Олег Айрапетов

Генерал-адъютант Николай Николаевич Обручев (1830–1904). Портрет на фоне эпохи

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Введение

Эта книга представляет собой расширенное переиздание биографии генерал-адъютанта Николая Николаевича Обручева, первый вариант которой был опубликован в 1998 году в Петербурге, в издательстве «Алетейя»[1].

Жанр персоналии тогда становился все более популярным, и за прошедшие двадцать лет эта популярность, похоже, не понизилась. Последнее обстоятельство не может не удивлять – в условиях разгрома школы и распада культуры следовало бы ожидать чего-то другого. Но общество, которому постоянно предлагают калейдоскоп меняющихся оценок событий и людей, по-прежнему обращается к прошлому с интересом. Последнее обстоятельство не может не радовать историка, но одновременно оно же предполагает и значительное усложнение задач, стоящих перед ним. Объяснение исторического факта в историческом контексте требует предельно информативно объяснить мотивацию поступков людей и причины действий государственных институтов.

Осложняется эта задача другой проблемой: отсутствием в России XIX века институционально оформленных центров принятия решения. При Александре I министерства были еще слишком слабы организационно для выработки и защиты системы ведомственных взглядов. При его преемнике Николае I чиновничество, офицерский корпус значительно увеличились количественно и качественно. Однако Николай I был «сам себе министр иностранных дел» и «сам себе начальник Генерального штаба». Чрезмерная централизация превращала министерства в безынициативных исполнителей планов императора, в аппарат по реализации воли монарха.

При Александре II ситуация изменилась. В определении взаимосвязанных вопросов внешней политики и стратегии решающее значение приобретает борьба соответствующих министерств за влияние на личность императора. С середины семидесятых годов XIX века в эту борьбу включается Министерство финансов; постепенно растет влияние Военного министерства, и это приводит к тому, что после Берлинского конгресса 1878 года и практически до 1 марта 1881 года наступает период почти полного контроля военных над МИДом. Этому, конечно, способствовала и случайность – болезнь престарелого канцлера кн. А. М. Горчакова, который попросту не мог справиться с вызовом со стороны Военного министра. Можно сказать, что при определении направления военно-политической деятельности России в годы царствования Александра II вырисовывается треугольник: император – министр иностранных дел – военный министр. Вершиной треугольника, естественно, является монарх, а сферы влияния последних двух постоянно меняются.

Можно ли, в свою очередь, определить мотивацию, технику принятия планов и решений самого военного ведомства? Для германской (прусской до 1871) армии со второй половины XIX века органом, определяющим ее позицию и политику, стал Генеральный штаб. В России попытки устройства подобной организации закончились в конце шестидесятых годов XIX века неудачей. Либеральный министр Д. А. Милютин не допускал и мысли об ослаблении полноты своей власти в армии, очевидно, предполагая, что его мозг может заменить «мозг армии», то есть Генштаб. Но даже Дмитрий Алексеевич, чаще всего окружавший себя простыми исполнителями, нуждался в исполнителях-интеллектуалах для эффективного управления огромным организмом русской армии. Таким человеком для Милютина стал Н. Н. Обручев, который с 1864-го по первую половину 1877 года постепенно превратился в доверенное лицо военного министра, а после русско-турецкой войны 1877–1878 годов – в личного друга Дмитрия Алексеевича. Направление деятельности министерства с середины семидесятых годов XIX века определялось во многом взаимоотношениями между этими двумя выдающимися личностями, из которых личность Обручева, постоянно находившегося в тени, игравшего формально вторую роль в военном ведомстве и при Александре III, оказалась вне пристального внимания историков.

Когда Первая мировая война, революция и гражданская война смели поколение генштабистов, воспитанных Обручевым, память о нем была вытеснена событиями 1914–1920 годов. Умер ген. А. А. Поливанов, собиравшийся воссоздать биографию своего учителя. Уничтожена была часовня над могилой Обручева, рассыпан его архив. Бесследно исчезли мраморные доски в 1-м кадетском корпусе, Николаевской академии генерального штаба, Главном штабе, где «в назидание потомству» еще при жизни Обручева его фамилия была проставлена золотыми буквами. Кронштадтский форт «Обручев» получил новое имя «Красноармейский». Имя Николая Николаевича упоминалось только в связи с его революционными симпатиями в начале шестидесятых годов XIX века, участием в разработке плана русско-турецкой войны за освобождение Болгарии и русско-французского союза в начале девяностых годов XIX века.

Даже этих трех фактов достаточно для того, чтобы оправдать интерес к личности Обручева, который к тому же стоял у истоков русской военной статистики и журналистики, долгое время работал в Военно-Ученом комитете Главного штаба, на кафедре военной статистики академии Генерального штаба, был единственным выпускником «блестящего», по оценкам Д. А. Милютина, академического выпуска 1854 года, награжденным орденом Св. Георгия 3-й степени[2]. «Как профессор он создал целую школу, подготовил много талантливых офицеров, которые гордились тем, что они ученики Обручева. Как администратор он работал над реорганизацией наших вооруженных сил на новых началах: развитие системы резервов и государственного ополчения, устройство военно-конской повинности, мобилизация армии, проведение стратегических путей, возведение крепостей, сосредоточение войск, подготовка вероятных театров военных действий и вообще все вопросы, обнимающие системы обороны государства, разработаны у нас Обручевым»[3], – отмечал его ученик генерал от кавалерии А. А. Бильдерлинг. Другой его ученик ген. Поливанов считал, что его учитель – «мощный умом и патриотизмом устроитель нашей государственной обороны до 1898 года»[4]. Эти и другие оценки говорят о той значительной роли, которая была уготовлена Обручеву историей.

Следует отметить, что сам Николай Николаевич тем не менее, следуя модным настроениям своего времени, невысоко оценивал роль личности в истории. Находившийся в мае 1879 года в Константинополе А. А. Половцев наблюдал и описал любопытную сцену: «По возвращении Лобанова (русского посла в Константинополе Лобанова-Ростовского. – О. А.) между ним и Обручевым завязался интересный спор о значении биографии для истории. Обручев, разумеется, всецело отвергает значение биографий, приписывая всякое историческое значение исключительно массам. Лобанов, напротив, доказывает важность биографий, особливо за то время, когда, по неразвитию масс, судьба их гораздо более зависит от единичных личностей»[5].

Таким образом, взявшись писать биографию Обручева, я становлюсь на позиции его оппонента, правда, не во всем принимая его аргументацию. Меня интересует как личность Н. Н. Обручева, так и деяния человека, которого при жизни сравнивали с Мольтке-старшим[6]. Основатель прусского генерального штаба, как известно, жил по принципу «быть больше, казаться меньше». Тот же принцип применял в жизни Обручев.

Глава I

Начало пути. – Дело «Военного сборника». – 1863 год. Обручев и восстание в Польше. – Истоки одного мифа и реалии

Начало пути

22 ноября 1830 года в Варшаве, в семье капитана лейб-гвардии Литовского полка Николая Афанасьевича Обручева и Марии Лукиничны Обручевой (урожденной Колотовой) родился четвертый ребенок, которого окрестили Николаем. Где был крещен будущий начальник Главного штаба, сказать точно нельзя, церковно-приходские книги в архиве Варшавы полностью не сохранились. Но русская община в Варшаве была относительно немногочисленна, в городе была лишь одна православная церковь и часовня в Королевском замке – резиденции наместника. Очевидно, что Николая Николаевича крестили в церкви св. Троицы на Подвале (Trojcy Swietei przy ul. Podwale).

В ночь с 17-го на 18-е (с 29-го на 30-е) ноября 1830 года в Варшаве начался мятеж, центром которого стала школа подхорунжих. Там училось около 200 юнкеров – в основном это были поляки. Поводом для начала мятежа стала подготовка к мобилизации армии для возможного выступления в поход на Бельгию. Гарнизон Варшавы состоял из польских (10 тыс. чел. при 18 орудиях) и русских (7 тыс. при 20 орудиях) частей^12. Великий князь Константин Павлович вместе с большей частью русского гарнизона и теми польскими войсками, которые сохранили верность короне, отошел за город. Под их защиту съезжались русские семьи, которым удалось избежать резни^3.

После некоторого колебания Константин Павлович принял решение об отходе, сказав: «Прощай, Варшава! Брест протягивает к нам руки»4. Войска выступили в поход. Впереди шла пехота, по флангам и в арьергарде – кавалерия с орудиями, в центре – коляски с женщинами и детьми^5. Это был первый поход, затронувший судьбу Николая Николаевича Обручева. Через 68 лет он получит от сослуживцев адрес, подписанный высшим генералитетом России, в котором будут справедливые слова: «Гордость Русской армии, вы почти с колыбели принадлежали ей»6.

Военная карьера ребенка была определена традициями семьи. Род Обручевых нельзя назвать древним. Его основатель – Афанасий Федорович, сын штык-юнкера, архангельский дворянин, кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени, дослужился до инженер-генерал-майора. Афанасий Федорович участвовал в защите Оренбурга в годы восстания Пугачева, укреплял и строил Новодвинскую, Динамюндскую, Рижскую, Фридрихсгамскую и Бобруйскую крепости. Он отличался умением удовлетворить взыскательность самого требовательного начальства и заслужить симпатии местного населения. «Лучшим тому доказательством служит подаренная медаль, выбитая по случаю празднества столетнего подданства Риги Российской державе; эти медали раздавались одному генералитету, из полковников же удостоен сего лестного подарка мой Папенька», – вспоминал позже Н. А. Обручев^7. Н. А. Обручев неоднократно получал благодарности Александра I и Николая I. После смерти Афанасия Федоровича 17 августа 1827 года Н. А. Обручев на аудиенции у Николая I получил личное соболезнование императора: «Вы ездили в Финляндию, вы лишились вашего батюшки, жалею о вашей потере»8.

