, немного свежей крови нам не помешает, – замечает Терри.

– Да, это все, конечно, прекрасно, но Вероника не такая уж свежая, – снова вклинивается Майк. – Здесь не место старушкам. Они должны сидеть в окружении обогревателей и ковров и таращиться в телевизор днями напролет. Я голосую за то, чтобы немедленно отправить ее домой.

В этот момент до меня доходит, что совсем не важно, кто с каким акцентом говорит – мой враг совсем не Дитрих. Это Майк.

Терри откашливается.

– Легче сказать, чем сделать, Майк.

Они переходят на шепот, и мне не удается разобрать, что отвечает Майк. Но тут он снова повышает голос:

– Мы имеем полное право отказать ей. Извините, но нам придется как-то избавиться от старушки. Пока Вероника здесь, мы несем за нее ответственность, и я, например, совсем не в восторге от этого.

– Я тоже переживаю, – признается Дитрих. – Если она заболеет, мы не сможем обеспечить ей необходимый уход.

– Ну же, давайте дадим ей немного времени! – Умоляет Терри. – Мы не можем отправить Веронику обратно прямо сейчас. Она только приехала и…

– И мы уже ее ненавидим, – отрезает Майк.

16

Патрик

Болтон

Болтонский центр занятости не самое веселое место. На самом деле это одно из самых ненавистных мест на планете. Я как раз возвращаюсь оттуда. Мое пособие урежут, если я не буду хотя бы делать вид, что ищу работу. Я мог бы заниматься кучей разных вещей, но без опыта и рекомендаций у меня на это нет ни малейшего шанса. В идеальном мире я бы нашел работу, которая позволяла бы остаться по понедельникам в магазине велосипедов. Возможно ли это? Посмотрим правде в глаза: конечно же, нет.

Единственная работа, которую мне сегодня предложили в центре, – следить за тележками на автостоянке супермаркета. Говорят, для такой должности нужны хорошие коммуникативные навыки, умение ориентироваться в пространстве и способность думать на ходу. Что, простите? Чтобы толкать тележки на парковку для тележек? Чтобы получить работу, ты должен заполнить онлайн-форму из тридцати пяти вопросов и приложить к ней сопроводительное письмо и резюме. А когда ты сделаешь все это, они наверняка заставят тебя забраться на вершину Эвереста, удерживая яйцо на кончике носа. Господи. Неудивительно, что люди выбирают жить за счет государства.

– Хотите подать заявку? – сухо спрашивает женщина за стойкой голосом робота.

– Я подумаю.

Ну, я и подумал, и мне совсем не хочется этого делать. Я тащусь обратно домой среди гула автомобильных гудков, чувствую себя бесполезным и подавленным. Как ослик Иа. Возможно, пришло время сорвать пару листочков с Труляля и Траляля. Но это меня не прельщает: я думал, что все уже в порядке, а такие мысли доказывают, что я все еще чертов слабак.

Уже собираясь подняться в квартиру, замечаю сверток в холле. На нем куча марок – стоили они, должно быть, целое состояние. Что за…?

На мгновение решаю, что сверток для соседей снизу, а не для меня. Перепроверяю. Нет, он не для этой парочки любителей громко выяснять отношения. На нем мое имя и мой адрес.

Линетт? От этой мысли у меня на секунду перехватывает дыхание. Факт: я на сто процентов ее забыл. Но кто еще может прислать мне что-нибудь? Это точно Линетт, да ведь? Должно быть, взяла с собой что-то из моего барахла, вроде зарядного устройства или наушников. Может, стало стыдно и она решила их вернуть?

Но посылка не от Линетт, это видно. Не ее почерк. Может, заставила каменщика написать адрес за нее? Она просто мастер заставлять людей плясать под свою дудку. Может, теперь каменщик стал ее секретарем. Хотя вряд ли. Сомневаюсь, что он вообще умеет писать. Почерк похож на женский. Круглый и забористый, надпись сделана синей ручкой.

Поднимаю сверток с пола. Внутри коричневой бумаги, перевязанной бечевкой, лежит старая потрепанная коробка, довольно тяжелая. Пахнет деревом и стариной. Что за странная штука?

Замечаю записку. Разворачиваю ее.

Дорогой Патрик,

надеюсь, вы в порядке.

Миссис Маккриди (ваша бабушка) попросила меня отправить вам эту коробку перед отъездом. Она закрыта, но миссис Маккриди настояла, чтобы я все равно отправила. Берегите ее, пожалуйста. Вы не сможете открыть ее вам нельзя открывать пока не узнаете код. И миссис Маккриди сказала, что пока не готова вам его сообщить.

Мерзкая погодка, не правда ли?

Искренне ваша,

Эйлин

А не стоит ли посадить бабулю под замок? Все это становится более и более странным. Что, черт возьми, может быть внутри этой коробки? Что-то принадлежавшее моему отцу? Или какая-нибудь семейная реликвия шестнадцатого века? Викторианский набор колец для салфеток? Доисторическое чучело белки?

Жаль, мне не удалось больше узнать о бабуле во время наших первых встреч. Сейчас я корю себя за то, что был так зациклен на собственных проблемах.

Пытаюсь набрать несколько комбинаций на кодовом замке, но ни одна из них не подходит. Конечно, я мог бы достать набор инструментов и с их помощью вскрыть его. Знаю, мне не стоит этого делать, но любопытство – сами понимаете…

Нет, все же сделаю так, как хочет бабуля Ви. Хочет быть загадочной – пускай: я не против. Может быть, все прояснится, когда она вернется из Антарктиды. Интересно, как она там поживает?

Я убираю коробку под кровать.

17

Вероника

Остров Медальон

– Держите, Вероника.

Сегодня мой первый завтрак на острове. Стол ломится от снеди: бекон, яйца, запеченные бобы, картофельные оладьи, тосты. Они явно пытаются взять количеством, а не качеством. Все блюда выглядят не особо аппетитно, должно быть, приготовлены из замороженных продуктов. Но ученые уплетают их с таким аппетитом, будто это не обыкновенный завтрак, а манна небесная. Думается мне, такие огромные порции помогают им подготовиться к трудному рабочему дню. Я наливаю себе кружку чая из заварочного чайника и делаю глоток. Просто отвратительно. Где-то в моих сумках припрятан запас ароматного дарджилинга. Придется его отыскать.

Безусловно, все осуждают мою выходку, но никто ничего не говорит. Я кладу себе на тарелку тост, желтую кашицу – жалкое подобие омлета – и сморщенный кусок бекона. Затем перехожу сразу к делу:

– Я еще не оплатила свое проживание. Мне хотелось бы это исправить сразу же после завтрака. Предлагаю заплатить вам намного больше, чем обещала в своем электронном письме.

Ученые смотрят на меня с недоверием.

– Заплатить больше, чем обещали? – повторяет Дитрих.

– Да.

Они таращатся на меня. Марк – или его зовут Майк? – хихикает.

– С чего бы? Тут же не пятизвездочный отель!

– Знаю. Но мне хотелось бы сразу внести какой-то существенный вклад в ваш проект. Чтобы помочь пингвинам.

Дитрих хмурит брови.

– Не уверен, что мы готовы принять ваше предложение, миссис Маккриди. Дело в том, что…

Я прерываю его:

– Отказ не принимается.

Терри переводит взгляд с меня на Дитриха и обратно.

– Это невероятно щедро с вашей стороны, Вероника.

Я успеваю заметить взгляд Марка. Он раздражен, будто подозревает меня во взяточничестве. Именно этим я и занимаюсь, конечно же. Он снова собирается с силами, чтобы произнести речь про мой отъезд. Видимо, решил самостоятельно принимать за всех решения, хотя главный здесь Дитрих.

Я ковыряюсь в еде. Сегодня утром у меня почему-то совсем нет аппетита. Ночью я почти не спала. Мозг никак не мог успокоиться, переваривая события прошедшего дня. Отодвигаю несъедобные бекон и яйцо к краям тарелки, чтобы казалось, будто я почти все съела. Не хочется выглядеть неблагодарной.

– Терри, я тут размышляла насчет этой вашей штуковины.

– Моей штуковины?

– Я же не дурочка, юная леди. Знаю, что вы с Дитрихом и Марком хотите, чтобы я поскорее убралась отсюда и оставила вас в покое.

– Только не Марк, а Майк, – презрительно поправлет этот невежда. Но я игнорирую его.

– Если я останусь тут на три недели, мы все от этого только выиграем. Я смогу вдоволь насладиться обществом пингвинов, а это мое единственное и последнее желание в жизни. Вы же – получите внушительную сумму в качестве оплаты за жилье и в свое время мое состояние целиком, чтобы проект мог существовать и дальше. Кроме того, Терри, вы можете рассказать обо мне в вашем блоге, если захотите.

Терри расплывается в улыбке.

– А, вот что за штуковина, – произносит она.

– Не то чтобы я была фанатом всех этих новшеств в социальных сетях, – продолжаю я, – но разрешаю вам разместить мои фотографии и согласна на интервью или что там еще вам нужно. Насколько я понимаю, вы убеждены, будто это поможет привлечь к блогу больше внимания. Все ради будущего пингвинов.

Крайне редко я бываю настолько великодушной.

– О, спасибо вам большое, Вероника! – восклицает Терри. – Это было бы просто замечательно! Вы сможете привлечь новую аудиторию и подарить блогу новую оптику, которой ему как раз не хватает. Будет здорово!

Она поворачивается к Майку (который не Марк) с видом «я же тебе говорила». Его перекосило от злости. Он бросает приборы на тарелку и резко выходит из комнаты.

Но Вероника Маккриди не из тех, кого можно одолеть дешевыми манипуляциями. Я наслаждаюсь вкусом победы.

Сегодня Терри снова будет моим гидом. Она молниеносно натягивает на себя устойчивую к суровой погоде одежду и ждет меня. Я собираюсь намного медленнее из-за больных суставов восьмидесятишестилетней старухи. Остальные уже давно ушли, когда мы наконец готовы.

– Чем именно они занимаются? – спрашиваю я.

– У каждого из нас есть определенная сфера деятельности. Мы проверяем гнезда пингвинов и фиксируем, где они находятся. Измеряем и взвешиваем некоторых особей. Отслеживаем, какие из них вернулись с прошлого года.

– Как вы понимаете, какие пингвины были и в прошлом году? Надеваете им на лапы кольца, как голубям?

– Нет, – отвечает Терри. – Лапы пингвинов слишком толстые для этого. Мы пробовали этот способ раньше, но у пингвинов развивается инфекция в местах, где кольца натирают кожу. Так что мы вешаем металлический браслет на крыло. На каждом браслете есть номер, чтобы можно было узнать пингвинов, которых мы уже видели раньше.

Как только я выхожу на улицу, воздух наполняет мои легкие до предела. Это очень бодрит. Солнечный свет отражается от снега, вокруг радостно пляшут серебристые блики. На мне темные солнцезащитные очки и сиреневый шарф, который мне дала Эйлин. Еще у меня с собой моя вторая любимая сумочка алого цвета на случай, если понадобится платок или таблетка от головы. И моя тросточка, конечно. Я проворно и быстро перемещаюсь по склону.

Терри, кажется, впечатлена. Сегодня ее щеки еще румянее, на голове шапка со свисающими над ушами кисточками. Выглядит она не самым лучшим образом.

– Вы совсем молоды, – замечаю я. – Вам не одиноко здесь, в Антарктиде, в компании двух не самых обычных мужчин?

– Вообще-то я люблю, когда вокруг меня много пространства, – отвечает она. – Это странно, но такая уж я. Впервые я осознала это много лет назад, когда поехала с друзьями на фестиваль в Гластонбери. Мне нравилась грязь и нравилась музыка. Меня ничуть не смущали вонючие туалеты и холодные ночи в палатках, на которые все жаловались. Единственное, что я не могла вынести – так это толпы людей. Чувствовала себя зажатой в тиски, мне не хватало воздуха.

– Серьезно? Возможно у нас с вами больше общего, чем я думала.

– Да. Не поймите меня неправильно. Я люблю людей, даже очень. Только не могу выносить их в больших количествах. Подключаюсь ко всем этим эмоциям, планам, мечтам и желаниям. Ко всем их ожиданиям. У меня случается передозировка информацией. Знаю, что другим нравится этот информационный шум, но мне он кажется невыносимым.

Девушке удается заинтересовать меня.

– Толпы людей вы не выносите. А пингвины, по-видимому, – совсем другое дело?

– О да! – с энтузиазмом соглашается она. – Не бывает слишком много пингвинов. У них совсем другая энергия, не такая, как у людей. Они более основательные, приземленные. Не мучаются философскими вопросами. Да и проблем у них нет.

– Тоже не люблю массовые скопления людей, – признаюсь я. – Но в отличие от вас по отдельности я их тоже не переношу.

– О…

– Я вас шокировала?

– Нет, – отвечает Терри. – Но мне жаль, что вы так настроены. Может быть, вы просто встречали не тех людей. Или, возможно, вы разочаровались в них из-за кого-то конкретного?

Я хмуро смотрю на девушку. Не имею не малейшего желания делиться бесчисленными историями своей жизни. Прекрасно понимаю, что для кого-то вроде Терри я живое доказательство того, что деньги не делают тебя счастливым. С ними, конечно, удобнее. Здоровье и долголетие они вам подарят, если повезет. Счастье? Едва ли.

Мы останавливаемся на вершине, и я осматриваюсь по сторонам. Вдалеке виднеются горы – величественные, увенчанные белыми шапками. Склоны, обращенные на юг, покрыты снежными покрывалами. Озеро в форме полумесяца отливает бледно-бирюзовым цветом. За ним виднеется тонкая линия суши, отделяющая его от моря. На переднем плане скалы выставили напоказ свои безвкусные наряды из разноцветных лишайников. Каждый изгиб и пучок отчетливо выделяется в утреннем солнечном свете. Снег забивает каждый уголок и щель, прячется в трещинах камней, образует узоры на дне оврагов.

– Это мои солнечные очки или в этом снегу есть оттенки розового и янтарного? – спрашиваю я.

– Нет, дело не в очках. Это микроскопические водоросли окрашивают его. Красиво, правда?

Мы приближаемся к пингвинам, их щебет и крики наполняют воздух. Тысячи миниатюрных фигурок источают золотую ауру в свете солнца.

– Смотришь на них – и рад, что живешь на этой земле, скажите? – восклицает Терри, снимая с плеча камеру, когда мы подходим к колонии.

Пингвины так и пышут жизнелюбием. Я понимаю, что Терри имеет в виду. Несмотря на шум, запах и болото из гуано, я уже полюбила их гораздо больше, чем людей. Сегодня птицы, кажется, вовлечены в какой-то ритуальный танец – они двигают головами вверх и вниз, маршируют вперед-назад и болтают сами с собой и друг с другом. Они набирают скорость, некоторые из птиц падают на брюшко и скользят вперед по льду. Их крылья вытянуты как по струнке, а клювы рассекают порывы встречного ветра. Выглядят они невероятно счастливыми.

Терри бросается к ним, тоже невероятно счастливая.

– Сегодня такое чудесное утро, пожалуй, сделаю несколько снимков.

Она отворачивается и щелкает камерой. Время от времени она направляет ее и на меня.

– Улыбнитесь, Вероника! – призывает она. Но ей не обязательно просить – я и так улыбаюсь.

Терри замечает в отдалении полосатого пингвина и передает мне бинокль. Я пристально смотрю в него. Пингвин, похоже, ни капли не обеспокоен браслетом на крыле, хотя тот и выглядит достаточно крупным.

– Эти браслеты не мешают им плавать?

– Совсем нет. И никак не вредят их здоровью, если вдруг вы хотели об этом спросить.

– Рада слышать. Мне было бы трудно поддерживать вас деньгами, если бы я узнала, что вы каким-то образом причиняете пингвинам боль.

Терри кивает:

– И вы были бы совершенно правы.

Мы огибаем группки пингвинов внутри колонии, Терри записывает данные о вернувшихся парах в свой блокнот, а я в это время наслаждаюсь видом. В перерывах между своими записями девушка показывает других местных обитателей. Все они напоминают чаек, но, судя по всему, один из них – альбатрос, парочка поморников, и один буревестник. Терри снова протягивает мне бинокль, и я рассматриваю буревестника, который кружит по небу, пытаясь что-то разглядеть внизу.

Внезапно раздается громкий крик, и я чувствую боль в ноге. От шока роняю бинокль и громко вскрикиваю. Рядом со мной пингвин – он в негодовании поднял крылья и приоткрыл клюв, готовый кусать меня и дальше. Прежде чем я успеваю среагировать, он еще несколько раз цапает меня за голень, затем сжимает клюв прямо у меня под коленом, ощущение при этом такое, будто кожу зажали плоскогубцами. Я чувствую острую боль даже сквозь утепленные штаны и подштанники.

– А ну пошел, уйди, маленький негодник! – кричит Терри, хватая птицу обеими руками. Пингвин тут же отпускает мою голень и вместо этого впивается в мою вторую любимую сумку. Я кричу и изо всех сил трясу сумкой. Но свирепое маленькое существо не сдается, Терри дергает его из стороны в сторону. Только после того, как пингвину удается окончательно оторвать от сумки кусок кожи так, что починить ее уже будет невозможно, он ослабляет хватку и, как пьяный, плюхается на лед.

– Боже, мне так жаль! – сокрушается Терри. – Вы в порядке?

– Да, в порядке, – лгу я. – Если уж кому-то и должно быть жаль, то это пингвину.

– Пингвины могут очень больно кусаться, даже если на вас куча слоев одежды.

Она наклоняется и начинает аккуратно гладить мою ногу.

– Не надо! – вскрикиваю я.

– Я думала, так станет полегче. Мы можем помазать мазью основание ступни, но здесь я не смогу осмотреть рану. Насколько все плохо? Хотите вернуться на базу?

– Все в порядке.

Терри хмурится.

– Не похоже.

– Мне просто нужно обезболивающее. Можете помочь мне открыть эту штуку? – прошу я, протягивая девушке свою изуродованную сумку.

– О, какая жалость! Ваша, эм… прекрасная сумочка!

Терри на мгновение стягивает перчатки, чтобы расстегнуть молнию и достать мои таблетки. Она предлагает мне сделать глоток воды из своей бутылки, чтобы запить.

Ужасно злюсь на пингвина, который уже успел вернуться в колонию и слиться со своими собратьями.

– Почему он это сделал? – возмущенно спрашиваю я. – Зачем?

– Он просто… веселится. Можно сказать, в игривом настроении. Остерегайтесь двух- и трехлетних детенышей. Они слишком молоды, чтобы размножаться, и им нечего делать, кроме как флиртовать, драться и выпендриваться. Этот пингвин всего лишь дерзкий подросток.

– Понятно.

Я все еще уязвлена, морально и физически.

Терри пытается меня подбодрить:

– Не знаю, почему он напал именно на вас. С таким же успехом на вашем месте могла оказаться я.

– Ну, это нормально, – отвечаю я. – Все начинают ненавидеть меня при первой же встрече.

Терри вскидывает голову и смотрит на меня:

– Вероника, не говорите так!

– Почему же? Это чистая правда.

Она слишком честная, чтобы поспорить с этим.

18

Вероника

Остров Медальон

Терри настаивает, что меня нужно отвести обратно в полевой центр, и на обратном пути без остановки извиняется. Я же предпочитаю молчание.

Девушка помогает мне снять унты и провожает к креслу с подушкой. Теперь это мое кресло.

– Принесу чашечку чая, это поможет вам отойти от шока, а потом мы как следует осмотрим вашу ногу.

– Как скажете.

Мне вручают кружку с горячей неприятной жидкостью, на вкус напоминающую смолу, ученые называют это пойло чаем.

– Вы не закрыли кухонную дверь, – замечаю я.

– Вас это беспокоит?

– Была бы признательна, если бы вы ее закрыли.

Терри пожимает плечами, уходит, закрывает дверь и возвращается ко мне. Позволяю ей снять с меня пуховые штаны и подштанники, чтобы осмотреть рану. След от укуса налился пурпурным и выглядит отвратительно, но серьезных повреждений нет. Девушка обрабатывает рану антисептиком из аптечки и заклеивает пластырем. Боль уже утихла.

– Думаю, жить будете.

– Не сомневаюсь в этом.

– Может, вам стоит отдохнуть?

– Вполне вероятно.

Терри пытается помочь мне дойти до комнаты. Я отталкиваю ее. Мне не нужна помощь. Она замирает в растерянности.

– Прошу вас, идите, займитесь вашей важной работой, Терри. Со мной все будет в порядке. Мне просто нужно побыть одной.

– Вы уверены, что справитесь?

– На сто процентов.

Она колеблется.

– Если честно, мне и правда нужно кое-что сделать. Я немного отстаю от графика…

– Так идите же.

– Вернусь через пару часов. Пожалуйста, отдохните. Будьте как дома. И угощайтесь всем, что найдете.

Ненавижу, когда люди суетятся.

Я с облегчением выдыхаю, когда она наконец уходит, и растягиваюсь на неровной кровати. Внутри еще кипит злость. Все это антарктическое приключение – сплошная катастрофа. Совершенно ясно, что ученые не хотят, чтобы я оставалась. И, к моему горькому разочарованию, пингвины тоже. Неблагодарные птицы! Я думала, – нет, я была уверена – что здесь, на краю земли, меня ждет что-то особенное. Но это уже не имеет значения.

Злость постепенно угасает, оставляя после себя пустоту. От моего желания спасать пингвинов не осталось и следа. Мне нужно собраться с силами.

Поднявшись с кресла, принимаю еще одно болеутоляющее. Но это только напоминает мне обо всех горьких пилюлях, которые подсовывала мне жизнь. На секунду прошлое захватывает меня. Я борюсь с ним, пытаясь сконцентрироваться на текущей проблеме.

С пингвинами покончено.

Женщинам свойственно менять свои планы.

Несомненно, в мире есть много других благородных вещей, на которые я могу потратить свои деньги.

– Здравствуйте, Вероника. Простите, я вас разбудила?

Какое-то время пребываю в растерянности, но затем понимаю, что это Терри заглядывает в комнату.

– Нет, я просто прилегла, потому что здесь не хватает удобных кресел.

Медленно привстаю на кровати.

Она все еще встревоженна.

– Как вы себя чувствуете? Как нога?

– Она в полном порядке, спасибо.

– Слава богу. Ну что за происшествие! Прошу прощения за этого глупого пингвина.

– Ради бога, перестаньте извиняться!

– Вам что-нибудь принести?

– Нет.

– В таком случае я пойду немного поработаю в компьютерной комнате. Мне нужно внести в систему данные, которые я собрала сегодня.

Она уходит.

– Терри! – зову я.

– Да?

– Дверь.

– Да, простите.

Она закрывает дверь, и я остаюсь в тишине. Но спустя всего несколько минут вновь раздается стук.

– Вероника, вам пришло электронное письмо. Я его распечатала, думала, вы сразу захотите его прочитать. Вот, – Терри протягивает мне лист бумаги, а затем снова уходит.

Я ищу очки для чтения. Перетряхиваю испорченную красную сумку и мою менее прекрасную, но хотя бы неповрежденную сумочку цвета фуксии с позолоченной фурнитурой, но все безуспешно. Тогда я принимаюсь за чемодан. В нем я натыкаюсь на банку ароматного дарджилинга, но очков для чтения не нахожу. Зато чай – хотя бы небольшое утешение. Бреду на кухню и кипячу воду. По счастливой случайности в глубине одного из шкафов прячется коричневый заварочный чайник. Я завариваю чай. Катастрофическое отсутствие чашек привело к тому, что мне приходится пить из треснувшей кружки, но все же вкус настоящего чая поднимает настроение. Делаю первый глоток и чувствую, как свойственная мне решимость возвращается.

Поставив кружку на стол, я замечаю очки для чтения на полке, где, должно быть, оставила их раньше, рассматривая книги. Устроившись в кресле, я приступаю к письму от Эйлин.

____________________

Дорогая миссис Маккриди,

я получила два письма, одно от Дитриха и одно от парня, который ведет блог, Терри. Они пишут, что вы добрались в целости и сохранности, так что я больше не волнуюсь. Надеюсь, вы в порядке и не сильно мерзнете. Надеюсь, ваши мозоли вас не слишком беспокоят. Здорово, наверное, увидеть пингвинов. Я не особо в них разбираюсь, но это любимая птица моего племянника Кевина. У него есть плюшевый пингвинчик, темно-синий с белым, он его очень любит.

Погода у нас пасмурная. Мне все сложнее придумать, чем занять себя в ваше отсутствие, но Дуг (мой муж, если вдруг вы забыли) утверждает, что мне стоит почаще гулять. Думаю, он говорит это только потому, что не хочет, чтобы я торчала дома. Говорит, я постоянно что-то напеваю себе под нос.

В общем, было бы здорово время от времени получать от вас весточку, знать, что у вас все хорошо. Может быть, эти милые ученые смогут отправить мне письмо от вас, если вы скажете им, что написать.

Печенье очень вкусное.

Всего хорошего,

Эйлин

Что ж, скоро у меня снова будет уйма поручений для Эйлин.

Я допиваю вторую чашку дарджилинга, когда на пороге появляются Майк и Дитрих.

– А, миссис Маккриди. Как прогулялись сегодня? – вежливо интересуется Дитрих.

– Не сказать, что с большим успехом, – сообщаю я, глядя на него поверх очков. – На меня напали.

– Напали?

– Именно. Один пингвин решил выместить гнев на моей голени и второй лучшей сумочке и сделал это совершенно неожиданно и очень агрессивно.

– Ох, какой кошмар.

– Да, кошмар.

– А Терри?…

– Терри позаботилась обо всем. Обработала антисептиком и приклеила пластырь.

На лице Дитриха столько растительности, что под ней трудно рассмотреть его эмоции. Но его «хорошо» в ответ звучит вполне искренне. Майк же, напротив, натянул на себя маску сочувствия. Но она нисколько не скрывает его злорадство.

– Пингвины – дикие существа, Вероника. Нужно помнить об этом.

– О, конечно, – с чувством соглашаюсь я.

– Вы выглядите подавленно, – замечает мужчина, опускаясь на один из пластиковых стульев. – Знаете, еще не поздно вернуться домой.

– Вообще-то я как раз собиралась узнать у вас об этом.

Майк смотрит на Дитриха, затем вновь на меня. Он не скрывает злорадства и радости от того, что совсем скоро я отправлюсь восвояси.

– Корабля не будет еще три недели. Но мы можем связаться по рации с группой поддержки в чрезвычайных ситуациях и узнать, согласятся ли они помочь. Обычно они неохотно посылают вертолет, только в случае крайней необходимости, но, возможно, если вы готовы заплатить…

– Деньги не проблема, – заверяю я.

– В этом случае все должно получиться, миссис Маккриди, – говорит Дитрих. Его голос звучит мягко – он пытается скрыть эмоции. – Могу заняться этим прямо сейчас.

Ученый роется в карманах и извлекает небольшое черное приспособление – это, надо полагать, что-то вроде радиоприемника.

Они так спешат избавиться от меня, что это становится неприличным. Майк скалит зубы.

– Оказалось, что остров Медальон не самое уютное место, да, Вероника?

Мне не нравится, как меняется его голос, когда он произносит мое имя.

Не собираюсь отвечать на этот выпад.

Но молодой человек просто не может сдержаться и продолжает:

– Мы ведь пытались вас предупредить. Но при всем уважении, вам просто необходимо, чтобы все было по-вашему, не так ли?

Уважение, Господи! Он знает об уважении столько же, сколько знает муравьед о Послании апостола Павла к Ефесянам. Это жалкое подобие человека пытается унизить меня, высмеять мои решения. Да как он смеет!

– Думаю, вы согласитесь, Вероника, это место не для туристов.

– Так и я не турист! – выплевываю я в ответ.

– Возможно. Вы не турист. Но вы и не ученый. Вы не проходили специальную подготовку, а только хорошо подготовленные ученые могут провести долгое время на острове Медальон.

Я чувствую вес медальона на шее в тот момент, когда Майк упоминает название острова. Термокофта плотно прижимает его гладкую поверхность к моей груди. Я черпаю силы, вспоминая тех, кому принадлежали локоны, спрятанные внутри.

– Что ж, желаю вам приятного возвращения домой, – с нескрываемым ехидством произносит Майк.

Дитрих, который предпочитал отмалчиваться, пока его дружок мне хамил, нажимает кнопки на радиоприемнике.

Я останавливаю его резким жестом.

– Кто сказал, что я собираюсь домой?

Майк вскидывает руки в воздух.

– Вы ведь сами сказали, что этого хотите!

Я смеряю его ледяным взглядом.

– Нет, совсем нет. Это не то, чего я хочу. Вы меня совсем не поняли. Я просто узнавала, какие возможности у меня есть. Могу вас заверить, что не собираюсь менять свое решение. Может, раньше я еще сомневалась, но теперь знаю наверняка: я остаюсь здесь на следующие три недели, нравится вам это или нет.

И я продолжу помогать этим несчастным пингвинам, не важно, оценят они это или нет.

Настал черед злобного Майка готовить ужин. Результат просто жалок. Сосиски словно ватные, ростки какого-то непонятного цвета, совсем не похожие на зелень, картофельное пюре быстрого приготовления и подливка, напоминающая землю как по вкусу, так и цвету.

Размазываю еду по тарелке. Атмосфера в комнате несколько напряженная.

Терри, которая до этого не подключалась к разговору, похоже, думает, что я недовольна едой.

– Мне жаль, что у нас нет свежих овощей, Вероника.

– Перестаньте извиняться за то, в чем вы не виноваты.

Майк, видимо, думает, что я намекаю на его кулинарные способности. Что это его вина.

– Учитывая качество еды, которую мы храним здесь месяцами, еле работающую плиту и нехватку времени, думаю, я не так уж и плохо справился.

Смеряю его презрительным взглядом. Вот уж кого не могу терпеть, так это постоянно ноющих людей. У всех за столом такой вид, будто они пытаются придумать, как бы нарушить затянувшееся молчание.

– Вы считаете это суровыми условиями, – замечаю я. – Ваше поколение привыкло, что можно с легкостью достать любую еду, продукты со всего мира. Я же помню время, когда сложно было найти даже хлеб, большинству людей пришлось вскопать свои сады, чтобы посадить картофель, а все, что хотя бы отдаленно напоминало колбасу или сосиски, считалось роскошью. Ужин, который вы приготовили, тогда считался бы праздничным банкетом.

Дитрих подмигивает Майку.

– Смотри-ка, Майк. Комплимент!

– Ага, – отвечает он. Снова наступает тишина. Слуховой аппарат усиливает чавканье.

– Думаю, завтра мне стоит одной пойти посмотреть на пингвинов, – объявляю я. – Не хочу мешать вашим научным исследованиям, а дорогу к колонии я уже запомнила.

Майк бурчит:

– Не лучшая затея.

– Почему же? Вам не нужно оберегать меня. Я вполне могу и сама о себе позаботиться, – язвительно отвечаю я.

– Если вы остаетесь здесь, то вам придется жить по нашим правилам, – настаивает ученый, злобно сверля меня глазами.

И я отвечаю ему тем же. Мне уж точно по силам переиграть в гляделки такого сопливого нахала, как этот Майк.

Терри поворачивается ко мне и примирительно произносит:

– Нам было бы спокойнее, если бы вы отправились туда с кем-то из нас, Вероника. Сейчас погода кажется комфортной, но она может резко измениться, и тогда дело плохо. У нас троих есть опыт поведения в чрезвычайной ситуации. Была бы рада остаться вашим сопровождающим, если вы не против.

Меня бесит ее предложение. Все, чего я хочу – это одиночество. Но, видимо, снова нужно идти на компромисс.

– Ладно, – соглашаюсь я.

– По пути я расскажу вам что-нибудь о пингвинах. И, возможно, мы сделаем несколько кадров для блога.

– Для блога. Один чертов блог на уме, – недовольно бормочет Майк.

Терри делает вид, что бросает в него сосиску. Это заставляет его немного улыбнуться.

Будни пингвинов

12 декабря 2012 года

Только посмотрите на эту даму. Думаю, вы будете удивлены. Она новенькая на базе – так любит пингвинов, что приехала к нам в Антарктиду аж из самой Шотландии, и ей – вы только представьте – восемьдесят шесть лет! Вот это я понимаю упорство.

Даму зовут Вероника. Она будет жить вместе с нами в полевом центре на острове Медальон следующие три недели, и нам не терпится увидеть, как она здесь устроится.

Как вы видите на фотографии, Вероника уже побывала в колонии и радостно наблюдает за пятью тысячами пингвинов Адели. Ей предстоит узнать о них все… и о нас тоже.

Вероника уже успела узнать много нового об Адели. Например, что их любимое блюдо – крошечное ракообразное, похожее на креветку, которое называется криль. А еще что сейчас в Антарктиде весна, а это значит, что этих птиц ждут перемены. Многие из них сейчас высиживают яйца и готовятся к появлению новой жизни.

Вероника отметила, что каменные гнезда выглядят не слишком удобными и недостаточно теплыми. Она права, но следует помнить: у пингвинов под кожей слой жира. А сверху они покрыты теплым покрывалом из перьев, которые лежат таким образом, что помогают птицам сохранить тепло. Холод для них не такая проблема, как для нас.

Кстати, если вдруг кто-то переживает, Вероника в отличной форме и прекрасно подготовлена к жизни на Медальоне. Специальной теплой одежды у нее так же много, как и решимости. Здесь ей пригодится и то, и другое.

19

Патрик

Болтон

Сегодня я получил емейл из Антарктиды от этих пингвиноведов. Какой-то парень по имени Терри написал, что, как он подумал, мне хотелось бы знать, что с Вероникой все в порядке, и приложил ссылку на блог. После завтрака я зашел в интернет посмотреть. С фотографии на меня смотрела бабуля Ви, и должен признаться, я был чертовски удивлен. Она улыбалась, по-настоящему улыбалась! Бабуля выглядела просветленной, будто только что увидела стаю ангелов или что-то в этом духе. Но только это были не ангелы. Дело было в пингвинах. Ее окружала целая куча, целый океан приземистых черно-белых фигурок. И сама Вероника, в своей красной куртке с меховым капюшоном, с большой блестящей сумочкой в руке – яркое красное пятно на фоне белого снега. И алая помада в тон. Эту улыбку невозможно было не заметить. Видно, бабуле Ви нравятся пингвины. Очень нравятся.

Я взял чашку с кофе и прочитал блог. «Только посмотрите на эту даму», – писал он. Этот Терри, кажется, впечатлен. Он пишет про бабулю так, будто она сотворила какое-то чудо.

Забавно. Я все пытаюсь задвинуть мысли о бабуле Ви подальше, но она снова и снова дает о себе знать. В тот день, когда она приехала ко мне, я и близко не был готов к встрече с давно потерянным родственником. Во всем виновата Линетт. Увидеть ее в обнимку с этим каменщиком было для меня настоящим шоком, я только об этом и мог думать. Для других проблем просто не было места (правильное время, чуваки, это чертовски важно). Но когда мы встретились в аэропорту, я уже не был так зациклен на себе, и у меня возникло странное чувство, будто при первой встрече мы упустили что-то важное. Будто ее строгость была чем-то вроде защитной мантии, в которую она тщательно укуталась, чтобы никто не узнал, что скрывается внутри. Даже Эйлин.

Я пропустил большую часть бабулиной жизни. Смогу ли когда-нибудь по-настоящему узнать ее? Неужели уже слишком поздно? Какая она? Я имею в виду, на самом деле, под всей этой напускной суровостью и строгостью? Что заставило ее отправиться в Антарктиду, к пингвинам?

Все чаще и чаще думаю и о своем отце. Джо Фуллер. Он сын бабули Ви. Он – то недостающее звено, среднее поколение, которое нас связывает (нравится нам это или нет) – но ни у одного из нас не было возможности узнать его. Всегда считал его жалким червем из-за того, что произошло с мамой. Но, возможно, он даже не знал, что делал, или у него были проблемы. Мы ведь не подозреваем, что творится на душе у других, да? Даже у тех, кого хорошо знаем. Не догадываемся, что их беспокоит. Теперь мне вдруг захотелось узнать больше. Хотя бы что-нибудь.

Что он ел на завтрак, что смотрел по телевизору, интересовался ли ремонтом или механикой, как я. Он был альпинистом, так что он, должно быть, любил пускаться в авантюры. Возможно, ему это досталось от бабушки.

Семья, которая его усыновила, наверняка могла бы что-то вспомнить? Приемные родители умерли, и у отца не было братьев и сестер, но его двоюродная сестра из Чикаго все еще жива, насколько мне известно.

Может, мне удастся с ней связаться. Или найти кого-то из приятелей моего отца. Если такие были, конечно же.

Я подхожу к окну и рассматриваю водосточные трубы. Бабуле наверняка тоже хочется узнать что-то о своем сыне, не так ли? Она ведь не поленилась найти меня. Но она не умеет пользоваться интернетом. Я мог бы помочь. Когда она вернется из Антарктиды, мы должны увидеться и поговорить об этом. Хочу знать все, что известно бабуле с момента его усыновления.

Какого черта вообще она так поступила? Мне совсем непонятно, что там произошло. Боже, да я даже и наполовину не добрался до сути, слишком переживал из-за того, что на поверхности. Когда бабуля Ви вернется домой, все будет иначе. Я докопаюсь до правды.

Когда я возвращаюсь с пробежки, звонит телефон. Тяжело дышу, взбираясь на последнюю ступень, и наконец поднимаю трубку.

– Погода все еще отвратительная, да? – произносит голос, будто продолжая разговор, который мы начали раньше.

– Эм, а кто это?

– Эйлин Томпсон. Мы виделись в аэропорту.

– А, здравствуйте, Эйлин. Чем могу помочь?

– Видите ли, только что я получила от них электронное письмо. Ну, из Антарктиды. От Терри, если быть точнее.

– О да. Я тоже. Видели блог?

– Да, видела. Миссис Маккриди чудесно выглядит, правда? Очень элегантно, как мне показалось.

– Да, очень… ярко.

Расхаживаю по комнате и пытаюсь проветриться, задирая футболку одной рукой, а другой прижимаю телефон к уху.

– Но Терри рассказала вам кое-что еще? – спрашивает она.

– Что, Эйлин?

– Еще одну новость про миссис Маккриди. На нее напал пингвин!

– Что?

– На вашу бабушку. Напал. Пингвин.

– Э-э, понятно.

Не уверен, стоит ли мне начинать волноваться. Честно говоря, не особо разбираюсь в укусах пингвинов.

– Полагаю, это не смертельно?

– Нет, что вы, совсем нет. Но этот ученый Терри говорит, что мисс Маккриди это несколько разочаровало, и она почти решила возвращаться домой. А еще Терри передал мне несколько строк от самой миссис Маккриди, в том же письме.

– Судя по всему, этот Терри выполняет роль бабулиного помощника, да?

– Думаю, да. Но я рада, что кто-то присматривает за ней. Она ведь бывает немного… ну, вы знаете. Она не так молода, как раньше.

Улыбаюсь. Эйлин – настоящее сокровище.

Повисает недолгое молчание, затем моя собеседница резко спрашивает:

– Вы открыли коробку?

Мне кажется или в ее голосе звучит надежда?

– Коробку? Которую вы мне отправили? Но вы ведь сказали, что бабушка запретила – так что нет.

– Ну да. Это я так, просто интересуюсь. Видите ли, я и правда беспокоюсь за Веронику, Патрик. Она привыкла, что рядом никого нет, кроме меня. Да и меня она особо не посвящает в свою жизнь, честно говоря. Конечно, я вхожа в ее дом – и ей приходится идти на уступки – но миссис Маккриди никогда не делится со мной своими мыслями и чувствами.

Эйлин замолкает, чтобы придать словам драматический эффект. Думаю, здесь я должен поразиться ее проницательности. Моя собеседница определенно считает, будто мне не терпится услышать, что же она скажет дальше.

– Так к чему вы ведете? – спрашиваю.

– Все это про старость и одиночество. – Эйлин переходит на доверительный шепот: – Там говорилось, что самое худшее – не общаться с другими людьми. Подождите-ка, сейчас найду и прочитаю.

Снова повисает молчание, слышно шелест страниц.

– Вот оно! «Новое исследование… бла-бла-бла… подтверждает, какой большой вред одиночество может нанести вашему здоровью… бла-бла… Когда вы не делитесь вашими мыслями и идеями с другими, риск развития деменции повышается на сорок процентов». Сорок процентов!

– Деменция? – Я удивлен. – Бабуля Ви была в полном порядке оба раза, когда я ее видел.

– Да, она и правда в порядке! Не хотела вас тревожить. Господи, я совсем не то имела в виду. Но иногда случаются… такие моменты. Как будто она забывает какие-то мелочи. И я переживаю, что ей нужны семья и друзья рядом, чтобы здоровье не ухудшалось. Поэтому я так рада, что теперь у Вероники появились вы, Патрик. И этот чудесный Терри. И пингвины.

20

Вероника

Остров Медальон

– Думаю, свежий воздух пойдет вам на пользу, миссис Маккриди, – говорит Дитрих (единственный, кто не называет меня Вероникой. Очевидно, ученый был как следует воспитан). – Вы отлично выглядите.

– Спасибо, Дитрих.

– Тебе не кажется, что миссис Маккриди будто помолодела, Майк?

Чрезвычайно неприятный Майк издает неоднозначный хрип в ответ. Предпочитаю думать, что мужчина согласился с тем, что я помолодела. Хотя не то чтобы меня сильно волновало его мнение.

Меня удивляет Дитрих. Терри опекает меня по понятным причинам – хочет разнообразить свой блог. Но поддержка Дитриха меня действительно поражает, особенно учитывая, что он иностранец и к тому же мужчина. Кажется, ученый все хорошенько обдумал и решил дать мне шанс.

Что же до Майка… В целом, мы терпим друг друга. Если бы он принимал здесь решения, меня бы уже давно вышвырнули отсюда – хотя как бы они это сделали, я не очень себе представляю. Возможно, просто оставили бы меня на холоде. Такое со мной уже случалось.

Майк постоянно оставляет все двери открытыми. Уверена, он делает это мне назло.

Будучи предусмотрительной, я начинаю заранее натягивать на себя бесконечные слои одежды. Поэтому, когда Терри надевает парку, я уже стою готовая у двери. Девушка берет свои фотоаппараты, блокноты для записей и горсть пингвиньих браслетов. На голове у ученой уродливая шерстяная шляпа с болтающимися кисточками. Из под нее торчат светлые немытые волосы.

– Видимо, вас совсем не интересуют мода и стиль, – отмечаю я.

Терри начинает заливисто смеяться.

– Спасибо на добром слове, Вероника! Значит, мой образ вас не впечатлил?

Мне приходится быть вежливой и мягко увиливать от ответа:

– Конечно же, я понимаю, что в Антарктиде приходится зачастую жертвовать стилем. Так что могу допустить, что в Англии вы можете быть настоящей светской львицей… но почему-то я в этом сомневаюсь.

Девушка хихикает.

– Вы совершенно правы, – признается она. А затем добавляет: – Но кого заинтересуют дорогие побрякушки, когда у вас в распоряжении целое болото из гуано и пять тысяч пингвинов.

Я невольно бросаю взгляд на свою дизайнерскую сумочку. Это (учитывая горькую утрату моей красной фаворитки) – моя третья самая любимая сумка, цвета фуксии с золотой отделкой. Собираюсь резко парировать Терри, но осознаю, что та совсем не хотела меня обидеть. Это вышло совершенно случайно.

Мы отправляемся в путь. Снег скрипит под ногами.

Девушка рядом со мной совсем не похожа на меня в ее возрасте. Терри воспринимает свою внешность и свои возможности как должное и совершенно не думает о том, что ждет ее впереди. Ей и в голову не приходит, что один неверный шаг может изменить все. Надеюсь, ученая в своей жизни добьется большего, чем я. Ей ведь уже это удается, не так ли? Впервые начинаю задумываться о прошлом Терри. Она молча идет рядом, но я чувствую ее решимость и целеустремленность.

– Можно спросить вас о вашей жизни, Терри? – искренне интересуюсь я. – Как вы оказались здесь?

– О, ничего интересного. – Она внимательно рассматривает природу вокруг, надеясь увидеть тюленя или редкую птицу. Вопрос, кажется, не особо ее занимает. – Я всегда обожала природу.

– Расскажите подробнее.

– Ну, в детстве меня восхищали птицы. Вообще вся дикая природа, но птицы особенно. Подростком я постоянно сидела на скалах, переходила реки вброд или забиралась по колено в болота и смотрела в бинокль. Моим друзьям, должно быть, казалось, что я ужасная зануда.

У Терри хотя бы были друзья. В отличие от меня она наверняка легко располагала к себе людей.

– После школы я получила степень бакалавра естественных наук, – продолжает девушка. – А затем стала магистром в области охраны дикой природы. Какое-то время проработала в местном заповеднике, а в свободное время занималась волонтерством в организациях, которые защищают окружающую среду. Несколько лет я наблюдала за морскими птицами на Внешних Гебридах.

В наши дни если вам что-то интересно, можно просто взять и начать этим заниматься. В моей молодости таких возможностей не было. Во всяком случае, их не было для женщин. В горле начинает першить от зависти. Непросто проглатывать бесчисленные несправедливости в жизни.

– Не думала, что смогу получить эту работу, когда подавала заявку, – весело продолжает Терри, взбираясь вверх по склону. Теперь ей и самой интересно рассказывать. – Но каждый день я благодарю Вселенную за то, что сделала это! Мне так нравится быть здесь, нравятся все трудности и испытания. Нравится команда. Мы, конечно, все не идеальны, но на удивление сблизились за это время. Ну и работать с пингвинами – это предел мечтаний.

Мы добрались до вершины. Терри замедляет шаг и обводит рукой открывающийся вид. Над горами повис туман лавандового оттенка. В темных углублениях скал поблескивают кристаллы льда. Под нами колония пингвинов – многослойная мозаика из черных и белых кусочков.

– Это место, – продолжает девушка, – проникает в самое сердце. Оно переворачивает все – твой взгляд на мир и самого себя, твой образ мышления. – Внезапно она поворачивается ко мне: – Вы ведь чувствуете это, не так ли, Вероника?

Не знаю, как ей ответить. Думаю, в чем-то она права. После инцидента с пингвином-подростком никто не нападал ни на меня, ни на мои сумочки. И мой первоначальный восторг от пингвинов вернулся. Каждый день я с нетерпением жду новой встречи с этими маленькими и легкомысленными источниками энергии.

Вчера мне впервые довелось увидеть настоящее чудо: как птенец Адели вылупляется из яйца. Сначала оно закачалось, и изнутри послышался едва различимый стук. Затем в скорлупе показался кончик крошечного клюва. А за ним появилось крошечное липкое существо, которое неуклюже пыталось выпрямиться и дергало ногами, пытаясь выбраться из скорлупы. Птенец был серым, пушистым и немного растерянным. Конечно, за этим наблюдала не только я. Мама-пингвиниха активно вертела головой, чтобы рассмотреть новорожденного со всех сторон. Они нежно прижались друг к другу. Затем малыш вытянул шею, чтобы посмотреть, что там происходит за спиной мамы. Птенец был в полном восторге от того, что появился в мире сверкающих камней и бескрайнего снега.

Как же я рада, что не позволила мерзкому Майку выдворить меня с острова Медальон. Быть здесь определенно лучше, чем составлять списки покупок для Эйлин или читать мистеру Перкинсу лекции о многолетниках. Кроме того, с гордостью отмечаю я, физические ограничения, присущие моему возрасту, не стали такой уж большой проблемой. Я прекрасно справляюсь со всеми испытаниями, которые подкидывает мне Антарктида.

Терри принимается за работу. Она ловит пингвинов одного за другим, чтобы положить их в сумку для взвешивания. Некоторые птицы сопротивляются и кусаются в ответ, но Терри ловко уворачивается от их зубов и когтей. Она записывает все данные в блокнот. Время от времени вытаскивает камеру и делает пару кадров. Я спрашиваю, являются ли фотографии частью ее исследования.

– Отчасти да, но я снимаю и для удовольствия тоже, а еще для блога, – отвечает Терри.

– Вам очень важен этот блог, – сухо отмечаю я.

Девушка кивает:

– Социальные сети – лучший и практически единственный способ влиять на людей, заставлять их задуматься.

Интересно, действительно ли это так? Совершенно не разбираюсь во всех этих социальных сетях, но я заметила, что средства массовой информации вообще-то обладают огромной силой. Когда несколько лет назад Роберт Сэддлбоу выпустил передачу про озоновый слой, все вдруг заметили то, что десятилетиями было прямо у них перед носом: люди уничтожают планету, и не только дикую природу, но и самих себя. Кто-то даже начал благодаря этой передаче что-то менять.

Если эта штука с социальными сетями заставит людей задуматься о природе, то, возможно, не так уж это и плохо.