Из 19 детей А. Ф. Обручева 13 умерло во младенчестве. В 1802 году родился отец Н. Н. Обручева^9, который, окончив Второй кадетский корпус вторым по успеваемости, начал службу прапорщиком в лейб-гвардии Литовском полку^10. 19 мая 1837 года полковник Николай Афанасьевич Обручев, командир Самогитского гренадерского полка, стоявшего тогда в Бронницах (недалеко от Новгорода), скоропостижно скончался – вдова с семью малолетними детьми оказалась в крайне тяжелом финансовом положении. По ходатайству ген.-л. сенатора И. П. Пущина и начальника штаба Военно-учебных заведений полк. Я. И. Ростовцева перед великим князем Михаилом Павловичем император Николай I назначил вдове полковника Обручева пенсию в 428 рублей серебром (1500 руб. ассигнациями) в год, мальчики – Афанасий и Николай – были приняты в Александровский сиротский кадетский корпус, а дочерей определили в Смольный институт. Мария Лукинична сама отвезла сыновей в корпус и переехала в Петербург. Финансовое положение семьи оставалось долгое время тяжелым.

Смерть отца, отрыв от семьи были сильным ударом для семилетнего ребенка. Поддержку, оказанную в это время двоюродным братом, будущим академиком А. Ф. Бычковым^11, Н. Н. Обручев запомнит навсегда. В 1890 году, поздравляя Бычкова с 50-летием его служебной деятельности, он писал: «Поздравляю и себя с пятидесятилетием нашей родственной дружеской жизни. Припоминаю твое первое появление к кадетику Александровского корпуса, твой первый фунт конфект… твое постоянное участие ко мне как к младшему, но якобы равному тебе брату. Спасибо, мой дорогой, за все, что ты для меня сделал»12.

Попытаемся рассмотреть путь «маленького кадетика» по системе Военно-учебных заведений николаевского времени. Попав туда семилетним несмышленышем, Обручев вышел из корпуса 18-летним офицером. Многое было заложено в этом периоде учителями и воспитателями, а Н. Н. Обручев всю жизнь выделялся своими способностями, в том числе к учебе и усвоению материала. Здесь, в корпусе, начала складываться личность будущего начальника Главного штаба русской армии.

Александровский малолетний сиротский кадетский корпус был образован в 1830 году, когда все малолетние отделения петербургских кадетских корпусов (1-й, 2-й, Павловский и Морской) были упразднены, и кадеты от пяти до десяти лет^13 были сведены в него. Шефство над новым корпусом взяла императрица Александра Федоровна. Он располагался в Царском Селе в здании упраздненного в 1829 году пансионата при Лицее. В трехэтажном здании корпуса были расположены спальни, классы, столовая, церковь, лазарет и квартиры классных дам. Учителя, директора, инспекторы и другие служившие в корпусе лица занимали особый флигель. Корпусу принадлежал большой сад, по обе стороны которого находились плац и луг, сад с гимнастическими снарядами и большой двор для прогулок. Штат корпуса составлял 400 воспитанников, которые делились на четыре роты и малолетнее отделение, куда направлялись дети от пяти до восьми лет. Рота составляла от 90 до 95 человек и делилась на три отделения, каждое под особым надзором и руководством классной дамы. Малолетнее отделение имело отдельную от других спальню, к которой примыкала трехкомнатная квартира классной дамы, где дети могли собираться и играть по окончании занятий. Кадеты старше семи с половиной лет распределялись в роты, делившиеся на три отделения, каждое из которых также имело спальню, соединенную с квартирой классной дамы. Таким образом, воспитанники находились под внимательным женским контролем. Одна из трех классных дам назначалась старшей. Эта должность обязывала к более активному участию и большей ответственности в воспитательном процессе, а потому утверждалась она по представлению директора корпуса начальником штаба Военно-учебных заведений, в этот период – Я. И. Ростовцевым.

Кроме классных дам при каждой отделении состояли три няньки, которые прислуживали воспитанникам за столом, чистили их одежду, убирали спальни. В каждой роте состояли на службе двое дядек из отставных унтер-офицеров, дежуривших через день и присматривавших за кадетами в часы их отдыха. Курс учения в Александровском корпусе был элементарным, подготовительным. Приемный, младший класс из четырех корпусных, начинал обучение с азов. Детей готовили к службе и учебе во «взрослом» кадетском корпусе, к дисциплине, требования которой были строги: на занятиях дети сидели прямо, заложив обе руки за спину (так улучшалась осанка будущих офицеров), без разрешения учителя не позволялось положить на стол ни книгу, ни тетрадь, а о своем желании кадет заявлял поднятием руки, ожидая вопроса со стороны учителя. Широко применялись меры наказания и поощрения. К первым относились следующие: 1) приказ стоять неподвижно; 2) вывод из класса за дверь; 3) дурной балл; 4) запись в классном журнале (последние меры лишали кадета сладкого блюда в воскресенье); 5) жалоба инспектору, обыкновенно кончавшаяся розгами. Кадет поощряли: 1) хорошим баллом (при 12-балльной системе); 2) письменным заявлением в журнал о хорошем поведении; 3) пересаживанием учеников с места на место. Последняя мера считалась весьма важной. В начале учебного года дети рассаживались в соответствии с баллами, полученными на переводном экзамене: отличники – ближе к учителю, неуспевающие – на «камчатке». Но этот порядок менялся на каждом уроке, так как учитель за хороший или плохой ответ пересаживал детей. Сами кадеты были весьма внимательны к соблюдению этой иерархии. К числу самых сильных мер воздействия относились красная и черная доски, на которые наносились фамилии успевающих и нерадивых воспитанников, причем черная доска была столь строгим наказанием, что фамилия провинившегося писалась не сразу, а по одной букве, в соответствии с очередным проступком.

Учебный год, продолжавшийся с 15 августа по 15 июля, заканчивался экзаменами. По окончании занятий лучшие ученики получали подарки (только книги), причем раздавали их в присутствии родственников кадет и высшего начальства, и каждый подарок вручался при звуке труб и литавр специально приглашенного оркестра. Выпускники Александровского корпуса по окончании его развозились по определенным для них корпусам из Царского Села на запряженных тройками каретах, что породило особую песню:

Через полгода, не боле,

На троечке лихой

Покатим в чисто поле

Из корпуса в другой^14.

С начала 1840-х годов в Александровском корпусе стали появляться и отрицательные черты, которые привели позже к многочисленным нареканиям к его устройству и службе, и наконец, к упразднению^15. 26 августа 1841 года Н. Н. Обручев был переведен в 1-й кадетский корпус^16, старейшее из армейских Военно-учебных заведений, основанное по указу Анны Иоанновны 29 июля 1731 года генерал-фельдмаршалом графом Б. Х. Минихом, который и был фактическим основателем корпуса и первым его главным директором. Первоначально корпус назывался Сухопутным шляхетским, а 1-м кадетским он стал именоваться 10 марта 1800 года, по именному указу Павла I.

Специальные военно-учебные заведения для подготовки офицеров впервые были созданы во Франции. Знаменитый военный министр Людовика ХIV, реформатор французской армии Франсуа-Мишель Летелье, маркиз де Лувуа (1641–1691), в 1682 году соединил кадет, служивших в разных частях армии, в особые кадетские роты, с целью изъять будущих офицеров из общества солдат. В 1694 году, вскоре после смерти Лувуа, кадетские роты были упразднены. В 1726 году их восстановили, а в 1733 году вновь распустили. В Пруссии же переняли и развили идею Лувуа – в 1686 году здесь были учреждены кадетские роты. Берлинский корпус стал образцом для Саксонии – это произошло в 1725 г. По примеру Франции кадетские академии возникли в Берлине и Магдебурге. Кроме того, существовавшая в Кольберге с 1653 года небольшая рыцарская академия была преобразована в кадетскую академию. В 1717 году эти три академии были сведены в Берлине в кадетский корпус, шефом которого стал пятилетний кронпринц Фридрих – будущий король Фридрих II. Примеру пруссаков последовали другие: Австрия – в 1751-м, Польша – в 1765-м, Бавария – в 1790 году^17.

В разное время во главе 1-го кадетского корпуса стояли такие люди, как И. И. Бецкой, М. И. Кутузов, великий князь Константин Павлович, а во время поступления в корпус Обручева его шефом был сам император Николай I. К корпусу имел отношение А. В. Суворов, его окончили три генерал-фельдмаршала: П. А. Румянцев-Задунайский, А. А. Прозоровский, М. Ф. Каменский, герои войны 1812 года генералы Я. П. Кульнев и К. Ф. фон Толь, в нем учились поэты М. М. Херасков, А. П. Сумароков и В. А. Озеров. В корпусе начинали службу России дети Николая I, в том числе и наследник престола. Интересно замечание сослуживца великих князей по корпусу: «Они (то есть дети Николая I. – О. А.), входя в наш мир, совершенно подчинялись корпусной дисциплине и условиям кадетской жизни»18. Служба в таком корпусе была почетной и обеспечивала хорошие условия для дальнейшего продвижения. Принимались туда лишь дети потомственных дворян, родители которых имели чин не ниже полковника.