Я с нежностью наблюдаю за пингвинами. А Терри меня фотографирует:

– Вы похожи на королеву, вокруг которой собрались все ее подданные.

Мне нравится такое сравнение.

Пока я мечтаю, Терри говорит:

– Вероника, не поймите меня неправильно, но, признаться, я очень удивлена, что вы хотите оставить свои миллионы проекту по защите пингвинов Адели. Я ужасно рада и очень благодарна, но не могу не спросить… У вас ведь есть внук, если не ошибаюсь?

– Да. – Мой энтузиазм заметно угасает, когда вспоминаю об этом.

– Патрик, верно?

– Да.

Мне некомфортно от ее расспросов. Я приехала сюда не для того, чтобы меня допрашивали. Терри выпускает пингвина, и тот сперва выпрямляется, а затем плюхается на живот и скользит вперед по льду.

– С вашего позволения спрошу… с ним что-то не так? Я имею в виду, обычно люди оставляют деньги своим родственникам. Простите, если это слишком личное, но мне правда интересно.

Вздыхаю. Мысль о существовании Патрика подобна назойливой мухе, которая бьется в окно на задворках моего сознания. Чем больше я пытаюсь забыть о нем, тем громче этот стук. У меня нет никакого желания говорить об этом, и обычно я бы просто сменила тему. Но в пингвинах есть что-то такое, что расслабляет меня и делает более уязвимой, чем обычно. Если Терри так хочет знать правду, я ей расскажу.

– Мы с Патриком едва знакомы. Я не воспринимаю его как родственника. Впервые мы встретились всего пару месяцев назад.

– О, вот как?

– Да. И это было неприятно. Я преодолела долгий путь и приложила немало усилий, чтобы отыскать его и познакомиться. Но он даже и близко не проявил дружелюбие. Потом Патрик несколько раз безуспешно попытался загладить вину, но меня не впечатляет его показная забота. К тому же он безнадежен. – И тут я выдаю главный аргумент: – Патрик употребляет наркотики.

Терри ошеломлена, на такую реакцию я и рассчитывала.

– Мне так жаль, Вероника. А вы знаете, почему он начал употреблять?

Почему? Не думала об этом. Мне казалось, что ответ очевиден.

– Полагаю, самая обыкновенная испорченность.

На лице Терри проскальзывает некое подобие улыбки, но ее взгляд, спрятанный за совершенно не идущими ей очками, становится озадаченным.

– Если вы едва знаете его, возможно, есть вероятность, что он пережил какие-то сложные времена, о которых вам не рассказал. Может, поэтому он начал употреблять?

Об этом я не думала. У меня нет привычки оправдывать людей и искать причины их дурного поведения. Честно говоря, я вообще не привыкла много думать о других людях. По моему опыту, это делает только хуже. Но Терри заставила меня достать кое-что из памяти: Патрик что-то бормотал про свою мать. В подробности он не вдавался. А я была слишком зла, увидев состояние его жилища, его неопрятность и его грубость, чтобы поинтересоваться.

Теперь я задаюсь вопросом: не повлияла ли на Патрика какая-то трагедия из прошлого? Быть может, он, как и я, не хочет делиться со всеми этой историей.

– А он принимает тяжелые наркотики? – спрашивает Терри.

– Понятия не имею, сколько они весят. Кажется, он что-то курил. Запах был отвратительный.

– Скорее всего, это просто марихуана, – говорит она. – Все могло быть гораздо хуже.

– Это уж вряд ли! – фыркаю я.

Я снова поворачиваюсь к пингвинам, но Терри уже закончила их взвешивать, и я чувствую, что она сверлит меня взглядом. Затем она аккуратно и размеренно произносит:

– В наши дни марихуана много где легализована. У нее не самая лучшая репутация, но вообще-то ее часто применяют в медицине. Как ученый могу заверить вас, что у этого наркотика есть как преимущества, так и недостатки.

– Неужели? – с сомнением спрашиваю я.

– О да! Его используют, например, для лечения рассеянного склероза и для облегчения тяжелейших побочных эффектов от химиотерапии. В некоторых случаях марихуана менее вредна, чем обезболивающие.

Этого я совсем не ожидала услышать. Крепко сжимаю сумочку в руке. Внутри у меня лежат пакетики с парацетамолом и аспирином. Ну явно же они намного лучше, чем марихуана? Но Терри, видимо, не разделяет моего ужаса перед наркотиками.

– Уверена, у Патрика есть свои причины курить травку, – настаивает она.

– Вне всякого сомнения, – произношу я так, чтобы было понятно – тема закрыта. Но слова Терри заставляют меня задуматься.

21

Патрик

Болтон

– Эйлин, почему вы мне звоните?

– Мне пришло еще одно письмо от этого Терри.

– Так.

– И к нему прикреплено письмо от миссис Маккриди.

– Отлично. Какие новости?

– У нее все хорошо. В колонии вылупляются маленькие пингвинята.

Я улыбаюсь. Предвкушая, что это не все.

– Что-то еще?

– Миссис Маккриди упомянула, что попросила Терри отправить письмо и вам тоже. Вы его получили?

Это интересно. Настоящее письмо от бабули Ви? Думаю, в нем она наконец-то расскажет мне про коробку.

– Я еще не проверял почту, – говорю я Эйлин.

Она нетерпеливо щелкает языком.

– Думаю, там что-то важное. Возможно, это связано с… Ну, вы знаете. Лучше поскорее прочитайте его. Я подожду.

Эйлин точно не положит трубку, пока я не сделаю как она сказала. Чего хочет от меня эта неугомонная женщина? Неохотно достаю ноутбук и открываю электронную почту. Да, в ящике лежит новое письмо от penggroup4Ant. Пробегаю его глазами.

– Ага, – говорю я Эйлин. – Короткое письмо от Терри. А от бабули еще короче. Я бы даже не назвал это письмом – там только цифры. Наверное, это код от замка.

– О, а я все гадала – что может быть внутри этой коробки. Видите ли, именно после того, как миссис Маккриди открыла ее, она стала такой… такой необычной, понимаете.

– Неужели?

– Да. Сразу начала искать агентство, а потом отправилась вас навестить, а затем внезапно собралась в Антарктиду спасать пингвинов. Вы ведь откроете его прямо сейчас?

Ты смотри какая любопытная!

– Ага, так и поступлю, – говорю я и кладу трубку.

Эйлин наверняка перезвонит мне позже, чтобы снова поговорить о погоде и как бы невзначай спросить, что же я нашел в этой коробке. Но надо отдать ей должное – помыслы у нее благие.

Я опускаюсь на корточки и достаю коробку из-под кровати. Нетерпеливо поворачиваю цифры на замке. Он с щелчком открывается.

Внутри нет ничего, кроме пары потрепанных старых книг в черной обложке. Ни названия, ни других надписей на обложках нет. Открываю ту, что лежит наверху. Каждая страница плотно исписана аккуратным почерком. Старомодный почерк – синими чернилами выведены буквы под наклоном. Очень похоже на почерк бабули, только буквы более округлые. Видимо, это дневник девочки-подростка из далекого прошлого. Записи начинаются с 1940 года. Видимо, мне предстоит немного попутешествовать во времени.

Сажусь на кровать и выборочно читаю несколько записей.

* * *

Суббота, 20 июля 1940 года

Шепердс-Буш

Я необычная? Думаю, да. Сегодня я вышла погулять, и все, кажется, глазели на меня – опять!

Я все чаще и чаще замечаю это с тех пор, как «соовершила еще один рывок роста», как говорит моя мама. Мальчики таращат глаза, девочки внимательно осматривают мое лицо, будто хотят украсть мой нос или рот.

Украдкой взглянула на свое отражение в витрине овощного магазина, когда проходила мимо. Вот она я, парящая над кучей яблок, каштановые кудри выбиваются из-под широкополой шляпы. Я казалась стройной в платье из тафты, которое мама назвала непрактичным (но все равно сшила мне после долгих уговоров). Мне очень нравится, как оно облегает талию и волнами спадает на ноги. Это вам не строгие прямые юбки, которые носят все остальные девчонки. Единственное, что портило сегодня мой образ – коробка на веревочке, которую повсюду приходится таскать с собой. Это просто ужасно. Надеюсь, мне никогда не придется надевать этот уродливый черный противогаз. Я перевесила коробку на другое плечо, чтобы не видеть ее в отражении. Удивительно, насколько можно быть счастливым, если сфокусироваться на нужных вещах.

Все выглядело идиллически прекрасно в мягком солнечном свете медового оттенка. Мимо меня прокатился деревянный обруч – вслед за ним бежала орава детей. Женщины стояли в очередях, сплетничали о талонах на мясо, сравнивали содержимое своих корзин. По ним и не скажешь, что половина провела ночь, съежившись в укрытиях, закрывая уши от воя сирен воздушной тревоги.

Домой я возвращалась через парк Равенскорт и по пути заметила Тафти, привязанного к перилам. Он яростно замахал хвостом, когда увидел меня. Не знаю, кто его хозяин, но почти каждое утро его оставляют тут одного на несколько часов – отвратительно поступать так с милым маленьким скотч-терьером. Ужасно хочется забрать его себе, но мама с папой запретили. Сегодня жестокий хозяин оставил Тафти прямо под палящим солнцем, так что мне пришлось развязать его, выгулять немножко, дать охладиться в озере, а затем снова привязать к перилам, но чуть подальше, в тени большого ветвистого кедра. Пёс даже подпрыгивал от радости.

Что подумает его владелец, когда найдет Тафти в нескольких футах от места, где его оставили, да еще и насквозь мокрого?

Ха-ха-ха!

Поговаривают, что придется снять перила, потому что для оружия на войну нужно железо. Интересно, что будет с Тафти, когда это произойдет.

Вокруг эстрады столпились люди. Оркестр гудел знакомую мелодию, и многие зрители подпевали, покачивая головой в такт. Несколько пар даже танцевали на траве. Эта музыка играла в моей голове всю дорогу домой. Я и сейчас ее слышу.

* * *

Чуть позже

Черт возьми, когда я писала раньше, то и представить себе не могла, что все вот-вот изменится. Как только закончила запись в дневнике, я побежала вниз, напевая во весь голос:

– Танцую Ламбет-уок – Ой!

Мама крикнула:

– Ви Маккриди! Потише, ладно? Ты до смерти меня напугала!

Я засмеялась и проскакала на кухню, все еще напевая, и резко остановилась на «Ой» прямо перед папой. Он сидел в кресле с высокой спинкой и курил «Вудбайн», на коленях у него лежала сегодняшняя газета. Он ухмыльнулся.

– Папа, мама, вы научите меня танцевать Ламбет-уок?

Они ходят на танцы почти каждую неделю. И знают все движения.

– Не сейчас, Вероника, – ответила мама, стоя у плиты. – У меня все руки в муке.

– Папа, покажешь мне?

Но улыбка отца тут же исчезла.

– Послушай, Вери… (Он единственный человек в мире, который называет меня Вери.)

Мне нравится, как он произносит это со своим мягким шотландским акцентом. К сожалению, мне он не передался. Я говорю на идеальном английском, прямо как мама.

– Я научу тебя Ламбет-уоку, если ты кое-что сделаешь для нас, – говорит папа. – А ну-ка не надувай губы!

Может быть, я и надула губы, но совсем чуть-чуть.

– Сейчас ты попросишь меня о чем-то ужасном, да, папа? Так всегда бывает в последнее время.

Мама и папа очень изменились. Их лица все чаще омрачены заботами, и я слышу, как они говорят о чем-то серьезном до поздней ночи. Но потом они снова сияющие и жизнерадостные, будто пытаются взять от жизни все, пока могут.

Папа положил сигарету в пепельницу и взял мои руки в свои ладони.

– Ты растешь слишком быстро, Вери, – сказал он. – Слишком быстро.

У папы самое доброе лицо на свете, но теперь оно все покрылась морщинками от тревоги и беспокойства. Мама отвлеклась от плиты, подошла к нам и села рядом с папой, вытирая руки о фартук.

Я выставила подбородок.

– Ну?

– Помнишь, тебе всегда хотелось поехать жить в деревню?

– Мы что, переезжаем в новый дом? – спросила я.

– Нет. Мы не можем. По крайне мере, не всей семьей.

– Нам обоим нужно работать, – сказала мама. – Сейчас это важнее, чем когда-либо.

Недавно мама научилась водить машины скорой помощи. Ей это нравится гораздо больше работы по дому, к которой она была привязана до этого. Мы все это видим.

Папа тоже гордится своим делом. Он сражался в прошлой войне, но для этой слишком стар. Поэтому теперь он стал уполномоченным по гражданской обороне.

Мне не нравилось, что мама и папа были такие серьезные. Мне хотелось танцевать.

– Появилась возможность отправить тебя в Дербишир, – сказал папа.

– Что? Почему?

Многих детей эвакуируют из Лондона. Это произошло с Диной и Тимом, которые жили на нашей улице. Но со мной это не случится. По крайней мере, так я думала.

– Ты знаешь почему, Вери. Там намного безопаснее. Двоюродная бабушка Маргарет предложила тебя приютить. Можешь пожить у нее.

– О нет, только не у тети Маргарет! Где угодно, но только не у нее!

Мама вздохнула.

– Я знаю, что это не лучший вариант. Прости, дорогая, но иначе пришлось бы отправить тебя к совсем незнакомым людям. А тетя Маргарет была так добра и предложила помочь.

– Ненавижу эту дурацкую войну! – возмутилась я.

– Как и все мы, – сказал папа. – Но все будет на так плохо, как ты думаешь. С тетей Маргарет ты будешь только на выходных. А по будням будешь жить в новой школе Святой Екатерины. До войны эта школа находилась в Йорке, но всех учеников перевезли в Данвик-холл. Это огромный загородный дом с башнями, почти как замок.

Я видела такие здания на фотографиях. Особняки с горничными в чепцах, которые встряхивают простыни, высовывая руки в окна. Иногда на этих фотографиях красивый молодой человек верхом на лошади скакал по своим владениям. Возможно, будет не так уж и плохо. Я не в восторге от мысли, что придется оставить маму и папу, но они до ужаса волнуются за меня сверх меры. Обращаются со мной как с ребенком. Ради бога, мне ведь уже четырнадцать!

Перевожу взгляд с мамы на папу.

– Ладно. Тогда я поеду.

Клянусь, я видела, как они с облегчением выдохнули.

– А теперь, папа, ты должен научить меня танцевать Ламбет-уок. Ты обещал.

Папа встал и медленно и манерно поклонился.

– Могу ли я иметь честь пригласить вас на танец, юная леди?

– Так точно! – воскликнула я.

Взявшись за руки, мы закружились по кухонному полу. Мама сняла фартук и повесила его на крючок за дверью. Затем проскользнула вверх по лестнице.

Позже она вернулась, когда я писала это, сидя на кухне. Ее глаза были красными и опухшими.

* * *

Пятница, 16 августа 1940 года

На поезде в Дерби

Я не горю желанием снова увидеть тетю М., но, по крайней мере, у меня есть медальон. Папа подарил его мне, и я его просто обожаю. Раньше медальон принадлежал его матери. На нем выгравирована буква «V» и узор из вьющихся листьев, «V», которая значила Виолетта. Теперь это значит Вероника. Это самая ценная вещь в моем багаже – даже важнее моего шелкового платья, важнее моей любимой книги о животных и даже важнее драгоценной порции шоколада.

Пока в моей жизни не появился прекрасный принц, поэтому я настояла, чтобы мама и папа отрезали мне по пряди волос, чтобы положить их в медальон. Своим новым школьным друзьям я смогу рассказывать, что эти пряди принадлежат двум молодым Ромео, и я еще не решила, кому из них подарить свою любовь.

Думала отрезать несколько волосков у Тафти, чтобы тоже положить их медальон, но во всей этой утренней суете времени для этого не нашлось. Надеюсь, он справится без меня.

– Не волнуйся, Вери, – сказал папа, когда они с мамой поцеловали меня на прощание. – Все будет хорошо! Будь сильной!

Конечно же я буду сильной. Как всегда. Но вот что делать с нервами?

Какой будет моя новая жизнь? Буду ли я встречаться с мальчиками?

Я смутно помню тетю Маргарет. Если мне не изменяет память, она из тех людей, что не подпускают представителей мужского пола на пушечный выстрел. Это печально, но надеюсь, что я смогу найти способ обхитрить ее.

* * *

Снова пятница, 16 августа, вечером в доме тети Маргарет в Эгглворте

Когда я вышла из поезда на станции Дерби, меня встретила тощая фигура в коричневом пальто и платке. Тетя Маргарет напоминает ястреба с ее похожим на клюв носом и прищуренными глазами. Она наклонилась, чтобы поцеловать меня, но не дотянулась до щеки и вместо этого поцеловала воздух.

– Ты изменилась, дитя, – заметила она высоким тонким голосом.

– Это хорошо, – ответила я. Мы сразу были настроены друг к другу враждебно.

Разговор в автобусе до Эгглворта был ужасно напряженным. Тетя М. внимательно изучала мое лицо, когда расспрашивала о маме и папе. Она постоянно фыркала, услышав мой ответ. Корзина с покупками всю дорогу лежала у нее на коленях. Она изо всех сил вцепилась в нее своими морщинистыми руками.

Деревня Эгглворт довольно симпатичная, но слишком серая. Большинство домов приземистые, каменные, крытые шифером хибары. Я виделась с тетей Маргарет только на нескольких свадьбах и похоронах и никогда раньше не бывала в ее доме. Он оказался просторным, но очень мрачным. Единственные украшения на стенах – гобелены с цитатами из Библии: «Бог – прибежище наше» и тому подобное. В гостиной есть радиоприемник, но тетя М. говорит, что слушает только религиозные программы и новости. Я уже чувствую, что музыки мне не видать.

Моя спальня – это маленькая комната с низким потолком и изображением Девы Марии над умывальником. Пресвятая Дева буквально давила на меня своим превосходством, так что я повернула картину лицом к стене.

Так намного лучше.

Единственная приятная особенность этой спальни – она выходит окнами в сад. Я только что целый час смотрела в окно, наблюдала за птицами, кружащими над яблонями. Помню их всех еще со времен наших с папой прогулок за городом. Зеленушки, черные дрозды, березовки, дрозды, малиновки, лазоревки, большие синицы, вороны. Как бы мне хотелось вспорхнуть на их крыльях и улететь домой.

* * *

Четверг, 29 августа 1940 года

Школа Святой Екатерины в Данвик-холле

Теперь жизнь совсем другая. Рано утром в понедельник я еду в школу на запряженной лошадьми тележке для развозки молока. По субботам точно так же возвращаюсь в дом тети Маргарет. Мы едем по длинной, ухабистой дороге и по пути подхватываем еще нескольких девушек в других деревнях. Тележкой управляет мистер Беннет – спокойный очень вежливый мужчина средних лет. На каждой остановке он приподнимает кепку, заставляя нас всех хихикать.

Издалека Данвик-холл кажется огромным и призрачным, его угловатость скрашивают две круглые башни и несколько зубчатых стен. Окружающая его территория тоже довольно впечатляет: зеленый остров посреди дербиширских холмов, с кедрами, дубами и высокими каштанами.

В самом доме полно мраморных каминов, окон с ромбовидными стеклами и скрипучих дубовых лестниц. И хотя все ценные вещи спрятаны, но это все еще великолепное старинное поместье. Я написала маме и папе и рассказала им о русалках, вырезанных на перилах, сверкающих люстрах и всех других прелестях Данвик-холла.

Но не сказала, что ужасно скучаю по дому.

И не сказала, что никаких прекрасных принцев здесь нет.

Я была бы готова пойти на компромисс, но здесь не найти даже обычных среднестатистических мальчиков. Многие школы начали набирать детей обоих полов из-за особой ситуации в военное время, но школа Святой Екатерины гордится тем, что остается исключительно женской школой.

Судя по всему, наша директриса мисс Харрисон не устает уверять обеспокоенных родителей (которые в ужасе от моральных ориентиров нынешней молодежи), что их дочери здесь как минимум сохранят свою незапятнанную репутацию. Незапятнанную!

Уроки не доставляют мне особых забот. Мои любимые предметы – география, математика и естественные науки. Кажется, я усваиваю новую информацию довольно легко. Иногда отвечаю на вопросы учителя слишком быстро, и мои одноклассники строят мне рожи. Не думаю, что нравлюсь им.

Я живу в одной комнате с пятью другими девушками, они хорошо знакомы друг с другом. Иногда трудно разобрать, о чем они говорят, из-за их сильного акцента. Большинство девочек в школе ходят группками. Они глазеют на меня.

В своей первый день я шла мимо двух одноклассниц в коридоре и заметила, как они пихают друг друга в бока.

– Что она о себе возомнила? – хихикнула девочка с широким лицом и вздернутым носом. Ее подруга, тощая веснушчатая девица с раскосыми глазами, пожала плечами и прошептала что-то в ответ, но я не расслышала.

Иногда меня одолевают сомнения: хорошо ли все-таки быть такой заметной или нет. Ни у кого нет таких длинных, густых, необузданных локонов. Волосы остальных девочек зачесаны назад или как следует завиты. Все они пытаются походить на Грейси Филдс. Глядя на мою блузку с запа’хом и струящуюся юбку, они закатывают глаза. Я хожу с высоко поднятой головой. Не собираюсь их бояться.

Но я разочарована. Вместо роскошной жизни, которую можно было бы ожидать в таком замке, как этот, я получила только уныние. Другие девушки обмениваются друг с другом леденцами, но мне никогда не предлагают.

* * *

Воскресенье, 15 сентября 1940 года

Дом тети Маргарет

Осень постепенно сменяет лето. Несколько раз мы выезжали на пикник в близлежащие деревни – все вместе, преподаватели и студенты. Мы собирали цветы, чтобы отправить их раненым солдатам в госпитали, и выискивали ежевику и шиповник в живой изгороди. Считается, что варенье из шиповника помогает восполнить недостаток витаминов.

На днях меня отчитали за то, что я не доела свой обед. Нам подавали нечто напоминающее картофельный пирог, но вкус это было просто отвратительно. Учительница, эта противная мисс Филпоттс, хотела заставить меня доесть его, так что я случайно (нарочно) уронила тарелку на пол.

– О, Вероника! Какое расточительство! – возмутилась она. В наказание мне дали дополнительные упражнения по арифметике.

«Расточительство» – это слово я слышу постоянно. Несколько раз я видела девушек, плачущих потому, что их кошек или собак отдали на усыпление. Они считают, что делиться едой с домашними животными в такое время – «расточительство». Это ужасно. Почему животных надо убивать из-за глупых конфликтов между людьми? Очень надеюсь, что с моим другом Тафти из Рейвенскорта все в порядке. Я спрашиваю маму и папу о нем каждый раз, когда звоню, но они говорят, что не видели его уже целую вечность. Мне невыносима мысль, что мой маленький хвостатый друг мог умереть.

Чаще всего слово «расточительство» применяется по отношению к человеческим жизням – жизням молодых людей, старых, целых семей – унесенных во время бомбежек. «Смерть стольких невинных людей – ужасное расточительство», – говорят учителя.

Выходные просто ужасны. Невозможно мириться с постоянной слежкой тети М. и ее бесконечными проповедями. Сегодня, как и в каждое воскресенье, мы ходили в церковь. Я уселась на жесткую скамейку и задумалась, что это Бог такое задумал.

Мама и папа обычно звонят мне раз в неделю, чтобы рассказать о жизни в Лондоне, о соседях, о том, как поживают картошка и кабачки, которые они посадили в саду, где раньше росли розы и ирисы. Иногда рассказывают о самолетах, взрывах и ливнях шрапнели. Дома у них телефона нет, поэтому они звонят из офиса уполномоченных по гражданской обороне в Шепердс-Буше. Телефон тети М. находится в прихожей, и она подслушивает все разговоры, а значит, нельзя сказать ничего личного. Поэтому в прошлые выходные я воспользовалась телефонной будкой на Эгглворт-Грин, чтобы позвонить папе в офис. Как только в трубке раздался его мягкий голос, из меня вылилось все: как скучно в школе, как никто не хочет со мной дружить, как сильно я ненавижу тетю Маргарет и как тоскую по дому. Папа молчал. Я представляла себе его полное сочувствия лицо. Он всегда меня понимает.

Сегодня днем была мамина очередь.

– Мне так жаль, что тебе плохо, моя милая, но такова жизнь во время войны. Мы должны думать о хорошем.

– Думать о хорошем? Да это невозможно! – застонала я. И мне было совсем неважно, что я веду себя как истеричка.

– Не говори так! Ты знаешь, что нам очень повезло, – упрекнула меня мама. Но она не умеет по-настоящему ругаться. – Мне жаль тетю Маргарет. Понимаю, что она не слишком веселая, но ведь она не привыкла, чтобы в ее доме был кто-то еще. Наверное, ей так же трудно, как и тебе.

Возможно, мама права. У нее здорово получается думать о других людях и понимать их. Намного лучше, чем у меня.

Затем мама добавила:

– Нам с папой удалось найти кое-что, что могло бы тебя развеселить. Каждую субботу днем в Эгглворт-виллидж-холле, в пятнадцати минутах ходьбы от дома тети Маргарет, проходят уроки танцев. Ты ведь хотела научиться танцевать?

– Да! – закричала я в трубку в ту же минуту, как эти слова слетели с ее губ.

Как же мне хочется танцевать!

А на занятиях могут быть мальчики…

* * *

Суббота, 21 сентября 1940 года

Дом тети Маргарет

Просто невероятно! Я сходила на первое занятие по танцам, и там нет НИ ОДНОГО МАЛЬЧИКА. Надо было раньше догадаться – ведь организовали их церковные работники. Девочки должны разбиваться на пары и по очереди изображать партнеров. В зале есть только старый граммофон и скудная коллекция пластинок.

Но мне все же нравится двигаться под музыку. Мы разучиваем квикстеп, вальс и фокстрот. Не хочу хвастаться, но если честно, я двигаюсь изящнее всех в классе. Другие девушки так медленно запоминают движения…

Но они хотя бы дружелюбнее, чем девочки в школе. В прошлую субботу половину обратного пути я прошла с девочкой по имени Куини. Мы держались за руки и весело смеялись, и мне показалось, что со временем мы могли бы подружиться. Но вдруг нас прямо на улице остановил старик. Он был по-настоящему зол.

– Разве вы не в курсе, что идет война? – спросил он.

Меня очень задела эта фраза. Я сказала Куини:

– Боже, все вокруг постоянно твердят: «Ты что, не в курсе, что идет война?» Меня уже тошнит от этого. Конечно, мы в курсе. Трудно было бы такое не заметить!

Но Куини стала отстраненной и угрюмой. Видимо, никому больше нельзя наслаждаться жизнью.

22

Патрик

Болтон

Я не могу прийти в себя. Зачем она впутала меня во все это? Такой поступок – последнее, что можно было ожидать от кого-то вроде бабули – чопорной снежной королевы с самым холодным сердцем на планете. Нет никаких сомнений: Вероника Маккриди – это вам не обычная старушка с огородом у дома. Сначала она сбегает в Антарктиду, а потом присылает мне свой подростковый дневник. Какого черта ей все это понадобилось?

Не могу поверить, что эта высохшая старая карга, с которой я недавно свел знакомство, и этот невероятно необузданный подросток – один и тот же человек. Юная Вероника, конечно, уже тогда была той еще снобкой, но внутри у нее билось большое доброе сердце. По крайней мере, она заботилась о животных и обожала своих родителей. Но чего ей действительно не хватало – так это друзей.

Не знаю, что делать с этой информацией. На меня навалился целый ворох противоречивых эмоций. Например, я чувствую, что мне не следует совать нос во внутренний мир этой девочки, хоть взрослая Вероника мне и разрешила. А еще я чувствую, что понимаю ее одиночество. И что мне будто бы дали какую-то редкую возможность… но что это за возможность, пока не понимаю.

В страницы дневника вложено письмо на старой, потемневшей бумаге, написано оно все тем же узким почерком. Вытаскиваю его, чтобы прочитать.

Дорогая, Вери,

у нас такие хорошие новости! Ты, наверное, уже открыла посылку, которую мы отправили вместе с этим письмом. Да, это действительно то, что написано на банке. Клубничный джем! Как бы мне хотелось сейчас увидеть твое лицо, Вери! Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз ела такое угощение? Мы знали, что ты будешь счастлива. Можешь съесть его сама или поделиться с друзьями, поступай как хочешь. Мы получили его от моего двоюродного брата из Австралии. Он прислал баночку, когда услышал о талонах на сахар, – специальное угощение для всех нас. Он также прислал горшочек черной патоки. Надеюсь, ты не возражаешь, но я сохранил ее для твоей мамы. Мы оба здоровы, но спим не так много, как хотелось бы. Ночами по-прежнему продолжаются бомбежки, но мы берем с собой термосы в убежище Андерсона и укутываемся одеялами. Там мы играем в вист или лудо, когда становится слишком шумно, чтобы спать. Мы заботимся друг о друге так, как только можем.

Маме все еще нравится водить машину скорой помощи. Дома она делится ужасными историями о людях с оторванными конечностями и кровью, хлещущей во все стороны, а затем умудряется готовить ужин. Она нашла рецепт глицеринового торта. Не так плохо, как звучит! Я хотел отправить тебе кусочек, но мама говорит, что он испортится, пока дойдет до тебя. Ты же знаешь маму – всегда думает наперед!

На работе все точно так же. Люди иногда бессмысленно рискуют, но им удивительно хорошо удается поддерживать боевой дух, если учесть все, что происходит вокруг.

Надеюсь, что и ты поддерживаешь свой собственный боевой дух, дорогая моя девочка, и что уроки танцев помогают. Мама шлет тебе привет и говорит, что напишет в следующий раз. Мы оба надеемся, что ты как следует учишься и наслаждаешься жизнью в почти что замке. Думаем о тебе каждый день, Вери, и с нетерпением ждем ответного письма. Пиши скорее.

Навеки любящий тебя отец

* * *

Суббота, 4 октября 1940 года

Данвик-холл

Мой папа – самый лучший папа на земле.

Только что я разорвала бумагу, в которую была завернута посылка, и держу в руках банку с джемом. «Можешь съесть его сама или поделиться с друзьями». Как же это похоже на папу – верить, что у меня есть друзья. Все никак не может понять, что я не особо пользуюсь популярностью. Честно говоря, я даже расплакалась. Как же хочется, чтобы эта дурацкая война поскорее закончилась и я могла бы вернуться домой.

Я открыла банку с джемом и прямо пальцем зачерпнула этой липкой райской пищи. Несколько мгновений я держу его на языке. Стараюсь подольше растянуть удовольствие, еле сдерживаясь, чтобы не проглотить. На вкус он просто невероятный. Клубника, лето и чистая радость.

Но больше есть я не буду. У меня есть план.

* * *

Суббота, 12 октября 1940 года

Сегодня утром, когда я спрыгнула с тележки молочника и побежала к дому тети Маргарет, у меня кружилась голова. Тетя Маргарет выглядела удивленной, когда открыла дверь. Она не понимала, что за юная леди стоит перед ней. А потом вдруг сообразила.

– Святые небеса, что с тобой приключилось?

– Я просто стараюсь не выделятся, – почтительно говорю я, почтительно целуя ее в щеку.

Моя новая стрижка подчеркивает высокие скулы и изящную линию подбородка. Челка на лбу закручивается вверх, а за ушами вьются короткие каштановые локоны. Все говорят, что мне очень идет. Я выгляжу особенно эффектно, когда крашу губы красным. Помады, конечно, у меня нет, но свекольный сок отлично ее заменяет. На ферме Джанет выращивают свеклу.

Да: у меня есть друг. Нет: друзья, их несколько! Джанет, широколицая девушка с вздернутым носом, которая поначалу насмехалась надо мной, но теперь считает меня своим другом. Как и ее закадычная подружка Нора, та, что с веснушками. И пусть мне пришлось отказаться от большей части своего клубничного джема, но это небольшая цена за дружбу.

Джанет говорит, что я ее смешу. Ей особенно нравится, когда я подшучиваю над учителями. Как, например, когда я в прошлую среду вылила немного клея на стул мисс Филпоттс…

Стрижку мне предложили Джанет и Нора. Я почему-то думаю, что они не ожидали, что с ней я буду выглядеть такой взрослой и привлекательной.

– Куда катится этот мир! – воскликнула тетя Маргарет, стоя на пороге. – Я молюсь за тебя каждую ночь, Вероника, и посмотри, что ты с собой сотворила!

Она считает, что мода и коррупция идут рука об руку; одно никак не возможно без другого. Я попыталась объяснить:

– В том, как я выгляжу, нет ничего плохого, тетя Маргарет. До стрижки надо мной все смеялись.

На самом деле, они продолжают это делать и все еще думают, что я сноб, но, по крайней мере, теперь я вписываюсь больше.

Перед сном тетя Маргарет заставила меня встать на колени перед деревянным крестом в гостиной. Затем села рядом со мной. Она прочитала несколько молитв из своего старого черного молитвенника и закончила, как всегда, молитвой «Отче наш».

– «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Подумай об этих строчках, Вероника. Пока твои отец и мать работают в Лондоне, а наши храбрецы доблестно сражаются за свою страну, подумай об этих строчках. Вспоминай их и держись подальше от дурного влияния.

– Да, тетя Маргарет, – сказала я, как настоящая паинька. – Так и сделаю.

Конечно же, не сделаю.

* * *

Понедельник, 21 октября 1940 года

Ура! Мне больше не нужно возвращаться к тете Маргарет каждые выходные. Вместо этого Джанет пригласила меня к себе домой, на ферму Исткотт. Это всего в трех милях отсюда.

Нора уже ездит туда каждые выходные. Ее дом тоже находится довольно далеко, поэтому она возвращается туда только на каникулы.

Первым делом в субботу утром нас троих подобрала фермерская тележка у ворот парка. Я была так взволнована! Повозку тянула прелестная пятнистая лошадка. Отец и старший брат Джанет уехали, служат в воздушных силах, поэтому лошадьми управлял другой брат Джанет, Гарри. Ему шестнадцать. Он крупный и неуклюжий, с таким же широким лицом, как у Джанет, но с носом у него все в порядке. Его уши слишком сильно торчат, и кожа не ахти, но в остальном на него довольно приятно смотреть.

Дорога к ферме Исткотт петляет среди зеленых пастбищ и холмов, повсюду сотни овец. В конце концов мы выезжаем на широкую колею с разросшимися кустами боярышниками по обе стороны. Гарри кричит на лошадь и бьет ее кнутом по шее, чтобы она шла быстрее.

– Не делай ей больно! – крикнула я.

– Я и не делаю. Она ничего не чувствует, – сказал он. – Ну же, ленивая скотина! – снова приказал он лошади.

– Перестань выпендриваться, Гарри, – одернула его Джанет. – Мы никуда не спешим. К тому же, дорога и так ухабистая!

Когда мы слезли с повозки посреди фермерских построек, Гарри начал буравить меня взглядом. Я уставилась на него в ответ.

Мать Гарри и Джанет, миссис Драмвелл, вышла поприветствовать нас прямо в фартуке. У нее широкое не только лицо, но и все остальные части тела. Но даже несмотря на грязные волосы, она кажется достаточно милой.

Женщина пригласила нас войти и вручила нам кружки с горячим молоком, но сама не села. Я знаю от Джанет, что на ферме стало тяжело с тех пор, как ушел ее отец. В их распоряжении остались две работницы, и еще ежедневно им присылают военнопленного из лагеря за холмом для тяжелого физического труда. В остальном все заботы падают на плечи миссис Драмвелл и Гарри, которые изо всех сил стараются поддержать производство еды. Так что мы с девочками помогали им всем, чем могли. Это было тяжело, но весело. Например, я научилась доить корову! Папа и мама не поверят, когда я им расскажу. Поначалу вид коровьего вымени вызывал у меня смех (они были такими огромными и отвисшими), а потом я не могла поверить, что мне нужно сжимать коровьи соски, чтобы получить молоко. Но после того, как Джанет показала мне, что делать, все получилось.

Позже она повела нас посмотреть на свиней. Я никогда раньше не видела настоящей свиньи. Они были милыми, но очень, очень грязными, потому что постоянно копошились в вонючей жиже. Один поросенок попал в какую-то яму и никак не мог выбраться. Это меня расстроило.

– Бедняжка! – воскликнула я.

– Так пойди и достань его оттуда, – сказала Джанет, удивленная тем, что меня беспокоит судьба поросенка.

Я перепрыгнула через забор.

– Ты не сможешь! – взвизгнула Нора.

– А ты посмотри! – крикнула я в ответ. Пробравшись сквозь болото из свиного навоза, я вытащила малыша из ямы. В моих руках он визжал и вырывался. Я крепко поцеловала его в мордочку и отпустила. Как мы все хохотали!

Я испачкалась с головы до ног. Мои ботинки, носки и подол юбки были покрыты вонючей грязью. Мне пришлось как следует почистить их и оставить сушиться у плиты, а пока взять что-то из одежды Джанет. Зато поросенок был счастлив.

* * *

Понедельник, 28 октября 1940 года

Я только что вернулась со второго уик-энда на ферме Исткотт. Брат Джанет, Гарри, снова забирал нас на повозке.

– Так чем же ты любишь заниматься, Вероника? – спросил он, когда я слезла с повозки. Он произнес мое имя с легкой усмешкой, но Джанет и Нора всегда делают так же. Похоже, они просто не могут сдержаться.

Я ответила, что мне нравятся рисование и естественные науки, но моя главная любовь – животные. Видимо, Гарри хотел услышать что-то другое. Поэтому я, в свою очередь, спросила, чем нравится заниматься ему.

– Ну, когда у меня есть свободное от работы на ферме время, я делаю модели самолетов, – ответил он. – Собираю их из кусков старого хлама, который нахожу вокруг.

– Он просто одержим ими, – добавила Джанет.

– Они все очень здорово сделаны, так изобретательно, – вмешалась Нора, желая подчеркнуть, что она стала ездить на ферму раньше меня. – Покажешь их мне еще раз, Гарри?

Гарри провел нас в маленькую заднюю комнату, там пахло деревом и клеем.

– Это «Веллингтон». Я собирал его целую вечность. А вот над этим я работаю сейчас. – Он осторожно взял в руки модель. – Это «Спитфайр». Можешь подержать его, если хочешь.

Я взяла в руки модель и повернула ее на свет. Детали самолета были сделаны из старых жестяных банок, спичек и погнутых гвоздей. Я могла оценить изобретательность Гарри, но модели – это не мое. Я предпочитаю свиней. Однако я видела, что для него это важно, поэтому притворилась, будто мне интересно. Джанет притворилась, что зевает. Нора притворялась больше всех. Делала вид, что совершенно очарована. Я протянула ей драгоценную модель. И Нора сделала такое лицо, будто ей только что вручили бриллианты из королевской короны.

– Невероятно, просто великолепно! – повторяла она без остановки. Мне до сих пор ужасно смешно вспоминать об этом.

* * *

Вторник, 29 октября 1940 года

Я не могу поверить, ведь еще вчера я была так счастлива. Я такая глупая, просто бестолковая.

Я никогда больше не буду счастлива.

Все бы сейчас отдала, чтобы вернуться туда, застрять во вчерашнем дне навсегда.

Как мне справиться с этим? Как жить дальше? Такое случается с другими людьми. Но не со мной.

Боже, о боже.

23

Патрик

Болтон

Декабрь 2012 года

Она расстроена, очень расстроена.

Мне это не нравится.

Я и сам немного напуган. Меня смущает этот парень, Гарри. Может ли он оказаться моим дедушкой? Неужели кровь Гарри течет в моих жилах? Я натягиваю чистую рубашку и разглядываю свое отражение в зеркале. Я бы не сказал, что у меня широкое лицо. Да и кожа не такая уж плохая. Но ведь я просто мог пойти в маму. Торчат ли мои уши? Не знаю. Кручу головой, чтобы получше их рассмотреть.

Эта штука с моделями самолетов – то, чем я бы точно заинтересовался. Это странно. Не знаю даже, на что я надеюсь. Мне не очень нравится Гарри, но ясно, что ему чертовски нравится Вероника. Честно говоря, я на ее стороне. Надеюсь, она не будет торопить события. Она слишком молода.

Все это порядком действует мне на нервы. Но я не могу читать и дальше, потому что пришло время идти к Гэву. Как бы мне ни хотелось погружаться в подростковую жизнь бабули Ви, придется подождать. Долг зовет.

Гэв, кажется, решил, что мне нужна пара. Думаю, именно поэтому он пригласил меня на ужин. Гэв просто невероятный – находит время позаботиться обо мне, когда у самого столько всего происходит в жизни. Должно быть, ему ужасно непросто одновременно переживать смерть матери и беспокоиться о больной дочери.

Честно говоря, я бы с гораздо большим удовольствием встретился с ним в пабе за пинтой пива. Я и в обычной жизни не самый общительный человек, но когда дело доходит до светской беседы – просто безнадежен. И все же там будут дети. С детьми мне гораздо легче, чем со взрослыми. С ними не надо казаться крутым или что-то строить из себя. Они просто принимают тебя таким, какой ты есть.

Я еду на велосипеде по указанному адресу. Квартира Гэва занимает третий этаж одного из бывших муниципальных домов. Рядом припаркован целый ряд велосипедов – это значит, что я пришел куда надо. Кто-то хорошенько позаботился о придомовой территории и разбил там целый сад с аккуратно подстриженной живой изгородью, несколькими цветочными клумбами.

Когда я звоню в звонок, дверь открывает маленькая девочка в красном платье с божьими коровками и блестящих красных сандалиях в тон. У нее огромные глаза, но совсем нет волос. Ее голова закутана в платок светло-голубого цвета.

– Ну привет! – говорю я.

– Мама! – кричит девочка. – Он здесь!

Не дожидаясь ответа, она берет меня за руку и ведет через холл в гостиную.

– Ты Патрик, – говорит она мне, – а я Дейзи. Это гостиная. Это мой папа, но ты его уже знаешь, вы вместе работаете.

Гэв вскакивает со стула и сжимает мою руку, но пока ничего не может сказать, потому что Дейзи не замолкает ни на секунду:

– Это мой брат, Ноа, но он не стоит твоего внимания. – В этот момент маленький мальчик, с головой погруженный в чтение комикса, машет рукой в мою сторону, но взгляд не поднимает.

– А это моя кукла, Труди, она моя дочь – не настоящая дочь, но она мне как дочь, и я забочусь о ней. (Кукла Труди, с огромной головой и выпученными глазами, явно достойна внимания больше, чем брат.)

– Теперь тебе осталось познакомиться только с мамой и Брайони. Они на кухне, украшают пудинг и пьют вино. Мама вместе с Брайони, они обе там.

Дейзи произносит это особенно выразительно.

– О, отлично. Я уже виделся с твоей мамой раньше, – говорю я Дейзи и вспоминаю худощавую женщину, которая периодически появляется в магазине, когда Гэв что-то забывает. – Но кто такая Брайони?

– Брайони – наша подруга, – объясняет Гэв с едва заметной хитрой усмешкой. – Мы пригласили и ее, потому что в последнее время она была немного подавлена.

– Брайони очень-очень красивая, – объясняет мне Дейзи. Ее глаза внимательно изучают черты моего лица. – Ты тоже довольно красив, – наконец заключает она.

Я несколько теряюсь перед встречей с Брайони. Совсем теряюсь, если говорить начистоту. В присутствии красивых женщин я начинаю мямлить и нести чушь. Как будто снова становлюсь подростком, в худшем смысле этого слова.

Но тут крик Дейзи заставляет всех вздрогнуть:

– Мама! Патрик уже здесь, и вы заставляете его ждать! Не стоит так делать. Вы с Брайони собираетесь прийти к нам?

Из кухни доносится смех.

– Да, дорогая! Уже идем.

Жена Гэва входит в комнату и чмокает меня в щеку. Она все такая же худая, и на ее лице не по возрасту рано проявились морщины.

– Я так рада, что ты смог прийти, Патрик. Боюсь, ужин будет совсем простым. Мне пришлось приготовить что-нибудь, что будут есть дети.

– Это не проблема, – говорю я, протягивая ей бутылку дешевого вина – мой подарок. Она отходит сторону, и я вижу девушку с ослепительной улыбкой. Когда мы знакомимся, я отмечаю, что Брайони действительно очень хорошенькая. Томный взгляд из-под густых ресниц, короткая стрижка под боб. Ее волосы переливаются всеми оттенками медного на свету. Видно, что Брайони тщательно подготовилась к ужину. На ней сверкающее ожерелье и маленькие блестящие сережки. Одета она в воздушную (почти прозрачную) блузку и обтягивающую черную юбку чуть выше колен. Красивые ноги.

Пока мы едим «жабу в норке» и зеленый горошек, я узнаю, что Брайони в разводе и работает в местном музее. Ей нравятся теннис, античная история и валяние из шерсти. Она обещает сделать войлочного жирафа для Дейзи. Брайони в сто раз добрее, умнее и интереснее меня.

Несмотря на это, почему-то мне не удается заставить себя по-настоящему заинтересоваться ею. Я продолжаю думать о дневниках бабули Ви. Неужели Гарри – мой дедушка? Любил ли он бабулю? Что именно произошло между ними? И почему она была так расстроена 29 октября 1940 года? Мне просто хочется вернуться домой и поскорее прочитать, что было дальше.

После обеда Дейзи и Ноа очень хотят показать нам своих морских свинок. Нас с Брайони заводят на задний двор. Там Дейзи вынимает морских свинок из клетки и протягивает нам по очереди по одной.

– Милашки, правда? – спрашивает Брайони, поглаживая одного из пушистых существ. – А ты любишь животных, Патрик?

– Э, ну да, наверно.

Дейзи улыбается нам во весь рот. Кажется, она ждет, что я скажу что-то еще, но в моей голове пусто. Полный вакуум. Она ждет еще немного, а затем сердито отнимает морскую свинку у Брайони и заявляет:

– Ну вот и заведете себе морскую свинку, когда поженитесь.

Мне хочется провалиться сквозь землю, но Брайони, похоже, ничуть не смутилась.

– Дейзи, мне кажется, ты торопишь события! – звонко смеется она.

Брайони живет чуть дальше на той же улице, и Гэв взял с меня обещание проводить ее до дома.

Я не слишком возражаю. С ней приятно общаться. Мы прощаемся с хозяевами вечеринки и направляемся к дому Брайони, я качу велосипед рядом с собой. Мы разговариваем о Дейзи. Моя спутница говорит, как ей жаль, что такая храбрая маленькая девочка болеет, что она просто чудесная и вся их семья просто невероятная. Я соглашаюсь. Довольно быстро разговор сходит на нет. Дальше мы обсуждаем безопасность разных районов, говорим о том, что обычно Брайони прекрасно добирается домой сама, но раз уж Гэв настоял… Я отмечаю, что мне приятно ее проводить (Приятно! Я просто на высоте), и в любом случае по пути. Наступает неловкая пауза, наши шаги становятся слишком громкими.

– Как я понимаю, ты недавно расстался с девушкой?

– Да, – признаюсь я. – Ее звали Линетт. Она ушла от меня несколько месяцев назад без объяснений.

Брайони сочувственно хмыкает.

– Расставания всегда даются тяжело. Мне потребовалось два года, чтобы пережить уход мужа. Почти столько же, сколько мы были в браке.

– Ничего себе!

В моей голове проскальзывает вопрос, каким был ее муж. Сто процентов какой-то кретин. Она заслуживает лучшего.

Брайони, кажется, погрузилась в свои мысли, и мы молча идем рядом.

Я гадаю, пригласит ли она меня на чашечку кофе и что я буду делать, если это произойдет. Кофе меня не интересует, а вот то, что последует за ним – вполне. Неужели сегодняшний вечер будет длиннее, чем я ожидал? Как далеко мне стоит зайти? Как далеко она позволит мне зайти? А я сам себе? На мне сегодня чистые трусы? Всевозможные тревоги начинают вихрем кружиться у меня в голове.

Мы почти у ее двери. Молчание между нами становится невыносимым. Я изо всех сил пытаюсь зацепиться за что-то у себя в голове, чтобы нарушить тишину.

– Я тут читал дневники моей бабушки, – наконец произношу я.

– О, как интересно, – вежливо отвечает Брайони.

– Она вроде была настоящей красавицей в молодости. Очень красивой.

На секунду задумываюсь, стоит ли добавить «прямо как ты», но решаю промолчать. Слишком прямолинейно.

Я останавливаюсь, и она тоже останавливается. Мы стоим лицом к лицу под светом фонаря.

– Брайони, я сейчас тебя спрошу кое о чем и хочу, чтобы ты была со мной откровенной.

– Конечно, Патрик.

Она выглядит так, будто готовиться к чему-то. Ее лицо нарочито спокойное, но очевидно готово принять необходимое выражение.

Какое-то время мы просто рассматриваем друг друга. И тут я решаюсь:

– Брайони, как ты думаешь, у меня торчат уши?

Она выглядит ошарашенной. Совсем не этого она ожидала.

– Нет, почему, не особо. Красивые уши.