Здесь происходило становление Обручева как личности. Период от 10 до 18 лет очень важен, поскольку истины, усвоенные в детстве, как правило, не покидают человека и в последующие годы. Поэтому хотелось бы сказать подробнее о жизни кадетов. Сначала дети попадали в неранжированную роту. Старшие кадеты учили новичков отстаивать свое достоинство, никогда не жаловаться начальству: «Если будут сечь или морить голодом, то все-таки никогда „не выдавай товарища“»19. По отношению к порке в неранжированной роте существовал обычай – кадет не считался кадетом, не будучи высеченным хоть раз. «Первая порка производила в кадеты, вторая – в ефрейторы, третья – в унтер-офицеры и т. д., возвышаясь в чинах, иные в год и в два, не имея 12 лет от роду, доходили до „фельдмаршала“, то есть были 18 раз высечены»20.

В одной роте с Обручевым в корпусе служили сын Шамиля Джемалэддин, выданный заложником при взятии летом 1839 года аула Ахульго (в корпусе всегда было много детей-горцев, они обычно ходили в национальной одежде и выделялись только этим^21), братья Жемчужниковы, Николай Негош, сын черногорского князя. Условия жизни были одинаковы для всех. Розга была важным составным элементом в воспитательной системе. Березовые розги имели сухие отростки в 3–4 см, которые при сильных ударах входили в тело, образовывая занозы. Единственным способом для кадета избежать заноз был подкуп сторожа – старого отставного солдата, за гривенник пускавшего детей в чулан, где хранились запасные розги. В таком случае готовились «бархатные розги», то есть острым ножом срезались эти злосчастные отростки. К полугодовым экзаменам, после которых наказывали за плохие оценки, некоторые кадеты специально точили перочинные ножи. Подобная метода воспитания, конечно, сказывалась на нравах кадетов – они грубели, и особенно выделялись выпускники – кадеты 1-й роты, которые назывались «перворотами» и «старыми закалами». Правила поведения «перворота» были изложены в стихах:

Придешь к столу, ты, как свинья, нажрись,

Побольше ешь, побольше пей.

И если туго – расстегнись,

А мало есть – отнюдь не смей.

Зато под розгами ни слова,

Или кричи «не виноват»,

А вставши, дай толчка лихого,

Так истинный ты будешь хват^22.

Такой кадет обязательно должен был иметь ноги колесом (для чего в бане в металлическую шайку наливалась горячая вода, и старшие воспитанники сидели, обхватив ее ногами – молодые кости искривлялись^23), ходить по коридору, сильно стуча каблуками, сильно отворачивать обшлага на рукавах, расстегивать нижнюю пуговицу куртки и, конечно, разговаривать басом, нюхать и курить табак. Признаком хорошего тона считалось ходить «за жратвой»24 в хлебную и отнимать еду у младших воспитанников. Но… «первороты», в сущности, были добрые малые и только представлялись суровыми. Случалось, что в лазарете, видя, что маленький воспитанник получает одну овсянку, которую есть не может, перворот приносит ему свою котлету, а сам ест его овсянку, говоря при этом: «Для меня дело в количестве, а не в качестве»25.

Естественно, что «перворот» ни в чем никогда не сознавался и постоянно вступал в пререкания с начальством. В 1-й роте произошло исключительное для николаевских военно-учебных заведений событие – бунт кадетов против грубости офицера, поручика Крылова, осмелившегося назвать одного из воспитанников корпуса дураком и кантонистом. Это вызвало взрыв негодования, в адрес Крылова посыпалась брань, его команду «Смирно!» никто не выполнил. Прибывший в роту дежурный успокоил беспорядок, а на следующий день «перворотов» посетил Я. И. Ростовцев. С кадетов, по личному указанию императора, уже сняли погоны, были запрещены отпуска и визиты родных, Ростовцев прокричал: «Бунтовщики! Вы забыли дисциплину! Хотите все в солдаты! На колени!»26.

Рота на колени не встала. В 1-м кадетском считалось верхом позора пойти на это – кадеты предпочитали порку до полусмерти или солдатчину такому оскорблению. Ростовцев – выпускник Пажеского корпуса, очевидно, не знал этого, но и он, почувствовав, что перегибает палку, оговорился: «На колени, помолитесь Богу, чтобы царь вас простил! Только Бог нам может помочь умилостивить царя»27. После этих слов Ростовцев первый стал на колени перед ротным образом и перекрестился. Рота со всеми офицерами последовала его примеру. Через 1,5 месяца кадетам 1-й роты были возвращены погоны. Так воспитывалось чувство корпоративности будущих офицеров, так они учились при любых обстоятельствах защищать свое достоинство. Нормой считалось дерзкое поведение с офицерами, позволявшими себе грубость по отношению к кадетам. Но если офицер не наказывал кадетов беспричинно, то делом чести считалось прикрыть его от взысканий начальства.

Сопротивление иногда принимало вид баловства. Начальство, например, требовало, «чтобы фронт весело смотрел»28, подкрепляя требования угрозой розог. «Но кадеты во фронте, чтобы показать иногда свое неудовольствие, хмурили брови и делали сердитые лица. Если в это время требуют улыбки, то на злых лицах являлись ощеренные зубы»29. Жесткая дисциплина и демонстративное сопротивление ей, показная грубость и лихачество все же имели положительное значение – ведь из детей старались сделать солдат. К тому же в поведении будущих «отцов-командиров» были свои внутренние ограничения: например, в кадетской среде не приветствовалось увлечение азартными играми и пьянство.

Служба в корпусе была нелегкой, и дети, естественно, стремились облегчить себе жизнь. Простейшим способом избежать наказания во фронте или в классе была симуляция болезни. Особенно отличались одноклассники Обручева – братья Жемчужниковы, которым часто удавалось сорвать занятие, избежав при этом наказания.

Учителя 1-го кадетского, как правило, выделялись в лучшую сторону в это непростое николаевское время. При Николае I было окончательно покончено с пережитками учительской системы И. И. Бецкого, который с целью подготовки преподавателей для корпуса добился у Екатерины II разрешения определять в него через каждые три года от 14 до 16 мещанских детей^30. Положение этих учителей было незавидным, начальство обращалось к ним на «ты»; в случае недовольства их могли даже подвергнуть телесному наказанию, что, конечно, негативно сказывалось на отношении кадетов к таким учителям и предметам, которые они преподавали, так что отказ от системы Бецкого имел положительное значение. Довольно плохо, судя по воспоминаниям, было поставлено преподавание в корпусе иностранных языков. Немцы и французы, преподававшие их, получили в корпусе прозвище барабанщиков: «…они так учили, что под их руководством забывали языки и кадеты, которые говорили на языках дома, до поступления в корпус»31. Гораздо лучше было поставлено преподавание российской словесности, которую преподавали друг Гоголя – Прокопович, большой поклонник Н. М. Карамзина, К. Н. Батюшкова и Г. Р. Державина – Плаксин, печатавшийся сам во время расцвета русского сентиментализма. В корпусе преподавал знаменитый переводчик Теккерея и Диккенса Иринарх Введенский. Среди преподавателей истории независимостью в суждениях отличался В. П. Макин, который даже в условиях жесткого контроля над своим предметом говорил о французской революции, отмечая не «только отрицательные, как того требовала цензура, но и положительные ее стороны. Когда Макину было поручено составление курса лекций по древней истории, он, говоря о Греции, упомянул о том, что республиканский строй был „наилучшим для этого государства, разделенного на отдельные небольшие части“»32. Конспект курса лекций преподавателя поступал на рассмотрение инспектора классов, оттуда – в штаб Военно-учебных заведений, а его начальник Я. И. Ростовцев должен был отправить их в III отделение С. Е. И. В. К. В данном случае Ростовцев предпочел лично встретиться с Макиным и заставить его переработать курс лекций.

Хорошо было поставлено преподавание статистики, естественной истории, физики, а математику вел будущий министр путей сообщения – Г. Е. Паукер. Позже Обручев, используя знания, полученные в корпусе, напишет несколько работ по истории, а военная статистика с 26 лет будет его основной специальностью. Военные предметы преподавали капитаны П. Д. Зотов и П. П. Карцев. В войне 1877–1878 годов Зотов станет начальником штаба Румынской армии (под Плевной), а Карцев будет командовать корпусом, который дойдет до Сан-Стефано. Это были первые учителя Обручева в военном деле.

Николаевское время – эпоха официального противопоставления России Западной Европе, особенно после событий тридцатых – сороковых годов. В это время выделяли в качестве традиционного врага Францию, несколько меньше – Англию. Программы курса военной истории (и не только ее) грешили ура-патриотизмом и шапкозакидательскими настроениями: «Военные науки у нас преподавались по особым программам; кадеты в 17–19 лет критиковали Наполеона I, восхищались Суворовым, Кутузовым и всеми русскими полководцами во все времена и войны. Эти же кадеты критиковали Вобана[7] и не находили ошибок в нашем укрепленном лагере на Дриссе, где некоторые люнеты были построены горжей[8] к неприятелю. Нам преподавали, что вооружение русских войск есть самое усовершенствованное во всем мире. Нам говорили, что обмундирование русского солдата приноровлено для похода под экватором и под полюсом, его серая шинель сохранит от солнцепека и согреет от мороза. Что же касается до снабжения армии и до устройства провиантской и комиссариатской частей, то тут настолько все предусмотрено, что солдат может обойти кругом земного шара и нигде не почувствует недостатка в пище, одежде и обуви», – вспоминал один из одноклассников Обручева. Победа в великой войне с Наполеоном I, выигранные войны с Ираном и Турцией, разгром такого сильного противника, как польская армия, порождали особое чувство горделивого превосходства, непобедимости, преемственности русской военной славы (вспомним, что штурм Варшавы состоялся в годовщину Бородинского сражения). «Слава, купленная кровью», – вот естественная оценка современности, данная М. Ю. Лермонтовым, не отличавшимся оптимизмом в суждениях. Но одновременно почти традицией становилась недооценка сил возможного противника и воспитывалось поколение, настолько привыкшее к победам, настолько приученное к мысли о военной неуязвимости России, что оно окажется не в состоянии не назвать отступление поражением, а поражение – катастрофой.