Значит, надежда есть. Мы продолжаем идти дальше.

– Ну что же, – вздыхает она, когда мы приближаемся к ступенькам дома номер шестнадцать. – Вот и пришли. И… мне нравятся твои уши.

– Класс, это просто замечательно.

Брайони роется в сумке в поисках ключа. Когда находит, начинает вертеть его в руках, глядя на меня снизу вверх. Я что, должен ее поцеловать? Это хорошая идея? Не могу понять. Она и правда выглядит соблазнительно. Ее глаза блестят, как и украшения, а кончики волос отливают медью в сумерках. Ее пухлые губы слегка приоткрыты. Можно было бы просто взять и поцеловать. Думаю, она выглядит так, будто готова к этому. Но готов ли к этому я? Боже, да я, должно быть, спятил! Что со мной не так? Будет настоящим позором не воспользоваться таким шансом.

Не знаю, что я могу сказать в свое оправдание. Может быть, я еще не забыл Линетт. Но это вряд ли. Господи, да у меня не все в порядке с головой. Вот эта великолепная, свободная, сексуальная женщина, ждет, когда я сделаю первый шаг. Но нет, между мной и Брайони ничего не будет. Потому что знаете что я собираюсь сделать? Поскорее вернуться домой и продолжить читать дневники бабули Ви.

Будни пингвинов

14 декабря 2012 года

Пары пингвинов вновь воссоединились. Как отметила сегодня Вероника, они кажутся гораздо более организованными, чем многие человеческие особи. Они не теряют времени даром. Как только яйца будут отложены, самки вернутся в море на несколько недель, чтобы покормиться, а самцы в это время будут высиживать яйца. Затем, в начале декабря, пары будут делать это по очереди. Когда вылупятся птенцы, мать и отец снова по очереди будут присматривать за детенышами и искать пищу.

Так трогательно видеть, как пингвины разделяют семейные обязанности. Вот несколько снимков Вероники на их лежбище. На них она восхищается семейной жизнью пингвинов Адели.

24

Вероника

Остров Медальон

Дорогая миссис Маккриди!

Очень приятно видеть ваши фотографии в блоге. Вы отлично выглядите, одеты очень стильно и, кажется, достаточно тепло. Надеюсь, с вашими мозолями все в порядке, как и с пингвинами.

Вчера я увидела печенье с пингвинами в одном из магазинчиков Килмарнока и подумала о вас. Но покупать не стала. У меня еще осталось то чудесное шоколадное печенье с маршмеллоу, которое вы оставили. Стараюсь не есть слишком много сразу. Дуг (мой муж) говорит, что это не пойдет на пользу моей фигуре. Знаю, он прав, но я так люблю сладкое.

Мы разучивали новый псалом в церковном хоре, много упоминаний Господа Господа Господа и Аминь, и все это занимает две с половиной страницы. Очень сложно внимательно следить за текстом.

В последнее время стояла довольно солнечная погода, но каждое утро было морозно и шел небольшой снег. Я каждый день навещаю Баллахеи, чтобы полить комнатные растения и все проверить, как вы мне и велели. Вчера на обратном пути встретила мистера Перкинса с тачкой, полной компоста, и сказала ему, как странно и пусто стало без вас. Он ответил: «Да, Эйлин, и правда пусто».

Надеюсь, вы как следует питаетесь.

Ваша,

Эйлин

Не могу понять, зачем она утруждает себя отправкой этих писем, если ей нечего сказать. Но раз уж Терри озаботилась и распечатала его для меня, пришлось бегло прочитать послание Эйлин, прежде чем выбросить его в корзину для бумаг.

Вечер выдался тихий и спокойный. Майк отсутствует, он наверняка исследует кровь, кости или фекалии в лаборатории, как всегда. Дитрих сидит за столом, увлеченный своим рисунком: два пингвина танцуют танго, сообщил он мне.

Терри ушла в компьютерную комнату. Она проводит там больше времени, чем кто-либо другой: вносит информацию о пингвинах в базу данных и занимается своим блогом. Иногда я задаюсь вопросом: прочитает ли его Патрик и есть ли ему вообще до этого дело. Интересно, заглядывал ли он в дневники?

Дитрих откладывает карандаш и встает с многозначительным видом.

– Вы закончили свой рисунок? – вежливо интересуюсь я.

– Нет, еще нет. Но сегодня моя очередь готовить.

Он берет с полки несколько банок и смотрит на них с печальным выражением лица. Затем исчезает в «кладовке» и возвращается с непонятным куском мяса, которое могло быть частью какого угодно животного.

– Должно было уже разморозиться, – бормочет он.

– Могу я чем-нибудь помочь? – интересуюсь я. Пока я помогала с домашними делами только Терри.

– Да, ваша помощь не помешает, – отвечает Дитрих, приятно удивленный моим предложением. Мы проходим на кухню. Стоя рядом с ним у стола на кухне, я замечаю, что вся его шея покрыта волосами. Ощущение такое, будто стоишь рядом с медведем.

– А могли бы вы помешать это за меня? – Он высыпает нечто зеленое из банки в кастрюлю и протягивает мне деревянную ложку.

Я послушно начинаю помешивать.

– Скажите, миссис Маккриди, как вы считаете: с Терри все в порядке? – спрашивает Дитрих ни с того ни с сего.

Я в растерянности. Мне никогда не приходило в голову, что может быть как-то иначе.

– Конечно, с ней все в порядке. Полагаю, вы в какой-то мере чувствуете себя ответственным за ее счастье, не так ли?

– Я ведь главный здесь, поэтому просто не могу не переживать, – отвечает ученый.

– Вы обожаете ее, верно?

– О да, всем сердцем. Их обоих: Терри и Майка.

Невольно фыркаю. Как вообще кто-то может испытывать симпатию к этому недотепе Майку?

– Я рад быть с ними в команде, – продолжает Дитрих, отчаянно пытаясь всадить разделочный нож в мясо.

– Важно, чтобы они хорошо себя здесь чувствовали. Восемь месяцев – это долгий срок, чтобы находиться в таком месте, как это, и общаться с таким ограниченным кругом людей. Когда все это закончится, мне повезет, потому что я вернусь домой к жене и детям. У Майка есть его девушка. Но Терри? У нее нет такого особенного человека. И семья совсем не понимает ее. Она ведь вся в пингвинах.

– Думаю, вы правы. Терри пойдет на все, чтобы сохранить Адели. Редко мне приходилось встречать в людях такую страсть и такую преданность делу.

Дитрих просиял.

– Я тоже так думаю! Она всегда работает сверх положенного, но не выпячивает это. И она так хорошо ладит с людьми – даже со мной и Майком. Не многие смогли бы так долго терпеть нас двоих. – Затем добавляет: – Здорово, что на некоторое время вы можете составить ей компанию.

– Вы мне льстите.

– Нет, я серьезно.

Он на секунду замирает, нож повисает в воздухе.

– Мы с вами старше Майка и Терри, миссис Маккриди, и мы можем видеть ситуацию совсем под другим углом.

Из моей груди вырывается хриплый смех.

– Вы едва ли на десять лет старше их. А я старше всех вас на пять или шесть десятков.

– Да, тут у вас несомненное преимущество, – признает ученый. – Но полагаю, что вы, как и я, знаете, что у возраста есть одно достоинство, миссис Маккриди. Разве вы не замечаете, что с годами становитесь менее одержимы собой и начинаете больше заботиться о других людях? Когда мы становимся старше, наша способность любить как будто растет.

Я молчу. Ни капельки с ним не согласна. Все совсем наоборот.

25

Вероника

Остров Медальон

Из лаборатории доносятся громкие голоса. Всех троих. Я возвращаюсь из жалкого вида комнаты, которую они называют уборной. Я всегда ложусь спать намного раньше других обитателей этой базы, и поскольку сейчас девять пятнадцать, я уже завершила банные процедуры, надела халат и сняла слуховой аппарат. Тем не менее, ссора настолько громкая, что мне удается расслышать несколько фраз.

– Ради всего святого! – раздается крик Майка.

– Нет, я принял решение! – отвечает Дитрих.

– Пожалуйста, давайте не будем спорить! – А это вступила Терри, и все это среди какофонического нагромождения других слов и звуков.

Я останавливаюсь, чтобы попытаться ухватить больше информации, но, похоже, спор подошел к концу. Дитрих выходит из комнаты и проходит мимо меня, не сказав ничего, кроме вежливого «Спокойной ночи, миссис Маккриди». Сразу же после этого я слышу приглушенный голос Эллы Фитцджеральд, доносящийся из-за закрытой двери его спальни.

Я возвращаюсь в гостиную за своими очками. Задерживаюсь у книжных полок, размышляя, насколько «Шерлок Холмс» подходит в качестве моего следующего чтива. Это, увы, книга в мягкой обложке, но она могла бы устроить небольшую зарядку моему мозгу.

Входит Терри, на ее щеках играет необычный румянец.

– О, привет, Вероника. Какой красивый халат.

– Спасибо, Терри.

Она не садится.

Я продолжаю изучать работы Конан Дойла, но ее присутствие беспокоит меня. Девушка дует на свои очки и яростно протирает стекла. Затем она с громким шипением выпускает воздух сквозь зубы. После чего резко качает головой, словно пытаясь избавиться от назойливой мошки.

– В чем дело? – спрашиваю я, заталкивая Шерлока обратно между Кристи и Диккенсом.

Терри бормочет что-то невнятное в ответ. Я так просто не сдамся.

– Принесите мне мой слуховой аппарат, пожалуйста, а потом расскажите все по порядку.

Она делает недовольное лицо, но убегает и через мгновение возвращается со слуховым аппаратом. Когда она заходит, мы устраиваемся в гостиной, каждая с кружкой чая в руках, и девушка подтверждает то, что я подозревала все это время: проблема в Майке.

– Почему я не удивлена? – восклицаю я.

Терри хмурится.

– Знаю, что он ведет себя странно по отношению к вам, Вероника. Для этого есть свои причины. Но он никогда раньше не вел себя так ужасно со мной. Обычно мы хорошо ладим.

То, что подразумевалось между строк, от меня не ускользнуло.

– Позвольте перебить вас, Терри, но если есть какие-то «причины», по которым Майк ведет себя со мной «странно» – как вы великодушно отметили, не могли бы вы, пожалуйста, рассказать о них подробнее?

– Ну, – медленно отвечает она. – Я расскажу, так как это поможет вам понять ситуацию. Вы ведь помните, что в прошлом с нами несколько лет жил еще один ученый?

Действительно, что-то припоминаю. Но они никогда не вспоминают этого четвертого.

– Его звали Райан, – сообщает Терри. – Он был умным и веселым и постоянно что-то придумывал, но еще он был мастером на все руки. Это он починил водопровод, когда все сломалось, установил генераторы и устройство, которое опресняет морскую воду. Но что еще важнее – он был великим менеджером по коммуникации и так хорошо умел договариваться с нужными людьми, что проект всегда как по взмаху волшебной палочки получал финансирование. Значительную сумму нам дал Британский антарктический исследовательский совет, это покрыло расходы проекта на шесть лет. Но нам всем было понятно – нужно больше времени. За эти шесть лет численность Адели на острове существенно росла и падала, гораздо сильнее, чем где-либо еще. Райан обещал, что позаботится об этом. Когда только возникли сомнения насчет будущего проекта, он сказал, что нам не стоит волноваться, ведь его знакомства помогут продлить финансирование. На деле же произошло прямо противоположное. Совет полностью отозвал финансирование. И что же сделал Райан? Бросил нас. Оставил проект и нашел себе непыльную работенку: исследовать морских птиц в Исландии.

Никогда бы не подумала, что исследование морских птиц в Исландии можно назвать непыльной работенкой, но тут я не разбираюсь.

– Для всех нас наступило по-настоящему трудное время, но больше всего досталось Майку. Они были близки с Райаном. Майк доверял ему, и поступок Райана разбил ему сердце. Так что, понимаете, когда появились вы и обещали помочь с деньгами, Майк просто не позволил себе поверить вам. Он бы просто не выдержал, если бы мы снова понадеялись и снова разочаровались. Поэтому он так странно вел себя с вами. Все потому, что он болеет за наш проект по изучению пингвинов Адели.

Терри упорно продолжает верить в лучшее в людях. Меня же ее оправдания не впечатляют. Я многозначительно откашливаюсь.

– Полагаю, Эйлин уже перевела несколько тысяч фунтов с моего счета в Фонд острова Медальон, чтобы покрыть мое трехнедельное пребывание здесь. Разве этого недостаточно, чтобы доказать серьезность моих намерений?

Терри пожимает плечами.

– Думаю, до него начинает доходить. Но Майк очень не любит, когда он оказывается не прав.

А она совсем не глупа.

– Так что же за проблема у Майка с вами? – интересуюсь я. – Из-за чего была вся эта ссора сегодня вечером?

Терри медлит в замешательстве, но затем она, видимо, решает рассказать все как есть. Мне приятна мысль о том, что девушка считает меня подходящим слушателем.

– Ну, дело в том, что Дитрих передает эту важную задачу… мне, – признается Терри с некоторой гордостью в голосе. – Он хочет, чтобы я взяла на себя общение с Британским антарктическим советом. Это огромная ответственность, особенно теперь, когда будущее нашего проекта буквально висит на волоске. И если – а это очень большое «если» – мы сможем каким-то образом продолжить нашу работу, Дитрих сказал, что хотел бы иначе распределять свое время и проводить больше времени в Австрии, со своей семьей. И раз он не будет здесь постоянно, он спросил меня, смогу ли я возглавить проект через два месяца. То есть попросил меня возглавить команду острова Медальон. Конечно же, я согласилась.

– Ах! – Это и правда неожиданно. Я ободряюще сжимаю ее руку. – Поздравляю! Вы более чем достойны этого.

– Мне уже не терпится начать! – признается Терри, широко улыбаясь. – Но я думаю… Точнее я знаю, Майк немного расстроен, что Дитрих выбрал не его.

– Не сомневаюсь в этом, – отвечаю я. – Ты получила то, чего желал он. Это называется зависть. Я сама не часто испытывала зависть, но частенько видела людей, страдающих этим недугом. Одним из симптомов всегда было недостойное поведение.

– Видимо, так оно и есть.

Но вполне возможно, что Майк ведет себя так не только из зависти. Терри даже в голову не приходит, что, несмотря на наплевательское отношение к своей внешности и полное отсутствие вкуса, она все же очень привлекательна. И правда, мужчина определенного возраста мог бы счесть ее достойной партией. Учитывая, что у Майка есть девушка в Англии, он наверняка отрицает свои чувства к Терри.

– Теперь Майк выискивает промахи во всем, что я делаю, – сердито произносит моя собеседница.

Я кладу руку ей на плечо.

– Это проблема Майка, а не ваша. Он это переживет.

– Вы правы, Вероника. Конечно, переживет.

С гор доносятся раскаты грома. В воздухе повис сероватый туман. Взъерошенные облака с пугающей скоростью бегут друг за другом по небу. Пингвины кажутся встревоженными, они собираются в тесные кучки и жмутся друг к другу.

Внезапный порыв ветра срывает с меня капюшон и спутывает волосы.

– Ну, вот и все. Мы возвращаемся на базу! – восклицает Терри и ставит растерянную особь на землю. Пингвин отходит в сторону и плюхается обратно в свое гнездо. Терри начинает собирать приспособления для измерения пингвинов и фотоаппарат.

Сверяюсь с часами. Постепенно я начинаю привыкать, что тут никогда по-настоящему не темнеет и что солнце движется по небу в обратном направлении. Но все еще продолжаю теряться здесь во времени.

– Но сейчас только двенадцать часов! – возмущаюсь я.

– Знаю. Просто сюда движется буря.

Бросаю взгляд в сторону гор. Они скрыты за густым туманом. Раскаты грома становятся все громче с каждой минутой.

Терри достает рацию и коротко переговаривается по ней с Майком и Дитрихом.

– Да, решено. Нужно двигаться как можно быстрее, Вероника.

Мы поднимаемся по склону. Когда мы оказываемся наверху, белые хлопья летят нам в лицо. Мы обе тяжело дышим. Какая радость, что весь оставшийся путь до базы – это спуск. Однако мне приходится быть особенно внимательной, чтобы не поскользнуться. В унтах очень удобно, но падать на твердую землю очень больно. До сих пор со мной это приключилось только однажды, и синяки с того раза до сих пор не прошли. Совершенно нет желания повторять такой опыт.

Мы добираемся до полевого центра в целости и сохранности. Вскоре к нам присоединяются Дитрих и Майк.

Дитрих присаживается на корточки, чтобы зажечь обогреватель.

– Давайте включим эту штуку и переждем бурю на базе.

– Значит, сегодняшний день я проведу в лаборатории, – заявляет Майк и выходит из гостиной, оставляя дверь открытой. Я закрываю ее.

– Хорошая мысль, миссис Маккриди. Так не будет сквозняков, – отмечает Дитрих.

Терри направляется к чайнику.

– Мы можем оказаться запертыми здесь на некоторые время, Вероника. Лучше найти себе что-то почитать или какое-нибудь еще занятие.

Я снова задумываюсь о «Шерлоке Холмсе», но выбираю кое-что более подходящее ситуации – «Самое ужасное путешествие», про экспедицию Роберта Фалкона Скотта на Южный полюс. Нахожу очки, беру кружку чая у Терри из рук и устраиваюсь в своем кресле…

…Прошло два дня, и я все еще на том же месте. Нам не удалось выйти наружу ни разу. Это удручает и провоцирует клаустрофобию. Я скучаю по земле, воздуху и небу. Скучаю по пингвинам. Не могу больше видеть Майка и Дитриха. Даже Терри иногда не могу выносить.

«Самое ужасное путешествие» лишь немного помогает скрасить мое пребывание здесь.

26

Вероника

Остров Медальон

Когда Дитрих наконец объявляет, что снова можно выходить, мы вчетвером одновременно бросаемся к двери в слегка истерической эйфории. Пейзаж вокруг изменился: границы смягчились за счет слоя перистого снега. Большое кружевное покрывало накрыло все вокруг полевого центра. Поверхность земли стала похожа на завитки из взбитых сливок.

Мы потягиваемся и жадно вдыхаем свежий воздух. Трое ученых дурачатся в снегу и кричат от восторга. Я тоже чувствую себя очень одухотворенно, но воздерживаюсь от крика и глупых поступков.

Майк, очевидно, смирился с тем, что в ближайшем будущем Терри станет его руководителем. По крайней мере, я предполагаю, что именно поэтому он кладет пригоршню снега девушке на затылок. Она в отместку зачерпывает столько, сколько может, и с силой втирает ему в лицо. Все трое визжат и смеются.

Но уже пора возвращаться к работе. Похоже, что одна из этих штуковин для добычи электричества пострадала из-за шторма. Дитрих вытаскивает лестницу из кладовки и прислоняет ее к одной из двух ветряных турбин – к той, что поменьше.

– Ну же, залезайте, миссис Маккриди! – кричит он мне. Я улыбаюсь ему в ответ. Какой бы крепкой и здоровой я ни была, мы оба понимаем, никакого подъема по лестнице мне не светит.

– Я полезу, – вызвался Майк и в мгновение ока оказался наверху. Его хорошее настроение испарилось на глазах.

Пока он сыплет на нас ругательствами, Терри и Дитрих берут в руки лопаты и начинают рыть тропинку вверх по склону. В некоторых местах снег значительно глубже, чем в других.

– Очень опасно не понимать, какая где глубина, – комментирует Терри.

Меня впечатляет, с каким рвением они оба приступили к делу. Эту девушку не испугать тяжелым трудом.

О том, чтобы сходить на лежбище пингвинов, не может быть и речи, пока ученые не решат текущие проблемы, поэтому я возвращаюсь на базу и завариваю себе дарджилинг. Замечаю, что они снова оставили все двери внутри открытыми. Я старательно их закрываю.

Через полчаса передо мной возникает Майк, растрепанный и угрюмый.

– У нас проблема, Вероника. Один из генераторов сломался, и его невозможно починить. А это значит, что в нашем распоряжении остается только один.

– Какая досада, – отмечаю я.

К сожалению, он еще не закончил.

– Боюсь, нам придется сократить потребление энергии, – объясняет он. Затем принимает очень важный вид. – Прежде всего это значит, что нужно реже кипятить чайник. Отныне вы строго ограничены четырьмя кружками чая в день.

Я бледнею. Это просто издевательство какое-то.

– Неужели больше ничего нельзя?…

– Терри придется меньше времени тратить на блог, Дитриху – реже включать свой CD-проигрыватель, а я буду меньше работать в лаборатории по ночам, чтобы не жечь свет. Мы не можем пожертвовать отоплением или энергией, необходимой для исследований, но нам придется экономить на всем остальном. Ясно?

Какой неприятный человек! Ему явно не знакомо значение слова «извинение».

– Наверняка в наше время, когда стали возможными путешествия в космос, существуют какие-то способы починить простой генератора?

– Не существуют, – отрезает Майк. – У меня нет необходимых инструментов.

Меня сильно подмывает процитировать одну пословицу о плохом танцоре и о том, что ему мешает, но я сдерживаюсь. Вместо этого я довольствуюсь тем, что одариваю его осуждающим взглядом.

Я всегда чувствую себя встревоженно после каждого диалога с Майком. Дарджилинг нейтрализует мое волнение. Нужно ценить каждый последний глоточек чая, если впредь мне придется себя ограничивать.

Замечательно снова встретить пингвинов, но ужасно видеть среди них множество маленьких трупов. Эта сцена больно сдавливает все внутри меня, как раз в том месте, где лежит медальон.

Живые пингвины продолжают свою буйную деятельность, храбро игнорируя тот факт, что лежбище стало напоминать кладбище. Несмотря на потери, повсюду расцветает новая жизнь. Крошечные покачивающиеся головки появляются из яиц по всей колонии. Мне удается взять себя в руки, сосредоточившись на выходках одного из птенцов Адели. Он по-настоящему очарователен. Толстенький, пушистый малыш, он бегает кругами, будто гоняется за воображаемой бабочкой. Он явно доволен собой и миром вокруг.

Огромная крылатая тень скользит по снегу. Я поднимаю глаза и слежу взглядом за птицей – это поморник. Он ныряет в толпу пингвинов, хватает того самого цыпленка, за которым я наблюдала, и снова взлетает вверх. От ужаса у меня перехватывает дыхание. Бедный пингвиненок теперь превратился в барахтающийся силуэт на фоне чистого голубого неба.

– Отпусти, отпусти его, гадина! – кричу я поморнику, но мои крики напрасны. Цыпленок еще секунду дрыгает ногами, его шея вывернута набок, но вот он уже повисает, как тряпка, в когтях жестокой птицы. К ним подлетает второй поморник, и вместе они разрывают птенца на части.

От шока меня начинает трясти. Я вновь смотрю на колонию, пытаясь отыскать сокрушенных горем родителей малыша. Не имею никакого представления, какие именно пингвины – его родители. Они теряются в однородной черно-белой толпе.

Голос Терри возвращает меня из собственных мыслей. Я сжимаю в руках (теперь особенно драгоценную) кружку дарджилинга, пока она возится со стопкой браслетов с данными пингвинов на другом конце комнаты.

Я настраиваю слуховой аппарат.

– Вы что-то сказали?

– Вы кажетесь грустной. Что-то случилось, Вероника?

Я и не думала, что это настолько заметно.

– Случилось? Нет, – отвечаю я. – По крайней мере, ничего особенного.

Терри, нахмурившись, изучает мое лицо.

– Я знаю, что вас что-то беспокоит. Вы всегда можете поговорить со мной, Вероника. О чем угодно, я никому не скажу. Здесь многое может сбить с толку, уж я-то знаю. Все эмоции здесь становятся настоящими, как будто внутри тебя оголенные провода. Но разговор и правда помогает.

– Неужели? Что-то я сильно сомневаюсь.

– Я никому не расскажу, если это что-то… что-то личное. И еще я не имею привычки осуждать людей.

Человек, который не осуждает другого человека? Такого мир еще не видел.

– Вы так мало рассказываете о себе, – добавляет девушка. – Я хотела бы узнать вас получше.

Терри устраивается в кресле рядом со мной. Ее вид демонстрирует, что она не намерена отступать. Такое упорство мне кого-то напоминает.

И вдруг в этот самый момент легендарная стойкость Вероники Маккриди, похоже, дает сбой. Мои конечности тяжелеют, и каждое движение дается мне через титаническое усилие. Мозг тоже чувствует себя изможденным. Временами мне кажется, что я пытаюсь изменить вещи, которые просто невозможно изменить. Можно было бы думать, что к этому времени я отделалась от подростковых травм. Но когда в моих руках оказались старые дневники, я остро ощутила весь спектр боли. Она все еще во мне, сильнее, чем когда-либо, становится все больше и больше, растет как язва. Она занимает все больше пространства внутри, начинает давить на жизненно важные органы, отравляет мою кровь.

Я позволила себе поверить, что приезд сюда подарит мне какое-то лекарство или противоядие. Конечно, мне понравилось быть среди пингвинов. Но этого недостаточно. Я начинаю осознавать, что ничего и никогда не будет достаточно.

– Все это пустая трата времени, – бормочу я скорее сама себе, чем Терри. – Моя жизнь. Все это огромная, болезненная, непонятная, бессмысленная трата времени.

– Уверена, это неправда, Вероника! – восклицает Терри, протягивая мне руку. Я притворяюсь, что не вижу ее. – Держу пари, вы пережили кучу прекрасных моментов.

– Прекрасных? Это вряд ли.

Со мной происходили какие-то события, и я реагировала на них в свойственной мне манере, быстро и импульсивно, правильно и неправильно. Время шло, мчалось вперед, год за годом, десятилетие за десятилетием – и все в тишине. Годы наслаивались, как грунт, камень и лед, которые образовались на поверхности Земли за тысячелетия. Разве кого-то волновало, что за огонь горит в ее ядре, глубоко внутри?

– Это как-то связано с Патриком?

– С Патриком?

– Да, ведь так зовут вашего внука, верно?

А у нее хорошая память.

– Наверное, с точки зрения биологии он действительно мой внук, – признаю я.

– Значит… значит у вас есть дети? Были дети? Ребенок?

Я замечаю все голубые и серебристо-серые отблески в ее больших заинтересованных глазах.

– Нет. Не совсем. Не совсем так, – говорю я ей.

Терри выглядит встревоженно.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Вы полны сюрпризов, Вероника.

Она так добра ко мне. Наверное, я должна объяснить ей.

– Была война…

Останавливаюсь. Я не могу продолжить, не могу сказать это вслух, как бы она ни просила. Жизнь – это тонкая грань между тем, что вы рассказываете, и тем, что оставляете при себе. В моем случае безопаснее всего держать все при себе. Это единственный способ держаться.

И вообще, почему я должна что-то рассказывать Терри? Какое ей дело?

– Сейчас я бы хотела немного отдохнуть.

Поднимаюсь и направляюсь в свою комнату. Плотно закрываю за собой дверь.

27

Патрик

Болтон

Открываю себе бутылочку «Гиннесса» и возвращаюсь к чтению. Думаю, не закурить ли мне косяк, но решаю не делать этого. Я вообще пытаюсь бросить курить. Можно даже вернуть Труляля и Траляля Джудит, чтобы не искушать себя.

Время уже позднее, но какая разница? Наливаю себе «Гиннесс», растягиваюсь на кровати и снова открываю дневник.

* * *

20 ноября 1940 года

Эгглворт

Я так давно не вела дневник. Просто не могла. И теперь все произошедшее никак не выходит у меня из головы. Каждая незначительная деталь. Табличка «Директриса» на двери. Неровная кожа мисс Харрисон. Ее крошечные, бегающие глазки. Тугой пучок на затылке, который она постоянно дергала и поправляла. И тетя Маргарет, бледная как призрак, стоящая у письменного стола. Неподвижная, как скала.

Когда меня вызвали к директору, я подумала, что прознали, кто украл мел у мисс Мелтон. Даже понадеялась, что в наказание меня отправят обратно в Лондон. Но нет. Вместо этого я узнала ужасную, отвратительную, немыслимую новость…

О моя мама, о мой папа. Ты сказал, что все будет хорошо. Ты обещал.

Мне хотелось кричать на мисс Харрисон и на тетю Маргарет, что они врут, что этого просто не может быть.

Они ведь так меня любят. Они никогда так не поступят со мной. Они не позволят убить себя, сколько бы снарядов ни упало с неба, как бы ни рушилось все вокруг, истекало кровью или горело.

Мисс Харрисон снова дергала свой пучок:

– Теперь они обрели покой, девочка. Тебе нужно это принять.

Ненавижу тетю Маргарет теперь больше, чем-когда либо. Я никогда не забуду, что она сказала мне, когда я сползла от горя на пол.

– Эгоистично плакать, Вероника, потому что теперь они с Нашим Господом. Слезы – знак слабости. Они бы не хотели, чтобы ты плакала.

Я услышала эхо папиного доброго, но твердого голоса. То, что он сказал мне в нашу самую последнюю встречу:

– Будь сильной.

Изо всех сил закусываю губу, зубы впиваются в кожу так сильно, что я уже чувствую вкус крови.

Я БУДУ сильной, папа. Ради тебя. Я не буду плакать. Я не плакала тогда и теперь не буду. Вообще никогда не буду.

* * *

1 января 1941 года

Ферма Исткотт

Столько времени прошло. Я все еще здесь: Вероника Маккриди, одна из сотен сирот войны, борюсь с жестокой судьбой, пытаюсь найти смысл во всем этом. И вот пришло время войти в новый год.

1941-й я встречаю здесь, в Исткотте. Джанет предложила мне провести здесь рождественские каникулы (и кто бы на моем месте выбрал провести их с тетей Маргарет?). Драмвеллы были так добры ко мне. Даже подарили мне подарок – кусок мыла. Джанет сказала, что это на случай, если я снова решу вываляться в грязи со свиньями. Я и правда часто навещаю свиней и коров. Животные – мои друзья. Но Рождество не Рождество без мамы и папы.

Моя цель на новый год – стать сильнее, чем когда-либо.

Прошлой ночью я проснулась в полночь. Джанет и Нора спали. Я выскользнула из кровати, которую мы делим втроем, когда останавливаемся здесь, и босиком на цыпочках подошла к окну. Открыла медальон и осторожно вынула две пряди волос – единственное, что связывает меня с самыми близкими людьми на свете. Они лежали у меня на ладони, освещенные белой полосой лунного света, и выглядели такими безмятежными. Я провела ими по щеке, пытаясь уловить шепот мамы, какую-нибудь фразу папы. Очень трудно смириться с этой потерей.

Это больше похоже на историю, которую я читаю в книге и которая просто не может быть правдой. Осознание приходит внезапно, будто тысяча осколков взорвавшегося снаряда пронзают меня. Мое сердце снова разбивается на части.

* * *

28 января 1941 года

Данвик-холл

Здесь ужасно холодно. Каждое утро мы должны тратить лишнее время, чтобы разбить слой льда на воде, прежде чем умыться. Ненавижу это долгое ожидание, когда приходится дрожать от холода в одной ночной рубашке вместе с другими девушками. А еще по утрам ужасно темно.

Темноту так трудно выносить.

Чтобы попытаться не поддаваться всему этому, я стараюсь быть очень громкой и энергичной. «Маниакальное» – так называют это состояние Джанет и Нора. Я не жалуюсь на то, как мне тяжело, а они и понятия не имеют, насколько разбитой я себя чувствую. Ну и хорошо, потому что я не хочу говорить об этом.

Я хватаюсь за своих подруг, потому что общение с ними помогает заглушить все остальное. Много смеюсь, грублю учителям и нарушаю любые школьные правила, какие только могу.

Мы начали изучать «Гамлета» на уроках английского. У нас с ним много общего. Мы оба знаем, что такое потеря, и оба слегка сумасшедшие. Как и Гамлет, я решила «изображать собою» другого человека. Я понимаю Гамлета, а он понимает меня.

Большинство выходных я провожу в Исткотте, но иногда мне приходится возвращаться к тете Маргарет. Слава богу, она все еще позволяет мне ходить на уроки танцев по субботам. Музыка меня спасает. Я забываюсь в величественных вальсах и веселых фокстротах. Ритмы подбадривают меня, и темные мысли испаряются посреди переливающихся звуков.

Вся остальная моя жизнь в Эгглворте безрадостна. Помимо церкви по воскресеньям, тетя Маргарет постоянно читает мне свои нудные лекции. Она все бубнит и бубнит, повторяет, что мама и папа сейчас на небесах и наблюдают за мной. Вот и я должна сделать все возможное, чтобы попасть туда. Тетя Маргарет говорит об этом так, будто мне это сделать будет особенно сложно, и бедному Господу придется быть особенно милосердным, чтобы впустить меня в рай.

* * *

23 апреля 1941 года

Данвик-холл

Солнечный свет снова освещает класс через ромбики многоугольных окон, и школьные экспедиции за город возобновились. Мы наполняем корзины первоцветами. Позже мы сидим, выстилаем коробки мхом и складываем в них цветы, чтобы отправить в госпитали для раненых на войне.

Теперь я много времени провожу в Исткотте. Все лучше узнаю брата Джанет, Гарри. Его не назовешь красивым, но ему присущ особенный деревенский шарм. Гарри большой и сильный и иногда бывает даже забавным. В субботу он подстрелил кролика, и мне это не понравилось, но позже миссис Драмвелл подала к обеду пирог из кролика и, должна признать, я его попробовала. В войну никто особо не выбирает, что есть.

Поразмыслив как следует, я решила, что Гарри мне действительно нравится. В конце концов, будущее может оказаться вполне сносным.

* * *

22 июня 1941 года

Ферма Исткотт

Сейчас мне пятнадцать, но чувствую я себя намного старше. Когда я смотрю в зеркало, мне даже кажется, что и выгляжу я намного старше. Во всяком случае, старше, чем Джанет и Нора.

Вчера за нами из Данвик-гейтс приехал не Гарри, а высокий смуглый мужчина в коричневой-желтой униформе.

– Привет, Джованни, – сказала Джанет. – Это мои друзья: Нора и Вероника.

– Пр-р-ивет, Джанет, пр-р-ивет, Нора. Пр-р-ивет, Вероника, – ответил он с широкой улыбкой и раскатистым ‘р’. Он произнес мое имя по слогам: Вер-ро-ни-ка.

Когда мы забрались в повозку, Джанет объяснила:

– Джованни – наш новый военнопленный. От предыдущего не было толку, поэтому мы попросили прислать нам другого. Ты ведь из Италии, не так ли, Джованни?

Он радостно кивнул.

За болтовней Джанет и топотом лошадиных копыт я услышала, как он повторял: «Вер-ро-ни-ка. Вер-ро-ни-ка» снова и снова про себя на протяжении всего пути. Когда мы прибыли на ферму, он сорвал на обочине пучок свежей травы и протянул ее лошади, нежно разговаривая с ней на своем родном языке и поглаживая ее по носу. Мне нравится Джованни.

Когда мы приехали, миссис Драмвелл сказала, что мы устроим праздник в честь моего дня рождения и в знак благодарности за нашу помощь с коровами и всем остальным. Пикник специально для нас, девочек. К нам присоединился Гарри, и мы поехали на велосипеде на смотровую площадку на окраине фермы Исткотт. Оттуда можно увидеть холмы Пик-Дистрикта. Воздух там был свежий и ароматный, и повсюду росли цветы: розовые зорьки и похожий на пену купарь лесной виднелись по обеим краям дороги.

Мы устроили пикник в тени старого дуба. С собой у нас был свежеиспеченный хлеб, домашний картофельный пирог, маринованный лук, яблоки и имбирный торт. Гарри улегся у моих ног и передавал мне еду, хотя я вполне могла дотянуться до всего и сама.

Я заметила, что Нора внимательно наблюдала за мной всякий раз, когда Гарри что-то говорил, надеясь понять мою реакцию. Она знает, что Гарри восхищается мной.

Должна признать, приятно, когда тобой восхищаются. Смогу ли я влюбиться в него?

Мне ведь и правда нужно что-то, чтобы двигаться дальше. В моей жизни образовалась дыра, и я чувствую, что мою душу легко засосет в нее, если я не смогу эту дыру чем-нибудь заткнуть.

* * *

12 июля 1941 года

Ферма Исткотт

Наконец-то это происходит со мной. Я так взволнована, что даже щеки горят. План такой: мы доберемся на велосипеде до станции, а затем сядем на поезд до города. Только Гарри и я. Дом кино находится всего в нескольких минутах ходьбы от отеля. Гарри уверяет меня, что это крайне неприличный поступок, так что я в деле.

– Будет легко сохранить все в секрете от моей мамы, – заверил он. – Я скажу ей, что иду встретиться со своими приятелями, и она решит, что ты наверху с Джен и Нор.

Джанет находит всю эту ситуацию уморительной. Норе же она совсем не нравится (интересно, почему!). Они уложили мои волосы в большие локоны и закололи их тысячей шпилек. На мне мое хлопчатобумажное платье алого цвета, и я одолжила у Джанет ее лучший бежевый жакет. У нас нет чулок, но Джанет нарисовала коричневыми чернилами линию вдоль задней поверхности моих ног, так что кажется, будто я в них.

Я пишу сейчас, чтобы скоротать последние десять минут перед выходом. Это так волнительно. Миссис Драмвелл шьет внизу. Я вот-вот выскочу через заднюю дверь. Я готова.

* * *

Понедельник, 14 июля 1941 года

Данвик-холл

Я не знаю, с кем поговорить. У меня никого нет. Только ты, как всегда, мой дорогой дневник. Только ты всегда слушаешь мои горести и впитываешь мою печаль в свои белые страницы.

Вот что произошло в субботу вечером.

Я нашла Гарри, как мы и договорились, у заднего входа их дома в Исткотте. Он постарался пригладить волосы, но, к сожалению, из-за этого его уши, казалось, торчали еще больше. Он взял с собой только один велосипед. Другой был сломан, сказал он.

– Но ты можешь поместиться за мной, пока я кручу педали. Ты ведь не боишься, правда?

Конечно, я не боялась. Забралась на сиденье позади него, и мы тронулись, быстро набирая скорость. Подол моего алого платья развевался на ветру. Я прижалась к нему и через рубашку почувствовала, как напрягаются его мышцы. И еще почувствовала, как ему приятно, что мое тело прижимается к его спине.

– У моей тети Маргарет случился бы припадок, если бы она узнала! – воскликнула я.

В поезде люди неодобрительно смотрели на нас, пытаясь определить наш возраст, но напрямую никто к нам не обращался. Я веселила Гарри историями о скупости тети Маргарет.

– Я подумал, что ты такая высокомерная, когда впервые встретил тебя, Вероника, – сказал он мне, – но это не так. Ты свой человек.

В кинотеатре шел приключенческий фильм с Джимми Кэгни в главной роли.

Хотя Гарри, казалось, совсем не хотел смотреть на экран. Он водил рукой по моим плечам. Сначала мне это очень понравилось, я даже слегка прижалась к нему. Мое сердце билось с новой, неизведанной до этого силой. Я чувствовала, как медальон прижимается к груди, и жажда любви во мне становилась все сильнее и сильнее.

Гарри прижимался все ближе и ближе.

Но потом он наклонился к моему лицу и начал целовать мои губы. Я отпрянула. Изо рта у него ужасно воняло, будто вареным луком. Мне было невыносимо смотреть на его прыщавую неровную кожу.

– Не надо! – прошипела я. – Я хочу посмотреть фильм.

На выходе из кинотеатра Гарри снова попытался зажать меня в углу. Его руки грубо ощупывали мое тело. Я отпрыгнула в сторону.

– Нет, Гарри. Мне это не нравится. Убери свои руки!

– Что? Ты меня раззадориваешь, а потом вдруг прикидываешься недотрогой? Это не очень-то приятно.

На обратном пути в поезде мы не проронили ни звука. Я с ужасом думала о поездке на одном велосипеде. Все пыталась придумать другой способ вернуться на ферму или в школу… но его не было.

* * *

18 июля 1941 года

Данвик-холл

О, если б ты, моя тугая плоть, могла растаять, сгинуть, испариться!..[1]

Лучше и не скажешь.

Все просто ужасно. Джанет не хочет со мной разговаривать. Она даже не смотрит в мою сторону. Демонстративно отворачивается всякий раз, когда я сажусь рядом. Она больше не делится бутербродами с солониной, как раньше, теперь она съедает их в одиночку. Нора тоже игнорирует меня.

Гарри, должно быть, сказал им, будто я его соблазнила или что-то в этом роде, потому что по школе ходят отвратительные слухи. Мои одноклассницы теперь обзывают меня шлюхой.

Но я ни за что не опущусь до того, чтобы рассказать им свою версию истории, к чему это, если люди, которых я называла своими друзьями, даже не удосужились сперва выслушать меня.

Все внутри меня перевернулось, и я не знаю, что делать. Ненавижу Гарри всем сердцем. Как он мог так поступить со мной? Я бесконечно прокручиваю в голове воображаемые диалоги с ним и способы восстановить справедливость, но мне не удается воплотить свои планы в жизнь, потому что мы не видимся. Больше на ферму Исткотт меня не приглашают.

Иногда мне кажется, что эта несправедливость сводит меня с ума. Никто в этом мире не заступится за меня. Как бы мне хотелось, чтобы мама и папа были живы. По ночам я изо всех сил вгрызаюсь зубами в подушку. Это единственный способ не завыть от терзающей меня боли.

* * *

Суббота, 19 июля 1941 года

Дом тети Маргарет

Сегодня утром я стояла за школьными воротами в ожидании тележки молочника – поодаль от других девочек. Джанет и Нора ждали вместе со всеми, но совершенно не обращали на меня внимания.

Когда из-за угла выехала повозка из Исткотта, я не удержалась и посмотрела, кто управлял лошадьми. К своему удивлению я увидела не Гарри, а военнопленного итальянца Джованни.

– Вер-ро-ни-ка! – воскликнул он. Я ответила улыбкой. Так мило, что он запомнил мое имя. Потом я заметила Гарри, он тоже сидел в повозке. Он помог своей сестре и Норе забраться в повозку и вел себя нарочито вежливо. Все это время он старательно игнорировал мое присутствие. Я гордо подняла голову.

До меня донесся обрывок фразы Джанет: «…у этой шлюхи нет никакого права так задаваться…»

Меня это ужасно разозлило. Когда Джованни направил телегу вниз по дороге, я заметила, как Гарри демонстративно встал рядом с Норой, обнял ее и как следует поцеловал в губы. Затем они оба оглянулись на меня, чтобы увидеть мою реакцию. Я стояла в отдалении от всех, еле сдерживая злость.

* * *

Воскресенье, 20 июля 1941 года

Эгглворт

Вчера перед выходом на занятия по танцам я чувствовала себя вымотанной – последняя неделя была переполнена эмоциональными потрясениями. Даже теплые солнечные лучи на моем лице казались жестокими, ведь они напоминали мне, что от других людей не стоит ждать тепла.

Слава богу, у меня остались танцы.

Я быстрыми шагами шла на занятия, когда заметила две фигуры, идущие впереди. Одна из них толкала по дороге полную овощей тачку. Это был мужчина, одетый в коричневую с желтым форму. Он будто почувствовал на себе мой взгляд и обернулся. Это был Джованни.

Он моментально узнал меня и поклонился так низко, что густая копна его волос упала на глаза.

– Привет, – ответила я, копируя его шуточный реверанс.

– Bella! – воскликнул итальянец. Спутник было попытался подтолкнуть его вперед, но Джованни остановился на мгновение, чтобы сорвать цветок и положить его на дорогу. Затем он снова взял в руки тележку, и двое мужчин скрылись за углом к тому времени, когда я дошла до цветка.

Я взяла его в руки. Это был простой одуванчик, но боже, как мне нравился этот одуванчик! Он был ярко-желтого цвета и будто бы бросал вызов любому, кто пытался остудить его пыл. Я погладила лепестки одуванчика, а затем положила его за ухо.

Урок танцев длился гораздо дольше обычного.

После, вместо того чтобы отправиться прямо к тете Маргарет, я побрела в сторону уличного рынка. Бродила между прилавками, пока не увидела Джованни за горой овощей.

Его лицо просветлело. Оно совсем не походило на лицо отчаявшегося и подавленного заключенного. Итальянец казался веселым и оживленным.

Внезапно я поняла, что он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо встречала.

Глаза у Джованни темно-карие, они живые и сверкающие. У него благородный нос. Волосы топорщатся в разные стороны, на подбородке щетина, но она его только красит. Он складно сложен: высокий, мускулистый, сильный. Под каким углом его ни рассматривай – совершенно очаровательный.

– Значит, тебе разрешили прийти сюда без присмотра? – спросила я, абсолютно завороженная.

– О да, теперь разрешают. Продавцы соседних ларьков следят, чтобы я не сбежал с деньгами.

Он обратился к пожилому мужчине в полосатом фартуке, который продавал рядом мясо:

– Я ведь не сбегаю с деньгами, не так ли, мистер Говард?

– Нет, не сбегаешь, – с усмешкой ответил мистер Говард. – Потому что я забираю все деньги за твои овощи, вот почему. И отдаю заработанное тобой миссис Драмвелл, когда встречаюсь с ней в Исткотте по понедельникам.

Удивительно, что военнопленному предоставлена такая свобода.

Мистер Говард и Джованни, кажется, в очень хороших отношениях.

– Ты хочешь купить что-то из овощей? – спросил Джованни. – Смотри, здесь у меня отличная картошка. А вот очень вкусная свекла. И самые вкусные помидоры. Я думаю, тебе должны нравиться очень вкусные помидоры?

– С удовольствием возьму этот очень вкусный помидор!

Я высыпала несколько монет в руки итальянца, и он немедленно передал их мистеру Говарду.

Хотела попробовать помидор прямо там, у его прилавка, но решила этого не делать. Брызги красного сока и семена на моем лице вряд ли выглядели бы привлекательно.

– И еще мне хотелось бы… – произнесла я, рассматривая продукты, – …взять что-нибудь для моей тети Маргарет. Что бы ты посоветовал, Джованни?

– Какие овощи ей нравятся? – поинтересовался он, глядя то на прилавок, то на меня.

– Даже не знаю. Зато знаю, что бы мне хотелось ей принести. Что-то очень, очень старое и очень, очень невкусное, – ответила я. – Что у тебя тут самое старое и невкусное?

Джованни рассмеялся в ответ искренним веселым смехом – и в то же время доверительным, будто мы стали сообщниками.

– Как насчет этой старой, сморщенной репы? – предложил он.

Я улыбнулась.

– Просто идеально.

* * *

Воскресенье, 27 июля 1941 года

Эгглворт

Теперь я с нетерпением жду субботы! Но не из-за занятий танцами, а из-за поездок на рынок после. Джованни наверняка догадался, что я приезжаю специально ради него. Вчера он снова нарвал мне цветов: таволгу, дикие розы и много-много одуванчиков. Он радостно протянул мне букет через прилавок с овощами. Мистер Говард тут же начал заниматься своими делами, сделав вид, что ничего не заметил.

Я решила даровать Джованни высшую награду.

– Джованни. Я знаю, что тебе сложно произносить мое имя. Не мог бы ты впредь называть меня Вери?

– Вери? Конечно же. Так и сделаю! Очень милая, очень красивая, очень дорогая мне Вери!

Я растаяла. Очень дорогая мне! Если бы только нам удалось побыть наедине.

* * *

Воскресенье, 3 августа 1941 года

Столько всего произошло!

Во-первых, я влюблена. Но как же можно не любить Джованни, самого лучшего и самого красивого мужчину на свете? И нет, меня совершенно не волнует, что он враг. Все равно эта война – одна сплошная бессмыслица.

Вчера я даже не пошла на занятия по танцам, а отправилась сразу на рынок, чтобы встретиться с ним.

– Ты ведь понимаешь, я пропускаю танцы, чтобы побыть с тобой, – сказала я ему.

– Ах, какая жаль. Мне бы не хотелось мешать девушкам танцевать. Особенно тебе, Вери. Увидеть, как ты танцуешь, было бы замечательно.

Я немного покружилась по улице. Джованни восторженно захлопал в ладоши.

– Может, потанцуем?

Он шагнул вперед и встал со мной в танцевальную позу. Я была на седьмом небе. Уже начала таять в его объятиях, но тут вмешался мистер Говард, энергично похлопав моего кавалера по спине:

– Лучше тебе остановиться на этом, Джованни. Всему есть предел, юноша.

Джованни отпустил меня. Он прошептал мне на ухо:

– Я слышал, что сегодня вечером в здании городского совета будут танцы.

– А мы могли бы пойти на них? – прошептала я в ответ, взволнованная такой перспективой.

– Это не так-то просто. Меня не пустят внутрь, потому что я пленный. Но если мне удастся ускользнуть с фермы, возможно… Мы могли бы встретиться на заднем дворе? Оттуда слышно музыку. И тогда мы могли бы потанцевать с тобой.

Мне нравилось, что, несмотря на все сложности, Джованни все равно не побоялся рискнуть.

– Я буду ждать тебя там.

Вечером я соврала тете Маргарет, что пораньше лягу спать из-за головной боли. Было легче легкого на цыпочках выскользнуть из дома. Воздух был теплым и пьянящим из-за запаха роз и жимолости. Я бежала до самого места встречи.

Джованни уже ждал меня. Когда он вышел из тени, я подбежала к нему и заключила в объятие. Я просто не могла ничего с собой поделать. Потрясенный и обрадованный, он начал покрывать меня страстными поцелуями. Я была в раю.

Из здания городского совета доносилась музыка. Мы с Джованни танцевали в темноте и грязи на заднем дворе, где никто не мог нас увидеть. В этом было столько страсти и безрассудства.

– Вери, – прошептал Джованни. – Моя Вери. Ты делаешь меня живым!

– А ты меня!

Я вдыхала полной грудью его мускусный, мужской запах.

Каждая клеточка моего тела наслаждалась нашей близостью.

В озаряющем нас серебристом свете луны Джованни казался мне еще красивее.

– Можно погасить все лампы на земле, но никто не сможет погасить луну и звезды! – прошептала я.

– И правда не сможет, Вери, – произнес он, – а еще никто не сможет погасить свет, который я храню в своем сердце для тебя.

Но тут музыканты внезапно заиграли другую мелодию.

Я застыла на месте.

– В чем дело? – спросил Джованни. – Что случилось, Вери? Эта мелодия так прекрасна. Она радостная. А ты… ты не радостная.

Из моей груди вырвался тяжелый вздох. Обессиленная, я прислонилась к воротам. Играла «Ламбет-Уок».

Джованни меня обнял.

– Ты еще прекраснее, когда грустишь, – сказал он мне.

Он долго обнимал меня, целовал мои глаза, нос, волосы и губы. Я пыталась сохранять самообладание, сдерживала свои чувства изо всех сил.

Но потом все ему рассказала. Рассказала о маме и папе. О том, как мама заплетала мне волосы и рассказывала истории, как папа накидывал на плечи каминный коврик и рычал, будто он медведь, и мы смеялись так сильно, что на глазах проступали слезы. Я рассказала, как мы вместе представляли мое будущее: мама говорила, что я буду писательницей, а папа – что известной путешественницей. О том, как мы забились под лестницу, когда завыла сирена воздушной тревоги, и как они никогда ничего не боялись. Как мама ездила за рулем «скорой помощи» и помогала людям даже тогда, когда это было опасно. Как папа ужасно расстраивался, что будет еще одна война, ведь он едва выжил в предыдущей. Как они оба любили меня больше всего на свете. И как теперь меня больше никто так не любит.

И наконец я рассказала Джованни, как они оба погибли, когда наш дом обрушился из-за взрыва.

Джованни ошеломленно слушал, не произнося ни слова.

Когда я закончила, он убрал волосы с моего лица. Мне не хотелось, чтобы он смотрел на меня. Мое лицо казалось мне перекошенным и уродливым.

– И все же ты не плачешь, – сказал он.

– Если я начну, то уже никогда не остановлюсь.

Он прижался губами к моим губам. Будто так он пытался забрать у меня всю мою боль.

Я отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. В его темные, полные сочувствия глаза.

– Джованни, я хочу тебя.

– Я тоже тебя хочу, – произнес он почти шепотом, будто изо всех сил пытался сопротивляться этому.

Я осмотрелась и увидела скошенную крышу сарая на фоне неба.

Кажется, все и так думают, что я шлюха, так почему бы и нет?

– Сейчас, – настаивала я. – Мы должны воспользоваться моментом.

Я взяла Джованни за руку и потащила его по залитому лунным светом полю к сараю.

Он спросил, уверена ли я.

Да.

Да, я никогда в жизни ни в чем не была так уверена.

28

Патрик

Болтон

Декабрь 2012 года

Я откашливаюсь и говорю Гэву:

– Скажи мне честно, по-твоему, я хоть немного похож на жителя Средиземноморья?

Я уговорил его по-быстрому выпить по пинте пива после работы во «Фляге дракона».

Он удивленно смотрит на меня.

– Возможно, чем-то напоминаю итальянца, например? – добавляю я. – Может быть, носом?

– Давай-ка посмотрим на тебя в профиль.

Я поворачиваю голову.

– Нет, я бы так не сказал, – произносит Гэв. – Это не римский нос. Он, конечно, длинноват, но точно не римский. Хотя у тебя довольно смуглая кожа. Она определенно слегка оливкового оттенка.

– Ладно, здорово. Спасибо.

– А ты хочешь быть похожим на итальянца?

– Хочу?

– Это я у тебя спрашиваю, дружище!

Боже, да не знаю я!

– Думаю, эти дневники меня зацепили, – выдаю я вместо ответа.

– Ммм?

– Я ведь вырос без родителей, поэтому история с бабулей так важна для меня.

Произнеся эти слова вслух, я осознал реальное положение вещей. Дневники – настоящее откровение. В каком-то смысле история повторилась. Как и бабуля Ви, я довольно рано потерял обоих родителей и был вынужден учиться постоять за себя. Но с другой стороны, большинство моих приемных родителей были не такими уж плохими. А у молодой Вероники не было ничего подобного – только эта ужасная сумасшедшая тетка, помешанная на религии. И на наркотики она переключиться не могла. Блин, как же ей было плохо. Неудивительно, что она слегка слетела с катушек, неудивительно, что пыталась найти любовь везде, где могла.

Мне не довелось узнать своего отца, но очевидно, Вероника своего просто обожала. Я потерял мать, когда мне было шесть, это было ужасно, но, думаю, гораздо хуже потерять родителей в четырнадцать. Вы провели вместе не один год, у вас есть все эти объятия, разговоры и общие воспоминания, а потом бац – и все это у тебя отнимают. Жестоко. Должно быть, это сильно повлияло на психику бедного ребенка.

– Так ты думаешь, что в тебе есть немного итальянской крови? – интересуется Гэв.

– Похоже, это вполне возможно. Но тогда…

Вероника ходила на свидание с Гарри только один раз, но не до конца ясно, чем это закончилось. Она не стала расписывать в дневнике подробности об их поездке на велосипеде до дома. Однако она явно не была от нее в восторге; это совершенно очевидно. Он ведь не… Конечно же, он не… Черт. Нет, он не мог этого сделать. Она бы записала это… Не так ли? Я только пробегал глазами текст, пропуская некоторые длинные,

скучные отрывки о школе, но уверен, я не упустил ничего настолько важного. Но теперь, когда ужасное сомнение проникло в мою тугую голову, мне придется пробежаться по остальным дневникам, чтобы выяснить все подробности.

Я одним глотком допиваю остатки своего пива.

– Прости, чувак, мне придется тебя покинуть.

Сердце бешено колотится.

Я веду себя просто нелепо.

Моим дедушкой просто обязан быть Джованни, так ведь?

Будни пингвинов

18 декабря 2012 года

Пингвины Адели бесконечно любопытны и без конца что-то делают. Сегодня за нами с Вероникой ходил один особенно любознательный персонаж, когда мы ставили метки на гнезда. Он еще не дорос до того, чтобы обзавестись собственной семьей, и, похоже, наши дела его действительно заинтересовали. Вот фотография, на которой они с Вероникой наблюдают друг за другом. Как вы можете видеть, она держится так, чтобы пингвин не мог до нее дотянуться.

В других местах жизнь идет своим чередом, пары совокупляются, откладывают яйца, на свет появляются первые птенцы. Какая же бурная жизнь у нас здесь, на острове Медальон.

29

Вероника

Остров Медальон

Я смотрю на огромное, клокочущее черно-белое море пингвинов Адели. Куда ни глянь, повсюду кипит бурная деятельность. Каждая особь чувствует себя здесь как дома. Они все вписываются в сообщество так, как мне никогда не удавалось вписаться в мир людей. Я снова чувствую, как прошлое овладевает мной.

Иногда воспоминания пылятся где-то на задворках вашего разума. Иногда они накрывают вас оглушительной волной. А порой больно бьют по голове дубинкой.

Интересно, что произошло с Джованни. Жив ли он? Даже по прошествии всех этих лет я совершенно ясно его представляю. Помню его руки, большие и слегка грубоватые, но так хорошо знающие, как доставить мне удовольствие. Я почти могу почувствовать легкую щетину на его щеке, его губы на моих, торжество молодости и юной страсти, когда тысяча нервных окончаний пробуждаются в предвкушении.

В то время я и представить себе не могла более сильных эмоций. Но многие из них – всего лишь физиология. Неужели вся моя личность – не больше, чем смесь химических реакций? Неужели любовь – это лишь цепь электрических импульсов, поступающих в мозг? Избыток гормонов? Возможно, в определенных условиях эта алхимия, именуемая нами любовью, становится сильнее – например, во время долгого, полного солнечного света лета, или благодаря бунтующему подростковому духу и страшным трагедиям войны. Может и так.

Как бы сложилась жизнь, если бы нам с Джованни позволили остаться вместе? Сохранилось бы между нами это непреодолимое притяжение? Или это просто безумие, характерное для того времени, осознание того, что отношения между нами были обречены? Неужели поэтому я так безнадежно влюбилась в него? Я достаточно зрелая и достаточно циничная, чтобы понимать, что все могло быть именно так.

Возможно, он бы не пережил войну. Или вернулся бы на родину, как большинство военнопленных. Вполне вероятно, что сейчас он старик, весь такой скрюченный, морщинистый, возможно, он курит трубку и бродит в средиземноморской оливковой роще. Вспоминает ли он хоть иногда свою девушку-англичанку, которую любил когда-то давно? Даже в самых смелых фантазиях он не мог бы предположить, что я сейчас в Антарктике с тремя молодыми учеными и пятью тысячами пингвинов.

По возвращении в Англию я могла бы обратиться в агентство и отыскать его так же, как я нашла Патрика. Ведь там у меня тоже есть незакрытое дело?

Нет. Если бы Джованни пережил войну и хотел быть со мной, он бы вернулся. Он нашел бы способ. Я и так открыла ящик Пандоры, перечитав свои дневники и отыскав внука.

Теперь мои мысли возвращаются к Патрику. Какой он – человек, скрывающийся за слоями грязи и наркотическим дурманом? Возможно, я слишком быстро вынесла ему приговор? В аэропорту он вел себя совсем иначе, чем в день нашего знакомства. Если бы я не была так занята своими сборами в антарктическую одиссею и не была так удивлена его внезапным появлением, то как следует изучила бы мальчика.

И вот я доверила ему свое прошлое, скрытое в дневниках моей юности.

Мне не следовало когда-либо кому-то их показывать, и я удивлена своим решением поступить именно так. Честно говоря, меня передергивает от одной мысли, что он их читает. И все же за ужасом скрывается и огромное облегчение от того, что я наконец-то поделилась с кем-то своей историей. Должно быть, моя импульсивная часть осознала эту потребность.

Интересно, прочитает ли он дневники? Поймет ли он меня?

– Вы, кажется, глубоко в своих мыслях, Вероника.

– А что, есть закон, запрещающий это? – отрезаю я.

Небо переливается голубым, лиловым и темно-серым. Мы с Терри провели в колонии уже несколько часов. Время от времени на земле все еще встречаются трупы пингвинов, покрытые льдом. Я стараюсь на них не смотреть.

Живые пингвины не тратят время на жалость к себе или горе. Они слишком заняты. Каждый день вылупляется все больше и больше птенцов – нелепых маленьких созданий, еще более неуклюжих и пушистых, чем их родители. Взрослые по очереди ходят в море за пищей. Все они возвращаются к гнездам с набитыми животами и кормят детенышей крилем, который срыгивают прямо им в клюв. Птенцы, рожденные раньше всех, уже довольно крупные и могут выходить из гнезд. Они ковыляют по лужам и грязи и не умолкая пищат.

Я замечаю крошечную фигурку, которая вяло огибает колонию сбоку. Это потрепанный птенец грязно-серого цвета. Кажется, он потерялся. Он медленно движется вперед, делая несколько шагов, а затем останавливается, чтобы оглядеться. Выгибает голову вверх, затем вбок, в отчаянии рассматривает других пингвинов. Они же продолжают заниматься своими повседневными делами: сплетничают, спорят, вертятся в своих гнездах, выпендриваются друг перед другом и принимают рыбу из клюва родителей. Но этот, кажется, потерян и напуган.

– А где его родители? – спрашиваю я Терри. – Скорее всего, они мертвы. Убиты тюленем или попали в ледяную пропасть или что-то в таком духе. В общем, вряд ли они вернутся. Они бы не оставили птенца просто так одного – он слишком маленький. Бедняжка!

Птенец, спотыкаясь, подходит к взрослой особи, сидящий в гнезде. Тот начинает отгонять его клювом.

– Долго он не протянет, – говорит Терри. – Погибнет от голода или обморожения.

– Неужели мы ничем не можем помочь? – встревоженно спрашиваю я.

– Мне жаль, Вероника, но нет. Мы придерживаемся правила, что вмешиваться нельзя. Природа может быть жестокой.

– Правила? – с презрением восклицаю я. Ненавижу правила. Люди постоянно придумывают правила для всеобщего блага, а затем сами попадаются в ловушку этих правил и становятся их рабами. Они чувствуют, что должны следовать им во что бы то ни стало, слепо игнорируя здравый смысл или желание помочь. Вот и здесь правила оказываются просто абсурдны.

– Да, наши правила, – отвечает Терри. – Человек и так своими действиями нанес непоправимый вред дикой природе. Лучше всего позволить ей самой разобраться с этим. Иначе мы можем причинить больше вреда, чем пользы.

Пытаюсь совладать со своей яростью.

– Но мы могли бы спасти жизнь этому малышу, если бы не существовало ваших драгоценных правил?

Она печально качает головой.

Это не настоящий ответ, и я не собираюсь позволять ей так просто от меня отделаться. Я повторяю свой вопрос.

– Ну, если бы мы взяли себе этого птенца и накормили его, то был бы небольшой шанс, что он выживет, – признает Терри. – Но это в теории. Малыш может вырасти зависимым от нас, а это совсем не то, чего нам бы хотелось. Весь смысл проекта – помогать пингвинам в их естественной среде обитания, а не превращать их в домашних питомцев.

Я пытаюсь осмыслить все, что сказала мне Терри. Но это против моей природы, будто я пытаюсь проглотить ржавые гвозди.

Она отходит от меня и начинает снимать на камеру, как двое родителей кормят рыбой пухлого детеныша. Я же не могу отвести взгляда от пингвина-сиротки.

Он (я уже думаю о нем, будто он мальчик) сначала бредет в одну сторону, а затем в другую. Я заворожена, будто связана с этим детенышем пингвина. Я чувствую все, что чувствует он: холод, растерянность, одиночество, горечь утраты. Он надеется, что скоро откуда-то придет помощь… Но это не так.

Я подхожу к Терри. Мой голос звучит уверенно, скрывая мои настоящие эмоции:

– Терри, если мы не сделаем что-нибудь, чтобы помочь этому малышу, я больше не желаю быть частью твоего блога.

Терри опускает камеру. Она обеспокоенно рассматривает меня. Ее глаза изучают мое лицо, будто она не совсем понимает меня, как будто я сделала что-то неожиданное.

– Вам и правда не все равно, не так ли? – наконец заключает она. – Не стоит идти на поводу у чувств, Вероника. Серьезно, не стоит беспокоиться об отдельных особях. Природа выбирает, кто из них выживет, а кто умрет. Мне очень жаль, но так устроен мир. Постарайтесь забыть этого птенца и сосредоточиться на благополучии всего вида.

Она просит меня о невозможном. Теперь мне нет никакого дела до благополучия пингвинов как вида. Именно эта потерянная душа полностью завладела моим вниманием. Теперь он по-настоящему поник. Его крылья печально свисают вдоль туловища. Его клюв направлен в холодную землю, которая скоро станет его могилой.

Я не верю, что Терри может быть такой нерациональной. Ей просто промыли мозги двое глупых мужчин. Возможно, даже они увидят смысл в его спасении, если поймут, что так смогут получить больше финансирования. И мне не стыдно манипулировать человеческой жадностью.

– Если вам удастся спасти этого малыша и рассказать о нем в блоге, всем он точно понравится. Он такой… – Я откашливаюсь. – Так вы получите гораздо более эффективную рекламу, чем если просто оставите его умирать.

Терри не двигается. Я почти вижу, как мысли зарождаются у нее в сознании, перед глазами начинают мелькать все возможности.

– Ну, по части рекламы вы, конечно, правы. Мало на свете вещей столь же очаровательных, как птенец пингвина. Думаю, нашим читателям он точно понравится.

– Конечно, понравится! – восклицаю я. – Они будут с гораздо большим рвением жертвовать деньги проекту, если у вас будет такой чудесный пушистый талисман.

Я выжидаю, пока Терри взвесит все «за» и «против».

– Очень сомневаюсь, что нам удастся убедить Майка и Дитриха. Но полагаю, есть такая вероятность. Думаю, мы можем попытаться.

– Если мы можем попытаться, значит, мы должны.

Надо отдать себе должное: я умею добиваться, чего хочу.

Терри кладет свои вещи на землю.

– Посмотрим, смогу ли я наладить контакт с этим малышом.

Мы аккуратно подходим к птенцу. Он поворачивает голову в нашу сторону, не выказывая и тени страха. Терри быстрым движением хватает его за ноги и клюв и засовывает его под мышку. Птица издает короткий пронзительный крик и слегка вырывается, но почти сразу сдается. Терри нежно гладит его по шее. Кажется, это его успокаивает. Я тоже подхожу и глажу пингвиненка. Размером он не больше чайной кружки. Его пух мягкий, как вата.

– Мы сделаем для тебя все возможное, – серьезно говорю ему я. – Обещаю.

Терри косится на меня с легкой улыбкой.

– Лучше нам отнести его на базу, – заявляет она. – Свяжусь с Дитрихом и Майком по рации и попрошу их встретить нас там. Не буду говорить, зачем. Надеюсь, если они увидят его своими глазами, их будет легче уговорить.

30

Вероника

Остров Медальон

Как и предсказывала Терри, этот упрямый Майк и слушать ничего не хочет.

– Ты вызвала нас сюда ради этого? Ты что, совсем с ума сошла?

Дитрих столь же тверд:

– Нет, Терри. Мы же договорились, что не будем этого делать.

Терри поправляет очки на носу и слегка расстегивает парку, открывая маленький пушистый комочек, который уютно устроился под ней.

– Знаю-знаю, но вы только посмотрите на него! Никому не повредит, если мы просто попытаемся спасти его. И я знаю, что многие согласились бы со мной, люди со всего мира, которые читают мой блог. Этот маленький птенчик действительно может стать лицом нашего проекта.

– Дрессированный пингвин? Одомашненный пингвин, питомец человека? Вот уж вряд ли! Мы ученые, Терри, если ты вдруг забыла. Мы защищаем окружающую среду. Мы не вмешиваемся в ее жизнь, чего бы нам это ни стоило. Не так ли, Дитрих?

– Таков был уговор, – соглашается Дитрих.

Пингвиненок высовывает клюв, а затем и всю голову. Не подозревая, что сейчас решается его судьба, он смотрит на нас своими большими круглыми глазами. Его клюв открывается, но малыш не издает ни звука. Он снова и снова открывает и закрывает клюв, пока наконец не издает жалобный писк.

Майк невольно поворачивается в сторону птенца и гладит его по головке.

Неужели бессердечный Майк вдруг растаял?

– Терри, ты просто невероятна! – говорит он. Это явно не комплимент, но и не оскорбление. – Он отрывается от птенца. – Ты меня поражаешь. Ты ведь знала, что мы скажем «нет».

Я собираюсь ответить, но передумываю. Пытаюсь взять под контроль сильные эмоции так же, как делала это в прошлом, когда они угрожали взять надо мной верх. Я уверена, что самообладание, если мне удастся его достигнуть, будет лучшим помощником в этой ситуации. У нас больше шансов на успех, если я останусь в стороне. Наблюдаю за Майком и Дитрихом. Когда-то мне было очень легко добиться своего. Я чуть сильнее приоткрывала глаза, надувала губы, и любой мужчина был у моих ног. Теперь все, что бы я ни делала, кажется, имеет противоположный эффект. Вся оставшаяся у меня власть теперь находится в моем кошельке, и даже это мне сейчас не поможет.

Но Терри… она могла бы расположить их к себе. Вот бы только ей снять очки и немного похлопать ресницами. Ей вряд ли удастся сразить их одним взглядом, как умела я в ее возрасте, но уверена, она сможет найти свой способ убеждать. Увы! Терри понятия не имеет, на что способна. Просто морщит лоб, а это ей совершенно не к лицу.

– Ну же, Дит, только подумай! Это позволило бы нам изучить подростка с близкого расстояния, узнать все до мелочей.

– Ты рассуждаешь неразумно, Терри, – отвечает Дитрих. – Нам не нужна такая информация. Нас интересует выживание всего вида. У нас нет времени присматривать за отдельной особью.

– Да, но… – Она не успевает закончить.

Дитрих отрицательно качает головой:

– Прости, Терри. У нас есть дела поважнее.

Птенец слегка наклоняет голову, будто осознает собственную ненужность. Я судорожно сглатываю. Только я, Вероника Маккриди, неприятная, назойливая старая летучая мышь, готова помочь ему. И снова меня охватывает отчаяние. Оно такое сильное, что мне хочется кричать в лицо Дитриху и Майку. Мне хочется вбить им в головы, что вид – это его отдельные особи. Что отдельные особи имеют значение. Мужчины, которые беспокоятся за весь «вид», начинают войны, в которых потом тысячи мирных жизней приносят в жертву так называемому «благородному» делу. История потом рассказывает, как эта сторона победила, а та проиграла, но реальность такова, что никто не побеждает. А как насчет тысяч мужчин, женщин и детей, которые гибнут в процессе? Неужели никому нет до них дела? Каждая жизнь имеет значение. Каждая.

И этот пингвин тоже. Во всяком случае, для меня.

Пингвиненок снова поднимает голову. Он такой маленький, у него совсем никого нет. И сейчас для меня на Земле нет вещи важнее, чем его безопасность.

Терри вздыхает, явно огорченная. Она ведь несла его домой под курткой, грела его своим теплом и уже начала привыкать к малышу.

– Пожалуйста, Дитрих.

Он нервно дергает себя за бороду.

– Вот что я тебе скажу. Мы проголосуем. – Майк берет на себя смелость подытожить ситуацию в присущей ему манере – не скрывая свою предвзятость: – Итак, мы выбираем, выхаживать эту птицу: не спать по ночам, уставать, выматываться, эмоционально привязаться к ней и сделать ее полностью зависимой от нас? Или мы позволим природе сделать свое дело?

– То есть позволим малышу умереть, – вставляю я.

– Малышу? Это не человек, Вероника, – напоминает мне Терри.

Дитрих нетерпеливо поднимает руку.

– Ладно. Довольно! Мы знаем аргументы за и против. Кто за то, чтобы выходить птенца на базе? – спрашивает он.

Я немедленно поднимаю руку. Терри следует моему примеру. Все остальные не двигаются.

Майк хмурится.

– Вероника не одна из нас. Она не может голосовать.

Дитрих игнорирует его.

– И кто за то, чтобы вернуть его на природу?

Майк поднимает руку. Наши взгляды обращаются к Дитриху. Очень медленно, но он все же поднимает руку.

– Простите меня. Я знаю, пингвиненок очаровательный, но у нас просто нет на него ни времени, ни ресурсов.

– Вот именно! Лучше и не скажешь, – кивает Майк.

Глаза Терри вспыхивают гневом.

– Что это еще такое – мальчики против девочек?

Она резко разворачивается и направляется к двери, а пингвин все еще выглядывает из ее парки.

Я выхожу вслед за ней.

– Куда вы идете? Что вы собираетесь сделать?

– Убить его.

Я не могу поверить своим ушам.

– Что?

– Я стукну его головой об камень. Это самый гуманный и быстрый способ. Лучше, чем оставить долго и мучительно умирать от голода.

Я в ужасе.

– Вы не можете так поступить!

– Я совсем не хочу этого делать, поверьте мне, Вероника. Совершенно. Но у меня нет выбора. Мужчины сказали свое слово, – печально отвечает она.

Я тяну ее за руку.

– Да, мужчины и правда приняли решение – но обязаны ли вы подчиняться? Скоро вы будете принимать здесь решения. Почему бы не попрактиковаться и не попробовать настоять?

– Нам потребуется поддержка всех четверых, чтобы спасти этого малыша, – отвечает она смирившимся голосом. – И даже я вижу, что это не самая разумная с научной точки зрения идея.

Я теряю ее. Она удаляется с базы.

– Нет!

– Вероника, пожалуйста, не усложняйте все еще сильнее. Мне жаль. Зря я дала вам надежду.

– Нет, не зря. Я это просто так не оставлю. Разумная с точки зрения науки, да?

Что ж, наука может катиться к черту. Наука может сколько угодно действовать себе во вред, мне плевать.

Теперь я начинаю по-настоящему злиться.

– Гнусные, больные, жестокие ублюдки.

– Вероника!

Я отбрасываю палку в сторону и теряю равновесие, но быстро беру себя в руки.

– Вы может быть и ученый, но я им точно не являюсь, как справедливо отмечает Майк. Так что отдайте мне пингвина.

Терри ошалело таращится на меня.

Я протягиваю руки к малышу.

– Ну же. Давайте его сюда. Я сама о нем позабочусь.

– Вероника, вы не сможете.

– Да, Терри. Смогу. Я серьезно. Я приняла решение. Сделаю все необходимое, чтобы спасти пингвиненка, чего бы это ни стоило.

Даже если это будет последнее, что я сделаю на этой земле.

– Вы, конечно, можете мне помогать, если захотите, – уступаю я. – Не как ученый, а как друг.

Я сама себя удивила этим словом.

Очки Терри немного запотели. Ее губы морщатся. Она гладит птенца по голове. Затем резким движением хватает его обеими руками и протягивает мне.

– Ваш пингвин, ваша ответственность?

– Так точно! – говорю я, забираю малыша и прижимаю к себе. Он еле шевелится, крошечный пушистый комочек.

Пингвиненок прижимает голову к моей груди и, кажется, успокаивается. Мое сердце как будто увеличилось в объемах. Теперь, когда я держу его, я понимаю – совершенно нерационально, но точно – что отпустить его будет совершенно невозможно.

Терри наблюдает за нами. Она моргает, чтобы смахнуть слезы. Затем поднимает мою палку, протягивает ее мне и наклоняется ближе.

– Я буду помогать. Конечно, буду, – шепчет она. – Как друг! – Терри улыбается хитрой улыбкой. – Вероника, как, черт возьми, это вам удается? Вы только что заставили меня пойти против разума и правил!

– И послушать свое доброе сердце!

– Вы – сила, с которой нужно считаться!

– Знаю.

Терри снова гладит птенца.

– Пожалуйста, не расстраивайтесь слишком сильно, если он вдруг не выживет.

– Если он не выживет, я хотя бы буду знать, что мы пытались, – отвечаю я ей. Даже не пытаться – вот что непростительно.

– Как мы его назовем? – спрашивает девушка.

Имя тут же возникает у меня в голове. Но я не в состоянии произнести его. Тогда появляется еще одно имя, имя, которое постоянно всплывает в моем сознании последнее время. Прежде чем я успеваю остановиться, с моих губ слетает:

– Патрик.

31

Вероника

Остров Медальон

– Он может жить в моей комнате, – решительно заявляю я Терри по дороге на базу. – Мы устроим ему маленькое гнездышко.

– Вы займитесь его гнездом, Вероника. А я посмотрю, какая рыба осталась у нас в кладовке. Нам нужно как можно скорее его покормить.

Пингвиненок прижимается ко мне. Его ноги обессиленно свисают, головка падает мне на грудь. Я несу его обратно через гостиную, шепча всякие милые пустяки и не обращая внимания на рассерженные лица Майка и Дитриха. Как раз перед тем, как закрыть за собой дверь спальни, я слышу, как Дитрих говорит Майку:

– Оставь ее в покое. Бедная птичка, вероятно, все равно погибнет.

Я прижимаю «бедную птичку» к себе поближе.

– Ты не погибнешь, – уверяю я его. Он не отвечает. Куда я могу его положить? Я осторожно опускаю его на свою кровать, судорожно соображая подходящее место. Малыш в полусогнутом положении, его глаза прикрыты.

Мои пустые чемоданы сложены у одной из стен. Я наклоняюсь, и моя спина поскрипывает в знак протеста; подняв самый маленький чемодан, открываю его на кровати, рядом с изножьем. Выстилаю дно чемодана бирюзовым шерстяным кардиганом с золотыми пуговицами и кладу пушистого сиротку внутрь. Он тут же падает на живот. Розоватая жидкость сочится из под его хвоста.

– Не беспокойся о кардигане, – говорю я ему. – У меня есть еще два таких же в других цветах.

Но пингвиненок и близко не выглядит виноватым. Если бы я умела понимать настроение пингвинов (а я верю, что могу), я бы сказала, что птенец в полном недоумении. Он такой же мягкий и бескостный, как тряпичная кукла. И правда трудно поверить, что это не плюшевая игрушка. Я сажусь рядом с ним, глажу его, надеясь, что это его успокоит. Позже я соберу на улице немного камней, ракушек и лишайника, чтобы птенец чувствовал себя как дома.

Появляется Терри с миской розоватой каши с резким рыбным запахом.

– О, я вижу, вам пришлось пожертвовать кардиганом, – замечает она. – Мы могли бы дать ему старое одеяло.

– Все это сущие пустяки. Что вы принесли ему поесть?

– Консервированный тунец. Я разогрела его и добавила немного воды… Надеюсь, ему понравится. В любом случае, ему пойдет на пользу, если мы сможем хоть немного его покормить.

Терри садится на кровать с другой стороны чемодана, так чтобы он был между нами.

Затем достает из кармана маленький шприц.

– Он из лаборатории. Ну что, давайте попробуем.

Она наполняет шприц и машет им перед клювом птенца. Он не проявляет особого интереса. Он полностью обессилен.

Действительно ли он хочет жить? Спрашиваю я себя. Я ведь заранее решила за него, что он хочет, и это было очень неправильно с моей стороны.

– Как я и опасалась, – комментирует Терри. – Придется кормить его силой.

Я внимательно рассматриваю тарелку с мерзким месивом.

– Надеюсь, нам не придется кормить его собственной отрыжкой.

В этот момент я начинаю спрашивать себя, на что я готова пойти ради этого несчастного существа.

– Ну же, Патрик! – уговаривает Терри.

Однако птенец не проявляет никакого интереса к еде и выглядит ослабленным.

– Давай, Патрик! Патрик, ну же! – настаиваю я.

Терри осторожно приоткрывает клюв большим и указательным пальцами. Прежде чем он успевает сообразить, она выпускает несколько капель смеси ему в глотку. Затем закрывает его клюв и сжимает его пальцами. Маленький Патрик извивается и дергается, потом глотает. Мы наблюдаем, как шишка у него на шее опускается вниз, а затем благополучно направляется в живот. На мгновение птенец выглядит оскорбленным нашей наглостью. Но вдруг до него доходит: он голоден, и это съедобно, поэтому все это недостойное дело идет ему только на пользу. Патрик широко раскрывает клюв, явно намекая на добавку.

Терри поворачивается ко мне с торжествующей улыбкой.

– Ну, вот и первое препятствие позади!

Я радостно хлопаю в ладоши.

– Потрясающе! О, Терри! Молодец!

– Ничего особенного, – скромно отвечает она, ставя миску на кровать. Затем протягивает мне шприц.

– Итак, это ваш птенец. Вы его и кормите.

Дважды просить ей не приходится. Я набираю в шприц доброе количество рыбной смеси и выпускаю ее в открытый клюв Патрика. На этот раз он проглатывает еду гораздо охотнее. И снова открывает клюв.

Мы по очереди кормим его из шприца. Когда он съедает достаточно, мы с Терри пожимаем друг другу руки.

– Спасибо вам, Терри.

– И вам, Вероника. Я рада, что вы настояли на своем. Он стоит того. Так ведь, маленький Патрик? – спрашивает она нашего нового подопечного.

Он уже кажется более окрепшим. Я уверена, что вижу, как в его глазах зажглась искра решимости, пробудилась воля к жизни. Он и в самом деле хочет жить. И приложит к этому все усилия. Он докажет всем, что у него есть шанс.

Характер здесь есть не только у меня.

Я по-прежнему ежедневно наведываюсь в колонию пингвинов, чтобы побыть с другими птицами, но ненадолго. Пингвиненок Патрик стал моей главной заботой. Теперь я знаю, где найти любую рыбу. Помимо тунца есть замороженная треска, сельдь и рыбные палочки. Когда они размораживаются, я удаляю кожу, кости или тесто в зависимости от продукта, разогреваю пищу в духовке, тщательно разминаю с водой и подаю прямо в клюв Патрика с помощью шприца. Это редкое и приятное чувство – заботиться о ближнем.

Терри попытается достать ему немного криля, потому что это (пережеванное родителем) то, что он ел бы в дикой природе. На некоторых островах есть рыболовы.

– Я бы не стала с ними связываться, – сообщила она. – Все так неоднозначно, когда дело касается рыбной ловли. Чрезмерный вылов рыбы – одна из крупнейших угроз будущему пингвинов. И все-таки, если так мы поможем нашему Патрику…

Птенец с каждым днем набирает силы. Большую часть дня он проводит завернувшись в бирюзовый кардиган в чемодане, который теперь лежит на полу. Ему нравится играть с золотыми пуговицами. Думаю, ему, как и любому ребенку, очень нравятся их круглая форма и блеск.

Патрик семенит по моей спальне и ненадолго выглядывает в гостиную. Конечно, он не может сам открыть дверь и не умеет стучать, чтобы ему открыли. Если он хочет выйти, то просто ждет, прижавшись к двери. Это меня тревожит, потому что так кто-то может его раздавить, если резко откроет дверь с другой стороны. Однажды Дитрих практически сделал это. Я предложила нам каждый раз, прежде чем открыть дверь, кричать: «Пингвина нет?» Но на память людей полагаться нельзя.

Терри говорит, что это вопрос жизни и смерти – чтобы у него не развилась агорафобия. Поэтому мы должны позволить ему свободно перемещаться по всей базе. Так что мне пришлось смириться с тем, что теперь большинство дверей внутри здания будут открыты. Сначала это раздражало, но теперь я почти привыкла. Пингвин Патрик вовсю пользуется своей свободой и охотно бродит там, где ему вздумается.

К сожалению, Патрик, как и его тезка, никогда не слышал об элементарной гигиене. Небольшие происшествия то и дело происходят повсюду, поэтому приходится постоянно орудовать шваброй. Если бы Эйлин была здесь, то эта обязанность была бы возложена на нее, но поскольку ученые отсутствовали в полевом центре большую часть дня, убирать приходится мне. Мне совершенно не нравится таскать повсюду ведро с водой, но долг зовет. Я с удивлением отмечаю, что принимаю этот вызов без тени сожаления.

Еще сильнее меня поражает, что пингвиненок, похоже, проникается ко мне симпатией. Когда я беру его на кровать, он заползает мне под локоть и прижимается. Я понимаю, что любой детеныш будет искать что-то теплое, к чему можно прижаться, но все равно не могу не радоваться тому, что это теплое – я.

Это прелестное создание даже не противится, когда я купаю его в тазу. Кажется, он воспринимает это как игру. Пингвиненок опускает голову в воду и выныривает обратно и совершенно очаровательно щелкает клювиком. Затем он отряхивается, разбрызгивая капли воды во все стороны. Я мягко ругаю его за то, что меня намочил, но на Патрика просто невозможно злиться.

Терри продолжает помогать мне с кормлением, но большую часть дня ее нет дома. По возвращении она всегда первым делом спешит в мою комнату, чтобы проверить, как дела у Патрика. Время от времени она измеряет и взвешивает малыша. И часто фотографирует нас двоих для своего блога.

– А вы заметили, – спросила я вчера за ужином, – что пингвиненок откликается на свое имя? Он вытягивает крылья и округляет глаза всякий раз, когда мы произносим «Патрик». А иногда даже приоткрывает клюв.

– Да, заметила, – ответила Терри. – Мы и правда часто произносим его имя.

– Иногда вы называете его «маленькая сосиска», – замечаю я. – Но на это он никак не реагирует. Он реагирует только на имя «Патрик».

– Птенец не понимает, что это имя, – влезает Майк, не скрывая насмешки. – Вы слышали о собаке Павлова?

– Подождите-ка… да, слышу колокольчик, – отвечаю я.

– Ха-ха. Очень остроумно.

Дитрих берет на себя смелость пояснить:

– Как вы помните, Вероника, Павлов всегда звонил в колокольчик, прежде чем покормить своих собак. Собаки быстро начали ассоциировать этот звук с едой, так что спустя какое-то время один только звон колокольчика вызвал у них слюноотделение в предвкушении еды. Вероятно, то же самое происходит и с вашим Патриком. У детенышей пингвинов очень тонкий слух. Они способны различить крики своих родителей сквозь все шумы на лежбище. Вы – замещающий родитель Патрика, и вы произносите его имя всякий раз, когда его кормите. Неудивительно, что он так быстро запомнил это имя.

Майк кивает:

– Это всего-навсего рефлекс.

Майк пытается всячески скрыть любые проявления человечности. Он называет Патрика «этой птицей». С самого начала он был уверен, что мой пингвиненок погибнет, а мы все знаем, как он ненавидит ошибаться. Но иногда, когда Майк думает, что никто не видит, я замечаю, как он протягивает угощение нашему новому жильцу.

И в такие моменты на его лице можно заметить невиданную вещь – нежную улыбку.

Будни пингвинов

26 декабря 2012

Ну и Рождество выдалось в этом году! Мы попытались хотя бы символически отметить праздник: приготовили вполне приличный рождественский ужин, а вечером развлекались настольными играми и распеванием рождественских песен под записи с CD-плеера Дитриха. Но главная новость – теперь у нас есть собственный домашний пингвиненок! Он потерял родителей – что, к сожалению, не редкость на острове Медальон. И хотя в привычных обстоятельствах мы бы даже не подумали самостоятельно выхаживать такого малыша, но пока у нас есть дополнительные руки и горячее желание Вероники его спасти, мы готовы на это пойти. Будет очень любопытно изучить его поведение и наблюдать за его успехами.

Птенец (мы назвали его Патрик) – крепкий парень. Он весил какие-то 510 граммов, когда мы нашли его на прошлой неделе, но с тех пор стал весить почти вдвое больше. На фото вы можете увидеть, как Вероника кормит пингвиненка его личным рождественским ужином: кашицей из криля и сельди. Он с удовольствием ест все, что ему дают, и даже согласился надеть праздничный колпак (в отличие от Вероники).

У нас есть правило: не вмешиваться в жизнь пингвинов Адели. Но Патрик – особый случай, и кажется, что он несказанно счастлив рядом с Вероникой. Думаю, вы согласитесь: эта парочка просто невероятная.

32

Патрик

Болтон

И что, этот Джованни был парнем на одну ночь? Неужели это от него она забеременела? Неужели он оказался подонком? И собирается ли она все-таки поделиться тем, что стряслось с Гарри? Я хватаю дневник и беспорядочно листаю его, то и дело перечитывая отдельные куски в поисках ответов.

* * *

Пятница, 15 августа 1941 года

Данвик-холл

Всего несколько девушек останутся на каникулы в Данвик-холле, и я одна из них. Я возвращаюсь к тете М. только по выходным (это только потому, что она пребывает в убеждении, что если не будет заниматься моим воспитанием, то Бог разгневается на нее). Мисс Филпоттс и мисс Лонг, две ужасно занудные учительницы, постоянно живут здесь и присматривают за нами, но я нашла способы ускользать от них. Мне приходится ускользать, чтобы встретиться с Джованни. Нам больше не достаточно субботних свиданий на рынке. Мне удается обвести учителей вокруг пальца – одной я говорю, что больна, другой – что тетя попросила меня приехать в Эгглворт. Я запутываю следы. Они слишком ленивые и глупые, чтобы догадаться, что на самом деле я сбегаю на встречу с любовником.

Этот новый этап жизни не похож на все, что я испытывала раньше. Я захвачена диким, ярким вихрем волшебства. Я с головой погружена в эту волнующую, сумасшедшую любовь.

К счастью, на ферме Исткотт Джованни доверяют в одиночку ездить на телеге. У него отлично получается находить предлоги, чтобы встретиться со мной в назначенном месте в назначенное время. Оказавшись за школьными воротами, я иду много миль по проселочным дорогам, чтобы добраться до секретного места встречи. Я выбираю только самые романтические места, которые заприметила во время путешествий на тележке для развозки молока.

Иногда мы встречаемся под раскидистым дубом, иногда в сарае, пропахшем сеном, иногда рядом с усыпанными маргаритками берегом ручья. Иногда мы встречаемся всего на несколько минут, чтобы обменяться поцелуями и прошептать друг другу признания через забор. Если мы не дожидаемся друг друга, то оставляем любовные записки под камнями, помечая нужный цветком одуванчика.

Чем труднее встретиться с Джованни, тем, кажется, страстнее я хочу его. Я мечтаю о встрече и не могу найти себе места, занимаясь вязанием, уборкой и скучными уроками, которые готовит для нас мисс Филпоттс. Во время еды я даже не пытаюсь разговаривать с другими девушками. Я живу только ради следующей встречи с Джованни.

В последний раз, когда мы виделись, я спряталась за деревом, чтобы посмотреть, как он отреагирует, если я не приду. Он выглядел по-настоящему расстроенным… Пока я не начала петь. Как засверкали тогда его глаза!

– Вери, ты здесь! Великолепно! – воскликнул он, заключая меня в объятия.

Мне нравится, как забавно он говорит по-английски, особенно как он постоянно употребляет слово «великолепный». Я и сама начала то и дело его использовать.

«Было бы великолепно, если бы ты еще раз меня поцеловал». «Было бы великолепно, если бы ты расстегнул мою блузку». «Было бы великолепно, если бы вы медленно, но крепко сжали меня руками здесь и здесь».

Он всегда рад повиноваться.

Когда я чувствую прикосновения Джованни на своем теле, война, боль и ненависть исчезают. Мы вместе, и ничто другое не имеет значения.

* * *

Понедельник, 25 августа 1941 года

Данвик-холл

Вчера нам с Джованни удалось провести вместе целый день, пока тетя М. была на собрании в церкви. Мы бродили по зеленому лугу, усеянному одуванчиками – нашими цветами. Некоторые из них были ярко-желтыми, но многие уже отцвели, превратившись в белые шарики. Мы шли рука об руку, и тысячи парашютиков разлетались по ветру, как конфетти, в потоках солнечного света. Я решила расспросить Джованни о его жизни.

Джованни родился в 1923 году, значит, ему уже восемнадцать лет (на три года больше, чем мне, хотя он думает, что разница меньше, ведь я сказала, что мне семнадцать). Он близок со всеми членами своей семьи, но особенно с мамой.

– Когда меня забрали, мама рыдала, громко причитала, она выплакала целое море слез! Из-за этого мне было еще труднее уезжать.

Услышав это, я вспомнила свою эвакуацию из Лондона и красные, опухшие глаза мамы. Я тут же выбросила это воспоминание из головы и спросила Джованни, нравилось ли ему в армии.

Джованни сказал, что, когда он уже привык к своей новой жизни, ему нравилось шутить со своими однополчанами. Но он чувствовал себя очень неумелым во всем, что касалось войны. Их взвод прошел минимальную армейскую подготовку, прежде чем их отправили воевать в Ливию.

Я попыталась представить себе, какого это. Понятия не имею, где находится Ливия.

– Тебе было страшно? – поинтересовалась я.

– Конечно. – Он сорвал одуванчик и сдул его белую шевелюру. – Я боялся кого-нибудь убить и боялся, что кто-нибудь убьет меня.

Но британская армия вторглась в Ливию и взяла в плен весь взвод прежде, чем Джованни успел сделать хоть один выстрел. Их всех отправили сначала в лагерь для военнопленных в Египте, затем в Лондон, а потом наконец распределили по всей Британии. Лагерь, в котором оказался Джованни, находится в хижине Ниссена примерно в пятнадцати милях от фермы Исткотт. Там живет пара сотен военнопленных из разных уголков Италии.

– Я думал, что жизнь в плену будет совсем тяжкой. Но все не так уж и плохо. Ваша страна потеряла много людей, много рабочих рук. Для труда они используют женщин гораздо больше, чем раньше, но этого все равно недостаточно. Англии нужны дополнительные рабочие руки. Так что смотри! Мы, итальянцы, тут в плену, но если мы будем работать, они готовы нам платить. Сигаретами, талонами на еду, небольшими поблажками. Как ты думаешь, что мы сказали, когда они спросили, будем ли мы сотрудничать?

– Ты сказал «да».

– Некоторые из моих итальянских друзей верят, что Муссолини однажды застрелит их, если они согласятся, поэтому они сказали «нет». Но этих людей все равно посылают работать под надзором. Я согласился и теперь могу оставаться на ферме Исткотт и получаю некоторую свободу… И не только… – Он нежно погладил меня по щеке. – Твое лицо, – восхищенно вымолвил он. – Твое прекрасное, прекрасное лицо.

Мне было смешно, но я все равно мурлыкала от удовольствия.

Когда мы отвлеклись от поцелуев, я попросила прядь его волос. Я специально захватила для этого ножницы. Я отрезала локон и аккуратно спрятала его в свой медальон вместе с прядями мамы и папы.

Джованни, казалось, был очень тронут и потрясен моим жестом.

– Ты приедешь и будешь жить со мной в Италии, Вери, когда война закончится?

Я смотрела на него, пока он стоял, окруженный пушистыми семенами одуванчика, будто вокруг него танцевали крошечные феи.

– Да, – ответила я. – Конечно да.

– О, Вери, моя драгоценная дорогая! – воскликнул он, подхватывая меня на руки. – … Но, может быть, ты хочешь остаться в своей стране?

Я скорчила гримасу.

– Нисколечко. О нет. Точно нет.

– Тогда я покажу тебе великолепные площади и фонтаны. Мы побродим в тени оливковых деревьев…

– Что за оливковые деревья? – поинтересовалась я.

Мне следует узнать побольше, если я собираюсь жить в Италии.

– Оливковые деревья? Это деревья, на которых растут оливки!

– Но что такое оливка? – все еще не понимала я.

– О, Вери, моя прелесть, есть много, много сортов оливок. Они бывают зеленые, или черные, или фиолетовые, вот такие большие, – он показал их размер рукой, – и они одновременно сладкие и горькие. На вкус как солнце и земля и… – Он на мгновение замолчал. – Они на вкус как молодость.

Я ударила его рукой по груди.

– Я люблю тебя до великолепия сильно, – сказала я.

* * *

Четверг, 4 сентября 1941 года

Данвик-холл

Снова началась учеба. Но это не имеет значения. Мне по-прежнему удается сбегать из Данвик-холла. Но я беспокоюсь. Сегодня я пропустила географию, чтобы побыть с Джованни. По тропинке я добежала до окраины рощицы, где мы договорились встретиться, но Джованни нигде не было. Я ждала минимум полчаса. И записки он тоже не оставил.

Я заглянула под каждый камень вокруг этой рощи, чтобы убедиться наверняка. Знаю, ему не всегда просто отпроситься, но я все равно злюсь. Я вся вымокла на обратном пути, волосы облепили лицо. Чувствую себя вымотанной и расстроенной из-за этого всего.

* * *

Вторник, 30 сентября 1941 года

Данвик-холл

Страх. Все, что я чувствую, – это страх. Он как яд с каждым днем все сильнее и сильнее отравляет мои мысли. Я не видела Джованни уже несколько недель. Он больше не появляется на рынке по субботам. Как и мистер Говард. Поэтому мне некого даже спросить. Джованни знает, где я живу, знает, где находится дом тети М. Конечно же, он мог бы найти способ связаться со мной, если бы действительно попытался? Неужели он разлюбил меня? Встретил кого-то еще? Может, он влюбился в одну из дочерей землевладельца на ферме Исткотт? Никогда не обращала на них особо внимания, но, кажется, одна из них вполне симпатичная. Я так мало знаю о мужчинах.

Нет. Я не могу и не буду верить, что мой возлюбленный Джованни мог быть мне неверен. А вдруг с ним что-то произошло? Вдруг он вообще… мертв? Мое сердце сжимается от одной мысли об этом. Я заставила себя представить во всех мельчайших деталях все возможные сценарии его смерти, чтобы подготовиться к худшему. Но неизвестность хуже всего. Можно было бы попробовать спросить Джанет, но теперь она ненавидит меня, и наверняка ничего мне не скажет.

Джованни, где же ты, любовь моя? Мне ужасно тебя не хватает.

* * *

Суббота, 11 октября 1941 года

Эгглворт

«Повалят беды, так идут, Гертруда, не врозь, а скопом».