Особую роль в корпусе играл священник, который вместе с религиозным воспитанием будущих офицеров решал проблему создания у кадета морально-этических норм, стараясь по возможности сохранить душу ребенка – будущего воина – от излишней черствости и жестокости. Особенно запомнился кадетам «священник Бенедиктов, который отличался беспримерной добротой, во все время пребывания в заведении Бенедиктова (15 лет!) никто никогда не видел его не только гневающимся, но даже на лице его никогда не бывало и тени неудовольствия. Это удивительное добродушие Бенедиктова располагало воспитанников, которые относились к нему с полной откровенностью»3334. Возможно, Бенедиктов заложил основы уважительного отношения Обручева к православию. Известно, что Обручев не отличался нигилизмом во взглядах на национальную религию России даже в шестидесятые годы, а позже принял участие в оформлении интерьера храма Христа Спасителя, а церковь Св. Георгия в здании Главного штаба была перестроена по его проекту.

Таково было состояние кадетского корпуса, когда в нем учился Н. Н. Обручев. Идеал воспитанника кадетских корпусов был указан в «Наставлениях для образования воспитанников Военно-учебных заведений» за 1848 год, составленных Я. И. Ростовцевым: «Христианин, верноподданный, русский, достойный сын, надежный товарищ, скромный и образованный юноша, исполнительный, терпеливый и расторопный офицер»35. Обручев хорошо служил и учился – 8 марта 1846 года он получил первое звание – стал унтер-офицером^36. Кадеты в зависимости от успеваемости распределялись в роту Его Величества и мушкетерскую роту, и на специальные и обычные курсы. Успеваемость кадета 2-го отделения 2-го класса специального курса Обручева была высока (в корпусе была принята 12-балльная система оценок)37:

28 января 1848 года Обручев был произведен в фельдфебели^38 и уже по успеваемости открывал список своей роты. Личная характеристика была блестящей и соответствовала требованиям Я. И. Ростовцева: «Кроток, исполнителен, честолюбив, способности: отличные, трудолюбив и содействует к воле начальства»39. 27 мая 1848 года приказом штаба Е. И. В. Главного начальника Военно-учебных заведений за № 4853 второму специальному классу были назначены публичные экзамены, которые состоялись 11 июня 1848 года^40. Обручев сдал экзамены блестяще, получив 239 баллов из 240 возможных (единственные 11 баллов по 12-балльной системе – военная топография), окончив, таким образом, курс наук по первому разряду с большим отрывом от кадетов-отличников^41, а Обручев и еще шесть отличников из 123 выпускников 1848 года переводились в гвардию прапорщиками^42. Приказом главного начальника Военно-учебных заведений № 973 от 19 июня 1848 года Обручев был переведен в л. – гв. Измайловский полк^43, получив единовременное пособие размером 323 р. 59ј коп. сер.44, что было серьезным материальным подспорьем для очень небогатого молодого офицера.

Для поступления в гвардию необходимо было сдать экзамен по следующим дисциплинам:

1) русский язык и история русской литературы;

2) французский или немецкий язык;

3) вся арифметика;

4) алгебра до уравнения высших степеней;

5) геометрия;

6) тригонометрия;

7) русская и всеобщая история (до 1818 года);

8) русская и всеобщая география и часть статистики (о состоянии промышленности, образования, военных сил и финансов);

9) общее законоведение (законы государственные и гражданские)45.

13 июня 1848 года Обручев стал субалтерн-офицером л. – гв. Измайловского полка. Шефом 3-го полка 1-й гвардейской дивизии был сам император. В мае 1849 года гвардия была двинута к западным границам. Обручев проделал с ней свой первый поход. В боях с венграми он не принимал участия. В 1850 году праздновался 50-летний юбилей шефства Николая I над измайловцами. Празднование началось 1 июня, в день храмового праздника полка (Св. Троицы). Все было сделано для того, чтобы измайловцы почувствовали особое к ним расположение Престола. Офицеры полка присутствовали при церемонии прибивки и освящения новых знамен. Знаменитому художнику Э. П. Гау было поручено нарисовать портреты офицеров для личного альбома Николая I. 11 июня состоялся обед в Зимнем дворце, где император провозгласил тост за офицеров-измайловцев: «За ваше здоровье, товарищи! Еще раз благодарю вас!»46. Император щедро одаривал всех старых измайловцев, старшие в чинах были произведены в следующий чин, награды получили солдаты и унтер-офицеры^47. Офицера гвардии, воспитанного в духе полной преданности монархии, этот праздник мог еще раз убедить в тождественности России и царя, в правоте идеи консерватизма, позволившей России стать арбитром Европы. 13 июня Обручев получил старшинство в чине – начальство имело все основания быть довольным его службой и взглядами.

Попытаюсь подтвердить эту мысль выдержками из первой печатной работы Обручева, тем более ценной для нас, что первое самостоятельное изложение своих мыслей молодым офицером непосредственно по окончании корпуса позволит убедиться, насколько полно двадцатилетний офицер усвоил курс наук, которые ему преподавали. Итак, Обручев «в 1850 году, будучи в чине подпоручика, написал свой первый ученый труд „Опыт истории военной литературы в России“, удостоенный поднесения Его Величеству»48, за что получил «высочайшее благоволение» и подарок по чину.

В 1853 году эта рукопись, несколько переработанная Обручевым, была издана в Петербурге под названием «Обзор рукописных и печатных памятников, относящихся до истории военного искусства в России по 1725 год». Стиль этого источниковедческого исследования полностью соответствует духу военной истории николаевского времени, о котором вспоминал одноклассник Обручева по корпусу (см. выше). Процитировав Полтавский приказ Петра Великого, Обручев завершает свой труд словами верноподданного николаевского офицера: «Французы восхищаются воззваниями Наполеона, но есть ли в них хоть что-нибудь подобное сему приказу, проглядывает ли хотя в одном из них столько души, искренности и самой нежной привязанности к народу и войску? Нет, думаю, что только у Русского Царя могло вырваться такое слово, краткое, но могущественное, которое, сведя на Монарха и Его войско благословение Божие, дало им силу, перед которой все рушилось!

Этим мы оканчиваем обзор литературной деятельности в царствование Петра I, энергическими мерами которого преобразовано наше войско, создана России новая сухопутная и морская сила, дано ей надлежащее образование, утверждены в ней строгий порядок и дисциплина. Все это, взятое вместе, естественно дало перевес нашему оружию, повело Русское войско к победам и славе, которая все более и более его озаряет»49.

Всю историю военной литературы в России Обручев разделил на пять периодов: первый – до 1696 года – характеризуется «…неточностью, неопределенностью понятий и отсутствием систематического порядка в изложении предметов»50; второй период охватывает царствование Петра I, когда «…трудами Великого Государя были положены прочные основания главнейшим из военных наук..»51; третий период – с 1725-го по 1761 год – отмечен некоторым снижением активности в выпуске военной литературы; четвертый период заключает в себе царствования Петра III, Екатерины II и Павла I и отличается повышением внимания к военной литературе. Это последний период, когда «относительно военной литературы мы еще пользовались преимущественно трудами иностранцев, заимствуя у них то, что было открыто их умом, приобретено их опытностью; переводя и переделывая все лучшие сочинения, являвшиеся за границей»52.

Последний, пятый период связан с именами Александра I и Николая I: «научившись всему, что нужно, дабы хорошо понимать и знать сущность дела, мы уже двигаемся вперед не чужими трудами, а собственным своим умом»53. Последнее утверждение молодого автора бесспорно для военных действий, но его весьма трудно принять для специальных военных знаний – весьма значительная часть печатной информации трех русских военных журналов по-прежнему оставалась переводной (преимущественно с немецкого и французского языков), хотя количество такого рода работ постепенно сокращалось^54.

Очень высоко Обручев оценил и учреждение Академии Генерального штаба, особо выделив два периода в истории военной литературы – петровский и николаевский, подчеркнув в заключение преемственность этих периодов. Если прибавить к этому противопоставление русского иностранному, особенно французскому, приверженность норманнской теории (Обручев связывает переход древних славян от обороны к тактике нападений с влиянием «Варяго-Руссов»55), то можно смело причислить автора к верным сынам николаевского военного воспитания.

В начале пятидесятых годов положение семьи Обручевых несколько улучшилось. В августе 1851 года Н. Н. Обручев производится в поручики. Три его сестры последовательно окончили Смольный институт первыми по успехам. Блестящие успехи детей помогли матери в 1851 году стать инспектрисой Смольного института.

В 1852 году Высочайшим повелением было удвоено жалование обучающимся в Академии офицерам. Кроме того, устанавливалось особое пособие при переходе в практический класс Академии и выпуске из нее, офицерам было разрешено возвращаться в свои части по окончании курсов^56. Обручев имел право поступать в Академию через два года по окончании кадетского корпуса, но материальное положение семьи позволило ему сделать это лишь в 1852 году.

Следует отметить, что льготы резко изменили отношение офицерства к Академии Генерального штаба: «…в 1852 году явилось к поступлению 55 офицеров, тогда как в предыдущем году таковых было лишь девять»57. В Академию имели право поступать обер-офицеры не моложе 18 лет и чином не старше капитана армии или штабс-капитана гвардии. Вступительные экзамены проводились по строевым уставам всех родов войск, арифметике, алгебре, геометрии и тригонометрии, полевой и долговременной фортификации, артиллерии, всеобщей и русской истории, географии, русской грамматике и словесности^58. Обручев, как и все офицеры гвардии, сдавал экзамены при штабе Гвардейского корпуса в июле и августе 1852 года^59.

Николаевское время было весьма сложным и противоречивым для военного образования и военной науки в России. С одной стороны, эти заведения бурно развивались, они получили стройную и единую систему обучения, увеличилось их число – в 1856 году в России было 23 военно-учебных заведения. С другой стороны, этого было явно недостаточно для нужд армии, они давали только треть необходимого числа офицеров^60. Большим событием стало основание Академии Генерального штаба в 1832 году. Законодателями мод в этой области также были пруссаки. Еще после Семилетней войны Фридрих II пытался организовать академию для офицеров Генерал-квартирмейстер-штаба. В 1763 году в Берлине была основана Дворянская академия – курсы читались в Потсдаме, однако они были плохо организованы и быстро прекратились. В 1801 году по инициативе генерал-квартирмейстера прусской армии Герхарда Шарнгорста в Берлине были созданы курсы для офицеров гарнизона. Они получили название «Академии для молодых офицеров»61.

Тем не менее можно утверждать, что в 1806–1807 годах в Пруссии не приветствовалась военная наука. «В прусских армиях, – писал современник, – имеют силу наследственного преимущества: простой солдат почитается токмо частицею машины; нравственное образование и познания его ни к чему не полезные и не ведут его также ни к чему. Как машина стоит в ружье, как с машиною с ним и поступают»62. Преимущества подобного механизма имели и отрицательные стороны – он оказался весьма нестойким. В 1806 году для этой системы настал час истины – она была сметена Наполеоном. «Тело без души» – так назвал прусскую армию 1806 года ее победитель^63.

После столь серьезного поражения пруссаки приступили к изменениям своей военной машины. Законом 6 августа 1808 года устанавливалась система, по которой производство в чин в армии в мирное время зависело только от образования и знаний. В 1809 году была основана высшая военная школа, которая в 1859 году была переименована в Kriegs-Akademie (Военную академию)64. Академия Генерального штаба во Франции была основана в 1818 году, в Австрии – в 1852 году^65. Казалось бы, николаевская Россия не отставала от требований времени. Однако формализм и посредственные исполнители никогда не способствуют благотворному развитию науки, в том числе и военной.

Директор Академии – «невыносимо тяжелый для подчиненных»66 генерал от артиллерии И. О. Сухозанет – был невежественным и грубым человеком, «любимое его выражение, употребляемое им в приказах и речах офицерам, было: „без науки побеждать можно, но без дисциплины никогда“»67. Другим известным выражением Сухозанета, характеризующим его отношение к образованию, было: «Наука в военном деле не более как пуговица к мундиру: мундир без пуговицы нельзя надеть, но и пуговица еще не составляет всего мундира!»68. Офицеры отвлекались от занятий различными поручениями Сухозанета по строевой части. Не совсем разумным, по мнению профессора Академии Д. А. Милютина, было и распределение предметов. В Академии проходили следующие дисциплины:

1) тактику и историю военного искусства;

2) обязанности офицера Генерального штаба;

3) артиллерию;

4) тактику;

5) военную географию и военную статистику;

6) российскую словесность;

7) политическую историю;

8) топографию с черчением;

9) фортификацию;

10) стратегию;

11) иностранные языки (французский и немецкий)69.

Уровень преподавания был, как правило, невысок и крайне медленно менялся. Еще в 1846 году Д. А. Милютин предложил И. О. Сухозанету и Я. И. Ростовцеву изменить преподавание ряда предметов, отметив среди огрехов системы чрезмерное увлечение теорией, формализм и отрыв от жизни. Курс Академии представлял собой, по словам Д. А. Милютина, нагромождение «…фактов, имен, чисел, слов, правил, и слишком мало времени оставалось ученику, чтобы вдумываться в изучаемое, усвоить себе предмет, приобрести навык к практическому приложению науки»70. Ростовцев воспринял предложения Милютина как критику. Его реакция была отрицательной: «Не созрели мы для такого труда. Прежде всего создайте людей, а до того ждите»71. В результате и в начале пятидесятых годов ситуация в Академии практически не изменилась. В 1851 году Милютин вновь отмечает: «Ныне в курсе Военной академии слишком много школьного, теоретического… надобно сделать его более практическим, а для того все предметы, преподавание прямо и непосредственно связать с практическим применением их в самой службе»72. Значительное количество изучаемых предметов не позволяло сосредоточиться на главных направлениях, существенно необходимых в будущей службе офицеров ГШ. В обязательные курсы входил и Закон Божий, который воспитанники изучали ранее (Милютин предлагал отменить его преподавание, но получил отказ^73). В 1853 году Милютин вновь выступил с программой сокращения целого ряда общих предметов, знание которых возможно было выяснить на вступительных экзаменах в Академию (история, артиллерия, фортификация, иностранные языки и др.). Вместо этого предлагалось, прежде всего, увеличить часовую нагрузку на обязанности офицера Генерального штаба, стратегию, военную статистику и проч.74 На этом фоне особенно должен был выделяться сам Д. А. Милютин, который фактически был основателем русской военной статистики и вел этот предмет в Академии. Без сомнения (учитывая дальнейшую карьеру Н. Н. Обручева), именно курс полковника Милютина вызвал наибольший интерес и внимание со стороны его будущего коллеги.

Воспитанники курса Обручева все же застали долгожданные перемены в Академии. 4 февраля 1854 года Академия была передана под начальство наследника-цесаревича, Главного начальника Военно-учебных заведений. Пост директора Академии был упразднен, И. О. Сухозанет стал почетным членом Академии (это известие было принято с большим удовлетворением)75. Но воспользоваться изменениями в Академии воспитанникам не удалось: началась Крымская война, срочно нужны были офицеры, особенно офицеры ГШ: «при начале каждой войны повсюду слышатся жалобы на малое число офицеров, способных и знающих свое дело», – писал Милютин еще до начала войны^76. Тем не менее выпуск 1854 года был особенным для русской армии: «Выпуск ожидался блестящий. Достаточно назвать такие имена, как Обручев, Рооп, Леер; кроме этих выдающихся личностей, дослужились впоследствии до высших чинов: Окерблом, Яновский, Ростовцев (старший сын Якова Ивановича), Лолоствов, Корево, Цытович, Комарев (Константин)»77. 29 мая 1854 года приказом по Военно-учебным заведениям № 1928 Н. Н. Обручев по окончании Академии был причислен к Генеральному штабу, а 31 мая того же года за успехи в науках во время учебы был произведен в штабс-капитаны и отправлен в штаб наследника-цесаревича – Главнокомандующего гвардейскими и гренадерскими корпусами^78.

Первые месяцы Крымской войны застали Обручева в Академии. Русская армия была готова к войне с Турцией, но не со всеми великими европейскими странами. Основной ее сложностью была нехватка обученных кадров и нарезного стрелкового оружия. К 1 января 1853 года общая численность армии составляла 27 716 генералов и офицеров и 968 382 нижних чинов^79. За год удалось увеличить численность резерва до 2780 генералов и офицеров и 980 931 нижних чинов^80. Этого оказалось недостаточно для того, чтобы прикрыть границы России. В марте 1854 года в войну против России вступили Англия и Франция.

Приказом военного министра от 17 марта 1854 года четвертые действующие батальоны Гвардейского и Пехотного и Гренадерского корпусов, из числа запасных, доводились до штата 1-х действующих, кроме того, из новых запасных батальонов образована была Запасная дивизия^81. Офицерский штат батальона составляли один штаб-офицер – командир батальона и десять обер-офицеров^82, которых катастрофически не хватало. «Не имелось достаточно офицеров, ни унтер-офицеров, встречались затруднения к современному вооружению и снаряжению новых частей»83. Резервы гвардии продолжали расти, Гвардейские полки, имевшие к началу войны трехбатальонный состав, получили шестибатальонную структуру^84. Одновременно Гвардейскую Запасную дивизию переименовали в Резервную в составе трех бригад^85.

В связи с опасностью нападения противника на западные границы государства в сентябре 1854 года гвардия была передислоцирована в Остзейские губернии и Виленское генерал-губернаторство. Для прикрытия столицы из резервных и запасных частей было приказано: «образовать Гвардейский Резервный Пехотный корпус, имея в оном, наравне с Действующим корпусом, три резервные дивизии, разделенные на шесть бригад и 12 резервных полков»86. Поскольку в новом корпусе полностью создавались штабные структуры, часть офицеров очередного октябрьского выпуска Академии 1854 года была направлена туда.

29 апреля 1855 года Обручев стал квартирмейстером 2-й гвардейской резервной дивизии. При формировании резерва путем слияния небольшой части специально оставляемых старослужащих солдат с рекрутами его командование столкнулось с огромными сложностями. Кроме нехватки офицерских кадров, уже в 1854 году обнаружилась недостача пороха и свинца. Для стрелковой подготовки солдат выделялось: старослужащим пороха на десять, а свинца на пять выстрелов, а рекрутам соответственно на пятнадцать и восемь^87. Предполагалось, что солдат должен использовать пулю дважды. Этого было совершенно недостаточно. Для сравнения отмечу, что в мирное время в конце 1840-х солдату прусской армии для стрельбы выделялось 36 боевых патронов в год (из них три – на выстрел на 50 шагов, три – на 100, 18 – на 150, пять – на 200, два – на 300 и пять – застрельщикам)88.