Наконец-то я встретила мистера Говарда на рынке сегодня днем. Он сказал, что лагерь Джованни расформировали и всех заключенных перевели в другие лагеря.

– Мне очень жаль, мисс. Но я не знаю, куда их отправили.

Я не представляю, что мне делать. И понятия не имею, увижу ли когда-нибудь своего Джованни снова.

Я так устала. Я вымотана и истощена.

* * *

Пятница, 31 октября 1941 года

Данвик-холл

Я начала что-то замечать, и это меня пугает. Я практически ничего не ем, но мой животик начал округляться.

Теперь я женщина. Мне следовало раньше догадаться.

Что бы обо мне подумали мама и папа? Испытали бы ужас и стыд? Но это ведь они виноваты в том, что произошло. Зачем им понадобилось бросать меня? Зачем? Теперь и Джованни тоже бросил меня. Меня все бросают.

Сегодня я открыла медальон, чтобы выбросить три локона, которые хранила в нем. Уже собралась выкинуть их в окно спальни, но вовремя остановилась. Как только локоны вновь оказались в безопасности, внутри медальона, мне пришлось бежать в туалет. Меня сильно тошнило.

Я слышала где-то, что лучший способ прекратить это все – сидеть в горячей ванне и пить джин. Но ни в школе, ни дома у тети Маргарет ванной не было, и, конечно же, не было никакого джина. В субботу я хотела украсть вино для причастия из церкви Эгглворт в надежде, что оно поможет. Но бутылки хранились в ризнице под замком.

Я вынуждена причинять себе боль. Каждое утро и каждый вечер я запираюсь в ванной и изо всех сил бью себя кулаком в живот, пока боль не станет невыносимой. Пока не сработало. Ребенок, видимо, твердо решил остаться внутри меня.

* * *

Среда, 10 декабря 1941 года

Эгглворт

Что со мной будет? Не могу даже представить себе. Я пленница здесь, в своей спальне у тети М. Страх отступает, только когда я пишу, поэтому я напишу здесь все, что произошло сегодня.

Все началось сегодня утром, когда я столкнулась с Норой по дороге на урок математики. Когда нас отбросило друг от друга, я автоматически схватилась за живот. Она посмотрела вниз, затем вверх на мое лицо и в одно мгновение все поняла. Полная ярости, она бросилась на меня, как дикая кошка:

– Гарри сказал, что ты пыталась сделать это с ним, но он не согласился. Он лжет, не так ли? Не так ли?

Она прижала меня к стене.

– Вы с ним сделали это вместе, не так ли, распутная девчонка? И теперь в тебе сидит его ублюдок.

Я была так потрясена ее злобой, что не смогла вымолвить ни слова в ответ.

Нора ткнула пальцем мне в лицо.

– Ты не могла остановиться, не так ли?

Ее веснушки, казалось, расползались по покрасневшим щекам.

Мое молчание привело ее в полную ярость.

– От твоего хорошенького личика ничего не останется, когда я с тобой разберусь! – рассвирепела она и пошла на меня с кулаками. Я отбивалась.

Сквозь ожесточенные удары и ее попытки меня поцарапать я услышала стук каблуков в коридоре. Затем прогремел голос миссис Филпоттс:

– Девочки, девочки. Прекратите! НЕМЕДЛЕННО!

Она растащила нас. Мы сердито уставились друг на друга, переводя дыхание. У Норы текла кровь из носа, волосы выбились из сеточки. А у меня была разодрана левая щека.

Мисс Филпоттс повела нас в кабинет директрисы. Мисс Харрисон оторвала взгляд от стола, возмущенная нашим появлением.

– Я в ужасе, девочки. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Мне очень жаль, мисс Харрисон, – простонала Нора, прижимая к носу запачканный кровью платок. – Я просто не могла остаться в стороне и ничего не сделать. Я разозлилась из-за… – она сделала паузу, наполненную презрением и самодовольством, – из-за того, что она сделала с моим приятелем.

Директриса повернулась ко мне.

– Это звучит не очень хорошо. Вероника, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Я стояла, высоко подняв голову и не обращая внимания на саднящую щеку. Я решила придерживаться своей тактики и ничего не говорить.

Нора вмешалась:

– При всем уважении, мисс, вы только посмотрите на нее. Ей нечего сказать, и я вам объясню почему – она беременна.

Директриса пронзительно взвизгнула:

– Это правда, Вероника?

Мне было нечего сказать в свою защиту.

– Тебе пятнадцать лет! Ты еще дитя. Как такое могло произойти? Это просто невероятно – невообразимо!

Теперь она уже почти визжала.

– Забеременеть в пятнадцать! Пятнадцать! Ты мне противна, Вероника Маккриди. Мы сделали для тебя все возможное в таких тяжелых обстоятельствах. Да, ты пережила страшную утрату, и сейчас ужасные времена, но это не оправдание – приличные девушки так себя не ведут. Где твое чувство долга – перед этой школой, перед памятью твоих родителей, перед твоей бедной престарелой тетушкой, которая так заботится о тебе?

Я должна была чувствовать себя полной покаяния и смирения. Но не чувствовала. Внутри меня зарождался протест.

– Ты не сможешь продолжать учиться в этой школе, – продолжила мисс Харрисон. – Ты опозорила на всех. Я позвоню твоей благочестивой тете и попрошу ее немедленно приехать и забрать тебя.

– Как скажете;

Нора уставилась на меня, ее глаза были наполнены ненавистью.

Они позвонили тете М., но та отказалась ехать за мной. Вместо этого мне велели самостоятельно добираться до ее дома. Пришлось сорок минут идти пешком до автобусной остановки, затем целый час ждать автобуса, а затем идти через весь Эгглворт.

Когда я добралась, моя двоюродная бабушка ждала меня в дверях.

– Ноги твоей не будет в моем доме.

– Прошу вас, тетя Маргарет. Я устала.

– Устала? Устала? И кто же виноват в этом? С момента, когда я впервые увидела тебя, я знала, что тебе нельзя верить. Омерзительная, неблагодарная девчонка. Грязная, паршивая, плохая девчонка, посмевшая совершить такое и навлечь на память своих бедных родителей позор. Опозорить меня!

Она все не замолкала и продолжала свою разгромную речь. Тетя Маргарет успела позвонить на ферму Исткотт, очевидно, пытаясь заставить Гарри жениться на мне, чего он, конечно же, ни за что бы не сделал.

– Я тоже не собираюсь выходить за него замуж, – заявила я. – Кто-нибудь вообще хотел спросить моего мнения?

– Мальчик клянется, что ребенок, которого ты вынашиваешь, не его. Он заявил мне самым грубым образом, что не собирается воспитывать ребенка – он назвал его другим словом, которое я не хочу повторять. И клянется, что никогда не прикасался к тебе. Посмотри мне в глаза и скажи: отец ребенка Гарри Драмвелл?

– Нет.

Если бы я не вырвалась из его объятий и не плюнула ему в лицо той ночью, он мог бы им быть. Но отцом был не Гарри, и я рада этому.

– Да простят тебя Небеса, девочка! Со сколькими же мужчинами ты встречалась? Если это был не он, то кто тогда?

Я выпалила в ответ:

– Мужчина в десять раз лучше, чем Гарри. Мужчина, которого я люблю всем своим сердцем. Вам не стоит беспокоиться, тетя, потому что после войны мы уедем жить в другую страну и заберем своего ребенка.

Нашего ребенка. До этого я ни разу не произносила это вслух. Эти слова отпечатались у меня в сердце.

Капли дождя тяжело падали на мои волосы и плечи. Тетя М. неохотно отодвинулась, что впустить меня в дом.

– Кто он? – спросила она.

– Солдат.

– Но где, скажи мне на милость, ты могла встретить солдата?

Я опустилась в кресло.

– «Ибо сами по себе вещи не бывают ни хорошими, ни дурными, а только в нашей оценке», – пробормотала я. Но тетя не оценила цитату.

– Ты не прикоснешься к еде, Вероника, пока не расскажешь мне все.

Я уже так много потеряла. Казалось, что больше мне терять нечего.

– Мой возлюбленный – добрый, достойный человек, – резко ответила я. – Он сражался за свою страну.

– Немец? – спросила тетя Маргарет, переводя дыхание.

– Итальянец.

На ее лице разыгрался целый спектакль – так быстро сменялись ее эмоции. Никогда прежде я не видела такой тихой ярости.

Мне ужасно не хватает Джованни. Если бы только я могла поговорить с ним, снова очутиться в его объятиях, все было бы хорошо.

* * *

Четверг, 11 Декабря 1941 года,

Монастырь

Вчера, пока я писала в дневнике, моя тетя звонила кому-то по телефону. Через час после звонка к дому подъехал «Остин 7».

Мне позволили взять с собой всего несколько вещей: дневник, медальон и одежду. Когда я села в машину, водитель (коренастая женщина в шерстяном костюме) внимательно осмотрела меня.

– Тебе повезло, что у нас был бензин, – заметила она, поворачивая ключ зажигания.

– Повезло, неужели? – тихо ответила я.

Тетя М. даже не вышла попрощаться со мной.

Моя новая обитель – тюрьма с белоснежными стенами, жесткими стульями, распятиями и тикающими часами. Видимо, поблизости не было дома матери и ребенка, так что тетя М. связалась со своими знакомыми из церкви и нашла монастырь, а сестры согласились пока что присмотреть за мной. Идеальный расклад для тетушки. Она будет думать, что сделала благое дело. Мысли обо мне и моей судьбе больше не потревожат ее, и она сможет вернуться к своей спокойной серой жизни.

* * *

1 января 1942 года

Начинается еще один год. Кто бы мог подумать, что я забеременею и буду жить в монастыре?

Мне здесь не нравится.

В школе со мной обращались как с ребенком. Здесь же ко мне относятся как к собаке. Сестры смотрят на меня с отвращением. Они обходят меня стороной, если мы оказываемся в одном помещении, и избегают любого физического контакта, как будто заразятся, прикоснувшись ко мне. Наверное, я должна испытывать стыд, но все внутри меня поднимается и противится этому. Я чувствую только гнев.

Каждое утро мне приходится идти на службу в маленькую часовню. Я стою, когда требуется стоять, сажусь, когда надо садиться, и встаю на колени, когда надо встать на колени. Но никто не властен над моими мыслями. А я твержу только одну молитву: пусть мой Джованни вернется, найдет меня и увезет в Италию.

Во время службы мне скучно, но хотя бы можно отдохнуть от изматывающего трудового дня. Мне приходится драить полы и работать в прачечной, стирать, отжимать и развешивать одежду монашек. Из-за этого мои руки все время красные и все в ссадинах. Я постоянно измотана. За мной присматривает тощая женщина с кислым выражением лица – сестра Амелия. Не сказать, чтобы она сильно скрывает свое брезгливое отношения ко мне.

– Почему я должна делать это вместо тебя? – спросила я вчера, пока была по локти в мыльной пене.

Она устало, но смиренно сложила руки на груди.

– Мать-настоятельница, мудрая и великодушная, решила, что так будет лучше всего для тебя. Она знает, что часто материальный мир отражает то, что происходит в мире духовном. Уборка и чистка поможет тебе очистить свою душу.

– У меня нет души, – возразила я.

– Никогда не смей говорить при мне такие вещи!

– У меня нет души. У меня нет души. У меня нет души, – повторяла я, шлепая в такт мокрой одеждой по стиральной доске. Так я нажила себе еще одного врага.

Я не скучаю ни по тете Маргарет, ни по одноклассницам, ни по урокам. Но я скучаю по той жалкой свободе, которая была у меня раньше. Я скучаю по открытой местности за городом. Я все еще скучаю по тайным свиданиям с Джованни, и я скучаю по маме и папе больше, чем когда-либо в жизни.

* * *

Пятница, 24 апреля 1942 года

Я ведь больше ничего здесь не пишу, не так ли? А какой смысл? Сейчас я взялась за перо только потому, что мне скучно и я хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Мне больше не нужно стирать. Я заточена в маленькой темной комнате. Три монахини по очереди навещают меня, чтобы убедиться, что я все еще жива. Они приносят мне скудный обед, состоящий лишь из ломтика белого хлеба, омлета из яичного порошка и мясного рагу. Они постоянно проверяют меня и следят, чтобы я не вставала с кровати. Я попыталась открыть окно, но оно заперто, а ключ забрали. Они, похоже, стремятся не пропускать в комнату свежий воздух и дневной свет.

Мое тело больше не принадлежит мне. Теперь его эксплуатирует новая сила, которую никто не может остановить. Моя кожа растягивается вокруг существа, разрастающегося внутри меня. Как бы я ни повернулась, не могу улечься удобно. Когда мне удается заснуть, я вижу во сне папу, маму и моего возлюбленного Джованни, они ускользают от меня вниз, стремительно падают в обрыв. Я просыпаюсь от собственного крика. Но я не дам слабину. Я не заплачу.

За четырьмя стенами, в которые помещена теперь моя жизнь, бушует война. От тети Маргарет не было ни одной вести.

Я больше не чувствую себя собой. И вообще не чувствую себя человеком. Растущее существо внутри высасывает из меня всю жизнь. Я пытаюсь представить, что в моем животе маленький человек, у которого впереди большое будущее, полное надежд, – но не могу. Просто хочу, чтобы оно быстрее вышло из меня, стало отдельным человеком, и тогда я, возможно, смогу снова услышать себя.

* * *

Понедельник, 4 мая 1942 года

Я больше не одинока в этом мире. Я – мама! У меня есть крошечный, красивый ребенок, которого можно любить. Если бы только моя собственная мама была здесь и могла увидеть его! И папа. Папа полюбил бы его всем сердцем. И Джованни. Я могу представить, как он держит нашего маленького сына, его глаза светятся гордостью. Как бы я хотела, чтобы он оказался здесь.

Кровь и боль во время родов были поистине ужасны. Невыносимы. Но я не хочу вспоминать об этом сейчас, потому что теперь все по-другому. Он здесь: новая жизнь, мой, только мой мальчик. Весь красный, извивающийся, но совершенный во всех отношениях. Я восхищаюсь его крошечными пальчиками на руках и ногах, и каждый раз, когда я смотрю на него, меня охватывает прилив бесконечной любви. Это совсем не та любовь, которую я когда-либо испытывала. Она бесконтрольная, безграничная… но при этом нежная, так что все изнывает внутри.

– Ты… ты как будто игрушечный… И такой странный… Но просто восхитительный! – шепчу я своему малышу. Он что-то лопочет в ответ.

Я решила дать ему итальянское имя, но я знаю всего два – Джованни и имя его отца.

– Энцо. Тебя зовут Энцо? – спросила я его только что. Крошечные ручки восторженно взметнулись в воздух. Кажется, ему нравится, как звучит это слово.

Мне удалось найти ножницы, которыми сестра Молли перерезала пуповину. Я аккуратно отрезала несколько локонов Энцо для своего медальона.

Вот так, положу их рядом с локонами твоего папы, малыш Энцо. Однажды ты встретишься с ним, мой дорогой итальянский мальчик. Я уверена в этом.

* * *

1 января 1943 года

Еще один год закончился, начинается новый. Мне шестнадцать, и я все еще живу здесь, в монастыре. У нас с Энцо все в порядке. Мы заботимся друг о друге. И даже больше, мы находим утешение друг в друге. Теперь я никогда не бываю одинока.

– Ты и я против всего мира, мой дорогой малыш, – шепчу я сыну. – До тех пор, пока твой папа не придет за нами. Только пока папа не придет за нами…

Монахини не обращают особого внимания на Энцо. Я снова работаю в прачечной и держу его рядом. Большую часть времени он ерзает и хихикает в своей колыбели или поднимает свои маленькие ручки и рисует в воздухе узоры, как будто играет на воображаемой скрипке. Я сажаю его на пол всякий раз, когда есть возможность, и смотрю, как он ползает, исследуя все вокруг. Когда он смеется, я смеюсь вместе с ним. Когда он плачет, я прижимаю его к своему сердцу, пока он снова не почувствует себя в безопасности. Когда он пачкается, я вытираю его и переодеваю, чтобы он снова выглядел безупречно. Его подгузники добавляют мне работы в прачечной, но я с бо´льшим удовольствием постираю что-то малышу, чем этим глупым монахиням.

Я часто откладываю стирку, чтобы броситься к своему Энцо, взять его на руки и укачать. Я пою «Ты мое солнце» или любую другую песню, которая приходит мне в голову, и ему это нравится. Он обхватывает своими пальчиками мой большой палец и крепко сжимает его или хватает меня за выбившиеся пряди волос. Я выполняю только половину того объема работы, который делала раньше.

У бедного Энцо вообще не было игрушек, но теперь я сделала ему куклу из старого носка. Однажды я засиделась допоздна, вышивая на нем кошачью мордочку, мордочку с широкой улыбкой и шерстяными бакенбардами. Всякий раз, когда я надеваю куклу на руку и заставляю ее мяукать, Энцо визжит от радости.

А еще я обнаружила, что в монастыре есть библиотека.

В основном там религиозные книги, но есть и классические романы, которые я люблю. По вечерам я читаю вслух «Айвенго», укачивая сына на коленях. Он смотрит на меня своими большими темными глазами и льнет к моей груди, успокаиваемый моим голосом. Затем я рассказываю ему все о его красивом папе и о том, как однажды мы втроем будем жить вместе в Италии и есть великолепные оливки.

33

Патрик

Болтон

Что? И это все? Записи закончились. В дневнике осталась только куча пустых страниц. Невероятно. Почему она вдруг прекратила писать? Я в растерянности.

Кажется, что она любила своего ребенка, просто обожала. Но ведь я знаю, что в какой-то момент Вероника отдала его на усыновление. Какого черта?…

Этот вихрь мыслей, не прекращая, кружит у меня в голове. Придется встретиться с бабулей Ви, когда она вернется из Антарктиды, и посмотреть, смогу ли я убедить ее рассказать мне, что было дальше. Совсем не понимаю эту женщину.

34

Вероника

Остров Медальон

Что-то происходит с моим сморщенным старым сердцем. После семи десятилетий бездействия оно, кажется, снова начинает биться. Я могу объяснить это только постоянным присутствием рядом со мной маленького, круглого, пушистого пингвиненка.

Я и правда обожаю пингвина Патрика гораздо больше, чем следовало бы, и гораздо больше, чем сама себе признаюсь. Совместная забота о нем, похоже, сблизила меня с Терри.

Сегодня День подарков. Осталось всего несколько дней до возвращения в Шотландию, скоро мне придется оставить их обоих. Терри сидит рядом со мной на кровати, а малыш Патрик растянулся у меня на коленях. Мы только что покормили его рыбными палочками с пюре, так что он в полном блаженстве.

Терри поднимает пустую тарелку.

– Полагаю, мне стоит пойти заняться чем-то полезным.

– Нет, прошу вас, не уходите так скоро!

Терри ставит тарелку обратно и с любопытством смотрит на меня.

Я переживаю совершенно новое для себя чувство: мне хочется открыть свое сердце и Терри, и пингвину.

Мне ничего не остается, как пойти на поводу у своего желания. В конце концов, что мне терять?

Я начинаю свой рассказ – медленно, размеренно, тщательно подбираю слова. Делюсь самым сокровенным, тем, что никогда и никому не собиралась рассказывать. Я повествую двум своим зрителям об эвакуации в Дербишир, в Данвик-холл; рассказываю о тете Маргарет, о моих так называемых подругах, Джанет и Норе, об ужасной смерти моих родителей. Затем рассказываю о Гарри и Джованни, моей подростковой беременности и последующем изгнании в монастырь.

Патрик ерзает – он удивлен, что я так разошлась. Для него это очень непривычно. Он перекатывается на бок, чтобы видеть меня одним глазом. Его лапки соскальзывают с моих колен, и Терри, которая бессознательно придвинулась ближе, осторожно приподнимает их и кладет к себе на колени, так что Патрик будто соединяет нас.

Я избегаю смотреть Терри в глаза, пока рассказываю все это. Так мне проще. Я направляю взгляд на своего малыша-пингвиненка и рассеянно поглаживаю его грудку указательным пальцем. Его мордочка такая невинная и любопытная, ее вид приносит мне утешение.

Никогда не думала, что поделюсь с кем-то тем, что произошло с моим ребенком. И все же сейчас, в этом полевом центре на острове Медальон на антарктическом полуострове, я почему-то это делаю – рассказываю все ученой в очках и крошке-пингвину. Будто моя история существует уже независимо от меня и не закончится, пока не придет к логическому завершению.

Рассказываю об Энцо. Отрывистыми, короткими, безучастными предложениями, которые даже близко не смогут передать, что он значил для меня. Что он до сих пор значит.

– Двадцать четвертого февраля 1943 года Энцо крепко спал в своей кроватке. Я кипятила грязные тряпки, когда услышала их. Громкие веселые голоса, говорящие с иностранным акцентом. Они обсуждали, что хотят посмотреть какие-то особые виды трав перед отъездом. Сестра Амелия повела их по коридору в сад во внутреннем дворе. Я оставила дверь прачечной открытой, чтобы пар выходил наружу. Как же глупо я поступила, что не закрыла дверь… Что позволила им увидеть его… Если бы я только закрыла эту дверь…

Перевожу дух и продолжаю:

– Они заглядывают внутрь. Мужчина и женщина, намного старше меня. Я видела их удивление и умиление при виде моего Энцо, спящего под своим одеялом. Они спросили, можно ли его подержать. Я неохотно согласилась. Откуда мне было знать? Я ведь совсем ничего не понимала! Они взяли его на руки и принялись что-то ласково шептать ему. Энцо улыбнулся своей прекрасной улыбкой, немолодая пара слишком долго ею восхищалась. А потом, две недели спустя…

Я вернулась в прошлое – в 11 марта 1943 года. Шестнадцатилетняя мать, раненая, но все еще сильная. Все еще полна надежд и мечтаний, несмотря на все, что произошло. Полна энергии и жизни. Хотя сегодня я немного вымоталась. Сейчас я кладу монашеское одеяние в барабан, медленно поворачиваю ручку, наблюдая, как вращаются лопасти и потоки воды сливаются в ведро. Мои мысли заняты Энцо. Сестра Амелия отвела его в кабинет для осмотров, чтобы врач посмотрел на его первые зубки. Почему-то от этого мне как-то не по себе. Опускаю ручной привод и начинаю раскладывать рясу, чтобы она высохла. Делаю то же самое со второй, с третьей, затем с четвертой: передо мной висят рядами черные полотна. На пятой рясе я начинаю переживать, что, возможно, с зубами Энцо что-то не так. Когда я стираю девятую, сына мне так и не вернули. Меня охватывает паника. Бросаю кучу белья на пол. Бегу через весь монастырь и забегаю наверх в кабинет для осмотра. Тишина, пустой стол, и никого нет. Бросаюсь обратно вниз, мои ноги громко стучат по лестнице. В коридоре я на всей скорости врезаюсь в сестру Амелию.

– Где Энцо? – слышу я свой вопрос, срывающийся на крик.

Монахиня медленно качает головой в ответ. Ее пальцы берутся за серебряный крест, висящий у нее на шее.

Я смотрю на нее, обезумев от страха.

– Что вы с ним сделали?

И тогда она рассказывает мне.

Мой оглушительный крик разлетается по коридору.

Мой малыш, мой бедный малыш.

35

Вероника

Остров Медальон

– Вероника, боже!

Встревоженный криком Терри, Патрик спускается на пол. Он ловко приземляется и принимается вразвалочку бродить по комнате, засовывая в клюв все, что попадается на пути.

– Как вы смогли это вынести? – спрашивает Терри. – Что у вас вот так забрали ребенка? Как люди вообще справляются с таким горем?

– У меня не было выбора, – отвечаю я. – Монахини сказали, что так будет лучше. Они были уверены, что поступают правильно. По их мнению, Бог даровал мне эту приезжую пару, которая отчаянно хотела ребенка. Они ведь и так не знали, что с нами делать – не могли же они заботиться о нас вечно, а я была не в состоянии прокормить своего ребенка в одиночку. У меня не было ни денег, ни работы, ни мужа, никаких перспектив. Они уверяли меня, что мой сын попал в добрую христианскую семью и его жизнь сложится намного лучше, чем могла бы сложиться со мной, испорченной девчонкой. Кто знает, монахини могли быть правы. В те дни все было совсем иначе. Все отличалось больше, чем вы можете себе представить.

Терри понятия не имеет, что в сороковые годы означало для девочки иметь ребенка без мужа. Твоя жизнь была кончена – во всех смыслах. Позор прилипал к тебе, и тебе было его уже не смыть. Он становился частью тебя, поражал тебя, как проказа. Люди не желали прикасаться к тебе. Они предпочитали перейти на другую сторону улицы, лишь бы не говорить с тобой.

– Но эти монахини вас обманули! – возмущается она.

– Потому что они знали, что я бы никогда, ни за что на свете – даже под страхом смерти – не отдала своего малыша.

Чувствую, как медальон давит мне на грудь. Глубоко внутри что-то закипает, как раскаленная лава, и начинает искать выход.

Терри в ужасе слушает рассказ о моей жизни после того, как забрали Энцо. Как мне удалось вырваться из монастыря и, перебиваясь то тут, то там, жить дальше – устроиться на работу в местный банк, пробиться наверх. Как я молча горевала все эти годы. Мне удавалось хорошо скрыть свое прошлое. Никто не имел ни малейшего представления о том, что со мной случилось. Я избегала любых контактов с людьми, которых знала до или во время войны. И никогда больше не виделась с тетей Маргарет.

На протяжении многих лет я снова и снова пыталась найти своего сына, но законы об усыновлении в то время были такими, что биологическая мать фактически не могла отыскать своего ребенка. Кроме того, новые родители Энцо сменили ему имя и заключили с монахинями договор о неразглашении имен. Я уверена, что дело было в деньгах, но в любом случае монахини категорически отказались делиться со мной хотя бы какой-то информацией. Даже когда я десять лет спустя подала заявление в тот же монастырь, они утверждали, что потеряли сведения о новой семье Энцо. Я продолжала надеяться, что когда мой сын вырастет, он сам в конце концов найдет способ связаться со мной, но этого так и не произошло. А еще я надеялась, что однажды и Джованни вернется ко мне. Если он жив и все еще любит меня, он ведь конечно же отыщет меня? Если бы мы поженились, наши шансы отыскать Энцо были бы намного выше. Но годы шли, и обе эти надежды ничем не подпитывались и постепенно угасали и наконец совсем исчезли.

И все же бледность и худоба, видимо, шли мне так же, как энергичность и румянец. Я всегда нравилась мужчинам. Но всегда их отталкивала. Из-за этого за мной закрепилась репутация недотроги.

Но был один, который не сдавался. Гордый завоеватель женских сердец, он положил на меня глаз, как только впервые взглянул на меня. Это было видно по каждому его движению, когда он зашел в наш банк в тот день. И потом он постоянно находил предлоги, чтобы приходить снова и снова и флиртовать со мной. Никогда за все годы работы в банке я не видела столько бессмысленных банковских операций.

– Хью Гилфорд-Чарт был обаятельным, волевым, красивым мужчиной, – говорю я Терри. – Он был могуществен во многих смыслах – известный магнат. И его внимание льстило моему тщеславию. Ему было наплевать на мою бесцеремонность и постоянные отказы. Похоже, ему это даже нравилось. Во всяком случае, он постоянно осыпал меня комплиментами. А комплименты всегда приятны. Я была неопытной. Когда мужчина так интересуется тобой, несмотря на твое полное пренебрежение к его чувствам, – это, несомненно, приятно. К тому времени прошло уже двенадцать лет с нашей последней встречи с Джованни. Я знала, что он никогда не вернется за мной.

Я не была влюблена в Хью, но меня тянуло к нему. Когда он сделал мне предложение – с шампанским, кольцом с бриллиантами и путевкой в шикарный отель в Париже, – ответ был очевиден. Я согласилась. Конечно, я не ожидала идеального замужества, но ценила безопасность, которую он мог предложить.

Моя жизнь с точки зрения быта улучшилась благодаря замужеству в тысячу раз. Я стала вести роскошную жизнь – многочисленный домашний персонал, каникулы в экзотических странах. Также я интересовалась работой мужа. Мне удалось научиться всему из книг о деньгах, инвестициях и недвижимости. Муж видел, что я проницательная и не лишена предпринимательской жилки, и назначил меня ответственной за загородную недвижимость. Моей главной задачей было покупать коттеджи и сдавать их в аренду.

К сожалению, мой муж любил всех женщин, а не только меня. Через год после свадьбы у него случился первый роман. Я все знала с самого начала. Он не особо старался заметать следы, а его дама повсюду оставляла следы губной помады и свои кружевные подвязки. Она была его секретаршей. Какая банальность. Мне было противно, когда я узнала, но не сказать, чтобы я удивилась. Потом Хью устал от секретарши, и интрижек у него стало так много, что из его любовниц можно было собрать гарем. Мне все это надоело, и в конце концов, после восьми лет его лжи и неверности, я подала на развод. Я хорошенько поднаторела в финансовых делах и смогла вынести из этого максимальную выгоду. Мне удалось сохранить за собой немало загородных домов.

С тех пор я продала большую часть из них. Так я и получила свои миллионы, – рассказываю я Терри. – Я с умом вкладывала деньги на протяжении десятилетий и совсем немного тратила на себя.

Ну, по крайней мере, мало по моим меркам. Хотя я трачу намного больше, чем, скажем, Эйлин. Или Терри.

Замуж выходить мне больше не хотелось.

В глазах Терри ясно читается сочувствие:

– Неудивительно.

– Много лет спустя я все-таки узнала кое-что о своем сыне. Кузина его приемных родителей смогла отыскать меня. Но только чтобы сообщить о его смерти.

Помню тот день в мельчайших подробностях. Проверяю почту и достаю оттуда письмо на трех страницах, рассказывающее о жизни Энцо, или правильнее будет сказать Джо Фуллера – так его теперь звали. Узнаю, что он погиб в результате несчастного случая в горах и что у меня уже никогда не будет возможности узнать его.

Терри утирает глаза краем рукава.

– Мне так жаль, Вероника. Вам столько всего пришлось пережить! Но вы… вы никогда не плачете, Вероника.

– Нет, не плачу.

Это действительно так. Я не пролила ни слезинки с того дня, когда тетя Маргарет сказала мне, что плачут только слабаки. Мне не хотелось быть слабой. И теперь не хочется. Я всегда презирала слабость.

– Но не плакать никогда! Мне всегда казалось, что это невозможно. Как вам это удается? – громко всхлипнув, спрашивает Терри.

– Годы тренировок, – отвечаю я. – Долгие, долгие годы. – Я продолжаю свой рассказ: – В письме говорилось, что у Энцо нет детей, и я поверила. Но недавно мне пришло в голову, что эта приемная кузина не могла знать этого наверняка. И я решила проверить. Так я узнала о своем внуке – Патрике.

Другой Патрик резко замирает и поворачивается, чтобы снова на меня посмотреть – он узнал свое имя. Я протягиваю руку птенцу. Он подходит к ней бочком и трется головой о пальцы. Я рада этому прикосновению, рада ощущать крошечный острый клювик и растрепанный детский пушок.

– Должно быть, вы были так рады отыскать внука спустя столько лет! – радуется Терри, ей отчаянно хочется увидеть свет в финале этой мрачной истории. Она верит, что мы с моим внуком обрели счастье друг в друге.

Я не отвечаю. Внутри меня возникает неприятное, вязкое чувство. От него становится холодно и некомфортно.

Мне нужно побыть одной.

Пингвиненок Патрик мирно спит. Одна нога слегка приподнята и упирается в боковую часть чемодана. Его грудь поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом, из открытого клювика доносится тихий пингвиний храп.

Я медленно потягиваюсь. Все изменилось. Прошлое вышло на поверхность. Воспоминания о моем папе, о маме, Джованни и моем драгоценном Энцо отзываются болью внутри меня. Мой маленький сыночек, я так и не смогла тебя отыскать, тебя забрали так рано – когда ты даже не знал своего имени, не понимал, как я тебя люблю.

Я так скучаю по всем, по той жизни, которую у нас отняли. Каждого из них забрали у меня слишком рано.

Меня будто разрывает изнутри.

Эта комната слишком мала. Она вызывает у меня приступ клаустрофобии. Здесь тяжело дышать. Недалеко отсюда огромная стая пингвинов Адели ждет меня под бескрайним полярным небом. Пингвины могут помочь, я уверена в этом. Они несут в себе древнюю мудрость, которая превосходит бессмысленные метания человека. Я должна пойти к ним. Только я, Вероника Маккриди, природа и пять тысяч пингвинов. И больше никого.

Дитрих сейчас в компьютерной комнате. Терри и Майк разговаривают на кухне. Я бесшумно натягиваю куртку и унты. Беру свою палку. На этот раз не буду таскать с собой сумку. Крадусь как можно тише и выбираюсь наружу.

Дует холодный ветер, и мне в лицо летят хлопья снега. Иду так быстро, как только могу, чтобы отойти подальше от исследовательского центра. Не оборачиваюсь. Дышу прерывисто. Изо рта выходят клубы пара – настолько холодный воздух. Заставляю себя идти дальше, подняться вверх по склону, я тяжело опираюсь на палку.

Мое лицо онемело. Сегодня холоднее, чем было раньше. Облака висят низко, небо в мутных разводах. Ветер усиливается по мере того, как я ухожу все дальше от базы. Он сбивает с ног и свистит в ушах. Но сила внутри меня не менее яростная, чем этот ветер, и она гонит меня вперед. Я должна увидеть пингвинов, наконец-то побыть с ними наедине. Шаг за шагом, снова и снова. Каким-то образом, несмотря на то, что я еле дышу, я добираюсь до вершины склона.

И вот они, прямо передо мной – огромная, подвижная масса, полная жизни, черно-белое царство матерей, отцов, бездетных пар и малышей-пингвинов.

Я спускаюсь и иду среди них через снежные вихри. Некоторые особи поднимают головы, чтобы взглянуть на меня, но большинство продолжают заниматься своими делами. Вместе живут, вместе добывают пищу, вместе спят.

И тут я наконец-то понимаю. Именно это и есть смысл их жизни. Это «вместе», которого так не хватает в моей жизни. Все, что у меня есть, спрятано в серебряном медальоне, висящем у меня на шее под слоями термобелья. Внезапно я начинаю выть в унисон с ветром, и из глаз льются горячие горькие слезы. Они прорываются из самых далеких уголков моей души неудержимым потоком. Я и думать не могла, что внутри меня столько невыплаканных слез.

Становится трудно дышать. В моей грудной клетке происходит что-то странное. Я чувствую такой холод, будто гигантская льдина внутри меня внезапно начала таять. Затем, без всякого предупреждения, замок, на который я заперла свои чувства, дает трещину и раскалываются на части. Меня пронзает невыносимая боль. Я вскрикиваю. Боль нарастает, усиливается. Я чувствую, как лед разбивается на тысячу осколков, которые впиваются в меня, разрывают на части.

Я падаю на землю.

36

Патрик

Болтон

Обычно я никогда не включаю компьютер в понедельник перед работой. Точно не в шесть тридцать утра. Но с моим режимом сна творится что-то неладное. Пара в квартире внизу кричит друг на друга и топает ногами, что, конечно, не особо помогает с хорошему отдыху. Плюс я не могу перестать думать о бабушке Ви.

Я предполагал, что в дневнике будет больше информации. Что-нибудь о том, что произошло с малышом Энцо – моим отцом. Парнем, от которого мне достался такой оттенок кожи и бог знает какие еще черты. Я знаю, Вероника отдала его на усыновление, но что-то тут не вяжется. Судя по записям в дневнике, она обожала малыша, любила его всем сердцем. И она не была слабачкой, которую монашки или кто-то другой мог бы подбить на такое.

Вся эта ужасная история никак не выходит у меня из головы, а из-за шума снизу сон становится просто невозможным. Так что я просто сижу на кровати и пытаюсь отвлечься на просторах интернета.

Я уже изучил несколько интересных веб-сайтов про электрические цепи и светодиодные лампы и успел посмотреть пару видеороликов на YouTube о строении мостов. Скоро пора будет вставать.

Перед тем как отключить компьютер, проверяю почту. И к своему удивлению нахожу там письмо от penggroup4Ant. Может быть, пингвин снова атаковал сумочку бабули? Или что-то произошло с бабулиным новым подопечным – пингвиненком, которого она усыновила. Но письмо совсем не об этом, и вдруг я чувствую, что мне нехорошо.

– Что случилось, приятель?

Ну вот, я думаю, что улыбаюсь и выгляжу вполне бодро, но от Гэва правду не скроешь. Я рассказываю ему про бабулю Ви.

– Все плохо?

– Ага. Очень плохо. Типа, совсем конец.

Он кладет мне руку на плечо.

– Мне жаль, дружище. Это ужасно. Как раз в тот момент, когда ты только начал узнавать ее.

От этого еще хуже. Я едва успел узнать ее получше. Мы виделись в общей сложности два раза. Но мне удалось проникнуть в мысли Вероники-подростка, пока я читал эти дневники.

– Она застряла за полярным кругом с тремя учеными и пятью тысячами чертовых пингвинов. Прекрасная кончина!

Я пытаюсь шутить, но ни я, ни Гэв не смеемся.

– Жестоко, – произносит мой друг.

Я достаю рекламный щит и ставлю его у входа в магазин, а затем возвращаюсь проверить, что сегодня в списке на починку.

– Ты собираешься туда? – спрашивает Гэв.

Я растерянно смотрю на него.

– Что?

– Я спрашиваю, собираешься ли ты туда поехать? В Антарктиду, чтобы попрощаться с ней.

– Да мы, можно сказать, и поздороваться-то не успели, – замечаю я.

Какая странная идея. Я – в Антарктиде!

– Не такая уж и странная это идея, – говорит Гэв, будто читая мои мысли. – Все-таки она твоя бабушка. А ты ее единственная родня.

– Да брось, мужик. В этом нет никакого смысла. И вот тебе три причины, почему: она бы не хотела меня там видеть; она скорее всего и так не дотянет до моего приезда; мне не хватит денег на это, и я ненавижу холод.

– Это четыре причины, чувак.

Утро проходит в привычной рутине. Приходит семья из пяти человек, чтобы узнать, не ожидается ли скидок на электрические велосипеды в ближайшее время (не ожидается). Мы продаем несколько запасных частей. Заходит парень, который потерял ключ от велосипедного замка и хочет новую связку ключей для этого замка, вместо того, чтобы купить новый. Требуется много времени, чтобы объяснить ему, что весь смысл этого замка в гарантии безопасности и что ключ такой же марки не подойдет к его старому замку. И даже если бы подходил, мы не продаем ключи отдельно. Я уже начинаю терять волю к жизни, поэтому вмешивается Гэв. Он, как всегда, ведет себя очень дипломатично. Мне удается время от времени сосредоточиться, но потом я выключаюсь. Выключаюсь я чаще, если честно. Жаль, что я больше ничего не смогу сказать бабуле, не смогу встретиться с ней лично, чтобы просто сказать, что… Не знаю, что бы я сказал, но что-нибудь бы придумал.

– Все думаешь о своей бабушке? – спрашивает Гэв, когда я выхожу поесть сэндвич на задний двор во время перерыва,

– Да, наверное. Я все жалею, что не узнал все эти истории про бабулю раньше. И хотел бы я знать ответы на некоторые вопросы – теперь-то я знаю, что спросить. И еще хотел бы, чтобы она была не в Антарктиде, чтобы я смог наладить с ней отношения, пока она… ну, ты понял.

– Значит, тебе бы хотелось попрощаться с ней?

– Конечно, если была бы такая возможность, – признаюсь я. – Но как я уже сказал, деньги и все такое. Мне едва хватает на аренду квартиры. Поездка туда обойдется как минимум в тысячу фунтов.

– Но ты бы поехал туда, будь у тебя деньги? Даже несмотря на то, что ненавидишь холод?

Я кивнул.

– Да, черт возьми, видимо, так бы я и сделал, дружище. Как ты правильно сказал, она моя единственная родня. Я только нашел ее и вот тут же должен ее потерять. В ней, черт возьми, гораздо больше, чем я думал. И у меня такое чувство, что у нас есть незаконченное дело.

Гэв долго и пристально смотрит на меня.

– Патрик, дружище, прости за бестактность, но во всем этом есть и светлая сторона. Похоже, ты вот-вот станешь миллионером.

Не скажу, что эта мысль не приходила мне в голову. Но я тут же отбросил ее, потому что, честно говоря, все это только догадки. И вообще я не собираюсь быть таким мелочным.

– Думаешь, бабуля оставит мне свои миллионы?

– Ага.

– Да брось. Она ненавидит меня всей душой.

Гэв качает головой.

– Думаю, что нет. Ты не поленился и поехал встретиться с ней в аэропорт, так? Уверен, что ее тронул этот жест, даже если она не подала виду. И потом, она прислала тебе эти дневники. Ты сказал, что все они были заперты на замок с кодом, так что вряд ли она посвятила в это многих. Никто больше не читал эти дневники, приятель, даже ее верная сиделка, как ты говоришь. Ну же, Патрик, совершенно очевидно: она собирается оставить тебе свое состояние!

Думаю, это и правда имеет смысл – когда Гэв вот так все описывает. Святые угодники! Я, владеющий миллионами, это еще более нереально, чем я в Антарктиде. Слегка подпрыгиваю от волнения. Гэв протягивает руку, и я отбиваю ему пять. Однако радость длится недолго. Мне больно думать о бабуле Ви, умирающей там, в холоде.

– Послушай, Гэв. Я вроде как и правда хочу поехать повидаться с ней. Я, конечно, и не рассчитываю, что ты мог бы…

– Что, дружище? Выкладывай.

Деньги порабощают. Я ни в чем не могу быть уверен. Бабуля Ви склонна к эксцентричным и импульсивным поступкам, это я знаю точно. Может, она и оставит мне часть своего состояния, но, с другой стороны, она может умереть и оставить все какому-нибудь приюту или что-то в таком духе.

Я произношу дрожащим голосом:

– Не мог бы ты, э, подумать о том, чтобы одолжить мне немного денег на перелет, как считаешь?

Гэв хлопает меня рукой по спине:

– Ну конечно, мужик! Думал, ты уже никогда не спросишь.

Боже, что это я задумал? Я что, окончательно свихнулся? Если бабулино наследство достанется сиротам, как я собираюсь вернуть эти деньги Гэву?

– Может, тебе стоит обдумать свой ответ, – слышу я свои слова.

Гэв не поддается:

– Да все будет в порядке, приятель. На самом деле это произошло очень вовремя – я только что получил наследство от матери. И мне бы хотелось потратить его на хорошее дело.

Мы продолжаем пререкаться. Я на полном серьезе не хочу быть должен Гэву, если вдруг бабуля Ви не оставит мне ни гроша. Но Гэва невозможно переубедить. Он говорит, что я могу вернуть ему деньги в любой момент в следующие двадцать лет. Он как бы дает мне рассрочку или что-то типа того. Утверждает, что сумма по большому счету не такая уж и большая. И он все равно должен мне, потому что магазин велосипедов без меня бы не протянул. Здесь он, конечно, немного преувеличивает.

Слуша Гэва, я все больше утверждаюсь в мысли полететь в Антарктиду. Уже представляю себя героем. Я, Патрик Храбрый, отправляюсь в отважную миссию, чтобы подарить мир и спокойствие беспокойной душе пожилой женщины. Но потом я кое-что вспоминаю.

– Так, погоди-ка, дружище. А как же малышка Дейзи? Разве вы не должны потратить эти деньги на всякие новейшие методы лечения? Если можно сделать хоть что-то, чтобы ей стало лучше, то это в тысячу раз важнее, чем отправить меня на другой край земли.

Но Гэв и слышать об этом не хочет. Судя по всему, Дейзи не надо проходить никакое лечение, кроме того, что она уже и так проходит.

Мне все еще не по себе.

– Хорошо, на лечение деньги не нужны, но как насчет других потребностей?

Мне не хочется думать, что из-за меня Дейзи может лишиться чего-то.

– У Дейзи есть все и даже больше. И у нас достаточно денег, чтобы купить ей все, что она захочет. Просто заткнись уже наконец-то и иди покупать билеты!

Больше спорить я не буду. Я намерен наладить отношения с бабулей Ви и сделать все правильно.

Антарктида, жди меня!

37

Вероника

Остров Медальон

Я – бесформенное множество маленьких частиц. И каждая моя частичка болит и жжет, нарывает и ноет. Я лежу под кучей одеял, но мне холодно, ужасно холодно. Я хриплю, каждый вдох и выдох даются мне с трудом.

Рядом кто-то суетится.

– Смотрите, Вероника, наш пингвиненок пришел вас навестить. Кажется, он растет прямо на глазах. У него все хорошо.

Я пытаюсь открыть глаза. Сквозь тонкую щель едва приоткрытых век проникает ослепляюще яркий свет. Мне удается различить силуэты, но все такое расплывчатое. Маленькая, пушистая, серая фигурка ковыляет по комнате. Пытаюсь протянуть руку и дотронуться до малыша, но не могу. Как и не могу больше держать глаза открытыми. Они закрываются, и яркий свет исчезает.

– У вас тоже все хорошо, Вероника.

Я на секунду снова приоткрыла глаза, этого хватило, чтобы разглядеть говорящую со мной женщину. Я ее знаю. Светлые волосы, ниспадающие на плечи, очки, в которых ее грустные голубые глаза кажутся еще больше.

Она врет. У меня все совсем не хорошо.

Женщина снова с наигранным воодушевлением заводит разговор:

– У нас для вас сюрприз, Вероника. Скоро приедет ваш внук! Приедет прямо в Антарктиду. Просто чтобы повидать вас.

Слова медленно плавают в моей голове, так и не собираясь в стройные предложение. Но внезапно они выстраиваются в цепочку, и я могу понять их значение.

Я понимаю, где я нахожусь и что тут происходит. Это молодая женщина с мужским именем, она мне нравится, я даже начала считать ее своим другом. Терри. Да, Терри – ученая с острова Медальон в Антарктиде. Что там сказала Терри? Эхо ее слов еще звучит у меня в голове. Она сказала, что мой внук приедет сюда.

Мой внук! Боже всемогущий! Должно быть, мое состояние еще хуже, чем я думала. Открываю рот и пытаюсь сказать: «Передайте ему, что не стоит», – но слова застревают в горле и отказываются выходить наружу.

Так вот на что похожа смерть. Кто бы мог подумать, что это будет так посредственно и неприятно? Хотелось бы, чтобы это поскорее закончилось, но, естественно, мое умирание будет таким же долгим и нудным, как жизнь. Как же это все утомительно.

Слышу стоны. Видимо, их издаю я.

Чувствую, как чья-то рука убирает волосы с моего лба.

Женщина шепчет короткие несвязные предложениями, которые едва ли собираются в последовательный рассказ:

– Скоро он будет здесь. Нам придется застелить еще одну кровать. Надеюсь, он не испугается наших стесненных условий. Придется как-то справляться с тем, что есть. Мы будем рады познакомиться с ним. С нетерпением жду этого… Наверное. Интересно, что из этого получится.

Я бы хотела, чтобы Терри замолчала. Чтобы она подняла моего малыша с пола и дала мне погладить его пушистую головку. Мне бы очень хотелось снова дотронуться до него, прежде чем я умру.

– Вы должны постараться выздороветь, Вероника. Ради вашего внука.

Моего внука? А, этого. Кажется, припоминаю. Что-то взбрело мне в голову… и я попросила Эйлин отправить ему мои дневники. Было ли это ошибкой? Голова раскалывается, когда я пытаюсь думать об этом. Разве мне не сказали, что он едет сюда? Если он все-таки приедет, я буду поражена до глубины души. Я буду поражена, даже если он только подумает о том, чтобы приехать. Наверное, это просто большое недоразумение.

До меня доносится неразборчивое бормотание:

– Я думала, мы будем путаться, когда в нашем полевом центре будет целых два Патрика. Мне кажется, мы могли бы назвать их Патрик Первый и Патрик Второй. Но, может быть, нам следует называть нашу пушистую маленькую сосиску как-то иначе? Что думаете, Вероника?

Мне абсолютно наплевать на это, но, к сожалению, я никак не могу это выразить.

– Как же нам тебя называть, сосиска?

Терри замолкает на пару секунд. Я начинаю погружаться в забвение. Все эти Патрики, цифры и сосиски утомляют меня.

Терри продолжает:

– Знаю! Придумала. На вашей прикроватной тумбочке лежит книга, «Большие надежды». И у нас большие надежды на нашу маленькую сосиску. Так что мы могли бы назвать его в честь главного героя этой книги. Мы будем звать его Пип!

Она поворачивается к пингвиненку и лепечет:

– Ты ведь не против, если мы теперь будем звать тебя Пип?

Из угла комнаты раздается его ответ, короткий пронзительный писк, который даже сам по себе напоминает звук «пип».

– Будем считать, что это «да»!