В резервном л. – гв. Финляндском полку, входившем во 2-ю дивизию, рекруты сначала обучались стрелковому делу на 300 старых бракованных ружьях, не годившихся к употреблению «в дело и в кремневом виде»89. Позже в полк было отпущено 234 штуцера Сестрорецкого завода, но они быстро вышли из строя и их пришлось заменить Литтихскими[9] винтовками. А при этом в подготовке рекрута старались прежде всего обучить «порядочно стрелять, сделать его ловким в рассыпном строю»9091 – сказывался опыт боев в Крыму.

Штаб командующего войсками, оставшимися в Петербурге и его окрестностях, ген. А. Ф. Арбузова, торопил с подготовкой рекрутов, ведь возможность нападения на столицу была реальной. Один из планов ее обороны предусматривал возможность прорыва противника даже к Васильевскому острову. Комитет по защите Петербурга под руководством наследника-цесаревича планировал создание линии обороны от Старой Деревни до Охты и от Екатерингофа до Александро-Невской Лавры^92. Каждое воскресенье офицеры учебных команд лично отчитывались перед командующим. При подготовке отказались от чистки ружей «под блеск» и резко сократили ружейные приемы и шагистику. Результаты были хорошие, все отмечали высокий уровень подготовки рекрутов^93. Но реалии николаевской России расходились с представлениями о них Обручева, изложенными всего лишь в 1853 году! Русской армии с избытком хватало славы, но недостаток пороха, свинца, ружей и пр. был страшным и действовал гнетуще. Экономика России не выдерживала соревнования с Англией и Францией. Через десять лет Обручев напишет: «Не Крымская ли война обнаружила наше богатство? Но союзники, в особенности Англия, не успели еще развернуть всех своих сил, как мы должны были уже сознать свое истощение»94.

Между тем ситуация с вооружением была сложнее, чем казалось. Армий, полностью вооруженных штуцерами, в Европе не было ни в Крымскую войну, ни даже в первые годы по ее окончанию. Исключением была Швейцария, крохотная армия которой получила винтовки в 1850 году^95. В России пехота была вооружена ружьем образца 1808 года, который был немного изменен в 1828-м и в 1832 годах^96. Во Франции самая многочисленная часть пехоты была вооружена «образцом 1777 года» (или различными его вариантами, изменения происходили и в 1816-м, и в 1822 году, при этом срок службы ружья вплоть до 1840-х равнялся 50 годам^97, после Крымской войны гладкоствольные ружья переделывали в нарезные, с которыми французская армия вышла на войну с Австрией в 1859 году^98).

В Пруссии в строю по прежнему находился «Потсдамский мушкет», принятый на вооружение приблизительно в то же самое время, что и его французский аналог. Наиболее распространенное ружье английской армии – «Браун Бесс», появилось в 1730-х годах, продержалось в войсках до Крымской войны и даже до восстания сипаев 1857–1958 годов. Возглавлявший британскую армию с 1827-го по 1852 год герцог Веллингтон не считал необходимым менять что-нибудь в созданной им во время войны с Наполеоном машине. Правда, примерно с 1842 года в Англии началось постепенное перевооружение пехоты. Все началось с того, что вместо кремневого замка в ружье вводился пистон или капсюль^99. Введение этих новшеств шло повсюду и повсюду вызывало критику и сопротивление противников преобразований^100.

С начала 1840-х годов во Франции начались эксперименты по модернизации штуцеров, которые позволили бы упростить их заряжание до уровня гладкоствольного, сохранив преимущества нарезного оружия. Огромное значение приобретало введение новой формы пули, в том числе и конической – системы Минье^101. В Пруссии в 1841 году была запатентована игольчатая винтовка Дрейзе, которой в 1848 году были вооружены фузилерные батальоны 32 линейных полков. В 1849 году для егерских батальонов был введен штуцер Дрейзе (перевооружение винтовками в Пруссии прошло в 1855–1857 годах)102.

В 1844 году французскому правительству был представлен вариант штуцера, который, после доработок, был принят на вооружение стрелковых батальонов в 1846–1848 годах. Он был тяжелее и дороже гладкоствольного ружья и уступал ему в скорострельности (четыре против пяти)103. В 1851 году в английской армии начали вводиться и винтовки новой, усовершенствованной формы, позволяющей использовать пули системы Минье^104. Одновременно начались эксперименты по введению винтовки уменьшенного калибра. Первоначально остановились на 5,777 линиях (14,681 мм). Разные виды винтовки такого образца были приняты на вооружение в 1852-м и в 1853 годах^105. Большая часть британских войск, отправленных в Крым, получили их только перед погрузкой на корабли и смогли впервые опробовать их только во время стоянки на Мальте^106.

В результате в Крым французы пришли с линейной пехотой, вооруженной гладкоствольными ружьями, зуавы и гвардия имели нарезные ружья, а стрелковые батальоны – штуцеры, примерно такая же картина была у сардинцев (у них на роту линейной пехоты полагалось 30 штуцерников, берсальеры также были вооружены штуцерами), и только у англичан и линейные, и стрелковые части, и гвардия были вооружены нарезными ружьями^107. Это был результат процессов, которые шли во всех армиях, не исключая и России.

В 1840 году в русской армии для стрелковых батальонов был введен штуцер по английскому образцу, а в 1845-м – ударная система для прочего солдатского огнестрельного оружия по французскому образцу^108. Штуцерами были вооружены стрелковые батальоны, постепенно росло количество штуцерников в линейной пехоте. В 1854 году их было 26 на батальон, в конце 1855 года – 26 на роту. Проблема была, в частности, и в том, что стоявшие на вооружении в России штуцера к началу 1850-х годов уже были устаревшими^109.

Проблема все же не ограничивалась количественными показателями. Модернизация поначалу приводила скорее к увеличению скорострельности, чем дальнобойности ручного стрелкового оружия. В принципе, в мобильной войне того времени, предполагавшей быстрое сближение значительных масс на поле боя, скорострельности придавали гораздо большее значение. Нарезные винтовки, или штуцеры, заряжавшиеся с дула, значительно уступали ружьям по скорострельности, превосходя их в дальности боя.

Количество же «штуцерных» в России перед войной почти равнялось легкой пехоте Франции и Австрии, вместе взятых. Но французам и англичанам не нужно было защищать свои национальные границы – они практически были неуязвимы для России. Союзники смогли безболезненно увеличить количество легкой пехоты в своей действующей армии и, таким образом, достигнуть значительного перевеса над русскими войсками. Так, под Альмой из 34 тыс. русских солдат только 2 тыс. было вооружено штуцерами, тогда как 58 тыс. англо-французов имели 15 тыс. штуцеров^110. Недостаток оружия заставил русскую армию рассредоточить свои силы по направлениям возможных ударов.

К сожалению, современники нечасто задавались вопросом, что же значит для России быть готовой к войне. Воспитанные в традициях николаевской системы, многие наследники 1812 года привыкли гордиться военными победами, поэтому поражения в Крыму и сам факт возможного (!) нападения на Петербург потрясли мировоззрение целого поколения. Новости воспринимались только эмоционально.

Можно привести в пример реакцию военных на сдачу Бомарзунда его комендантом генерал-майором Я. И. Бодиско. Слишком необычным был этот случай в русской армии. Солдаты и офицеры гарнизона поначалу отказались выполнять приказ о сдаче^111. В столице даже начали толковать о предательстве^112. «Из всех неудач, которые до сих пор мы испытывали на разных театрах войны, ни одна не произвела у нас такого тяжелого впечатления, как потеря Бомарзунда (4 (16) августа 1854 года. – О. А.). Как-то особенно казалась прискорбною сдача в плен (выделено Д. А. Милютиным. – О. А.) гарнизона крепости, хотя, в сущности, и не было ничего позорного для чести нашего оружия: войска держались, пока было возможно, и отдали неприятелю одни развалины»113. Следует отметить, что после войны следствие по сдаче Бомарзунда оправдало Бодиско^114.

Еще более болезненной была реакция на падение Севастополя. Впечатление было очень сильным – в Царском Селе солдаты и крестьяне плакали на улицах^115. «Самые черные слухи ходят о положении и расположении нашей армии, – отмечал в эти дни сенатор К. Н. Лебедев в Москве. – Многие считают положение наше в Крыму невозможным. Многие ждут великих поражений до осени»116. Тем не менее, по донесениям австрийских дипломатов, после этого успеха союзников в России не последовало ни отчаяния, ни голосов, призывавших к миру любой ценой^117. Эмоциональный шок все же пришел, но в другом виде.

Поражение в войне привело к тому, что у ряда офицеров столкнулись нераздельные до этого любовь к Отечеству и преданность престолу. Главным виновником поражения для общественного мнения стал Николай I. Закономерной была реакция на его смерть. Для некоторых это был шок: «Удар страшный и очень чувствительный, особенно в настоящее время»118. Среди близких ему людей Николай пользовался значительным авторитетом^119, он уходил из жизни с редким самообладанием и достоинством, не забыв уделить внимание даже своим слугам^120. Но все же никак нельзя сказать, что страна была единой в оценке потери монарха. Столкновения между носителями противоположенных взглядов начались сразу^121. Не будет преувеличением сказать, что разногласия были не повсеместны.

Провинция, несмотря на военные неудачи, твердо верила в императора, и его смерть вызвала там чувства, близкие к отчаянию^122. В Петербурге картина была сложнее. «Когда распространилась весть о кончине Императора, – вспоминал Д. А. Милютин, – когда народ стекался на панихиды и повсюду выражалась скорбь об утрате великого Государя, с личностью которого привыкли связывать понятие о величии самой России – в это же время, в известной среде людей интеллигентных и передовых, радовались перемене царствования, существовавшего дотоле режима, и в надежде на лучшее будущее»123. За два года Крымской войны взгляды Обручева сильно изменились. Без сомнения, он разделял пафос слов Ф. И. Тютчева о Николае I, сказанных в 1855 году:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые, и злые, —

Все было ложь в тебе, все призраки глухие,

Ты был не царь, а лицедей^124.

Сослуживец Обручева по Гвардейскому Генеральному штабу, старший адъютант по части ГШ обер-квартирмейстера свиты Е. И. В. генерал-адъютанта А. П. Карцова – 1-го, штабс-капитан И. Ф. Савицкий^125 вспоминал о том, как Обручев отреагировал на известие о смерти Николая I: «Безмерно обрадованный услышанной новостью, поспешил к своему коллеге капитану Обручеву. Обручев жил… в штабе (гвардейского корпуса), чтобы сообщить новость. Нашел его спящим. „Николай Николаевич! – начал будить его. – Царь умер!“ – Обручев открыл глаза и удивленно уставился на меня, думая, по-видимому, что шучу, потом сел, что-то зажмурившись промычал и наконец, протерев глаза спросил: не приснилась ли ему в самом деле услышанная весть о смерти императора?

– Правда, – отвечал я, – тело его бездыханное уже во власти тления.

– Ух! Какая же гора с плеч свалилась, какой камень с души спал. Первый раз так легко дышится. Позволь тебя поцеловать за такую приятную весть! Ей, Василий Васильевич! – крикнул он вестового. – Бутылку шампанского, надобно выпить за здравие смерти! – и через несколько минут хлопнула в потолок пробка, возвестив великую скорбь верноподданного»126. Можно допустить, что Савицкий, в 1863 году изменивший присяге и ставший на сторону восставших поляков, в своих позднейших мемуарах несколько сгустил краски, но ясно, что служба в резервном корпусе изменила взгляды Обручева. Здесь, полагаю, находятся истоки его временного отката влево, к либерализму и позднейшей близости с Чернышевским.

13 июля 1856 года Гвардейский Резервный корпус был расформирован^127. Штабные структуры были распущены, а его новый командующий ген. – ад. князь А. И. Барятинский вскоре отправился на Кавказ. Поскольку недостаток обученных штабных офицеров остро чувствовался всю войну, военное министерство решило увеличить процент их присутствия в армии путем создания в дивизиях должности начальника штаба^128. В Гвардейском корпусе начальник дивизионного штаба должен был иметь чин полковника или капитана Гвардейского ГШ^129 (звания подполковника в гвардии тогда не было). Обручев, сохранив должность дивизионного квартирмейстера уже во 2-й Гвардейской Пехотной дивизии^130, что было признанием его трудов в резерве, позже займет в ней должность начальника дивизионного штаба.

Карьера Обручева продолжалась удачно: в апреле 1855 года он был назначен исправляющим должность дивизионного квартирмейстера^131, а через месяц с небольшим был произведен в капитаны. С 30 июня по 25 сентября 1856 года Обручев находился на коронационных торжествах в составе сборного отряда Гвардейского и Гренадерского корпусов. Здесь, в Москве, он получает свои первые ордена – св. Анны и св. Станислава, оба 3-й степени, а уже 1 января 1857 года Обручев назначается дивизионным квартирмейстером. Кроме того, во время коронационных торжеств решается и вопрос о назначении Николая Николаевича на кафедру военной статистики в Академии генерального штаба. Загруженный делами Д. А. Милютин был уже не в состоянии работать в Академии, и его заменили полковник Макшеев и капитан Обручев, причем последний был рекомендован начальнику генералу Г. Ф. Стефану Я. И. Ростовцевым^132.

2 июля письмом из Москвы Обручев сообщил о своем согласии занять место адъюнкт-профессора^133. Два года прошло с тех пор, как Обручев окончил Академию, и в сентябре 1856 года он возвратился в скромный двухэтажный особняк на Английской набережной, 32. Поддержка Ростовцева, протежировавшего Обручеву с 1837 года, пригодилась в Академии. В сентябре 1857 года капитан Обручев подал рапорт об отчислении от должности в Академии, горячо и охотно поддержанный Стефаном в донесении на имя начальника штаба Военно-учебных заведений. Однако Я. И. Ростовцев встал на сторону Обручева. В официальном ответе Стефану, в частности, было сказано: «Вследствие отношения Вашего Превосходительства от 17 сего сентября за № 881 Главный штаб, по приказанию г. Начальника штаба, имеет честь уведомить, что по личному Его Превосходительства с капитаном Обручевым объяснению, офицер этот остается в вверенной Вам Академии, чему генерал-адъютант Ростовцев изволит быть весьма довольным»134.

На 1857 год выпадает весьма важный этап в жизни Академии. Прием в нее перестал быть ограничен определенной квотой, он обуславливался только научной подготовкой поступавших. Таких оказалось свыше 60 человек^135. Уже в 1857 году наметилось противостояние «старой» и «новой» профессуры в стенах Академии. Оно проявилось в подходах к преподаванию и, конечно же, в оценках случившегося за последние годы. Драгомиров и Обручев особенно выделялись среди молодой профессуры^136. «По военной статистике, например, – вспоминал один из слушателей, – ясно и убедительно указывалось профессором (Н. Н. Обручевым), как безусловно необходимо обосновывать ее на подробном изучении производительных сил государства и экономического быта его населения. Вместо перечня цифровых данных и поверхностной ссылки на разные теории западноевропейских ученых получался живой, интересный рассказ, знакомивший с жизнью земледельческих и промышленных классов нашего Отечества»137.

Службу в Академии Николай Николаевич совмещал с выполнением обязанностей в Гвардейском Генеральном штабе, который во второй половине пятидесятых годов был, по словам Д. А. Милютина, «главным центром, из которого исходила инициатива военных нововведений»138. Особенно активную роль в пропаганде идей военных реформ играл обер-квартирмейстер штаба – генерал-майор А. П. Карцов, бывший учитель Обручева в кадетском корпусе, и начальник штаба граф Э. Т. Баранов. Одним из важнейших направлений их деятельности было основание военного журнала.

Дело «Военного сборника»

Еще в 1852 году Д. А. Милютин предлагал для повышения уровня подготовки офицеров Генерального штаба основать военный журнал, интересный и более современный, чем другие^139. В 1856 году он вновь возбудил этот вопрос, но, поскольку Милютин был назначен начальником штаба Кавказской армии, решать его пришлось А. П. Карцову. 6 января 1858 года последовало высочайшее позволение на открытие такого журнала под названием «Военный сборник». Первоначально его редакторами были назначены профессора Академии – подполковник Аничков и капитан Обручев. Виктор Михайлович Аничков, преподававший военную администрацию, был «весьма развитой, даровитый и отличный редактор»140. Д. А. Милютин отмечал, что Аничков имел талант блестяще развивать данную ему мысль. Однако Аничков быстро оставил редакцию в связи со своим назначением вице-директором Комиссариатского департамента. На его место был назначен капитан Гвардейского Генерального штаба Хр. Г. Окерблом. Реальным руководителем редакции был Обручев^141.

В начале года он уже успел проявить себя в безусловно приятной для Милютина области: Николай Николаевич стал одним из первых критиков – он опубликовал в «Отечественных записках» блестящую рецензию на труд своего будущего начальника о войне 1799 года^142, в которой весьма лестно сравнил автора с таким военным историком, каким был ген.-л. А. И. Михайловский-Данилевский^143. Усилиями реального редактора заведующим хозяйственной частью журнала и ответственным по литературной части был назначен Н. Г. Чернышевский^144. Это был шаг, имевший для Обручева серьезные последствия и требующий объяснений.

Конец пятидесятых годов XIX века был временем роста либеральных настроений в России. Одной из причин их появления было поражение России в Крымской войне, а также специфическое восприятие действительности частью молодежи, получившей образование в тридцатые – сороковые годы XIX века. Трудно переоценить масштабы впечатления от военных неудач и начавшегося нового правления, столь непохожего на предшествующее: «Сотрясение было всеобщее; все как бы проснулись от долговременной летаргии; люди, не только отвыкшие говорить, но даже думать, встрепенулись, и все зашевелилось»145.

Усвоив представления о роли России в Европе, выпускники николаевской школы сделали из проигранной войны главный вывод – необходимы реформы, так как в поражении виноват только существующий государственный порядок. У многих в подсознании осталась внушаемая с детства идея о том, что Россия в состоянии воевать один на один с Европой. Если же война проиграна, рассуждало это поколение, то виновата в этом государственная система. Либеральные настроения имели, таким образом, корни в оскорбленном чувстве национальной гордости, в воспитанной годами неспособности правильно оценивать военные ресурсы России. Парадокс состоял в том, что эти настроения были следствием внушаемой николаевской школой системы ценностей. «Николай I приучил русское общество всякое политическое восхваление и всякое политическое порицание сосредотачивать на лице одного императора. Когда правительству курился фимиам, он относился к лицу императора, когда секретно жестоко порицали его, порицали опять-таки одного императора. Николай до такой степени привык сосредотачивать в своем лице все правительство, всю политику, он так громко провозглашал – „государство – это я“ – он так настаивал на том, что кроме его в России никакой политической силы нет и не может быть, что все привыкли смотреть в этом случае его глазами. Этот взгляд тем более укоренился, что он составлял традицию»146. Естественно, что у такой традиции было свое зеркальное отражение, привлекательное для многих. Однако либерализм для таких людей, как Обручев, сводился прежде всего к мерам по восстановлению величия России.