Я слышу нежность в ее голосе. Снова начинаю осознавать происходящее. Сосиска – это пингвин. Патрик – это пингвин. Пип – это пингвин. Все они – один и тот же пингвин. И все они мне дороги. Надеюсь, что тут присмотрят за ним, когда я умру. Думаю, они присмотрят. Терри уж точно. Остальные люди здесь, кажется, мужчины. Никак не могу вспомнить их имена. Кажется, припоминаю, что они тоже неравнодушны к Патрику – малышу-сосиске Пипу, видимо, так его теперь кличут. Мягкий, пушистый Пип с большими ногами и большими лапками, я даже могу расслышать его возню, если сильно постараюсь.

– Нет, Пип, оставь тапочки Вероники в покое!

Что он делает с моими тапочками? Я хочу взглянуть, но мне слишком тяжело открывать глаза, а уж повернуть голову будет просто непосильно.

Я пытаюсь выдохнуть, но не могу. Даже неглубокие вдохи отдаются внутри острой болью. Очень жаль, что я не успела разобраться со своим наследством для пингвинов Адели. Мне стоило позаботиться об этом раньше. Я снова сделала все неправильно. Полагаю, что теперь все мое состояние достанется внуку. Это совсем не то, чего я хотела. Я хотела, чтобы эти деньги пошли на благое дело.

До меня снова доносится голос, он слабо пробивается через облако сожалений:

– Вероника, простите меня за все. – Ее голос звучит подавленно. – Мне так жаль, что вы проделали весь этот путь, и мы были… мы вели себя так, как вели. Вы казались такой стойкой, такой сильной, я просто не понимала… Я даже представить себе не могла, что все закончится так. Конечно же, вы стали для нас испытанием, но вы стали и глотком свежего воздуха, и, возможно, я в этом была одинока, но… вы мне очень понравились. И я хотела, чтобы вы остались.

Может быть, она перестанет говорить обо мне в прошедшем времени? Это крайне невежливо.

– А потом, когда вы так увлеклись пингвинами, я почувствовала, что, несмотря на все наши различия, я нашла родственную душу.

Терри захлестывают эмоции, ее глаза наполняются слезами. Теперь я понимаю то, что не замечала раньше. Терри очень одинока.

– Потом, когда вы рассказали свою историю, у меня разбилось сердце, – продолжает она. – Я бы очень хотела вернуться в прошлое и быть вашим другом, ведь вы так нуждались в этом все эти годы. Вас окружали люди, которые ужасно поступали с вами, даже когда вы горевали по своим родителям, Это было ужасно, ужасно жестоко. А вы были так молоды. И забрать у вас ребенка. Это… это так… неправильно во всех отношениях.

Не уверена, что вынесу еще хотя бы секунду. Внезапно на другом конце комнаты раздается треск.

– О нет, Патрик! – кричит Терри. – То есть Пип! Что ты там задумал? О, Вероника, вы бы только его видели! Он залез в корзину для мусора, и теперь оттуда торчит только его голова. Какой он смешной!

38

Патрик

Остров Медальон

Ну вот я и здесь.

Я, Патрик. В Антарктиде. Уму непостижимо.

Не обошлось и без приключений, конечно. Мне удалось попасть на ближайший рейс, но он был длинный, скучный и, казалось, время в полете длилось вечность. Но последний отрезок пути я плыл на корабле, и это было эпично. Повсюду айсберги всех возможных форм и размеров. Некоторые из них напоминали творожную массу, другие – ломтики белого хлеба. Некоторые были острыми, как клыки, а иные напоминали разбитое на осколки стекло, отражающее солнечные лучи. А еще меня поразила дикая природа. Тюлени на скалах, над головой кружили огромные птицы, пингвины ныряли в воду и выныривали обратно или стояли в ряд вдоль берега. Один раз я даже увидел гигантского горбатого кита. Все еще не могу поверить, что это происходит со мной. А теперь я уже в полевом центре. Бабуля Ви пока держится, слава Богу. Ужасно видеть ее в таком состоянии. Она вроде бы поняла, что я здесь, но трудно понять, что происходит у нее в голове – она не может говорить. Не уверен, узнает ли она меня. Трудно сказать.

Ученые рассказали мне, что произошло. Она в одиночку улизнула из центра – чего бы они ни за что не позволили ей сделать, особенно учитывая, что ожидалась снежная буря. Не просто метель, которая сбивает вас с ног, а по-настоящему опасная буря. Настолько опасная, что они страшно запаниковали, когда обнаружили, что бабули нет, и сразу же побежали искать ее с аптечкой. Настолько опасная, что когда ее нашли, лежащую без сознания на земле, они боялись, что она не доживет до возвращения на базу. Настолько опасная, что вертолет с врачом не мог вылететь еще четыре часа после происшествия.

Но все-таки ученым удалось вернуть ее домой живой, и они сделали все возможное, чтобы согреть ее и оказать первую помощь. Когда врач наконец-то добрался до них, он диагностировал у бабули переохлаждение и легочную инфекцию. Ей вкололи дозу пенициллина и прописали антибиотики. Они даже думали перевезти ее в больницу в Аргентине, но она закричала, когда ее попытались переложить. Тогда врач решил, что лучше оставить ее в покое. Покой – это типа уйти на покой? Как бы там ни было, он попросил ученых связаться с бабулиной родней. И вот я здесь.

Держу пари, эти ученые просто в бешенстве. Сначала к ним приезжает восьмидесятишестилетняя старушка, острая на язык и упрямая как осел. Потом она без спроса убегает и получает серьезные повреждения. Затем на корабле, который должен был забрать ее обратно, приплываю я – самый чокнутый внук на планете.

Хотя, сказать по правде, эти три антарктических мушкетера и сами странноватые. Больше всего мне нравится Терри, затем Дитрих, а на последнем месте Майк. Терри – симпатяжка в очках. Растрепанные светлые волосы спрятаны под капюшон. Когда она улыбается, на щеках появляются еле заметные ямочки. И глаза начинают блестеть.

– О, а я думал, что Терри – это парень, – сказал я, как только она представилась.

– Так все думают, – улыбнулась она, и на ее щеках появились ямочки. – Я легко могла бы быть парнем, – добавила она, больше рассуждая сама с собой, чем обращаясь ко мне. Терри не оправдывалась, а скорее принимала это как факт. Но ее невозможно было бы перепутать с парнем ни при каких обстоятельствах. Точно нет!

– Мне так жаль твою бабушку, – сказала она. Было видно, что это искренне. Она даже покраснела, будто в произошедшем была ее вина.

– Не переживай, – ответил я.

Это прозвучало так, будто мне все равно, поэтому я добавил: – Она сильная женщина. Кто знает, может все закончится хорошо. – А это прозвучало легкомысленно, и я сказал: – Ты отлично справилась. Спасибо, что присмотрела за ней!

Это прозвучало глупо, но я не смог придумать, что еще сказать, поэтому просто заткнулся.

Мы проведали бабулю, а потом ученые показали мне здание полевого центра. Оно совсем не маленькое, по крайней мере внутри оказалось больше, чем выглядело снаружи. Как Тардис из «Доктора Кто». У них есть компьютерная комната (скорее компьютерный чулан), некое подобие туалета с ванной, кухня и комната, которую они называют гостиной, что подразумевает под собой роскошь, которой там и не пахнет. И – что довольно удивительно – у каждого своя спальня. Там даже нашлась отдельная спальня для меня. Ладно, раньше это была кладовка, но ученые ее расчистили и поставили туда раскладушку. Честно говоря, я рад, что не придется делить комнату с бабулей. Да и вообще, у бабули уже есть сосед по комнате.

К своему удивлению, я увидел там пингвиненка – самое странное и милое существо на свете, маленький пушистый комочек с большими лапами и выразительной физиономией. Они называют его Пип. Как я понял, он живет в полевом центре уже полторы недели. Ученые относятся к этому так, будто это совершенно обыденная вещь. Честно говоря, мне это все кажется сюрреалистичным. Мне трудно осознать, что можно так жить.

– Как ты вообще решил сюда приехать? – спросил я Дитриха за чашечкой кофе, после того, как немного устроился. Дитрих тут главный, и он мне нравится. Чем-то напоминает Гэва, только больше растительности на лице и замашки иностранца. (Майк же хочет быть тут главным. И он совсем мне не нравится. Никого мне не напоминает. Разве что ведущего Пирса Моргана, только его более молодую версию.)

Дитрих гладил бороду, пока размышлял над ответом.

– Ну, знаете, как бывает. Жажда научных открытий. Мечта жить в экстремальных условиях, очарованность и восхищение тем, как существа могут приспособиться к жизни здесь. А еще возможность помогать дикой природе и окружающей среде, хотя бы как-то незначительно…

– А ты? – спросил я Майка. Майк сделал большой глоток кофе и посмотрел на меня, обдумывая свой ответ.

– Я незаменимый специалист в этой отрасли, – говорит он. – Было бы непростительно не использовать мои навыки.

Какой скромный парень (нет).

Терри закатила глаза и выразительно вздохнула.

– Как насчет тебя, Терри? – спросил я. – Зачем ты приехала на остров Медальон?

– Это работа моей мечты. Я просто очень люблю пингвинов, – просто ответила она, поправляя очки.

Остаток дня я провел рядом с бабулей Ви. Все думал о дневниках и о том, что мне нужно поскорее сказать ей что-нибудь, а то вдруг она решит помереть. У меня было время все обдумать по дороге сюда, но я все равно не могу найти подходящих слов. Гэв бы точно знал, что сказать, и сказал бы это так, как надо. Но я вообще не разбираюсь в таких вещах. Так что я просто сидел рядом с ней как придурок. Может, того, что я уже приехал сюда, будет достаточно, чтобы ей полегчало. Я очень на это надеюсь.

За ужином Майк засыпал меня вопросами:

– Итак, Патрик, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Я нервно заерзал на стуле. Я понимаю, что не особо ему нравлюсь. Терри сказала, что он против любого нарушения привычной жизни в их полевом центре. Он только-только привык к бабуле, а теперь ему приходится иметь дело с вашим покорным слугой. Ну, держись, приятель!

– Я работаю в магазине велосипедов по понедельникам. И все, – отвечаю я.

– И все? То есть магазин – твое единственное место работы?

– Так и есть.

– Значит, за аренду жилья платит государство?

Одной фразой заставил меня смутиться.

– Майк! – одернула его Терри. – Не груби!

Майк стал крутить вилку, аккуратно наматывая на нее спагетти.

– Извини, я не хотел показаться грубым. Мне просто интересно узнать нашего нового гостя, вот и все. Не так уж часто у нас тут гости.

– Да, аренда покрывается пособием.

– У вас нет жены и детей, которых надо содержать, я полагаю?

– Нет.

Майк кривится в усмешке. Видимо, это было что-то типа улыбки.

– Так чем же вы занимаетесь весь день в своей комнатушке?

– Да, всяким. Смотрю телевизор. Листаю журналы. Вожусь с растениями. Особо рассказать нечего.

После еды Терри пошла со мной в комнату бабули Ви.

– Прости за этот допрос, – прошептала она мне на ухо.

Я ухмыльнулся.

– Этот Майк слегка высокомерный, да?

– О, он и правда может показаться таким, но он не так плох, если узнать его получше.

– Вы встречаетесь?

– Боже, нет! В Лондоне его ждет девушка. Кажется, она работает на хорошей должности – занимается организацией конференций для больших корпораций.

– О, – ответил я. – Странно. Мне показалось, что он довольно сильно привязан к тебе.

Терри очень удивилась.

– Майк? Привязан ко мне? Не говори глупости!

– Ну, по крайней мере, он глаз с тебя не сводит.

Она смерила меня полным недоверия взглядом и быстро исчезла в комнате Вероники. Я последовал за ней. Пингвин Пип лежал на полу в своей импровизированной кроватке из чемодана. Он посмотрел на нас снизу вверх. Казалось, он понял, кто мы такие, и дал нам добро на то, чтобы приблизиться к пациенту. Бабушка выглядела так же, как раньше – лежала на спине совершенно неподвижно. Ее кожа покрылась пятнами и сильно обвисла. Волосы клочьями разметались по подушке. Под глазами серые круги. Блин, она выглядела чертовски больной.

Терри положила руку ей на лоб.

– Она вся горит. Давай попробуем дай ей немного воды. Не мог бы ты?…

Я осторожно приподнял голову бабули Ви. Тут я внезапно осознал, что впервые прикоснулся к ней. Боже, это было так волнительно, она оказалась такой хрупкой. Ее веки слегка дернулись. Моя рука зацепилась за что-то – за цепочку вокруг ее шеи.

– А это что?

– О, она носит медальон, – ответила Терри. – Я подумала, что ей может быть неудобно, и попыталась снять его, но она начала отбиваться. Ясно дала понять, что не позволит забрать его. Думаю, этот медальон имеет для нее какую-то особую ценность.

– Да, наверное.

Я не подал виду, что читал про медальон в ее дневниках. Терри поднесла стакан с водой к губам бабули, и она сделала несколько глотков, вода медленно спустилась вниз по ее горлу. Бабуля сделала едва заметное движение, как бы говоря, что этого хватит. Я опустил ее голову на подушку и слегка сжал ее руку. Возможно, мне только показалось (трудно сказать), но я думаю, что она сжала мою руку в ответ.

– Ну вот, бабуля Ви, – сказал я. – Так лучше?

Конечно, она не ответила.

Интересно, осознает ли она происходящее?

Выглядит все не очень хорошо. Совсем не хорошо.

39

Вероника

Остров Медальон

Смерть привлекает меня сразу по нескольким причинам. Больше никакой боли. Никакого стресса. Никаких воспоминаний. И не надо принимать никаких решений.

«И в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними», – как говорил Гамлет (можно отметить, как точно я помню цитаты из Шекспира, которые выучила еще в школе), «Умереть. Забыться и знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу». Звучит привлекательно. Успокаивающе. И еще один плюс – никакой боли. Или я уже сказала об этом? Потому что прямо сейчас боли очень много, она сильна и безжалостна. Эта боль наполняет каждую пору, добирается до легких и обжигает сердце, как кислота. Я искренне надеюсь, что смерть уже близко.

Моим товарищам из Антарктиды придется повозиться, чтобы доставить мое тело обратно в Айршир и устроить достойные похороны. Хотя, возможно, они не станут напрягаться. Может, меня похоронят прямо здесь, под снегом. Быть может, в будущем толпы пингвинов будут бродить по моей могиле. В своей неподражаемой пингвиньей манере они наплюют на то, что я лежу тут и разлагаюсь, и не замедлят непрерывный ход своей жизни – прелюбодеяние, размножение и дефекация. Они и сами в огромных количествах будут падать замертво вокруг меня. Моя душа может воскреснуть и соединиться с их душами. Это, конечно, если у меня вообще есть душа (что спорно) и если у них есть души (что маловероятно).

Я быстро перебираю в голове обстоятельства своей жизни. Здесь должны начаться откровения, не так ли? Но никаких откровений и близко нет. В моей истории нет ни великой мудрости, ни последних слов, настолько прекрасных, что они надолго сохранятся в памяти потомков. Я могу только думать: ну и зачем ЭТО вообще было?

Патрик приехал сюда, Патрик, мой внук, огромное неуклюжее существо, торчащее возле моей постели. Терри вставила мне в ухо слуховой аппарат, видимо, на случай, если он вдруг начнет сыпать какими-то жемчужинами мудрости. В действительности же Патрик сказал мне:

– Привет, бабуля.

И больше ничего. Я не смогла ответить, но мне удалось моргнуть веками, чтобы показать: я осознаю, что он здесь. Он кажется мне невероятно нелепым. Сидит на стуле у кровати и держит что-то в руках. Видимо, это журнал или газета – я поняла это по шелесту страниц. Он постоянно вздыхает.

Я не могу осознать, что он приехал сюда. Должно быть, он в курсе, что я слишком больна, чтобы заниматься завещанием.

После долгого периода тишины я слышу, как кто-то входит в комнату.

– С вами двумя все в порядке?

Терри говорит тихо и мягко, ее голос действует успокаивающе. Мой внук тут же отвечает:

– Да, все в порядке, только знаешь… Тихо.

– Пип был со мной весь последний час, смотрел, как я убираюсь, но теперь я ненадолго привела его сюда. Подумала, Веронике будет приятно, что он здесь. Присутствие Пипа успокаивает ее. Ты ведь не против?

– Нет, конечно нет, он очень милый.

– Мне нужно вытряхнуть его постель. Можешь подержать его секунду?

– Э-э-э…

Раздается легкий шорох, а затем «Ой!» от Патрика.

– Возможно, не стоит. Он пока еще не знает тебя. Подожди-ка секунду. Если я буду держать его, а ты тихонько погладишь его, вот так…

– Ты уверена, что он снова не нападет на меня? Клюв у него острый!

– Ты напугал его своими резкими движениями. Видишь? Теперь он счастлив. Просто умирает от наслаждения, когда ему гладят шею. Да, Пип?

Повисает молчание, а затем Терри смеется.

– Видишь, ты ему очень нравишься.

Слышу, как Пип издает писк, и понимаю, что он просится на пол.

– А теперь мы дадим ему погулять тут, да?

– А он не испачкает пол?

– Не-а. А даже если запачкает, я уберу, это пустяки.

– Разве это… гигиенично?

– Ну, я так считаю: если он делает Веронику счастливой, значит он должен навещать ее так часто, как ему хочется, как считаешь?

– Ага. Ты права. Да, Терри. Все так.

Голос Патрика звучит смущенно. Можно подумать, он никогда раньше не встречал молодую женщину с детенышем пингвина в руках.

Терри снова говорит:

– Ты не мог бы присмотреть за ним минутку? Я хочу налить себе чашечку чая. Ты хочешь?

– О, да, эм. Да, круто. Спасибо.

Я чувствую, что он садится обратно, и слышу шелест страниц. Затем шаги Терри у двери.

– Вот, держи. Чай готов. И я захватила вот это для Пипа. Сейчас у него время ужина.

Комнату наполняют запах рыбы и чавканье, щелканье и причмокивание.

Кормить пингвина в присутствии умирающей восьмидесятишестилетней старушки – каково, а? Если бы умирала не я, я бы громко рассмеялась.

40

Патрик

Январь 2013

Старый год закончился, начался новый. Не сказать, что есть какая-то разница. Настроения праздновать ни у кого нет. Я здесь уже четыре дня, и за это время бабуля Ви совсем ничего не ела. Просто лежит с суровым выражением лица. Полагаю, это нехороший знак.

Я чувствую себя лишним. Я ничего не могу для нее сделать, кроме как сидеть у ее кровати, надеясь, что бабуля ощущает мое присутствие. Несу всякую чепуху, и она, вероятно, осыпала бы меня презрительными комментариями, если бы слышала, что я несу. Я предоставлен сам себе. Ученые большую часть времени заняты. Кажется, им жизненно необходимо выходить каждый день наружу, считать пингвинов, надевать на них браслеты, взвешивать и делать с ними всякие другие пингвиньи штуки. Но они хотя бы добры ко мне. Терри и Дитрих уж точно. Майк просто терпит меня. У этого парня проблемы. Смотрит свысока на любого, кто не защитил докторскую диссертацию по пингвинам.

Я рад, что пингвин Пип составляет мне компанию. Он-то здесь чувствует себя как дома. Много спит, много ест, бегает туда-сюда, наворачивает круги и путается под ногами. И, ладно, признаюсь, иногда я с ним разговариваю. Можете считать меня сумасшедшим, но вообще-то мне действительно помогают разговоры с пингвином. Все проще, чем говорить с восьмидесятишестилетней старушкой без сознания.

По словам Терри до моего приезда Пипа звали Патриком.

– Вероника назвала его в честь тебя, – сказала она.

Бабуля, конечно, умеет удивить. Она, конечно, суперстранная дама. Очень-очень странная.

За это время бабулю прилетал проверить врач с континента, тот же, что и раньше. Он выписал еще антибиотиков и сказал, что она находится в хороших условиях и мы ничего не сможем, кроме как быть рядом. Он говорит, что бабуля все понимает, хоть и не показывает этого. Очень скоро ситуация должна измениться – либо к лучшему, либо к худшему. Доктор намекнул, что при любом исходе не хотел бы, чтобы его снова вызывали. Мы просто должны держать ее в тепле и постоянно поить.

Под кроватью лежит пластиковый горшок для всяких непредвиденных обстоятельств. Терри просто великолепна и сама занимается всем, что касается бабулиной гигиены. Я предложил помочь (просто чувствовал, что должен), но черт возьми, как я был рад, когда Терри отказалась! Говорит, Вероника бы не потерпела, чтобы этим занимался мужчина, и, думаю, она права. Тяжело это – быть такой старой и больной, особенно когда ты за миллион миль от дома.

– Ты не можешь круглыми сутками сидеть у ее кровати, – заявила вчера Терри. – Это сведет тебя с ума. Сейчас ее состояние стабилизировалось, это точно. Ты можешь позволить себе час или два провести с пингвинами Адели.

Честно говоря, мне бы очень хотелось посетить колонию.

– Ну, если ты уверена…

Я накинул на себя флисовую кофту.

– Тебе будет достаточно тепло в этом?

– Под ней две толстовки. Но нет, наверное, не достаточно. Я не особо люблю холод.

Почему я всегда говорю что-то не то? Я выгляжу как слабак.

– У нас есть лишняя парка. Это должно помочь.

Терри протянула мне куртку в десять раз толще моей.

– Спасибо.

Она посмотрела на мои спортивные штаны.

– Ты и близко не так хорошо подготовлен к жизни здесь, как твоя бабуля. Думаю, тебе стоит одолжить дополнительную пару унтов у Майка.

– А он не взбесится, что я их взял?

– Нет, он поймет.

Унты оказались мне как раз, и в них и правда намного теплее.

Снег! Я почти забыл о нем. Белый цвет ослепляет, как только ты выходишь наружу. Пейзаж буквально поглощает тебя. Чистота и четкость каждой линии. Холодный воздух с каждым вдохом обжигает легкие. Это было что-то!

Вверх, через возвышение, мы идем к сверкающему берегу, и вот мы там: на территории пингвинов. Они просто невероятные, эти птицы. Их в тысячу раз больше, чем я ожидал, так много, что между ними практически нет просветов. И какую же суматоху они развели. Непоседливые, шныряющие повсюду, своенравные. Как люди, только поменьше, с клювами, черно-белые и гораздо более забавные. Клянусь, в них просто невозможно не влюбиться.

Я все повторял какие-то тупые слова, типа «вау», «круто» и «да ладно». Некоторые птицы заинтересовались нашим присутствием и окружили нас. Мы рассматривали их, а они – нас. Не знаю, что на меня нашло, но я наклонился, сделал небольшой снежок и бросил его в одного из пингвинов, не сильно, конечно же, а просто так – шутливо. Снежок упал прямо ему под ноги. Пингвин удивленно посмотрел вниз, а затем перевел взгляд на меня. Он выглядел не враждебно, а скорее слегка озадаченно.

– Прости, дружок! – крикнул я ему. – Без обид. Это научный эксперимент – тест на наркотики. Ты отлично справился, приятель. Доказал, что ты чист.

Я повернулся к Терри и указал на ее блокнот.

– Лучше бы вам это зафиксировать, – сказал я ей.

Она рассмеялась.

– Ты смешной.

Когда мы пошли дальше, я был почти уверен, что пингвин бросит снежок мне в спину, но он этого не сделал.

Какое-то время спустя Терри сказала:

– Патрик, я хотела спросить…

– Да, Терри?

– Это про твою бабушку, про Веронику. Я думаю, вы ею очень дорожите, не так ли?

– Э-э-э… Вам так показалось, потому что она такой добрый и лучезарный человек?

Терри улыбнулась. Она понимает меня.

– Но ты ведь приехал в такую даль.

– Ага. Ну, это потому, что… В общем, все сложно.

У Терри был такой вид, будто она не могла решить, как ей лучше сформулировать мысль, а потом просто решила сказать как есть:

– Полагаю, она рассказала тебе о своем состоянии?

– Что оно огромное? Ага, да, рассказала.

Повисла неловкая тишина. Терри вглядывалась в горизонт.

– И она рассказала тебе о планах на это состояние? О наследстве?

– Ничего подобного!

Терри перешла на шепот, и я еле разобрал ее слова.

– Вероника сказала мне, что еще не написала завещание. Она только собиралась этим заняться по возвращении домой.

Я был немного удивлен тем, что Терри подняла такую тему. Она не производит на меня впечатление человека, который зациклен на деньгах.

Я пожал плечами.

– Думаю, мы никогда не узнаем о ее планах.

Терри зашагала дальше.

– Видимо, не узнаем, – бросила она в холодный воздух.

Сегодня Терри первая вернулась из колонии Адели.

– Привет, Патрик! – кричит она.

А затем отправляется прямиком в кабинет.

Через двадцать минут, когда она возвращается, я стою в «гостиной», уставившись в пустоту. Ну вы знаете, как это бывает. Иногда просто нужно отдохнуть от всей этой канители у бабулиной кровати.

– Боже, я просто не знаю, о чем писать в блоге, – признается Терри. – Вероника стала его частью, но я не хочу писать там, что она больна.

Здесь я должен предложить какое-то гениальное решение, но, видимо, я просто не могу его отыскать.

– Непростая задачка, – отвечаю я.

– Наверное, будет лучше, если я вообще не стану ее упоминать. Не хочу врать и… Все это очень грустно.

Она сглатывает. Кажется, будто она вот-вот расплачется. Интересно, как лучше ее утешить. Может быть, стоит ее обнять? Возможно, сейчас подходящий момент. Но прежде чем я успеваю решиться на это, заявляются Майк и Дитрих, отряхивая снег с ботинок. Момент упущен.

После того, как все обмениваются рассказами о том, как прошел день, как дела у Вероники и как там пингвины, я предлагаю кое-что, что придумал уже довольно давно.

– Можно я приготовлю вам что-нибудь? Мне бы тоже хотелось что-то сделать, ну, знаете, в качестве благодарности за заботу о бабуле.

В конце концов, деньгами я точно помочь не могу. Потому что у меня их нет.

Терри расплывается в улыбке.

– О, это очень мило с твоей стороны!

Майк усмехается:

– А ты умеешь готовить?

– Да, кое-что умею, – отвечаю я, разозлившись. Он, видимо, решил, что я полнейшее ничтожество. – И делаю это весьма неплохо.

– Прекрасно, отличные новости, – радуется Дитрих. – Особенно если ты сможешь придумать что-то новенькое. Мы уже не знаем, что придумать, кроме сосисок с консервированной фасолью и макаронами, Господи, как мы устали от этой еды.

– Можно посмотреть ваши запасы?

– Да, конечно, мой друг. Пойдем, я покажу.

Он ведет меня в кладовку. Видимо, они едят только консервы, макароны, рис и готовые соусы. Единственное, что еще было в доступе – огромный ящик арахисовой пасты.

– Также у нас есть замороженные продукты, – говорит Дитрих, ведя меня к сараю на заднем дворе. – Немного мяса, немного овощей – тех, что можно заморозить. Я бы на твоем месте держался подальше от цветной капусты. Она отвратительная.

Вполне могу себе представить, какой замороженная цветная капуста может быть на вкус. Но я нахожу там несколько кусков говядины.

– Это неплохое мясо. Из Аргентины, – рассказывает ученый.

Там же я обнаруживаю ящик с замороженным красным и желтым перцем. Начинаю в голове прикидывать рецепт.

Через час запах настоящей еды заполняет все вокруг: мой гуляш из мяса с перцами готов. Из разных уголков базы ученые стекаются на его аромат.

Я накрываю на стол, накладываю всем большие порции. Я бы хотел украсить блюдо какими-нибудь свежими листьями, но свежих листьев нет в меню. Я приготовил кучу еды, так что еще осталась добавка. Они едят, как стервятники. Я горжусь собой, должен признаться.

– На завтра тоже останется, если вы, конечно, не возражаете есть одно и то же дважды, – говорю я им.

– Возражаем! – восклицает Терри с набитым ртом.

– Приходите еще! – говорит Дитрих.

Майк ни слова не говорит о еде, но я отмечаю, с каким аппетитом он ее поглощает.

– Вкусно?

– Да, очень вкусно. Действительно вкусно. Спасибо, – сухо отвечает он.

Будни пингвинов

3 января 2013 года

Это самые новые фотографии пингвина Пипа. Да, мы решили поменять его имя, потому что сейчас с нами на острове живет еще один Патрик (на этот раз человек).

Пип сильно подрос, как вы можете видеть, и теперь весит 1700 граммов. Он любознательный исследователь и обожает находить новые места, где можно поспать. Последняя находка – урна для бумаги…

В полевом центре сейчас куча дел, и у меня совсем нет времени, так что я просто покажу вам еще немного фотографий нашего прелестного пингвина.

41

Вероника

Остров Медальон

Папа и мама танцуют Ламбет-Уок. Их обувь громко стучит по полу. Из окна открывается вид на бескрайнее небо сапфирового цвета. Внезапно в комнату врывается ветер и подхватывает их так, будто они бумажные фигурки. Я пытаюсь поймать их, гоняюсь за ними по комнате. Но они выскальзывают из рук, как шелковые ленточки, ветер уносит их в окно, и бесконечная синева поглощает две танцующие тени.

Я слышу, как кто-то зовет меня.

– Вер-ро-ни-ка!

Сначала кажется, что звук доносится спереди, потом сзади. Я все кружусь вокруг своей оси. Но тут он обрушивается на меня сверху: «Отправляйся в монастырь, вали!»

Теперь я вижу Джанет, Нору и Гарри. Они не совсем настоящие, скорее похожи на огромных кукол, они злобно смотрят на меня и насмешливо тычут пальцами в мой раздутый живот. Кружат вокруг меня, как стая волков.

Нора бросается на меня. Я истекаю и истекаю кровью. Но нет, это не кровь вытекает из моих вен, а клубничное варенье.

Внезапно появляются монахини, огромный поток монахинь в черно-белом. Каждая из них протягивает мне ребенка, но снова выхватывает его, прежде чем я успеваю рассмотреть, мой ли это Энцо. Я больше не могу это выносить. С криком я бросаюсь в черно-белый поток. Он смыкается надо мной. Я жду, что меня растопчут, но… это не человеческие ноги. Это перепончатые лапы, они мягкие и ступают легко. Тогда я понимаю, что у монахинь гладкие, плотно прилегающие друг к другу перья, и маленькие короткие хвостики. И что это вовсе не монахини. Это пингвины Адели.

Это Джованни, здесь, со мной? Я плохо вижу, но мне кажется, что он склонился над кроватью. Собирается поцеловать меня. Я пытаюсь произнести его имя, но у меня пересохло во рту. Он отстраняется. Он не целует и даже не прикасается ко мне. Нет, теперь я вижу – это не Джованни. Это какой-то неуклюжий молодой небритый человек с растрепанными волосами, он что-то бормочет, от него несет рыбой. Я его совсем не знаю. Или знаю?

– Патрик! – зовет чей-то голос.

Это женщина.

– Я собираюсь проведать пингвинов. У тебя же все будет в порядке, правда?

– Да, никаких проблем, – отвечает мужчина, склонивший надо мной голову. Я чувствую, как на мгновение его рука прикасается к моему лбу. Затем слышу:

– Черт возьми, какая горячая!

Разве это Джованни? У этого мужчины волосы похожего цвета, и есть некое сходство… Но нет, я уверена, это не он. По крайней мере, я запомнила его другим. И моя память такая же хорошая, как… как у Гамлета.

Я шевелю губами, пытаюсь что-то сказать, но все напрасно.

Патрик. Это имя кого-то мне напоминает. Кажется, был мальчик, которого звали Патрик. Да, я надеялась, что этот мальчик будет оазисом, а он оказался лишь очередным миражом в пустыне моей души. Я снова борюсь с охватывающим меня страхом. Внутри меня неприятное ощущение, что кто-то, на кого я возлагала большие надежды, оказался омерзительным, грязным мужланом, который курит дурь. Образ в моей голове, кажется, совпадает с человеком, сидящим рядом.

Не могу как следует сосредоточиться. Пытаюсь привести мысли в порядок, но они представляют собой одну сплошную массу. Подождите-ка… Что-то припоминаю. Слова «Патрик» и «внук» как-то связаны. Но это нелепость какая-то! Патрик – птица, маленький пушистый пингвин. Я в этом уверена. Мой внук никак не может быть пингвином.

42

Патрик

Остров Медальон

О господи! О нет! Это что – все? Выглядит она не очень. Ее лицо сморщилось, как кусок старой папиросной бумаги. Рот неестественно искривлен. Из ее груди вырывается хриплый вздох, а потом наступает ужасно долгая пауза. Я наклоняюсь и глажу ее по лбу. Она вся горит, но руки холодные как лед. Бабуля смотрит на меня слезящимися глазами, взгляд затуманенный. Будто умоляющий о чем-то. Но что я могу сделать?

Черт, я просто разбит. Я не хочу в одиночку наблюдать за тем, как бабуля страдает.

Я бросаюсь к входной двери и открываю ее настежь, в надежде на то, что Терри задержалась, но вокруг только ослепительный свет и тишина. Терри уже исчезла из виду. Она теперь с пингвинами и не вернется обратно еще несколько часов. Остальные отправились в колонию еще ранним утром. Пип спит в своей корзине для бумаг. Видимо, в самом конце рядом с бабулей будем только я и пингвин.

Я бегу обратно в ее комнату. Бабуля задыхается, как рыба, выброшенная на сушу. Я хватаю холодную влажную тряпку и кладу ее бабуле на лицо. Она вздрагивает, затем падает обратно на спину и обмякает.

– Бабуля, бабуля, нет!

Я сглатываю. Мне так трудно дышать, будто что-то застряло в горле.

Не хочу, чтобы бабуля умирала. Я чувствую то, что не испытывал уже тысячу лет. Внезапная острая потребность в семье. Страстное желание узнать о ней больше. Стыд за свое поведение во время нашей первой встречи. Горечь оттого, что я так и не показал ей, насколько сильно мне хотелось загладить свою вину. И ведь она приехала в Антарктиду. В Антарктиду, в это странное, дикое место на краю земли – это так трогательно. Вдобавок ко всему в моей голове крутятся образы из ее дневников: молодая Вероника, такая живая и энергичная, готовая покорить все и всех. Совсем не такая, как сейчас.

Ее брови сдвинуты, будто она пытается что-то решить. Губы открываются и складываются, чтобы что-то произнести. Я прислоняю ухо ближе, отчаянно пытаясь расслышать ее слова.

Бабуля снова начинает прерывисто дышать. Наконец она произносит одно-единственное слово хриплым, скрипучим шепотом. Это мое имя – Патрик.

Услышав это, Пип, который, по словам Терри, страдает от кризиса идентичности после смены имени, приходит в себя. Он вылезает из корзины для бумаг и плюхается на пол. Затем с невероятной силой и энергией он взлетает в воздух и приземляется прямо на кровать. Очевидно, Пип думает, что бабуля позвала его обедать. Маленький обжора. Он падает на постельное белье и скользит на животе к лицу бабули. Удивленная, она открывает глаза и смотрит на него. Так они лежат – нос к клюву, клюв к носу. Будто у них безмолвный диалог, а я просто сторонний наблюдатель.

И я клянусь, прямо на моих глазах бабуля меняется, претерпевает настоящую трансформацию.

43

Вероника

Остров Медальон

Я так устала от всего, я готова уйти. «А то кто снес бы униженья века… цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу». Не я. Больше не я. Вряд ли кто-то назовет мою жизнь счастливой. Так зачем же цепляться за нее?

И все же.

Когда этот птенец пингвина как пушечное ядро приземляется на ваше растянутое на кровати тело и смотрит на вас своими сверкающими глазками, вы бросаете все свои дела, даже если эти дела – медленное умирание.

Его тело теплое, мягкое и такое круглое, он растянулся поверх одеял и давит своим весом мне на грудь. Прямо на сердце.

Мой мир уже довольно долгое время непрерывно колеблется. Но в этот самый момент он вдруг останавливается и замирает. Комната выглядит более четкой и яркой, я вижу ее удивительно ясно, как будто кто-то нарисовал все вокруг карандашом. В голове проясняется. Более того, боль исчезла. Я чувствую себя легкой и беззаботной.

Пип. Маленького птенца зовут Пип, я абсолютно в этом уверена. Пип, мой собственный, мой любимый пингвин. А неряшливый мужчина, маячащий позади, – Патрик, мой любимый внук.

Любимый внук? Я что, совсем спятила?

Должно быть, у меня галлюцинации, потому что теперь я вижу, как по его лицу катятся слезы. Я снова смотрю на Пипа, чтобы убедиться в своей адекватности.

Он что – плачет из-за меня?

– Да, именно так, – отвечает Пип.

Я уверена, что он это сказал. А может и нет? Нет, вслух он ничего не произносил. Наверное, он сказал это глазами. Да, так и было. Невероятно любопытно… Я начинаю осознавать, что глаза пингвина могут многое рассказать, если только вы готовы слушать.

Мысли выпрыгивают из моего подсознания, но мне снова кажется, что они доходят до меня с помощью Пипа. Он улыбается всем своим естеством.

– Значит, ты остаешься с нами! Ты ведь теперь не умрешь, правда?

– Не умру? Кажется, это весьма поспешный вывод.

– Нет, – отвечает он без колебаний. – По крайней мере, я надеюсь, что нет.

Я польщена. Даже тронута.

– Надеешься, что нет?

Редкий дар – иметь возможность вот так разговаривать с пингвином, без слов, даже не шевеля губами.

– Посмотри на это с другой стороны, – предлагает он. Мне не терпится услышать его аргументы. – Недавно ты спасла меня, – напоминает мне Пип, – от верной смерти. Ты решила, что моя жизнь чего-то стоит, хотя я всего лишь пингвин. Так что будет справедливо, если ты позволишь мне решить, стоит ли твоя жизнь спасения. И знаешь, что я думаю? Еще как стоит!

Очень приятно услышать такое от пингвина.

– У тебя есть выбор, – продолжает он, не отводя взгляда, и проводит крылом по моей щеке. – И я очень прошу тебя сделать все возможное, чтобы выздороветь. Потому что лично я очень хотел бы, чтобы ты осталась в живых.

– Правда?

– Да! И того же хотел бы этот мужчина, ваш любимый внук, он же Патрик.

– Все никак не успокоишься из-за имени?

– А разве вся суть не в этом?

Я фокусирую взгляд на Патрике. В его глазах все еще стоят слезы. Мне сложно разобрать, что реально, а что нет.

Перевожу взгляд обратно на Пипа.

– Видишь? – говорит он. – Кто-то нашел в себе силы полюбить тебя, даже если ты изо всех пытаешься усложнить им жизнь. Тебе не обязательно быть такой одинокой.

Мне показалось или только что комнату осветил луч солнечного света?

– Прошу, – говорит он. – Поживи еще немного, и ты увидишь.

Пингвин медленно исчезает – его образ расплывается и тускнеет. Этот невероятный момент, видимо, подошел к концу. Реальная жизнь возобновила свое течение, и я чувствую, как боль снова наполняет мое тело. Но эти слова продолжают звучать у меня в голове.

Поживи еще немного, и ты увидишь.

44

Вероника

Остров Медальон

– Клянусь тебе, она совершенно изменилась.

Это голос Патрика.

– Она как будто озарилась светом. И все никак не могла отвести взгляд от этого малыша.

– Интересно, – отвечает Терри. – Возможно, она испытала на себе этот феномен – который случается с людьми, находящимися на грани жизни и смерти. Что-то вроде эйфории. Кто-то видит луч света. А кто-то… Я думаю, в случае с Вероникой таким лучом света стал Пип. Этот феномен может проявляться по-разному.

– Как бы там ни было, все это просто невероятно.

– Хотя, кажется, она немного пришла в себя, правда?

Мне действительно удается собрать силы в кулак. Возможно, я проживу еще несколько дней… Возможно даже, я проживу еще несколько лет.

Сейчас у меня совершенно не получается наслаждаться жизнью. Но я держу в голове слова, которые сказал (или не сказал?) мне Пип. Я готова дать жизни еще один шанс.

Присутствие Пипа – бальзам на душу. Даже когда мои глаза закрыты или он вне моего поля зрения, я чувствую его. Время от времени Терри поднимает его ко мне на кровать, и тогда Пип пролезает мне под руку, наслаждаясь теплом. Он вдохновляет меня не сдаваться в этой игре на выживание и каким-то образом помогает моему старому сердцу биться дальше.

Мои легкие – будто старый, изношенный воздушный шар, который наверняка лопнет, если я вдохну слишком много воздуха. Мышцы болят. Горло будто расцарапано наждачной бумагой. Совсем нет сил говорить. И сидеть тоже. Каждый прожитый день – испытание. Единственный способ развлечь себя – слушать все, что происходит вокруг. Справедливости ради, теперь я слушаю больше, чем когда-либо в жизни. Никогда еще мне не доводилось так внимательно сосредотачиваться на других.

Доброта и в самом деле сбивает меня с толку. У меня нет привычки доверять ей. Всю жизнь я думала, что люди добры ко мне, только когда хотят чего-то взамен. Обычно в наши дни им нужны только деньги.

И все же теперь я по-настоящему усомнилась в этом. Здесь, на острове Медальон, окружающие меня люди так добры, что я и представить не могла, что такое возможно. Я предполагала, что они тоже ищут выгоду, но, видимо, они добры ко мне просто потому, что это для них естественно.

Дитрих довольно часто навещает меня. Он не тратит время на пустую болтовню и не интересуется моим самочувствием. Он знает, что я все равно не смогу ответить.

– Миссис Маккриди, – радостно начинает он, – я собираюсь прочитать вам еще одну главу «Больших надежд». Уверен, вам понравится.

Он прочищает горло и начинает без лишних предисловий.

Я погружаюсь в жизнь маленького мальчика, полного надежд и мечтаний. История увлекает меня. Она заставляет меня задуматься о молодости, о том, как быстро она проходит, а еще о том, как нас меняет наш опыт. Каким бы я была человеком, если бы моя юность была другой? Если бы родители остались живы? Если бы война не свела меня с Джованни, а потом не разлучила вновь? Если бы мне позволили оставить моего малыша?

Я чувствую, как веки наливаются свинцом, я плачу. Слезы стекают по моему лицу на подушку. Я пытаюсь остановить их, но я бессильна.

Дитрих продолжает читать. Теперь мне нравится его голос. Австрийский акцент делает его речь мягче. Мне нравится, как он будто гладит слова, когда произносит их вслух. Иногда, когда речь идет о любви, он останавливается, будто тоже размышляет о своей жизни. В Австрии его ждут жена и дети. Я ловлю себя на мысли, что даже могу представить, как сильно он по ним скучает.

Время идет: минуты, часы, дни. За ним невозможно уследить. Майк, Патрик и Терри приходят еще чаще, чем Дитрих. Они появляются в разной последовательности – каждый в своем ритме.

Визиты Майка удивляют меня больше всего. Я знаю, он от меня не в восторге, поэтому тому должно быть какое-то другое объяснение. Может, он чувствует вину за то, каким холодным был со мной вначале? Или пытается кому-то что-то доказать?

– Вероника, здравствуйте. Я зашел проведать вас, – начинает он обычно, присаживаясь на стул возле моей кровати. – Сегодня немного потеплело, почти 2 градуса по Цельсию… – Мне это ни о чем не говорит, я понимаю только температуру по Фаренгейту. – Но солнца нет. Я собираюсь ненадолго сходить на лежбище.

Он рассказывает мне все новости про пингвинов, ограничиваясь голыми фактами. Пингвин по кличке Уголек по-прежнему одиноко сидит в своем гнезде. Каждый день вылупляется все больше птенцов. Многие из них погибают от голода или попадают в лапы хищников. Остальные выживают. Я представляю их и надеюсь, что однажды окрепну настолько, что смогу увидеть их вновь.

Когда Майк и Патрик заглядывают ко мне одновременно, они обмениваются короткими, сухими фразами. Колкости от Майка. Упорное сопротивление Патрика. Едкие комментарии Майка. Упорное сопротивление Патрика. Постоянные попытки превзойти друг друга. Однако когда Майк заходит ко мне вместе с Терри, он ведет себя намного мягче и нежнее.

Я была права, Майк отрицает свои чувства.

Терри об этом, конечно же, даже не догадывается. Она считает себя непривлекательной, лишенной какой-либо сексуальности лишь потому, что она не похожа на всех этих моделей с обложек журналов. Ей кажется, что она девушка со странностями, и поэтому она вкладывает все силы в заботу обо мне и о Пипе. («Пожалуйста, попробуйте немного поесть, Вероника. Я принесла вам грибной суп. Пип, сиди спокойно. Сейчас очередь дойдет и до тебя».) Ей нравится чувствовать себя нужной. Порой кажется, что Терри ничуть не беспокоит необходимость менять мой ночной горшок и поддерживать меня в чистоте, периодически обмывая меня губками и полотенцами. Я позволяю девушке ухаживать за мной, потому что выбора у меня нет. Я очень благодарна ей за чуткость и заботу. Если закидоны моего тела раздражают ее так же сильно, как меня, то она явно не получает никакого удовольствия от всего этого. К счастью, Терри удается мастерски скрывать это.

Больше всего времени со мной проводит мой внук. Очевидно, ему просто нечем заняться. Я никак не могу понять, что Патрик забыл в Антарктиде. Мне сложно поверить, что он притащился на другой конец земли только ради меня, хотя, судя по всему, все обстоит именно так. Поначалу его присутствие меня напрягало, но теперь я уже привыкла. Сейчас он разговаривает намного больше. Иногда сложно понять, со мной он говорит или с Пипом. Мой внук рассказывает о своих попытках приготовить вкусную еду из ограниченного выбора продуктов здесь, на острове. Рассказывает о магазине велосипедов в своем городке. Рассказывает про своего друга («кореша») по имени Гэвин («Гэв») и маленькой девочке по имени Дейзи, которая больна раком. Когда он думает, что я сплю, то рассказывает даже о своих приемных семьях и о бывших подружках. Постепенно мне открывается все больше и больше фактов его жизни. Я закрываю глаза и слушаю. Была ли это галлюцинация или нет, но я не могу забыть, как со мной разговаривал Пип, когда я была при смерти. Помню, что он сказал о Патрике, и то слово, которое вырвалось у меня и которое он повторил: «любимый».

Возможно, мне дана лишь краткая передышка. Но если я проживу еще немного, нет никаких сомнений: мне придется пересмотреть свое мнение обо всем.

45

Патрик

Остров Медальон

У нас с бабулей есть как минимум одна общая страсть. Мы оба без ума от пингвинов. Раньше я никогда о них толком даже не думал, если честно, но теперь все изменилось. Что же такого в этих пингвинах? Возможно, дело в том, что они сильно напоминают людей, а может, наоборот, все дело в их причудливых птичьих манерах, но наблюдать за ними – лучшее лекарство. Они заставляют меня смеяться. Делают каким-то мягким внутри. Такие маленькие, но в них столько жизни. Это невероятно.

Ученые проводят много времени на базе, фиксируют все данные в своих тетрадях. Телевизора тут нет, и они почти всегда занимают супермедленный интернет, поэтому я начал исследовать книжные полки. Там в основном занудная английская классика типа Диккенса или «Джейн Эйр». Никаких вам боевиков, только скучные старые истории о Шерлоке Холмсе и детективы Агаты Кристи. Я начал с одной из этих книг. Оказалось довольно интересно.

– А ты знаешь, что твоей бабушке нравится, когда ей читают? – сказал на днях Дитрих, увидев меня с книгой в руках.

– Ты серьезно?

– Да, судя по всему, ей нравятся «Большие надежды». Ты можешь попробовать почитать ей «Все, что вы хотели знать о пингвинах», думаю, ее заинтересует.

– Спасибо, дружище. Может быть, я воспользуюсь твоим советом.

И я пробую. Каждый день я читаю бабуле интересные факты о пингвинах из Большой энциклопедии. Кладу Пипа к ней на постель, и он, довольный, устраивается рядом с Вероникой. Кажется, будто и ему интересно узнать побольше о своем виде. Иногда он реагирует критически, буду хочет сказать: «Ну, вот эта часть довольно точная, но вот эта, дружище, – полнейшая чушь». Время от времени он клюет страницы, чтобы проверить их на вкус и плотность.

К бабуле возвращается здоровый цвет кожи. Сегодня она смогла выпить пару ложек овощного бульона. Она по-прежнему мало говорит, но сегодня ей удалось сказать (тоном, полным изумления):

– Ты отличный повар, Патрик.

Я таю.

– Спасибо, бабуля! – Она пробормотала что-то еще, но я не смог разобрать. – Что ты сказала, бабуля? Я не расслышал.

– Я сказала… – Она откашлялась. – Я сказала, что это, должно быть, твоя итальянская кровь.

Ну конечно! Итальянская кровь! Никогда не думал об этом.

Мы с Терри снова отправились наблюдать за пингвинами. Пушистый снег сыпется, как сахарная пудра. Море отливает серебром, поверхность воды украшена большими кусками льда.

– Ну что, ты рад, что приехал на остров Медальон? – спрашивает Терри, пока мы шагаем по скрипящему под ногами снегу.

– Нет, – отвечаю я, засовывая руки в карманы и принимая серьезное выражение. – Эта поездка – просто мрак.

Она начинает извиняться и говорить, как тяжело, должно быть, мне приходится. Я прерываю ее смехом.

– Терри, погоди, стой! Вряд ли можно сказать, что я прямо убит горем.

Я рассказываю ей, что на самом деле до этого встречался с бабулей всего пару раз и эти встречи были полным провалом.

– Но я и правда начал привязываться к ней, – признаюсь я. – Не думал, что когда-нибудь скажу такое.

– Я очень рада это слышать, Патрик.

В Терри есть что-то особенное: с ней ты чувствуешь себя так, будто можешь рассказать все что угодно. И она примет это.

– Я приехал сюда только ради одного, – честно говорю я. – Она прислала мне свои подростковые дневники. И в этом ее решении есть что-то особенное. У нее ведь просто ужасное прошлое. Мне показалось правильным приехать сюда и провести с ней ее последние часы.

– Какие еще последние часы?

Мы весело хихикаем. Похоже, бабуля все-таки побудет еще с нами какое-то время.

Мы добрались до колонии. Я оглядываю толпы пингвинов вокруг и вдыхаю пьянящий запах гуано.

– Хочешь помочь мне их взвешивать? – спрашивает Терри. Она показывает, как подныривать под пингвина и аккуратно ловить его так, чтобы избежать укуса и ударов крыльями; как положить его в мешок для взвешивания, прежде чем он поймет, что происходит; как затем его взвесить и отпустить обратно. Тут нужна определенная сноровка. Несколько раз меня клюют, а парочка особей вырывается из моих рук и убегает, прежде чем я успеваю снова их поймать. В остальном это интересно. Больше, чем просто интересно – я в полном восторге!

Терри взвешивает птиц и заносит данные в блокнот, я же беру на себя роль Главного укротителя пингвинов. У меня это выходит довольно ловко, так я сам себе говорю. Мы много смеемся, сколько мы смеемся!

Когда мы взвесили уже девять или десять пингвинов, Терри внезапно говорит:

– Я тут думала про Веронику.

– М?

Так реагирует Гэв, когда хочет, чтобы я сам поделился чем-то. Мне интересно проверить, сработает ли это с Терри. Работает.

– Она рассказала мне о своем детстве. И о войне. И о родителях, о Джованни и о своем сыне.

– Бабуля доверилась тебе?

Даже она понимает, насколько Терри классная.

Терри пожимает плечами.

– Вероника очень долго ничего о себе не рассказывала. Но в один день просто не выдержала.

– Возможно, эти черно-белые сорванцы помогли ей открыться, – отвечаю я, передавая Терри толстого удивленного пингвина.

– Да, думаю, так и есть.

Она берет пингвина и засовывает его в мешок для взвешивания. Она считывает показания и записывает их в блокнот.

– Вероника снова и снова испытывала страшные потрясения, – продолжает девушка. – Она лишилась всех, кого любила. Думаю, за свою долгую жизнь она приучила себя видеть худшее в людях, чтобы ни к кому не привязываться. Потому что она просто не сможет пережить еще одну потерю.

– Наверное, ты права, Терри.

Она вздыхает.

– Не могу представить себе, какая это боль – внезапно понять, что твоего ребенка забрали.

– Забрали?

– Да, именно это и случилось. Когда монашки обманом выманили у нее сына и отдали его канадской паре – и у нее даже не было возможности с ним попрощаться.

Я ошеломленно смотрю на Терри, когда до меня наконец доходит смысл ее слов.

– Ты хочешь сказать, что… что у нее не было выбора?

– Разве она тебе не рассказывала? Разве в дневниках этого не было?

Глаза Терри расширяются от изумления. Затем ее лицо принимает озадаченный вид, когда она видит – я понятия не имел о том, что произошло в действительности.

– Я думал, что Вероника сама отдала сына. Хотя, судя по записям, она любила его. Теперь все встало на своим места. Боже, бедная Вероника! Бедный ребенок!

Какое-то время мы молча обдумываем сказанное.

– Мне кажется, хорошо, что ты знаешь, – наконец произносит Терри. – Все-таки он был твоим отцом. Ты ведь знаешь, что он умер? – испуганно добавляет она.

– Да-да. В сорок лет, погиб в горах.

Терри снова вздыхает, и ее лицо принимает задумчивый вид.

– Жизнь жестока, не так ли? Только ты оправишься после одной потери, как случается что-то еще. Так много людей умирает.

– Эм… Не хочу казаться пессимистом, но, думаю, мы ВСЕ умираем, – замечаю я.

Она улыбается в ответ. Игриво и невероятно привлекательно.

– Но нам ведь не нужно делать это прямо сейчас, правда?

– Не нужно, – соглашаюсь я. – Нужно насладиться как следует отведенным нам временем.

– Ой! Пингвин! – Мы так увлеклись разговором, что оставили толстого пингвина в мешке для взвешивания. Терри достает его, и мы наблюдаем, как он идет пошатываясь, а затем убегает обратно к товарищам. Мы задерживаемся еще на какое-то время и успеваем взвесить по меньшей мере тридцать пингвинов. Я наслаждаюсь каждой минутой. Просто очешуительно заниматься всеми этими пингвиньими делами. Я на сто процентов понимаю, почему Терри, Майк и Дитрих одержимы ими. Было бы просто ужасно, если бы им пришлось прекратить проект. Мой тупой мозг наконец-то смог сообразить, в чем дело. Именно это Терри пыталась сказать мне, когда заговорила о деньгах в тот раз. Но она слишком вежливая и деликатная, чтобы довести разговор до конца. Бабуля, должно быть, сказала, что собирается оставить свои миллионы этому исследовательскому проекту, а не вашему покорному слуге. Терри терзается чувством вины, готов поспорить. Она понимает, как нужны деньги для спасения ее любимых пингвинов, но чувствует, что я тоже имею на них право. Понять обе стороны – это так в ее духе. Думает, что мне есть дело до этих денег.

А есть ли мне дело? Что ж, давайте посмотрим на это с другого угла. Еще несколько месяцев назад я даже не предполагал, что у меня есть бабуля. И кроме того, что мне надо вернуть деньги Гэву, который оплатил мою поездку сюда (что меня действительно беспокоит), я бы, если честно, понятия не имел, что делать с такими деньгами. Наверное, потратил бы их все на всякую чушь. Видеоигры, абонементы в спортзал, пиво, велосипеды, всякие модные штучки для готовки и так далее.

Нет, бабуля Ви может сколько угодно оставлять свои миллионы пингвинам Адели. Им они в тысячу раз нужнее, чем мне.

46

Вероника

Остров Медальон

– Ты так добр ко мне.

– Бабуля, не надо так удивляться.

Раньше слово «бабуля» казалось мне просто отвратительным, особенно когда так обращались ко мне. Особенно Патрик. Но теперь я уже начала привыкать. Мальчик уделил мне столько внимания и с такой нежностью заботился обо мне все это время.

– Признаюсь, я и правда поражена, – говорю я Патрику.

Я лежу в постели, обложенная подушками. Я потихоньку восстанавливаюсь, ко мне возвращается энергия. Конечно, многое мне до сих пор еще не под силу, но какое же облегчение – снова нормально дышать и есть. Патрик сидит на стуле рядом со мной. Он принес мне чай. Терри сидит на другом конце комнаты, крепит ярко-оранжевый браслет Пипу на крыло. Малыш уже выходит наружу, и нам важно его не потерять. Ужасно переживаю за его безопасность. Я столько раз видела, как пингвины погибают, и до сих пор не могу забыть того птенца, погибшего от когтей поморника. Я бы просто не вынесла, если бы с нашим дорогим Пипом что-то случилось. Пытаюсь не думать об этом. Стресс плохо сказывается на моем давлении.

«Уж лучше потерять любовь, чем вовсе не пылать любовью». Эта фраза вертится у меня в голове. Откуда она? Не могу вспомнить. Это точно не «Гамлет».

Когда Пип немного подрастет, ему придется покинуть нас, чтобы жить среди других пингвинов. Терри настаивает, что мы не можем кормить его вечно и что это было бы неправильно. Он не один из нас, он пингвин. И нам следует позволить ему жить настоящей пингвиньей жизнью. Он должен сам устроиться в жизни, вдали от нас, людей. Через какое-то время вся колония двинется ближе к морю. Адели проводят зиму на паковом льду, там температура воздуха выше, чем на суше. Они отыскивают трещины на льду, где можно ловить рыбу. Это то, чему мы – люди – не можем научить Пипа. Он должен учится вместе со своими соплеменниками.

Я снова переключаюсь на внука. Если как следует изучить лицо Патрика, можно заметить что-то от Джованни в его глазах.

– Признаюсь, мое первое впечатление о тебе было не очень хорошим, – делюсь я. – Меня тогда смутил твой неряшливый вид. Рада заметить, сейчас ты выглядишь намного лучше.

Он кланяется, признавая правдивость моих слов.

– Премного благодарен.

– Но главной проблемой для меня было то, что ты употребляешь наркотики. – Мне хочется узнать, как теперь обстоят дела. – Мне показалось, ты курил марихуану, когда я приехала к тебе в гости. И я подумала, что ты наркозависимый.

Ни разу не заметила его за этим делом с тех пор, как он приехал сюда, но, может быть, он просто решил заниматься этим грязным делом на улице.

Патрик задумывается на мгновение.

– Ну, думаю, можно сказать, что я был наполовину зависимым, если ты понимаешь, что я имею в виду. Но теперь это позади, если тебе интересно. Я вернулся к травке только потому, что… иногда я просто не выдерживаю. В тот момент, когда ты решила появиться в моей жизни, моя девушка только что сбежала с другим парнем и жизнь моя была далеко не сахар, бабуля.

– Ясно. – Я делаю глоток дарджилинга. Я впечатлена. Он заварил его так, как нужно – не слишком крепко, но и не слишком слабо.

Я бросаю взгляд на Терри, которая аккуратно прилаживает браслет на плавнике Пипа, чтобы убедиться, что он крепко застегнут. Она слушает наш разговор вполуха.

– С моего приезда сюда я изменила свое мнение о тех, кто употребляет марихуану, – заявляю я, – благодаря Терри.

Если бы в определенный момент жизни кто-нибудь предложил мне немного травки, я бы, несомненно, воспользовалась возможностью.

– Зависимость – это очень серьезно, но все мы временами бываем слабы. Я, например, жить не могу без хорошего чая.

Патрик ухмыляется.

– Думаю, такая зависимость гораздо лучше моей.

Терри вмешивается в разговор:

– Но разве может зависимость быть хорошей?

– Я начинаю подозревать, что некоторые из них не так уж и плохи, – отвечаю я. – Вот, например, ваша зависимость, Терри.

Она изумленно поднимает брови.

– Какая зависимость?

– Зависимость от пингвинов.

– Ну, этого я отрицать не буду, – признается она. – Пингвины действительно занимают все мои мысли и все мое время.

Терри игриво тянет Пипа за клюв. Мы втроем смотрим на него с бесконечной любовью. Пип поднимает крыло с браслетом и шевелит им, чтобы проверить – работает ли он. Затем, удовлетворившись результатом, он небрежно склоняет голову набок и начинает прихорашиваться.

Терри встает.

– Ну вы только посмотрите. Лучше отведу его в колонию и познакомлю с другими птенцами.

– Уже? Так скоро?

– Я, конечно, верну его домой, но уже и правда пора посмотреть, как он поведет себя с другими особями пингвинов. Мы не должны дать ему вырасти с мыслью, что он человек. И к тому же он уже достаточно вырос, чтобы выйти на настоящую прогулку.

– А мне с вами можно? – спрашивает Патрик и тоже встает.

– Конечно.

Я начинаю вылезать из постели.

– Куда это ты собралась, бабуля?

– Я пойду с вами.

– Конечно же нет! – в один голос говорят Терри и Патрик.

– Оставайтесь здесь, в тепле, – добавляет девушка.

Я начинаю возмущаться, но падаю обратно на кровать. Я пока что физически не способна дойти до колонии, как бы мне того ни хотелось.

Патрик укутывает меня в одеяло, его большие, мягкие руки действуют на меня успокаивающе.

Тянусь рукой к Пипу – он вытягивается и начинает тереться о пальцы.

– Вы ведь как следует присмотрите за ним, правда? – спрашиваю я, переводя взгляд от Патрика к Терри и обратно. – Не давайте ему уходить далеко. Не подпускайте к нему поморников и чаек. Или агрессивных пингвинов. И приведите его домой, как только он проголодается или почувствует себя одиноким и несчастным, понятно?

– Конечно, бабуля.

– И я хочу, чтобы вы принесли его ко мне, как только вернетесь. Даже если вам покажется, что я сплю.

Я не буду спать. Не смогу уснуть от волнения.

– Все будет хорошо, Вероника, – успокаивает меня Терри. – Доверьтесь нам.

Видимо, придется.

Это что – дверь хлопнула? Они вернулись? Я хватаю слуховой аппарат и надеваю его на ухо, выкручивая громкость на максимум.

– …как мама провожает своего ребенка в первый раз в школу.

– Да, это будет непросто.

– Наверное, мне не стоило позволять ей так привязаться.

– Не вини себя. Я знаю бабулю. Она может быть совершенно…

– Приветик! – ору я. – Вы вернулись? Пип с вами?

– О, Вероника, как вы? – кричит Терри в ответ. – Да, мы снимаем ботинки. Через секунду будем у вас. Он…

Я слышу шорох, и в дверях моей спальни появляется мордочка Пипа.

– Пип! – вскрикиваю я.

Он трясет плавниками и качает головой.

– Ты в порядке! Ты в порядке!

По моим щекам текут слезы. Я не в состоянии их сдержать.

– О, какая же я глупая – показать такую слабость! – рассерженно говорю я, когда Патрик и Терри входят в комнату.

– Слабость? – переспрашивает Терри. – Никто не посмел бы назвать вас слабой, Вероника.

Я достаю носовой платок из-под подушки и с силой вытираю глаза.

– Плакать – совершенно нормально, бабуля, – утверждает Патрик, подхватывая Пипа и укладывая его на покрывало.

– Плач вообще не имеет ничего общего со слабостью.

Терри кивает.

– Я согласна. Совсем наоборот. Слезы появляются, когда ты был сильным слишком долго.

– Не обращайте на меня внимания, – раздраженно отвечаю я. – Не будете ли вы так любезны дать мне полный отчет о походе Пипа в колонию?

Поначалу он стеснялся, говорят они, и стоял, прижавшись к их ногам. Но вскоре любопытство взяло верх, и он направился в сторону стайки птенцов, которые были такого же возраста, что и он. Они играли в догонялки. Пип не стал присоединяться, а просто с восторгом смотрел на них и подбирался все ближе и ближе.

Терри достает фотоаппарат и показывает мне снимок.

Она смеется:

– Он очень боялся взрослых пингвинов, но для начала все прошло просто отлично.

– Настоящий герой, – добавил Патрик.

– Спасибо, что присмотрели за ним, – отвечаю я им, мой голос слегка дрожит.

Мой внук гладит Пипа по голове.

– Нам это в радость, бабуля.

Можете ли вы поверить, что Патрик починил генератор? По словам Терри, он поднялся по лестнице, чтобы проверять ветрогенератор, и спустился, бормоча какую-то несусветицу про валы, лопасти и тормоз. Затем, к большому огорчению Майка, он взял несколько сломанных частей от забора и старые полозья для саней и починил эту штуку. Теперь у нас снова достаточно электроэнергии. Это значит, что Дитрих может слушать столько компакт-дисков, сколько захочет, Терри может пользоваться компьютером так долго, как хочет, а я могу пить столько чая, сколько в меня влезет. Чувствую себя лучше от одной мысли об этом.

– Странно, не правда ли, что мой внук, у которого нет высшего образования, может починить генератор, а вы, со всей вашей подготовкой, не смогли, – сказала я Майку.

– Он удивил всех нас, – угрюмо произнес Майк. – Но в свою защиту скажу, что я мастер в биохимии, Вероника, а не в механике.

Браво, Патрик!

Я задаюсь вопросом, есть ли что-то особенное в генах Маккриди: дух предприимчивости, потребность расширять свои границы. Я испытала такую потребность несколько раз за жизнь: например, когда приехала в Антарктиду. Из того, что я знаю о жизни моего сына, а знаю я не так много, можно судить, что он тоже был таким. Его приемная кузина сказала мне в письме, что мой Энцо (также известный как Джо) был упрямым и никогда не признавал, что чего-то не может. Он любил устраивать себе испытания и любил дикие места, поэтому и стал альпинистом. Патрик же продемонстрировал эту черту характера, когда приехал сюда и когда полез на ветрогенератор, чтобы его починить.

Признаюсь, я действительно горжусь им.

Теперь, когда я снова могу разговаривать, есть вопрос, который мне хотелось бы обсудить со своим внуком.

– Патрик, ты говоришь, что ничего не помнишь о своем отце?

Он качает головой.

– Нет. Совсем ничего. А ты?

– Я помню, как меняла ему подгузники.

И я помню, каким он был на ощупь: таким теплым, как он прижимался ко мне своими крошечными ручками, мой любимый маленький комочек надежды.

– Я знаю, что ты не отдавала его. Знаю, что его забрали у тебя, не спросив, – заявляет Патрик.

Ну, вообще-то я думала, что это очевидно. Если бы кого-то хоть немного интересовало мое мнение, все сложилось бы совсем иначе. На секунду мне приходит безумная мысль – не открыть ли медальон и не показать ли Патрику прядь волос с головы его отца, но я просто не могу этого сделать. По крайней мере, пока не могу. Это было бы слишком. Я успокаиваю себя тем, что Патрик читал мои дневники. Он знает, как сильно я любила Энцо.

Вообще-то он знает обо мне почти все, а вот я знаю о нем очень мало.

– Твоя мать?… – начинаю я.

– Покончила с собой, когда мне было шесть.

– О.

Мне так жаль узнать об этом. Какая трагедия, что человеку приходится зайти так далеко, особенно когда у многих жизнь отнимают без спроса и выбора. И оставить маленького мальчика одного на свете кажется мне таким неправильным. Но я понимаю, что мой Энцо тоже бросил малышка Патрика. Своего собственного сына. Почему он сделал это? Почему?

– Ты не помнишь, когда ты был маленьким, твоя мать когда-нибудь говорила о твоем отце? – спрашиваю я.

– Никогда. Но одно я точно могу сказать: я ненавидел его всем сердцем. Всегда винил только его в смерти мамы. Думал, она сделала это, потому что он бросил ее в беде. Но… Я много думал этом в последнее время и понял, что все могло быть иначе. Возможно, это просто она была такой. В глубокой депрессии. Сейчас, вспоминая прошлое, мне кажется это очевидным. Может быть, он сделал все, что мог, но просто не хотел мириться с ее странным поведением – и именно поэтому ушел.

Я смотрю на этого растрепанного мальчишку передо мной. Я изумлена до глубины души. Он так охотно ищет способы оправдать поведение отца. Удивительное великодушие. Патрик – очень добрый.

– Возможно, однажды, бабуля – и это только мое предположение, можешь послать меня куда подальше, мы могли бы поехать в Канаду вместе и узнать побольше о моем отце, о его жизни.

– С удовольствием, Патрик. С превеликим удовольствием.

Будни пингвинов

9 января 2013 года

В данный момент самое важное – это открытия. Птенцы пингвинов бесконечно любопытны и постепенно отваживаются отходить все дальше и дальше от гнезд, наш Пип не исключение. Он уже пару раз наведывался в колонию, и мы гордимся (и радуемся) тому, что он завел там друзей. Хотя и людей он тоже не забывает.

Вот фотография, которая вам точно понравится: Вероника читает Пипу отрывок из «Больших надежд». Он выглядит увлеченным, не так ли? Пип очень помог Веронике во время ее легочной инфекции. Но все уже позади, волноваться не о чем.

Вы можете заметить, как сильно Пип вырос, под его детским пушком начали расти настоящие перья. Эти перья будут служить ему гидрокостюмом, без которого не обойтись ни одному пингвину.

Обычно первая встреча с морем – большой стресс для молодых пингвинов. Они задыхаются и барахтаются, их швыряет и кружит в воде, а они по неопытности даже понятия не имеют, на что способны в воде… до тех пор, пока внезапно не начинают тонуть и не осознают какие акробатические трюки могут выделывать.

Пип уже несколько раз встречался с кранами и раковинами. Мы сделаем все возможное, чтобы он чувствовал себя комфортно среди своих ровесников, прежде чем он встретится с морем – а случится это очень скоро.

47

Вероника

Остров Медальон

У Терри улыбка до ушей.

– Моей последней заметкой в блоге поделились восемьсот сорок шесть раз!

Майк отрывается от своих записей и удивленно поднимает брови:

– Неужели?

– Именно так! Все благодаря этой прекрасной фотографии, где Вероника читает Пипу «Большие надежды». Под ней оставили кучу добрых комментариев.

– Вау! Молодец, Терри! – восклицает он с не типичной для него живостью и эмоциональностью.

– Вероника и Пип тоже молодцы, – подчеркивает Терри.

Майк кивает в мою сторону, выражая свое почтение. Я наконец-то могу выбираться в гостинную и теперь сижу укутанная в фиолетовое покрывало в своем кресле. Уже вечер, и мы собираемся посмотреть фильм все вместе. На одной из книжных полок стоит небольшая коллекция плоских коробочек, которые оказались DVD-дисками (понятия не имею, как расшифровывается эта аббревиатура). Терри притащила монитор от компьютера, и поставила его на столе, чтобы подключить к DVD-проигрывателю (или как его там). Патрик на кухне, готовит нам закуски.

Дитрих играет с Пипом в перетягивание каната на другом конце комнаты. Оранжевый шарф Дитриха заменяет им канат. Не знаю, как началась эта игра, но Пип не собирается сдаваться – он крепко зажал в клюве один конец шарфа. Когда Дитрих (который стоит на четвереньках на полу) тянет на себя другой конец, голова Пипа тянется вперед, и он, пошатываясь, скользит вперед по полу, вытягивая в сторону плавники для равновесия. Затем Дитрих ослабляет хватку, и Пип поспешно пятится назад, чтобы вернуться на свою территорию. На следующем рывке Дитриха Пип решает плюхнуться на живот. Отчаянно размахивая лапами, он скользит вперед вслед за шарфом. Шарф сильно растянулся и становится длиннее с каждой секундой.

– Ну все, приятель. Ты победил, – смеется Дитрих, уступая приз победителю. – Прошу тебя, только не порви мой шарф на кусочки.

Пип издает тихий восторженный возглас. Он утаскивает шарф в угол и принимается рвать его.

– Что ты там говорила про блог, Терри? – спрашивает Дитрих.

– Очень много лайков, – отвечает она. – Пост ретвитнули восемьсот сорок шесть раз.

Терри рассказала мне все о Твиттере, твитах и ретвитах, но все это кажется мне абсолютно бессмысленным.

– Майн Готт, это даже больше, чем когда Роберт Сэддлбоу рассказал про то, что пингвины на грани исчезновения!

– Я знаю. – Видно, что она гордится. – И очень много новых читателей! Возможно, стоит немного рассказать о том, как наш проект нуждается в финансировании.

Настроение в комнате мгновенно меняется – от веселого до мрачного. Это происходит всякий раз, когда кто-то упоминает о закрытии проекта. Терри призналась мне, что как новоиспеченный лидер группы она обратилась в Британский антарктический исследовательский совет за финансированием, но ей отказали.

– Что думаете, ребята?

Дитрих потирает подбородок.

– Ну, мы ведь не хотим, чтобы нас считали вымогателями.

– Возможно, – предполагает Майк, – лучше сделать акцент не только на исследовании острова Медальон, но и на том, что под угрозой не только пингвины, но и вся планета.

Он поворачивается ко мне. Я вижу в его глазах огоньки страсти и понимаю, что, несмотря на свою неприступность, он и правда болеет душой за планету.

– Вы знали, что мы живем во времена тотального вымирания видов, худшем со времен исчезновения динозавров. Через сто лет половина обитателей планеты может исчезнуть навсегда.

Приближаясь к столетнему рубежу, я нахожу такой период времени пугающе коротким. Я уже не увижу этот кошмар, но все же…

Половина обитателей планеты, исчезнут навсегда. Я ведь думала, что я, Вероника Маккриди, смогу что-то изменить, но теперь я понимаю: потребуется больше, чем усилия одной старушки и ее состояние в несколько миллионов фунтов, чтобы спасти пингвинов Адели и их среду обитания.

– По подсчетам, уже через пятнадцать лет тысячи животных начнут исчезать с лица земли, – продолжает Майк. – Полярные медведи, шимпанзе, слоны, снежные барсы, тигры… этот список бесконечен.

– Боже милостивый! – охаю я. Я в таком ужасе, что мне снова становится плохо.

– Какое печальное наследие мы оставляем потомкам, – комментирует Дитрих. Я знаю, он думает о своих детях. Кажется, у него слезятся глаза.

– Так как Твиттер может спасти ситуацию? – спрашиваю я Терри. – Что могут сделать эти твиттерские люди?

Очень сомневаюсь, что они бы пожертвовали миллионы на охрану природы, даже если бы в какой-то параллельной вселенной, которая не имеет ничего общего с нашей, они этого и захотели бы.

Терри задумалась.

– Возможно, я могла бы больше писать об этом. Делиться советами, как можно изменить свой образ жизни: покупки, еду, промышленность, которую они поддерживают, транспорт, которым пользуются. Тут важны любые мелочи.

Я задаюсь вопросом, действительно ли еще реально что-то изменить? В военное время все шли на жертвы ради общего блага. Это можно было бы сделать снова, если бы больше людей действительно беспокоились об экологии.

Я подбираю мусор на побережье Айршира, но, безусловно, я недостаточно задумываюсь о таких вещах. Нужно вводить в свою жизнь больше полезных привычек. Когда вернусь домой, скажу Эйлин, что я больше не буду тратить деньги на имбирное печенье из магазинов Килмарнока, хотя я их и обожаю. Это имбирное печенье, насколько я помню, продается в пластиковых коробках. Без сомнения, их везут с другого конца планеты. Я готова пожертвовать имбирным печеньем ради блага всей Земли.

– Самая страшная угроза для природы – и для всех нас – это изменение климата, – не останавливается Майк. – Мы должны оказывать давление на политиков, потому что единственное, о чем они заботятся, – результаты следующих выборов. Но мы должны постоянно напоминать им о важности планеты.

Он прав.

– Что на свете может быть важнее? – с жаром спрашивает Терри.

– Важнее чем что?

Патрик входит в гостиную с подносом, на котором стоят бутылки вина, сырные палочки, соусы всех цветов и мини-пиццы.

– Роскошно! – восклицает Терри. Внезапно она снова становится радостной и легкой.

Непонятно – отвечает она на вопрос или восхищается закусками.

Майк бросает на нее взгляд, значение которого мне не удается понять. Кажется, его что-то мучает. Затем он внимательно разглядывает Патрика.

– Что? Что я сделал не так? – спрашивает мой внук. Он ставит поднос на стол и вопросительно оглядывает всех присутствующих. Его взгляд останавливается на Терри. Она поправляет очки на носу и слегка краснеет. Затем сосредотачивается на еде.

– Ты совсем избалуешь нас, Патрик!

– Выглядит очень аппетитно, – говорит Дитрих. – И пахнет тоже. Давайте начинать. Я уже слышу урчание в своем животе.

Патрик передает всем сырные палочки. Я макаю свою в зеленоватый сливочный соус и откусываю кусочек. Очень вкусно.

– Ну что, какой фильм вы выбрали? – спрашивает он.

– А мы еще не выбрали. Отвлеклись на разговоры, – отвечает Терри. – Что бы вам хотелось посмотреть? Мы уже видели все эти фильмы, так что выбор за вами с Вероникой.

Патрик изучает содержимое полки и читает названия фильмов вслух:

– «Возвращение Розовой пантеры», «Квант милосердия», «Миссия невыполнима», «Зеленая миля»…

Я внимательно слушаю.

– Последнее название звучит интересно.

– Не думаю, что тебе понравится этот фильм, бабуля. Он не особо… легкий. А что насчет… – он изучает названия, – …«Ярмарки тщеславия»?

– Думаю, этот подойдет.

Фильм и правда оказывается очень неплохим, по крайней мере на мой вкус. В хорошей костюмированной драме есть чем насладиться, да и персонажи интересные. Однако я замечаю, как Патрик ерзает на стуле и еле заметно вздыхает, и я понимаю, что он выбрал фильм, ориентируясь на мои предпочтения, а не на свои собственные.

Сегодня мне удалось как следует позавтракать – я съела кашу и тосты. Остатки завтрака лежат на подносе у кровати. Меня снова начинает одолевать сонливость, и я думаю вздремнуть. Патрик и Терри стоят у двери спальни и переговариваются вполголоса.

– Ну что, тогда, может быть, снова выведем Пипа на прогулку? – доносится до меня шепот Терри. – Мне кажется, малыш становится слишком непоседливым.

– Хорошая идея. Может, все-таки разбудим бабулю?

Они стоят близко друг к другу. Я слышу это по голосам.

Мне приходится бороться со сном, чтобы продолжить их слушать.

– Нет, – отвечает Терри. – Она опять перенервничает, потому что захочет пойти с нами, а пока это невозможно. Лучше нам просто тихонечко уйти.

– Но лучше оставить ей записку, иначе она с ума сойдет, увидев, что Пипа нет.

– Ты прав, хороший план.

Терри и Патрик отлично ладят. Может ли быть, что между ними возникло романтическое напряжение? Патрик не выдает своих чувств, но я могу уловить, как в нем растет интерес так же, как на деревьях появляются почки под первыми лучами весеннего солнца. Терри тоже испытывает симпатию, это очевидно – но Терри такая со всеми. К каждому относится с особым вниманием. Полная противоположность мне.

Я слышу, как Патрик подходит к корзине для бумаг и достает оттуда Пипа.

– Ну что, маленький проказник. Сегодня ты идешь с нами на прогулку!

Терри и Патрик воркуют с пингвиненком. Я знаю, что они ласково гладят его живот и подбородок. А он наверняка вне себя от наслаждения. Я приоткрываю глаз, чтобы подсмотреть за ними. Выглядят как родители, которые возятся с новорожденным ребенком.

Я думаю об этом, когда они забирают Пипа и уходят, прикрыв за собой дверь. Патрик и Терри. Терри и Патрик. Чудаковатая парочка. Мы с Пипом дали им повод сблизиться. Чем больше я думаю о них, тем больше убеждаюсь: Патрик и Терри два сапога пара.

Я смутно представляю, сколько времени прошло с его приезда. Календарь говорит мне, что сейчас январь. Я знаю, что дата моего возвращения в Великобританию уже прошла. Кто-то упоминал, что через неделю прибудет еще один корабль, и поскольку мне уже значительно лучше (ученые говорили с врачом по телефону и он это подтвердил), мы с Патриком должны отправиться домой на нем. Это крайне печально, учитывая зарождающиеся чувства между Патриком и Терри. Им просто не хватит времени, чтобы все осознать. Патрику ни за что не дадут остаться подольше, даже если он захочет этого. Он ведь не ученый и даже не миллионер.

Им придется расстаться.

Судьба просто обожает играть в эти безжалостные игры. Я знаю по своему богатому горькому опыту, сколько силы требуется, чтобы выдерживать удары судьбы, особенно когда они такие жестокие.

Патрик и Терри же слишком молодые и незрелые, чтобы осознать это и бороться.

48

Патрик

Остров Медальон

Я, конечно, рад, что бабуля не сыграла в ящик, но не думаю, что наша совместная поездка домой на корабле, самолете и всем остальном будет прямо-таки увлекательной. Но теперь я хотя бы уже немного свыкся с этой мыслью. Просто надо быть готовым ко всяким неожиданностям, правильно?

– Держу пари, вы будете рады, когда мы уедем, – говорю я ученым. Мы заканчиваем завтракать, и я думаю, что бы приготовить бабуле. Осталось несколько приличных ломтиков бекона, и я заварю ей чайничек дарджилинга.

Дитрих улыбается.

– Будет легче, потому что больше не придется беспокоиться о миссис Маккриди, это факт. Но без вас двоих наша жизнь будет намного скучнее.

– И мы точно будем скучать по твоей готовке, – добавляет Майк.

Дит подмигивает мне (Он просто лучший, этот Дит. Я рассказал ему про дочку Гэва Дэйзи, и вчера он нарисовал ей своего пингвина. Я отправил рисунок Гэву по электронной почте).

– Мы здесь привыкли к переменам, – начинает он, – через пару недель птенцы покроются новым оперением и отправятся к побережью вместе с родителями. В эти моменты всегда становится очень грустно.

Терри уставилась в стену с отсутствующим выражением лица.

– Каждый год ты знаешь, что этот момент рано или поздно придет, но все равно каждый раз грустно.

Майк вздыхает, разделяя ее настроение:

– В этом году будет еще хуже, потому что он может быть последним.

Кажется, будто его терзают противоречивые чувства. В Англии его ждет девушка, и если проект закроется, он сможет вернуться к ней и, возможно, заняться житейскими делами – свадьба, дети, все такое. Но меня не покидает ощущение, что ему больше по душе независимая жизнь ученого, который изучает пингвинов за полярным кругом. Здесь его место. На днях я узнал кое-что любопытное от Дитриха. Это Майк нашел бабулю Ви в снегу в тот роковой день, хотя они все вышли на поиски. Это Майк оказал ей первую помощь и дотащил ее обратно на базу. Он, получается, спас ей жизнь. Он и близко не такой противный, каким хочет казаться. Да, он постоянно ввязывается в склоки и пытается спровоцировать других. Но он неплохой. Время от времени мы даже можем поболтать.

Терри убирает посуду. Она кажется такой расстроенной – все-таки она очень любит пингвинов. Мне хочется предложить ей встретиться в Англии, если проект острова Медальон закроется и ей придется вернуться. Было бы здорово, если бы я мог провести с ней больше времени. Если что, я ничего не имею в виду. Я не хочу, чтобы это звучало так, будто я надеюсь, что проект закончится.

Когда я захожу в комнату к бабуле, она уже не спит, сидит в кресле, укрывшись пледом. Пип спит на животе, устроившись у нее на руках. Боже, он просто на вершине блаженства. Бабушка смотрит на него сверху вниз с нежной улыбкой. Должен сказать, это зрелище заставляет меня радоваться тому, что у меня есть бабуля. И я даже немного рад, что она совершенно сумасшедшая.

Бабуля поднимает на меня глаза. Ее взгляд полон решимости.

– Так, Патрик. Хорошо, что ты зашел. – Она приглашает меня сесть рядом с ней. – Надо обсудить несколько бытовых вопросов.

Я сажусь.

– Ты выглядишь выздоровевшей, бабуля.

– Я и чувствую себя так. Мне намного лучше. Я даже уверена, что проживу еще какое-то время. Возможно, еще несколько лет. Может быть, я позволю себе задержаться еще на одно десятилетие.

– Ура! Как я рад это слышать!

Я вскакиваю, бросаюсь к ней и заключаю в объятия. Не могу удержаться, хотя бабуля совсем не склонна к сантиментам. К моему удивлению, она пытается обнять меня в ответ. Недолгое объятие. Я почти уверен, что это не сон.

Наши движения разбудили Пипа. Он спрыгивает с колен бабули на пол и начинает чистить свою грудку. Из нее выпадает несколько перьев, и можно увидеть, что на их месте уже выросли новые.

Бабуля что-то ищет в своей сумочке, которая стоит рядом с креслом. Но не в алой сумочке (на которую напал пингвин), а в ярко-розовой с золотым (просто ужасная). Она достает носовой платок, громко сморкается и смотрит мне прямо в глаза.

– Что ж. Перейдем к делу. Я думаю, будет честным известить тебя, что я собираюсь составить завещание по возвращении домой.

– Ага, понял, – отвечаю я.

Ну вот, приехали.

Она пристально смотрит на меня. Никогда не замечал, сколько разных оттенков в ее глазах. Они серые, как бетон, и цвета морской волны, но еще в них есть золотые прожилки.

– Некоторое время назад я решила оставить все свое состояние проекту острова Медальон, – говорит мне она.

Я киваю. Не сказать, чтобы я был удивлен.

– Хорошо.

– Между мной и пингвинами Адели образовалась особая связь, – продолжает она, – и мне кажется, просто необходимо попытаться сохранить этот вид. Если я могу сделать небольшой вклад в помощь Адели, я хочу его сделать.

– Бабуля, тебе не обязательно все это объяснять.

Наверное, она думает, что я просто в бешенстве, что не получу ее денег. Но это не так. Главное, она в порядке.

– Эти ученые в целом знают свое дело, и я им доверяю, – продолжает она. – Я оставлю им большое состояние, когда умру…

– Бабуля, прекрати!

– Нет смысла смягчать формулировки, Патрик, мы оба знаем, что это практически произошло. И когда-то это все равно случится. А пока я буду выплачивать команде ученых месячное содержание, чтобы они могли и дальше работать.

На это я и рассчитывал. Наверное. Но это означает, что все трое ученых останутся здесь, на острове Медальон. На веки вечные.

– Терри очень обрадуется, – говорю я.

Это правда. Она будет на седьмом небе. И даже не вспомнит о каком-то Патрике, который сидит в магазине велосипедов где-то в Болтоне.

Бабуля продолжает:

– Я полностью обеспечу будущее этого проекта только при одном условии, – заявляет она. – Каждый год ученые должны будут спасать по меньшей мере одного пингвина-сироту. Это чтобы они не забывали, что у них есть сердце.

Я смеюсь.

– Любишь ты, бабуля, усложнить всем жизнь.

Она выглядит польщенной, будто я сделал ей комплимент.

Терри сидит на полу, пытаясь втиснуться в свои непромокаемые штаны.

– Можешь подать мне шипованные ботинки?

Я изучаю их с притворным ужасом:

– Ими можно кого-то покалечить.

Она забирает ботинки, надевает их на ноги и затем делает выпад ступней в мою сторону. Острые шипы рассекают воздух. Терри хихикает, как ведьма.

– Хорошая попытка, но кровожадность никак с тобой не вяжется, Терри.

Я натягиваю куртку и запасные унты Майка. Кстати, Майк никак не отреагировал на то, что я их одолжил у него.

– Вы идете вместе? – спрашивает Майк, появляясь в дверном проеме. Мне становится не по себе от его тона.

– Ему нужно выходить хоть немного, – говорит Терри. – Веронике ведь уже лучше. Я подумала сводить его в северную часть колонии. Он там еще не бывал, и я думаю, это его последний шанс. Заодно проверим, как поживает Уголек.

– Хочешь с нами? – спрашиваю я.

– Нет, оставлю вас. Мне все равно надо изучить несколько проб гуано.

Мы забираем Пипа из комнаты Вероники. Терри говорит, что нужно как можно чаще водить его к другим пингвинам. Совсем скоро он должен будет вернуться в их общество и начать самостоятельную жизнь. Иногда мы приводим его в «ясли» – так они называют группу птенцов пингвинов, которых оставляют вместе, пока родители-пингвины отправляются на рыбалку. Пип чувствует себя все смелее и смелее. Он катается на животе с другими птенцами, играет с ними в догонялки, прыгает по лужам и все такое. Каждый раз, когда мы берем его с собой, мы обещаем бабуле, что будем за ним присматривать. Не знаю, как она собирается расставаться с этим пингвином.

Мы с Терри идем медленно. Пип слегка отстает и идет позади нас, как неуклюжий щенок. Сегодня не холодно, а скорее свежо. Снег лежит пятнами. В каких-то местах это небольшие сугробы, напоминающие зефир, а в других он напоминает полупрозрачную ткань, из-под которой просвечивают листья травы и камушки.

– Надеюсь, ты не жалеешь, что приехал сюда, – прерывает молчание Терри. – Если бы мы знали, что Вероника такой боец, мы никогда бы не заставили тебя сюда ехать.

Я поднимаю глаза к небу. Оно сегодня сероватого оттенка и кажется шершавым.

– Терри, все в порядке. Вы все правильно сделали.

– Разве? Никогда не могу с уверенностью так думать.

Бабуля сказала Терри и остальным, что собирается взять финансирование их проекта на себя. Они были так благодарны, что потеряли дар речи. Даже Майк. Хотя от этой щедрости становится даже как-то неловко, не правда ли?

– Пожалуйста, знай, что я никогда ни о чем не просила Веронику, – настаивает Терри. – И я правда не ожидала, что она отдаст нам все свои деньги, даже когда она упомянула о своем намерении. Ты ведь не думаешь, что я злоупотребила ее доверием?

Терри даже не подозревает, какая она замечательная.

– Боже, Терри, конечно нет! Я думаю, что все было совсем наоборот! Ты всегда была искренней и доброй и…

Настал мой черед останавливаться посередине фразы. Я смотрю на нее и вдруг чувствую себя очень необычно. Не знаю, что произошло. Как будто что-то поменялось. Ведь обычно мы чувствуем себя совершенно свободно друг с другом.

Я начинаю тараторить:

– Ты столько для нас сделала – помогла нам с бабулей поладить. Ты одна смогла растопить ее сердце, убедить ее открыться тебе. До этого она не доверяла даже своей помощнице Эйлин, с которой провела вместе столько лет.

Это важно. Теперь я понимаю, как сильно хочу, чтобы бабуля Ви была частью моей жизни. Мои мама и папа покинули меня, оставили одного – каждый по-своему. Но моя бабуля, она ведь нашла меня, верно? Ей на это потребовалось немало времени, но все-таки она меня нашла!

Мы дошли до вершины, из-за облаков выглянуло солнце. Вдали, на поверхности озера в форме медальона, солнечные лучи образуют полосу света.

– Знакомство с бабулей стало для меня настоящим откровением, – говорю я Терри. – Может, было безумием вот так взять и приехать сюда, но я рад, что сделал это. Если бы я остался в Болтоне, то никогда бы всего этого не увидел.

Я обвожу рукой пейзаж вокруг: горные вершины на горизонте, разноцветные пятна лишайника, покрывающие скалы, колонию пингвинов, растянувшуюся на сотни метров перед нами – самый настоящий пингвиний мегаполис, полный жизни, любви и боли.

– К тому же, если бы я не приехал в Антарктиду, я бы никогда не встретил…

Я замолкаю и осознаю, что смотрю прямо на нее, и гадаю, чувствует ли она то же самое. По ее взгляду трудно сказать. Какие у нее сияющие, бездонные глаза. Я мог бы утонуть в них… Чтобы этого не произошло, я поскорее отворачиваюсь к Пипу и раскрываю объятия, пока наш крылатый друг старается догнать нас.

– …не встретил бы этого малыша!

Я обнимаю Пипа. Он издает удивленный писк. Я падаю на спину и поднимаю пингвиненка в воздух. Держу его на весу так, как будто он летит, его короткие лапы торчат, а крылья выгибаются. Из клюва пингвина доносятся булькающие звуки, как будто он тоже смеется. Терри снимает фотоаппарат с плеча и направляет на нас объектив, чтобы поймать момент.

– Эй, выглядит здорово! – кричит она. – Отличное сочетание дурачества, детского восторга и любви между человеком и пингвином. Никто не останется равнодушным.

Она бросается в другую сторону, чтобы успеть сделать еще один кадр, но спотыкается о камень. Удар заставляет ее вскрикнуть, а затем она растягивается на земле.

– Ты в порядке?

Она довольно сильно ударилась. Может, она ушиблась? На мгновение повисает тишина.

Я опускаю Пипа на землю. Терри лежит на животе, уткнувшись лицом в снег. Она не двигается. Быстрее всего я доберусь до нее, если просто покачусь по земле. Что я и делаю.

Я поворачиваю девушку лицом к себе. Ее очки сбило ударом с лица. Я осторожно снимаю их и кладу рядом с нами. Она улыбается. Нет, она умирает от смеха. Во всем мире существуем только я, Терри и бескрайний снежный простор. Ее лицо так близко к моему, ее губы совсем рядом с моими. Наши тела разделены множеством слоев одежды, но наши губы встречаются и сливаются в поцелуе.

Какое-то время она не может говорить. Затем, когда ее губы снова свободны, она отвечает на мой вопрос:

– Да, Патрик, со мной все в порядке, спасибо.

49

Патрик

Остров Медальон

Все сложилось так, что я ничего не мог поделать, кроме как воспользоваться моментом.

Но смотрите! Какой результат!

Мы продолжили идти, пока не оказались в центре колонии. Время от времени Терри останавливалась и подставляла мне губы для поцелуя. Было немного неловко делать это на публике – перед целой толпой миниатюрных джентльменов в смокингах, которые совсем не стеснялись глазеть на нас. Но когда такая девушка, как Терри, ждет от тебя поцелуя, черт возьми, ты просто делаешь это. И с каждым поцелуем я все больше и больше боялся, что не смогу оправдать ее ожиданий, но в то же время жаждал от нее большего. Я хотел быть с ней во всех смыслах – физическом, психологическом, эмоциональном – подавайте весь набор. Если бы Бог подошел ко мне в тот момент и сказал: «Патрик, сын мой, у тебя есть выбор – либо я дарую тебе мир во всем мире, либо ты можешь остаться с Терри в Антарктиде навсегда», клянусь, я бы выбрал второе. Без раздумий бы согласился остаться с ней в Антарктиде навсегда, честное слово.

К двадцатому поцелую Терри сказала:

– Будет непросто скрыть это от остальных.

– Хм, не хочу тебя расстраивать, Терри, но, кажется, они уже все знают, – ответил я, указывая рукой на тысячи пингвиньих мордашек, смотрящих на нас.

– Я не о пингвинах, глупенький! А об остальных ученых.

– А нам надо от них что-то скрывать? – спросил я.

Я бы закричал о нас во всеуслышание. Так громко, чтобы с гор сходили снежные лавины.

– Да, Патрик, нужно, – ответила она, не колебаясь ни секунды.

– Терри, прятаться – это не в моем стиле.

– И не в моем. Но нам придется.

– Зачем же?

– Для начала, они будут волноваться. Подумают, что я могу бросить их и свою работу здесь. Могут испугаться, что я вернусь с тобой в Англию.

Почему будущее всегда должно вырваться в настоящее и все портить. Жизнь постоянно подкидывает тебе проблем, не так ли? Как раз в тот момент, когда все идет как по маслу, возникает очередное испытание, и вот вы уже изо всех сил пытаетесь понять, что черт возьми, можно с этим поделать.

У меня – дайте-ка посчитать – осталось всего пять с половиной дней на отношения с Терри, прежде чем мне придется отправиться на другой конец планеты вместе с бабулей.

– Так, значит, это все? Это все, что нас ждет. Пару поцелуев в снегу?

– Поцелуй меня еще раз, – говорит она.

Я повинуюсь.

Мы забираемся на очередной склон, перепрыгивая через овраги, наполненные снегом и галькой. Солнечный свет светил нам в спину и согревал нас. Ледяные глыбы вокруг отсвечивали белым с зелеными, синими и бирюзовыми отблесками. Терри точно знала, куда ведет меня.

– Смотри! – крикнула она, указывая вперед. Полностью черный пингвин, Уголек, стоял прямо перед нами, в своем гнезде.

Как мне показалось, вид у него был довольный.

– По-прежнему никаких яиц, – сказала Терри. – Хотя выглядит он решительно. Кто знает, нашел ли он своего партнера или нет?

Она так переживает за Уголька. Мне нравится ее сострадательность.

Когда мы возвращались домой тем же путем, я заметил блестящего тюленя, который грелся под солнцем, растянувшись на камне. Он посмотрел на нас спокойным, добрым взглядом. Он был такой огромный и толстый, что заставил меня громко рассмеяться. Но Терри сказала мне, что тюлени – заклятый враг пингвинов Адели. На суше они не слишком опасны, а вот под водой – да. Тюлени прячутся под водой и хватают ничего не подозревающих пингвинов за лапы. Затем они яростно трясут их из стороны в сторону и бьют их об лед, пока те не умрут, пока вода не окрасится в кроваво-красный.

– Надо вернуться к Пипу! – одновременно восклицаем мы. Возможно, мы слишком увлеклись друг другом.

К счастью, с Пипом все в порядке. Он сам остановился у «яслей» с малышами-пингвинами. Это хороший знак. Он счастливо носился с другими птенцами. Как здорово, что его социальная жизнь не слишком пострадала от вмешательства людей. Хорошо, что на крыле у него оранжевый браслет, иначе было бы очень легко потерять его среди ему подобных.

Взрослые пингвины возвращались к «яслям» и звали своих детенышей. Птенцы моментально узнавали родителей по голосу и бежали прямиком к ним. Они ни за что не упустят возможность полакомиться крилем. Пип несколько раз попытался попросить еды у взрослых пингвинов, но никто не стал с ним делиться. Они не собирались тратить свою драгоценную добычу на чужака, несмотря на всю его миловидность.

– Мне жаль, дружище! – крикнул я ему. – Тебе придется вернутся домой с нами, пока ты еще не умеешь сам добывать себе еду.

Пип повернул голову и внимательно посмотрел. Готов поклясться, он понял все, что я сказал. А затем побежал в нашу сторону. Приблизившись, он нежно прижался к коленям Терри. Затем обернулся к своим новым друзьям, будто говоря:

– Смотрите, ребята, а это мои родители.

Мы присели на корточки и стали его тормошить. С него посыпался целый ворох перьев, которые стремительно подхватил и унес ветер.

Терри обняла меня. Я прижал ее к себе так сильно, как мог. Внутри меня все трепетало.

Она тяжело вздохнула.

– Это так трудно. Господи, как бы я хотела, чтобы ты остался.

Очень хорошо.

– Правда, не обязательно называть меня Господом, – улыбнулся я.

Она игриво пнула меня в голень. Я должен был ответить «Я бы тоже отдал все, чтобы остаться», но, кажется, я опоздал. Тогда я нарисовал на снегу сердце и вписал в него буквы «Т» и «П». Неплохо выкрутился. Похоже, Терри все равно понравилось.

Пип заинтересовался происходящим и склонил голову набок, чтобы как следует рассмотреть мое художество.

– Я знаю, ты думаешь «П» – это про тебя, но вообще-то это про меня, дружок, – сказал я ему.

Не сказать, чтобы он обрадовался. Он быстрым шагом прошелся по сердцу, стирая контур и буквы внутри. Какой вандализм.

– Что же нам делать? – сказала Терри. Я знаю, что она имела в виду наши отношения. Хороший вопрос.

– Насладиться этими пятью днями по максимуму, – предложил я. – Насладиться каждой возможностью побыть вдвоем. Почаще оставаться наедине.

Что это будут за пять дней – с больной бабулей и малышом пингвином, о которых нужно заботиться, и хижиной, набитой учеными, в которых вообще не протолкнешься, не говоря уже о том, чтобы найти укромный уголок для нашей новообретенной страсти… Я снял варежки и убрал волосы с ее лица. Ее щеки были такими прохладными и нежными. В ее глазах выступили слезы.

Я должен был спросить. Черт, просто должен был.

– Ты уверена, что не хочешь вернуться со мной в Англию?

Толпа пингвинов растворилась на заднем плане, их гул на мгновение утих. Как будто они вместе со мной ждали ответа.

Затем я почувствовал, как все оборвалось. Ну, вы знаете. Как когда в магазине продают пиво по акции 3+1, и ты берешь восемь банок и уже на кассе узнаешь, что неправильно прочитал ценник. Это не пиво продавалось по акции, а пакетик с арахисом.

Я знал, что не стоит спрашивать. Я должен был догадаться, что она никогда не предпочтет меня пингвинам.

– Нет, Патрик. Прости. Я… Я не могу. Не теперь, когда мы знаем, что у проекта есть будущее. Я просто обязана остаться здесь. Этот проект для меня – самое главное.

Все это перемешалось в моей голове. Мне нужно было остаться одному, без Терри. Я взглянул на часы.

– Черт возьми, меня не было уже несколько часов. Давно пора проверить, как там бабуля.

И я со всех ног побежал обратно в полевой центр.

50

Патрик

Остров Медальон

Что за чертовщина? Я думал, бабуле стало намного лучше, думал, что опасность позади. Думал, что мы будем вспоминать пингвинов во время обратного полета на следующей неделе и что все будет нормально. Видимо, я ошибался. Она снова без сознания лежала в кровати, когда я вернулся обратно на базу. Она не проснулась и позже, когда вернулись все остальные. Ни даже тогда, когда мы кормили Пипа, хотя он сильно шумел и громко пищал. Мы не стали ее будить. Я принес ей легкий ужин на подносе и оставил его у кровати, но сегодня утром еда была нетронутой.

Сегодня она ничего не ела. Была даже не в состоянии поднять голову с подушки. Она снова побледнела, а ее взгляд стал стеклянным, каким-то потерянным. Терри, Майк и Дитрих весь день были на улице, так что в полевом центре воцарилась гробовая тишина. Я взял энциклопедию и попытался почитать бабуле интересные факты о пингвинах. Она никак не реагировала.

На часах почти пять вечера, когда я слышу, как хлопает дверь и дом наполняют голоса ученых.

– Ребята, бабуле снова стало плохо, – говорю я, выбегая к ним навстречу. – Она весь день ничего не ела и ни разу не пошевелилась.

Терри тут же бежит к ней в спальню, и я слышу, как она снова и снова зовет ее по имени. Затем она возвращается, бледная и испуганная.

– Патрик прав. Она не отвечает. Кажется, она очень больна.

Дитрих хмурится.

– Боже, нет, я не верю в это.

Внезапно Майк берет инициативу на себя:

– Мы должны снова попытаться вызвать врача. Я сейчас же свяжусь с ними по рации.

Майк – тот человек, с кем не страшно оказаться в беде. Он бежит на кухню за рацией, и мы слышим, как он взволнованно забрасывает вопросами собеседника на другом конце провода. Затем он в отчаянии возвращается к нам.

– Они не приедут. У них срочный вызов. Они говорят, что Веронику надо держать в тепле и уюте, а больше ничем помочь они не могут.

– Должно же быть хоть что-то! – кричу я. Господи, это невыносимо.

Майк отрицательно качает головой.

– Они в очередной раз подчеркнули, что Вероника – пожилая женщина, и намекнули, что лучше всего дать ей уйти с миром. Мне очень жаль, Патрик.

Он говорит искренне. Терри подходит ближе и обнимает меня. Должен признаться, так действительно легче. Но в полной мере насладиться моментом мне не удается. Невыносима даже мысль о том, что бабуля снова на волосок от смерти, теперь, когда мы думали, что худшее позади. Я уже позволил себе поверить, что мы сможем начать все сначала. Я хотел приготовить ей самый лучший лимонный пирог из поленты и внимательно бы слушал ее, а не переживал из-за Линетт. Чертова Линетт! Теперь мне плевать на нее с высокой колокольни.

Поверить не могу, что бабуля при смерти, ведь мы только начали узнавать друг друга. Я внезапно понимаю, и это осознание буквально сбивает меня с ног, что моя жизнь больше никогда не будет прежней.

51

Патрик

Остров Медальон

Может, и хорошо, что врачи не приехали. Они бы очень разозлились, окажись они здесь. В тот день бабуля буквально умирала у нас на руках, но на следующий день уже была намного бодрее. По крайней мере, она смогла выпить немного бульона и обменялась со мной парочкой слов.

Но что случилось после?

На следующий день ей снова стало хуже. Она лежала в кровати без движения, не ела, не пила, не реагировала на речь. Снова одной ногой в могиле.

Она как будто игрушка йо-йо. Это сводит всех с ума. Сегодня она ест как слон и полна энергии и сил, а завтра лежит трупом и не может пошевелиться. И когда мы уже смирились с тем, что находимся на антарктическом смертном одре, она встает и говорит, что голодна и с ней снова все в порядке. Я просто не понимаю. Что, черт возьми, происходит?

– Она не дает нам расслабиться, не так ли? – сказал мне Дитрих после третьего цикла смертей и возрождений.

– И не говори, дружище, – ответил я.

Я написал Гэву электронное письмо и все рассказал. Он ответил «Держись, приятель, сделай все правильно». Маленькая Дейзи передала спасибо за рисунок пингвина и прислала фотографию, где она стоит с рисунком в руках. Я напечатал фото и показал его Диту, он растрогался. Затем я показал бабуле Ви, и она взбодрилась от одного взгляда на девчушку. Но потом опять поникла.

Горе – странная штука и в обычное время. Но еще хуже, когда вам кажется, что все плохое позади, а на самом деле оно поджидает вас за следующим поворотом. Это похоже на эмоциональные качели. Тебя постоянно переполняют эмоции. Живот скручивает болезненный спазм, вы тревожитесь, у вас кружится голова, нарушается сон. Я начинаю жалеть, что под рукой нет косячка.

А еще есть Терри. Никогда не думал, что смогу испытать такой спектр чувств за такой короткий срок. Она утверждает, что чувствует то же самое. И хотя мы понимаем, что это ненадолго, но мы не может сдерживать свои чувства. Мы пытаемся быть благоразумными, пытаемся притворяться, что лишь ищем друг в друге утешение, но я знаю (и она знает, что я знаю) – все намного серьезнее.

Впереди столько боли и страданий, они так и ждут, когда уже можно будет навалиться на меня. И я направляюсь прямо в их объятия. Даже если бабуля выживет, я буду разбит, потому что буду вынужден попрощаться с Терри навсегда.

Но выживет ли бабуля? Корабль, который должен был забрать нас домой, прибывает на остров Медальон уже завтра, но, честно говоря, я понятия не имею – уплывем мы на нем или нет.

52

Вероника

Остров Медальон

Я всегда придерживалась философии «кто не рискует, тот не играет». Я рассказала всю правду моему дорогому Пипу вчера вечером, когда люди ужинали. Пипу нравится, когда с ним разговаривают, он внимательно ловит каждое слово. Дослушав мой рассказ он задумчиво почесал затылок лапой, и я уверена: мой коварный план пришелся ему по душе.

Последние несколько дней мой внук и трое ученых беспрестанно суетились, консультировались с врачами по рации и по очереди дежурили у моей кровати. Дитрих снова начал читать мне «Большие надежды», а Майк ежедневно оповещал, сколько градусов по Цельсию на улице.

Тем временем я внимательно отсчитываю дни. Слежу за тем, что я ем и как (благодаря своей косметичке) выгляжу. Я наблюдаю. И слушаю. Я поняла, что если постараться, то я могу великолепно разбираться в людях.

Терри и Патрик дежурят у моей кровати. Они обмениваются многозначительно взглядами, когда думают, что я сплю, и шепчут друг другу ласковые слова. Иногда воцаряется тишина. Я сдерживаюсь и не открываю глаза, но уверена, что в это время они целуются.

Вчера я немного подкрепилась, и сегодня придется еще немного потерпеть, чтобы добиться своего. Я не собираюсь сегодня есть. Совсем. Я достаю жидкость для снятия макияжа из прикроватной тумбочки и смываю макияж. Смотрю на себя в зеркало. Да, так я выгляжу более болезненно. Мы должны уехать сегодня днем, но на случай, если у кого-то еще остались сомнения на этот счет, мне придется перейти в наступление. Все пошли завтракать и оставили меня в одиночестве на целых десять благословенных минут. Я тихонько выбираюсь из постели и переодеваюсь из своего шерстяного клетчатого халата в шелковое фиолетовое неглиже, которое, я полагаю, добавит ситуации драматизма. Затем я аккуратно устраиваюсь на полу. Волосы торчат во все стороны. Голова повернута набок. Я медленно вытягиваю ступню, и мне удается дотянуться до стакана с водой на прикроватной тумбочке… я толкаю его дальше и дальше, пока он не падает на пол с оглушительным грохотом.

Слышен топот ног и крики:

– Вероника? Вероника! Что случилось?

И затем:

– О НЕТ! Майн Готт!

И:

– Твою ж мать!

Все это они кричат, увидев меня на полу.

53

Вероника

Остров Медальон

Две с половиной недели спустя

Я здоровая как бык, но всему есть предел, и мое физическое здоровье не исключение. Я наконец-то перестала разыгрывать драму и дала себе как следует восстановиться. Мое (на мой скромный взгляд) прекрасно справляющееся с разными испытаниям здоровье помогло мне добиться своего.

Мы пропустили корабль, который должен был доставить нас на материк. Патрик задержался здесь намного дольше, чем планировал. Этого хватило не только для того, чтобы он смог продемонстрировать свое умение починить какую угодно технику, но и для того, чтобы они с Терри успели по уши друг в друга влюбиться в самом дурацком и старомодном смысле этого слова.

Я выздоровела во второй раз, уже не столь чудесным образом. Я несколько раз прогуливалась до колонии вместе с учеными, Патриком и Пипом за эти две недели. Я испытываю одновременно радость и горечь, когда вижу, как прекрасно мой птенчик ладит с другими пингвинами. Может, мне только кажется, но я готова поклясться, что теперь он смотрит на нас иначе – будто пытаясь понять, являемся ли мы крупными, неуклюжими пингвинами с необычными чертами?

Все птенцы пингвинов подросли и социализировались. Шумная общественная жизнь на острове Медальон идет своим чередом. Это заставляет меня осознать, что мне довелось немало узнать о жизни в обществе с тех пор, как я приехала сюда. И я, Вероника Маккриди, учусь выживать, как и пингвины, несмотря на то, какими суровыми порой могут быть обстоятельства.

Однако я вынуждена смириться с тем, что все может идти чередом и без моего вмешательства. Поэтому сегодня утром я осталась в исследовательском центре, чтобы хорошенько разобраться со своими делами. Мои мысли снова возвращаются к дому, к Баллахеям, что на противоположном конце света. Здесь кажется, что дом – это иллюзия, давно забытый сон, в то время как дикая природа Антарктиды – единственная существующая реальность. Скоро все будет совсем наоборот.

Я вернусь к моей скучной размеренной жизни. Я буду красиво расставлять цветы на обеденном столе, закажу новые кусты из садоводческого каталога и буду корпеть над кроссвордами в Telegraph. Пройдусь вдоль берега со своей тростью, сумкой и щипцами для мусора. И мне не придется надевать термобелье и унты. Буду обсуждать с Эйлин пыль и пауков.

И все же некоторые вещи уже никогда не станут прежними. Мне повезло провести время в компании тысячи пингвинов, чью жизнерадостность нужно обязательно увидеть собственными глазами, чтобы понять до конца. Я жила с тремя учеными в самой южной точке нашей планеты и наблюдала за тем, как они работают. Но что еще более удивительно – я начала делиться своими мыслями и чувствами с новообретенным внуком и получаю от этого огромное удовольствие.

Кроме того, у меня была стычка с птенцом пингвина, и я смогла дважды победить смерть – по крайней мере на время. Такие вещи меняют женщину. Даже если эта женщина уже очень старая и сварливая – такая, как я.

Скоро должен вернуться Патрик. Он сказал, что придет раньше остальных, чтобы приготовить обед (судя по всему, это будет тушеное мясо).

Я слышу, как он входит в дом, и готовлюсь. Едва он снимает пальто и ботинки, как я сразу же затеваю разговор, к которому готовилась последние шесть часов. Я должна сказать все, что нужно, прежде чем успею что-то забыть.

– Патрик, я полагаю, мы уже слишком долго злоупотребляем гостеприимством наших ученых. Скоро мы вернемся на родину. Думаю, ты уже соскучился по Болтону?

Он опускается в кресло.

– Ну, я… Э-э-э. И да, и нет. Трудно сказать.

Я не собираюсь ходить вокруг да около. Мне надо знать наверняка.

– Трудно, да? Понимаю. А Терри тут случайно ни при чем?

Патрик, судя по всему, хорошенько взвесил все за и против, затем сделал глубокий вдох и медленный выдох.

– При чем, – признался он.

– Так я и думала.

Веронику Маккриди так просто не проведешь. Я, может, и старая перечница, но я помню, что такое любить. А еще я прекрасно помню, что такое расставаться.

– Тебе не удастся увезти эту девушку от ее пингвинов, – говорю я. Тут я не собираюсь ничего скрывать, Патрик должен это понять. – Это ее страсть, ее жизнь, ее призвание. Даже если у тебя получится увезти ее, в конце концов она тебя просто возненавидит за это.

Патрик неуверенно пожимает плечами.

– Да, наверное.

Я пристально смотрю на него. Я начинаю понимать, как работает его мозг. Мне нужно преподнести ему новости так, чтобы не показалось, будто я решила все за него.

– Подумай, Патрик, – призываю я. – Подумай. Все не обязательно должно заканчиваться вот так. Есть другой выход.

Если он додумается до него сам, я буду знать, что он настроен серьезно.

– Какой? Остаться здесь? – Он с несчастным видом качает головой. – Как будто мне позволят это сделать. Они не станут. Они не могут.

Патрик совершенно не осознает свои сильные стороны.

– Им нравится, как ты готовишь, – подмечаю я. – И ты смог починить им генератор. Ты многое умеешь делать руками, а здесь это очень важно. Ты мне сказал, что приноровился взвешивать пингвинов. И к тому же ты очень поднаторел в пингвиноведении, пока читал эту энциклопедию.

Его брови медленно поднимаются вверх, пока я все это говорю. Я продолжаю с еще большим энтузиазмом:

– Дополнительный человек с такими навыками может быть крайне полезен здесь. И, конечно же, в полевом центре найдется место для еще одного сотрудника. Если бы только на тебя выделили дополнительное финансирование… Или, может быть, кто-то согласился бы быть твоим личным спонсором…

Брови Патрика поднялись так высоко, как это только возможно.

– Что ты хочешь сказать, бабуля?

Я прочищаю горло и осторожно выбираю слова:

– Ну, учитывая тот факт, что ученым пришлось повозится со мной намного дольше, чем планировалось, да еще и в таких трудных обстоятельствах, я чувствую, что помимо финансирования всего проекта мне хотелось бы также выделить средства на содержание еще одного исследователя.

Он подскакивает в кресле.

– Ты и правда могла бы сделать это?

Сейчас он напоминает мне эту большую подпрыгивающую от восторга собаку, которой показали любимую игрушку.

– Только при одном условии – если дополнительным исследователем будешь ты. Ты бы хотел остаться здесь, если бы я это сделала?

Он бросается ко мне и заключает в объятия. Это происходит уже во второй раз. В его глазах я превратилась из сварливой старухи в ангела, сошедшего с небес.

– Патрик, умоляю тебя, прекрати все это!

Он послушно отступает. Я достаю носовой платок и промокаю уголки глаз. Снова они меня подводят.

Патрик же тем временем начал осознавать, на что согласился. Он снова опускается в кресло. Теперь он выглядит удрученным, как собака, у которой забрали любимую игрушку.

– Бабуля, ты самая лучшая. Как ты смогла все придумать! Ты совершенно потрясающая. Но ничего не получится. У них здесь свой закрытый клуб. Они ведь настоящие ученые. А я просто бездарь. Даже если ты им заплатишь, они ни за что не позволят мне остаться.

Я аккуратно складываю носовой платок и кладу его обратно в сумочку.

– Думаю, тебе стоит знать, что они уже позволили.

– Позволили? Что ты имеешь в виду? Типа они уже согласились, чтобы я остался? – Я киваю в знак согласия.

– Ты что, говорила с Дитрихом? – Да. Он считает, это замечательная мысль.

– Правда?

Он снова радуется, как пес. Восторженно виляет хвостом. Но тут к нему приходит новое осознание, и он снова грустнеет.

– Но Майк-то точно не согласится. Он терпеть меня не может.

– Все как раз наоборот, Патрик. Я и с ним уже посоветовалась. Он целиком поддерживает твою кандидатуру и больше всех просил, чтобы мы уговорили тебя остаться здесь, в полевом центре.

Тут мне пришлось слегка приукрасить. Патрику не обязательно знать, что нам с Дитрихом пришлось долго уговаривать Майка.

Я жду, пока он задаст главный вопрос. Долго ждать не приходится.

– А… Терри? Совсем скоро она станет тут главной. Ты посоветовалась с ней?

Его воображаемый собачий хвост застыл в воздухе. Признаться честно, очень интересно наблюдать за напряжением, тревогой и надеждой, сменяющими друг друга на его лице.

– Я еще не рассказывала Терри про наш план, – отвечаю я. – Подумала, что сначала следует убедиться, не против ли все остальные. Ведь она бы наверняка сказала нет, только ради того, чтобы никто не подумал, что она действует в личных интересах. А еще я сперва хотела удостовериться, что ты и правда хочешь остаться так сильно, как я ожидала.

– Я хочу, бабуля. Черт возьми, еще как хочу! – Все складывается прекрасно. – Бабуля, ты невероятная. Просто не могу поверить.

– Твой друг из велосипедного магазина справится без тебя?

– О, Гэв не будет против. Он знает кучу людей, которые могли бы с легкостью занять мое место.

– Прекрасно.

– Но я очень обязан ему, – добавляет он, немного подумав. – И буду ужасно по нему скучать.

Было бы приятно, если бы он также упомянул, что будет скучать и по мне, но я просто запрещаю себе питать какие-то иллюзии на этот счет. Поэтому сильно удивляюсь, когда он вдруг выдает:

– А как же ты, бабуля? Мне бы хотелось проводить с тобой больше времени теперь, когда мы нашли друг друга. – Да, я приятно удивлена. Он озадаченно чешет затылок. – Ты ведь не думаешь… ты ведь не собираешься остаться здесь навсегда?

Вообще-то такая мысль действительно приходила мне в голову. Но даже у моей эксцентричности есть пределы. Кроме того, я поняла, что в моем возрасте необходим определенный уровень комфорта. Было непросто пережить антарктическое лето. Боюсь представить себе, какой бывает зима на острове Медальон.

– Я буду лишь спонсором в проекте по защите пингвинов, – говорю я Патрику. – И вернусь обратно в Шотландию, как и планировала.

– Тогда я приеду навестить тебя, как только окажусь в нужном полушарии, – обещает он. – И когда это случится, может быть, мы отправимся искать информацию о моем отце?

Я киваю в знак согласия – нам обоим не помешает узнать о нем побольше.

Мы сидим молча, перебирая разные варианты у себя в головах.

– Я обдумала, как мне стоит дальше устроить свою жизнь, – говорю я ему, как только проходит достаточно времени, чтобы он успел немного переварить новости. – Мне хочется более рационально использовать мой прекрасный дом, чем я делала это раньше. Там бывает довольно одиноко, и не помешало бы наполнить его детским смехом. Как ты думаешь, твой друг Гэв с семьей могли бы иногда приезжать ко мне погостить? Я особенно хотела бы познакомиться с его дочкой, Дорой.

– Эм, вообще-то ее зовут Дейзи.

Господи, как можно дать девочке такое незапоминающееся имя. Я раздраженно машу рукой.

– Дора, Дейзи, как бы ее ни звали, как ты думаешь, захотелось бы ей приехать погостить у меня? Конечно, ей придется терпеть мое присутствие, но зато у девочки и ее брата будет возможность чем-то себя занять.

– Бабуля, им очень понравится! Вы с Дейзи точно поладите.

Это хоть немного меня утешает. Я с ужасом думаю о неизбежной разлуке со всеми. Попрощаться с Пипом будет сложнее всего, потому что я знаю, что больше никогда его не увижу. Мне не по силам будет совершить еще одно такое путешествие. А поверьте мне на слово: любовь к пингвину не имеет границ.

Я уверена, что Терри и остальные присмотрят за Пипом, пока это будем возможно. Но они не смогут защитить его от всех опасностей, которые ждут его в море. Если повезет, он даже переживет меня. Мне сказали, пингвины могут дожить до двадцати лет и даже больше. Команда острова Медальон может встречать его каждый год, и если они увидят его вновь, то обязательно сообщат мне. Но мне следует приготовиться к худшему. Он уже слишком крупный, чтобы стать добычей поморников, теперь главная угроза для него – морские леопарды.

Я должна быть сильной. Может быть, эта Дейзи поможет мне отвлечься. Возможно, я даже расскажу ей что-то о своей жизни. Я начинаю думать, что делиться своими чувствами с другими время от времени – не такая уж плохая идея. По крайней мере, когда ты выбираешь правильных людей.

Патрик все еще сидит как громом пораженный. Есть еще одна вещь, которую я хотела с ним обсудить. Что же это за вещь? Она абсолютно вылетела у меня из головы, и это меня крайне расстраивает. Я точно помню, что это было что-то важное.

54

Патрик

Остров Медальон

– Вы с Дейзи точно поладите, – говорю я бабуле. И это чистая правда. Я прямо представляю их вместе. Новая миссия пойдет бабуле на пользу. Ей обязательно нужно заботиться о ком-то так же, как она заботилась о Пипе. Это пробуждает в ней лучшие качества.

Повисает молчание, бабуля о чем-то размышляет.

– Твоя Терри, – наконец-то произносит она.

Терри. Прекрасное имя. Один звук этого имени наполняет меня надеждой.

– Таких, как она, один на миллион. Она одна на миллион, слышишь меня?

– Бабуля, не нужно так кричать. Я отлично тебя слышу.

Бабуля хмурится.

– Ты будешь на руках ее носить, иначе я вернусь в Антарктиду – даже если для этого придется восстать из мертвых – и покажу тебе.

Будни пингвинов

6 февраля 2013 года

У нас тут столько всего произошло! Пип здоров и счастлив и все больше времени проводит со своими сверстниками. Его перышки топорщатся в разные стороны, парочка торчит прямо на макушке, как у могикан. Вы же помните пингвина по кличке Уголек? Что ж, рада вам сообщить, он нашел себе пару – красивую самку с сияющими глазами. Когда мы видели его в последний раз, он выглядел довольным и немного удивленным. А дама его сердца казалась совершенно счастливой. Можете считать меня сентиментальной, но любовь пингвинов кажется мне чем-то невероятным. Возможно, в этом году они уже не успеют завести потомство, но я уверена: они будут счастливы вместе еще много-много лет.

55

Вероника

Остров Медальон

Бесчисленны радости жизни, даже для восьмидесятишестилетней старушки вроде меня. Если вы позволите, я немного позанудствую: да, жизнь приносит боль и множество проблем («повалят беды, так идут», – как сказал бы Гамлет), но порой, когда ты уже готов сдаться, она дарит тебе абсолютное счастье. Могут случаться неожиданности вроде внука, которого вы совершенно внезапно полюбите, или группы ученых, которые будут заботиться о вас охотнее, чем вы могли бы ожидать, или девушки, которая сможет вас расположить к себе и понять. Также вы можете узнать что-то новое благодаря коротконогим, крикливым птицам. И тогда возможно сердце, которое давно разочаровалось в людях и устало от жизни, вдруг наполнится новой надеждой.

Жизнь может быть щедрой. Она может исцелить ваше сердце и показать, что всегда можно начать заново, что никогда не поздно все изменить. Она покажет вам, что есть множество вещей, ради которых стоит жить. И одна из них – самая невероятная и удивительная – это пингвины.

Мы смотрим на море. Большой серый корабль стоит в бухте среди льдин. Мои чемоданы расставлены у ног.

В памяти всплывает строчка из «Гамлета». Вероятно, я еще не говорила вам, но у меня настолько хорошая память, что я с детства помню наизусть почти всего Шекспира.

Я бормочу про себя слова: «Всего превыше: верен будь себе». Вслед за этой фразой мне на ум приходят слова моего папы, всегда заставлявшего меня брать на прогулку щипцы для уборки мусора: «В мире есть три типа людей, Вери. Те, кто делает мир хуже, те, кто никак его не меняет, и те, кто делает мир лучше. Будь человеком, который делает мир лучше, если сможешь».

Я помню выражение его лица, когда он говорил эти слова, его добрую улыбку и дым от его сигары, который окутывал кухню. Как бы мне хотелось, чтобы они с мамой дожили до старости, чтобы помогли преодолеть неурядицы жизни. Я очень скучаю по ним, даже сейчас.

Я отворачиваюсь от всех, у меня ком в горле. Я рассматриваю рваные очертания острова Медальон. Вершины скал выделяются на фоне гладкого серо-голубого неба. Чайки парят над заснеженными берегами и разноцветным лишайником. Потоки талой воды стекают с темных вулканических склонов. Мне хочется запомнить каждый уголок этого острова и забрать это все с собой, хотя бы в памяти. Я вдыхаю антарктический воздух полной грудью.

Я не сказала Патрику, что поменяла свое решение по поводу наследства. Я займусь завещанием сразу же, как прибуду в Шотландию, но все-таки не оставлю свои миллионы научному проекту. Я оставлю все до последнего цента своему внуку. Он сам решит, как их потратить. Я всегда буду беспокоиться о будущем нашей планеты и о тех ужасах, которые сотворили с ней люди, но деньги – это не главное. Иногда нужно действовать так, как подсказывает тебе сердце.

Я доверяю Патрику. И если он собьется с правильного пути, рядом будет Терри, которой я доверяю еще больше. Я могу ошибаться, но мне кажется, что пингвины Адели только выиграют от такого решения.

Пришло время прощаться. На протяжении всего пути специальный персонал помогает мне перетаскивать чемоданы из корабля на самолет, затем на другой самолет. Мой багаж стал немного легче на обратном пути. В нем не хватает бирюзового кардигана с золотыми пуговицами, которым я пожертвовала для особо важного дела. Нет в нем и моей алой сумочки, безнадежно испорченной невоспитанным пингвином, а еще там нет мыла и пачек дарджилинга.

Пип тоже пришел меня провожать. Я даже смотреть на него не могу.

– Ты точно уверена, что не хочешь остаться с нами здесь, в Антарктиде? – спрашивает Патрик.

Я чувствую, как трое ученых что-то выразительно показывают ему за моей спиной. Уверена, они отрицательно качают головой и показывают угрожающие жесты.

Мне очень хочется сказать: «Да, все-таки я останусь на острове Медальон до конца своих дней». Но я не уверена, что Майк сможет пережить такой удар. Поэтому я честно отвечаю:

– Нет, мне пора возвращаться домой. Остров Медальон – это место для вас, молодых людей. Займитесь своим будущим, будущим пингвинов и будущим всей планеты. Мне тут больше делать нечего. Я хочу жить там, где есть постоянный доступ к горячей воде, свежим овощам, электрическому обогревателю и нескольким дорогим чайным сервизам. Кроме того, я уже начала скучать по вечнозеленым Баллахеям. И Эйлин без меня точно не проживет.

Терри подходит ближе ко мне.

– Вы напишете нам на электронную почту, правда?

– Электронная почта!

Думаю, что нет.

– Бабуля не пользуется электронной почтой, – объясняет Патрик.

– Возможно, вам стоит задуматься о покупке компьютера, миссис Маккриди, – предлагает Дитрих,

Какая дурная идея. Я хмурюсь.

– Ни за что на свете, – отвечаю я. – Я буду писать вам настоящие письма, на бумаге. Уверена, Эйлин согласится перепечатать их на компьютер. И я попрошу ее распечатывать мне ваши ответы. И, конечно же, попрошу показывать мне эту вашу штуковину, Терри.

– Вы имеете в виду мой блог?

– Да.

Никак не могла вспомнить это слово.

– Без вас все будет не так, Вероника.

– Все вообще изменится, – добавил Майк, подмигивая мне.

– Мы будем по вам скучать, – говорит Дитрих и берет меня за руку. – Хотите верьте, хотите нет – но я правда рад, что вы приехали.

Я изумленно смотрю на него.

Патрик и Терри по очереди обнимают меня, затем они поднимают Пипа и подносят его ко мне. Я глажу его перышки. Детский пушок почти целиком выпал, осталось только несколько смешных перышек на голове, они раскачиваются в разные стороны, когда пингвин мотает головой.

Я знаю, что больше никогда его не увижу. Моего маленького, неуклюжего друга, который перевернул мою жизнь. Он прижимается головой к моей руке, выражая так всю свою любовь, будто тоже понимает, что мы прощаемся навсегда.

Я дотрагиваюсь рукой до медальона, который спрятан под многочисленными слоями одежды. Его металлический корпус прижимается к моей груди. Теперь в нем совсем не осталось свободного места. К тем четырем, что уже были внутри, прибавились еще две человеческие пряди и небольшой пучок пингвиньих перьев.

Глаза снова начинают слезиться – это мне ужасно досаждает. Видимо, теперь это стало привычкой.

Я разворачиваюсь и направляюсь к кораблю.

Будни пингвинов

9 февраля 2013 года

В полевом центре на острове Медальон произошли перемены. Молодежь подросла и скоро отправится в свое первое путешествие к морю. И несмотря на то, что их будут страшить огромные волны, они все равно будут пробовать. Мне нравится умение пингвинов преодолевать страх. Наш Пип будет в их числе. Мы постепенно знакомим его с сородичами, и он проводит все больше и больше времени среди себе подобных, что не может не радовать.

Каким бы ни был соблазн, мы стараемся не считать пингвинов маленькими черно-белыми человечками. Они очень отличаются от нас, да и сами по себе они особенные. Пип не исключение, и для выживания ему необходимо общаться с представителями своего вида и познавать все таинственные аспекты пингвиньей жизни, которые нам – людям – никогда полностью не понять. Мы можем только с восхищением наблюдать со стороны. Месяцы в море готовят для него массу приключений.

Мы все очень гордимся Пипом, особенно Вероника.

К сожалению, она уехала от нас. Но мы рады приветствовать нового члена нашей команды – Патрика, который ко всему прочему приходится Веронике внуком.

Она пообещала, что будет и дальше отстаивать права пингвинов, даже когда вернется домой, на Западное побережье Шотландии. Нам действительно повезло, что она гостила у нас на базе. Я от всего сердца могу заявить, что мы никогда не забудем ее визит.

56

Вероника

Баллахеи

Март 2013 года

– Вы уверены, миссис Маккриди?

– Абсолютно уверена, Эйлин.

Эйлин стоит в растерянности, что в общем-то вполне типично для нее. Безвольно шевелит руками, пытаясь перебрать в своей голове все возможные объяснения моему странному поведению.

– Это из-за пингвинов?

– В каком-то смысле да. Можно сказать, что пингвины все изменили.

– В хорошем смысле? – неуверенно интересуется она.

– Да, в самом лучшем. Можно даже сказать, что они меня спасли.

Эти слова ее успокаивают.

– О, миссис Маккриди! Это чудесно!

Я решаю не отвечать. Вместо этого я изучаю себя в зеркале в позолоченной раме, которое висит над камином. В отражении я вижу ту же самую Веронику Маккриди и выглядит она все так же неприглядно, как и всегда. И несколько слоев помады с карандашом для бровей ситуацию не спасают. Но я знаю, внутри меня произошла существенная трансформация.

– Итак, просто чтобы проверить, все ли я правильно поняла, – продолжает Эйлин, будто ожидая, что я начну отрицать все сказанное ранее. – Вы хотите, чтобы я застелила кровати в двух комнатах с видом на розовый сад?

– Совершенно верно. И, Эйлин, пожалуйста, не забудь как следует вытереть пыль и отполировать туалетные столики. Последний раз ими пользовались много лет назад.

– Поняла!

Эйлин останавливается у двери.

– Они могут быть шумными, – предупреждает она.

– Туалетные столики?

– Нет, дети.

– Эйлин, сделай мне одолжение, не считай меня совсем выжившей из ума. Я все это предусмотрела.

Конечно, я не в восторге, что безмятежность Баллахей нарушат дети, которые будут носиться по комнатам и коридорам. Но у меня есть ощущение, что я во что бы то ни стало должна встретиться с Дейзи. Поскольку ей всего восемь лет, было бы опрометчивым ждать, что она приедет ко мне одна, без родителей. Поэтому я хоть и переживала, но рискнула позвать всех четверых членов ее семейства. Я пригласила их в рукописном письме и к своему удовольствию получила вежливый ответ, также отправленный Королевской почтой, в котором они с энтузиазмом приняли приглашение. Думаю, Патрик отправил парочку писем-предупреждений своему другу из магазина велосипедов. Судя по всему, блог Терри обзавелся маленьким, но преданным фан-клубом в Болтоне. Я поняла, что Гэвину следует вернуть долг. (Просто не могу заставить себя называть его «Гэв». Я отказываюсь понимать, почему нынче все стремятся изуродовать собственное имя.)

Эйлин несет гору свежего белья из прачечной.

– Не волнуйтесь, миссис Маккриди. Я вернусь и закрою за собой дверь, когда освобожу руки! – кричит она, выходя из комнаты.

– О, не беспокойся, Эйлин. Пусть остается открытой.

Чтобы Пип мог войти и выйти… Подождите. Мне все время приходится напоминать себе, что Пипа тут нет. Он на другом конце света. И я могу только от всей души надеяться, что он жив и здоров. Интересно, у пингвинов хорошая память? Будет ли он думать обо мне? При мысли о нем у меня сжимается сердце. Я так отчетливо представляю себе, как он расправляет крылья, когда радуется, его новое черно-белое оперение, решимость в его глазах. Возможно, прямо сейчас он вместе со своими друзьями катается на животе. Или где-то глубоко в зелено-голубых водах ловит рыбу. Или бесстрашно рассекает залитые солнцем волны Антарктического моря.

Я уже и забыла, какие дети крошечные. Мальчик прячется за своим отцом (который, напротив, очень крупный), когда нас представляют друг друга, но Дейзи смело выскакивает вперед. Она совсем маленькая, одета в желтый комбинезон, а на голове повязан пятнистый шарф, который скрывает лысину. В ней чувствуются целеустремленность и любознательность. У нее бледная кожа, что наряду с отсутствием волос выдает ее болезнь, но, похоже, она не сильно повлияла на энергичность девочки. Дейзи быстро говорит и быстро двигается. Слова скороговоркой вылетают из ее уст, когда она проносится мимо меня в холл. Ее родители застенчиво извиняются.

Я завариваю чай.

Я заранее позаботилась о том, какой чайный сервиз лучше использовать – и остановилась на фарфоровом Колпорте. Он очень красивый, но не слишком, чтобы не смущать тех, кто, возможно, не привык к роскоши. Эйлин додумалась притащить кексы. Выглядят они ужасно – покрыты ярко-розовой и фиолетовой глазурью и миниатюрными бусинками, которые представляют серьезную угрозу для зубов. Я все равно разложила их на кружевных салфетках вместе с карамельными вафлями и песочным печеньем (не имбирным). Мы отвозим это все в гостиную на чайном столике. Эйлин предлагает всем кексы и печенье, сообщая гостям, что погода в Айршире не всегда такая ужасная.

– Не питайте ложных надежд, – предупреждаю я. – Часто погода бывает еще хуже, чем сегодня.

– Но наверняка не такая, как в Антарктиде? – интересуется Гэвин.

Я соглашаюсь.

– И правда, климат Шотландии изменился. На мой взгляд, он стал значительно мягче, пока меня не было.

Мы пьем чай и говорим о Патрике. Мне удается убедить Гэвина и его жену, что мой внук стал прекрасным дополнением к команде ученых на острове Медальон. Он при деле и, насколько мне известно, счастлив. Гэвин много спрашивает о Терри, и на некоторые вопросы я соглашаюсь ответить. Но о том, как прекрасно я все устроила перед отъездом, я не распространяюсь. Пока мы разговариваем, дети успевают хорошенько вымазаться розовой и фиолетовой глазурью.

– Можно нам пойти на экскурсию? Можно посмотреть весь этот большой дом? – кричат они.

Как только я разрешаю, они тут же с шумом уносятся прочь. Я слышу, как они визжат от восторга, когда находят что-то новое, как громко топают по лестнице и выкрикивают что-то, надеясь услышать эхо. Я стараюсь обуздать свой ужас.

Гэвин и его жена убеждают меня, что дети скоро успокоятся и что у них в машине есть игрушки, которые займут их на какое-то время. Затем они вдвоем выбегают под моросящий дождь, чтобы принести упомянутые ранее игрушки и другой багаж, Эйлин вместе с ними. Маленький мальчик, услышав как они выходят, выбегает за ними, крича что-то нечленораздельное про «робозавра». Боюсь представить, что это может быть.

Дейзи тем временем вернулась обратно в гостиную, и я наблюдаю, как она поочередно выдвигает все ящики комода. Мне страшно, что она ненароком опрокинет канделябр.

Я опускаюсь на софу и зову ее посидеть со мной.

– Дейзи, присядь-ка сюда. Я хочу кое-что обсудить с тобой.

– Что такое, Вероника?

Она на полном серьезе называет меня по имени, хотя сама еще совсем малышка, а я настолько ее старше, и знакомы мы всего двадцать минут! Но я пропускаю это мимо ушей.

– Мне надо сказать тебе кое-что очень важное, – повторяю я.

– Насколько важное? – Мне придется постараться, чтобы ее убедить.

– Важнее всего на свете, – отвечаю я. – Это связано с нашей планетой и со всеми, кто на ней обитает. И лично со мной тоже. И с тобой, Дейзи, тоже – ведь ты будущее этой планеты.

Мне удалось привлечь ее внимание. Девочка оставила комод в покое и уселась рядом со мной.

– Но я расскажу тебе это, только если ты будешь сидеть спокойно и очень-очень тихо.

– Это я могу, – энергично уверяет она громким голосом. – Я могу сидеть неподвижно. Смотри. – Она замирает в смешной позе. – И я могу быть очень-очень тихой, – шепчет она. – Как мышка. Смотри.

Я выжидаю какое-то время. Дейзи и правда сидит совсем тихо. Она смотрит на меня заинтересованными глазами.

Я получаю от этого немыслимое удовольствие.

– Слушай, Дейзи. Я расскажу тебе все, что мне известно о пингвинах…

Эпилог

Джованни лежит на больничной койке в Неаполе. Он с трудом узнает людей, окруживших его кровать. Он не понимает, что это четыре поколения его семьи приехали проводить его в последний путь. В его сознании мелькают яркие и несвязанные между собой всполохи прошлого.

Сейчас Джованни вспоминает время, которое он провел в Северной Англии. Он останавливается на конкретном периоде – когда встретил красивую англичанку. Как ее звали? Точно, Вероника.

Джованни не помнит, как все закончилось. Он не помнит, как вернулся домой после войны, как рассказал обо всем матери и собирался вернуться обратно и отыскать Веронику. Как его мать не хотела и слышать об этом: она уверяла, что Вероника уже давно его забыла. И что будет гораздо лучше жениться на хорошенькой итальянке, и что у нее на примете как раз есть такая – и ей не терпится встретиться с Джованни. Он последовал совету мамы. Впоследствии он иногда спрашивал себя, правильно ли поступил и смог бы он сделать Веронику счастливой, если бы они дольше пробыли вместе. Были бы они счастливы? Они так сильно любили друг друга… но ведь они были так молоды тогда, так нуждались в поддержке друг друга…

Постепенно новая жизнь захватила все его мысли. Он обзавелся большой и шумной семьей. За все эти годы она подарила ему столько горестей и радостей, что для мыслей о прошлом просто не осталось места.

Но теперь, на мгновение, он снова вспомнил Веронику. Его губы расплываются в улыбке. Он видит образ Вероники так ясно и в мельчайших подробностях. Красавица Вероника! В ее глазах столько решимости, когда она идет рядом с ним на окраине Дербишира, ее алое платье развевается на ветру. Вероника: честная, упрямая и невероятно живая. Как она сияет! Неважно, какие испытания готовит ей жизнь, она их выдержит. Какой бы путь она ни выбрала, у нее все получится.

Благодарности

Огромное спасибо всем, кто читает эту книгу. Это значит, я трудилась не зря, и я искренне надеюсь, что вы насладились каждой строчкой.

Книга «Как пингвины спасли Веронику» стала возможной благодаря многим людям. Как всегда, я от всего сердца благодарю моего чудесного агента Дарли Андерсона и его команду. Без них эта книга никогда бы не была написана, а уж тем более прочитана вами.

Я также очень благодарна Саре Адамс и Даниэлю Перес, моим суперквалифицированным редакторам, за их поддержку и бесконечную мудрость. Благодаря им процесс написания и издания книги стал проще и лучше. Кроме того, мне невероятно повезло получить редакторские наставления от Франчески Бест и Молли Кроуфорд, в самом начале моего пути, и Имоджен Нельсон на более поздних этапах. Огромной честью было поработать с издательствами Transworld и Berkley. Я также благодарю блестящих специалистов по маркетингу и рекламе (Элисон, Рут, Тару, Даниэль, Фарида и Джессика) за все ваши идеи и за ваш огромный труд. Моя книга была в надежных руках. Я также очень благодарна замечательной команде Penguin Random House Canada, особенно Хелен Смит, которая прислала мне вдохновляющую книгу о пингвинах и поддерживала меня, когда я больше всего в этом нуждалась.

Особую благодарность я хочу выразить Ниа Уильямс, которая прочитала первые главы, когда я была в панике, и за то, что одобрила их. Без твоей поддержки мне было бы трудно продолжать работу.

Пингвины – невероятные существа, только благодаря им эта история стала такой, какая она есть. Большое спасибо моей дорогой подруге Урсуле Франклин, чья любовь к пингвинам вдохновила меня на этот роман, чьи книги про пингвинов помогли мне собрать нужную информацию и чьи фотографии пингвинов – настоящее чудо, вдохновение и восторг.

Также я благодарю зоопарк Living Coasts (Торки, Англия), который подарил мне незабываемый опыт общения с настоящими пингвинами. Я слушала анекдоты смотрителя пингвинов Лорена, и мне повезло познакомиться с Джейсоном Келлером, который поделился со мной множеством фактов о воспитании домашнего пингвиненка. Книга Ноя Страйкера «Среди пингвинов» стала бесценным источником информации, и сам Ной отвечал на мои дурацкие вопросы про жизнь исследователя пингвинов в Антарктиде. Луиза Эммерсон из Австралийского антарктического дивизиона любезно предоставила данные о птенцах Адели. Спасибо вам, тысячу раз, всем вам, фантастическим людям, которые работают с пингвинами.

Острова Медальон на самом деле не существует, но я сделала все возможное, чтобы передать дух Южных Шетландских островов. Я в долгу перед Британской антарктической службой: на их веб-сайте есть множество увлекательных блогов, написанных учеными, работающими в Антарктике. Также я вдохновлялась телевизионными программами, снятыми Дэвидом Аттенборо.

Всемирный фонд дикой природы – еще одна организация, которую я хотела бы поблагодарить за информацию о пингвинах Адели и за их кампанию «Усынови пингвина». Я очень надеюсь, что этот роман вдохновит людей опекать пингвинов – или делать что-то еще, что поможет сохранить нашу планету.

Для исторической точности я ссылался на многочисленные книги и веб-сайты, но мне также посчастливилось поговорить с несколькими людьми, которые сами пережили Вторую мировую войну, а также услышать отрывки из воспоминаний моих родителей. Я благодарна обитателям Дома престарелых Уэстерли в Майнхеде за то, что они поделились со мной столькими своими воспоминаниями о военном времени. Я также хотела бы поблагодарить Мэри Адамс за то, что позволила мне прочитать ее мемуары и рассказала мне об убежищах Андерсона и торте с глицерином.

Также спасибо всем, кто внес свой вклад в другие области моих исследований, включая Ниа Уильямс (снова), Эда Нормана и Свати Сингха. Любые фактологические ошибки – моя ответственность.

Я смущена и польщена, что так много людей из издательского мира поддержали меня как писателя. Спасибо коллегам-авторам Трише Эшли, Федре Патрик, Саймону Холлу, Ребекке Тиннелли и Джо Томас. А также Лайонелу Уорду из издательства Brendon Books в Тонтоне, Кейли Диггл из издательства Liznojan в Тивертоне, Мишу Томпкинсу с книжного фестиваля Appledore и Маркусу и Стюарту из книжного магазина Waterstones в Йовиле. Конечно же, я благодарна всем сотрудникам центра Somerset libraries. Вы все просто невероятные. Я благодарю всех своих друзей и прошу у них прощения за то, что им приходилось мириться с моими странностями и поддерживать меня, даже когда я была – как это часто бывает – «не с ними». Кроме того, я должна поблагодарить нашего кота Мурлыку, который всегда рядом, когда я пишу, он мурчит и смешит меня, поддерживая в своем особом кошачьем стиле. Это невероятно помогает, думаю, все любители животных меня поймут.

Но больше всего я благодарна Джонатану – за то, что пожертвовал свой кабинет мне и моему творческому беспорядку, а также за то, что разбирался с компьютером, логистикой, счетами, стиркой, садом и миллионом других вещей, чтобы я могла писать. Ты был рядом со мной все это время, и эта книга случилась только благодаря тебе.

Примечания

1

«Гамлет», У. Шекспир (перевод Б. Пастернака).

Content

Хейзел Прайор
Как пингвины спасли Веронику

1 Вероника

2 Вероника

3 Вероника

4 Патрик

5 Патрик

6 Патрик

7 Вероника

8 Вероника

9 Патрик

10 Вероника

11

12 Патрик

13 Вероника

14 Вероника

15 Вероника

16 Патрик

17 Вероника

18 Вероника

19 Патрик

20 Вероника

21 Патрик

22 Патрик

23 Патрик

24 Вероника

25 Вероника

26 Вероника

27 Патрик

28 Патрик

29 Вероника

30 Вероника

31 Вероника

32 Патрик

33 Патрик

34 Вероника

35 Вероника

36 Патрик

37 Вероника

38 Патрик

39 Вероника

40 Патрик

41 Вероника

42 Патрик

43 Вероника

44 Вероника

45 Патрик

46 Вероника

47 Вероника

48 Патрик

49 Патрик

50 Патрик

51 Патрик

52 Вероника

53 Вероника

54 Патрик

55 Вероника

56 Вероника

Эпилог

Примечания