Современник этих событий, впоследствии видный русский историк Н. К. Шильдер писал: «Неудачи Крымской войны вызвали убеждение, что нужно переделать в корне все военные учреждения Императора Николая. Прежние требования и прежняя система обучения и военная организация Империи навлекли на себя неудержимый поток самой беспощадной критики. Дух порицания овладел также и нашею военною интеллигенцией. Все с каким-то злорадством бросились на прошлое; военные порядки, укоренившиеся со времен Павла I и развитые до последней крайности Императором Николаем, оказались действительно несостоятельными. Но легион реформаторов, явившийся России вслед за заключением мира, точно по мановению жезла, ударил в противоположную крайность. Возмечтали сразу все переделать, перестроить на новых началах, и совершенно забыли о старых фундаментах, крепко вросших в Русскую землю и русскую натуру…»147. Замечания Шильдера интересны как свидетельство представителя одной с Обручевым касты – гвардейских офицеров (Шильдер был в это время адъютантом Э. И. Тотлебена). Значительная часть военной элиты качнулась влево, например, такой стойкий в будущем консерватор, как М. И. Драгомиров (человек, очень близкий Обручеву), был в пятидесятые годы, по словам хорошо знавшего его М. И. Венюкова, «гегелист, герценист, атеист и политический либерал…»148. Верным кажется мне замечание Е. Феоктистова относительно Академии Генерального штаба: «Быстрый переход от николаевского режима к новому порядку вещей отразился гибельно не только на слушателях, молодых офицерах, но и на профессорах… вдруг под влиянием новых веяний Академия совсем преобразилась; авторитет начальства был поколеблен, и руководителями молодых офицеров сделались люди вроде Сераковского, одного из главных руководителей польского восстания, который был впоследствии повешен Муравьевым в Вильне»149.

Сторонники реформ были восхищены 1857 годом. В январе было открыто Общество железных дорог, в ноябре и декабре последовали высочайшие рескрипты Виленскому и Санкт-Петербургскому генерал-губернаторам – начиналась подготовка изменений положения «земледельческого сословия» – крестьян. «Слава и честь 1857 году!» – восклицал автор «Отечественных записок»150. Он ссылался на Манифест от 19 (31) марта 1856 года «О прекращении войны», который заканчивался словами: «При помощи Небесного Промысла, всегда благодеющего России, да утверждается и совершенствуется ее внутреннее благоустройство; правда и милость да царствуют в судах ее, да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности, и каждый под сенью законов, для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодом трудов невинных»151.

Казалось, что верноподданным императора оставалось только повиноваться: «…русская литература, вняв гласу свыше, в 1857 году посвятила себя изобличению неправды и лицеприятия: здесь же она выказала себя усердною служительницею высших указаний»152. Одно из основных условий начала любой реформы – определение по отношению к прошлому, то есть необходимость выделения не только отрицательных его сторон, подлежащих изменению, но и положительных, которые необходимо сохранить. И здесь начинались разногласия.

Представители старшего поколения военных также исходили из необходимости реформ – например, генерал-лейтенант П. К. Меньков (в 1858 году полковник), сменивший Обручева на посту редактора «Военного сборника», был известен как автор серии критических статей о Крымской войне под общим названием «Немцы на Дунае», вызвавших острое недовольство в Военном министерстве. Однако в обстановке, описанной Н. К. Шильдером, возникли и другие настроения.

Генералитет, хотя и понимавший необходимость реформ, принял первые шаги к публичному их обсуждению в печати буквально в штыки. П. К. Меньков записал в дневнике в день своего назначения на пост Обручева расхожую оценку роли Чернышевского в «Военном сборнике»: «Последний, слишком известный в литературном мире шестидесятых годов, орудовал всем изданием и дал журналу столь дикое направление, что самые отчаянные либералы пришли в ужас! Журнал неразумно перешел все известные пределы свободы слова; неразумно и бесполезно заговорил брань (так в подлиннике. – О. А.) на всевозможные виды; бранил все, кричал, что „все глупо и нелепо, учитесь у нас, мы наставим вас и поведем по пути прогресса!“»153. Либералы не оставались в долгу и называли противников беспредельной критики защитниками николаевской системы. Такой известности не избежал и герой Севастополя – Э. И. Тотлебен^154.

Очевидно, что в 1858 году, накануне появления нового военного журнала, это противостояние еще не было столь очевидно. «Русский инвалид» – орган Военного министерства – печатал статьи о причинах превосходства французов Крыму, обращая внимание на рассыпной строй, прицельную стрельбу^155, вооружение легкой пехоты штуцерами, индивидуальную подготовку бойцов и т. п.156 Более того, редакция заняла довольно очевидную позицию по отношению к крепостному праву и перспективам его отмены, конечно, не декларативно. Публиковались материалы о том, как это зло преодолевалось в других странах^157, о способах возможного решения проблемы в России^158.

Но уже первая книжка обручевского издания вызвала в газете раздражение. «Не хорошо, не хорош тон «Военного сборника», – гласило безымянное обозрение „Русского инвалида“. – С этим согласится всякий»159. Даже частично не согласившийся с критикой генерал-адъютант граф С. П. Сумароков не стал защищать журнал вообще – ему не понравились идеи рассыпного боя и индивидуальной подготовки солдата, о которых говорилось в первой книжке сборника^160. В «Отечественных записках» также сделали вывод после публикации первых двух книжек «Военного сборника»: «Действительно, большая часть злоупотреблений в военной службе прямо связана с интересами лиц, стоявших довольно высоко в военной иерархии»161.

Сложилась сложная и неприятная для редакции ситуация, когда взаимные обвинения сделали весьма затруднительной работу Обручева в «Военном сборнике». У нового журнала возникли многочисленные и влиятельные недоброжелатели. Целенаправленно создавалась атмосфера, в которой стал возможным решающий удар. Высокопоставленным противникам «Военного сборника» был нужен повод, и они создали его сами^162.

Военным цензором полковником Л. Л. Штюрмером был сделан доклад «О вредном направлении всей русской литературы вообще и „Военного сборника“ в особенности»163. Людвиг Людвигович Штюрмер был человеком образованным. Он был членом Военно-Ученого комитета по отделению Генерального штаба и действительным членом Русского Географического общества^164. «Надо отметить, – вспоминал участник этих событий, – что это был беспощадный и ядовитый цензор. Его принципы в цензурном отношении доходили до нелепости; иногда от его замечаний и поправок приходилось злиться, а иногда просто смеяться. Он был очень неглупый человек и при замечаниях своих всегда умел осветить авторскую мысль со своей, так сказать, ехидной точки зрения, иногда даже умышленно искажая смысл»165. Нечто подобное произошло и в этот раз.

Название доклада явно было связано со статьей «Об отношении литературы 1857 года к общественному мнению», опубликованной в февральском номере «Отечественных записок» в 1858 году. Штюрмер обвинял редакцию в желании опорочить русских военных. Этот документ был передан Военным министром на Высочайшее Имя^166. Примечательно, что при проверке обвинений, содержавшихся в докладе Штюрмера, некоторые из приписываемых им «Военному сборнику» фраз (напр. «служба офицеров бесцветна, скучна, не представляет никакой пищи для ума и потому приводит некоторых к пьянству») обнаружены не были^167.

Совершенно не ясно было уже тогда, почему с точки зрения цензора неправильной и вредной была публикация в июньском выпуске журнала четырех статей офицеров разных родов войск (казаки, пехота, кавалерия, артиллерия) и из разных концов России, в которых обсуждались схожие проблемы^168. В объяснительной записке после проверки «Военного сборника» особо отмечалось, что задачей журнала было привлечение офицеров к обсуждению недостатков в армии и что редакция его не выходила за пределы задач, указанных правительством^169.

Обвинения Штюрмера в нарушении пунктов 1 и 2 военно-цензурных правил («1) не допускать к печатанию ничего оскорбительного для чести русского войска; 2) не допускать никаких нападков, ни насмешек насчет какой-либо части наших войск или корпуса офицеров») были признаны безосновательными. Объяснение, представленное проверяющими, вообще содержало достаточно много весьма неприятных для автора доклада определений^170.

Тем не менее в результате доклада Штюрмера редакция «Военного сборника» была смещена после первых восьми выпусков. Напомню, что она состояла из двух молодых офицеров Генерального штаба, которые одновременно были профессорами Николаевской академии Генерального штаба – В. М. Аничкова и Н. Н. Обручева, редактировавших журнал по военным наукам; Чернышевский же редактировал литературную и заведовал хозяйственной частью журнала^171, который до 1 января 1859 года издавался при штабе отдельного гвардейского корпуса. После этого журнал был передан в непосредственное подчинение Военного министра^172.

Рассмотрим, насколько были обоснованы упреки П. К. Менькова и «Русского инвалида». За восемь месяцев «Военный сборник» опубликовал 64 статьи и пять рассказов (литературный отдел), которые группируются по следующим темам:

1) о Крымской войне – 11;

2) о состоянии русской пехоты – 6;

3) о русско-турецкой войне 1828–1929 годов и венгерском походе 1848 года – 5;

4) литературная часть (рассказы) – 5;

5) о русской кавалерии – 4;

6) об образовании в армии – 4;

7) о роли стрелкового оружия – 4;

8) о состоянии европейской пехоты – 3;

9) о горной войне в Алжире – 3;

10) о реформе в армии – 2;

11) о телесных наказаниях – 2;

12) военная статистика – 2;

13) войсковое хозяйство – 2;

14) военная история – 2;

15) о Казахстане и Средней Азии – 2;

16) об изменениях в артиллерии – 1;

17) о казаках – 1;

18) о призывной системе во Франции – 1;

19) о произволе чиновников во Франции – 1;

20) записки М. И. Драгомирова о Франции – 1;

21) о снабжении в европейских армиях – 1;

22) о военном департаменте в Англии – 1;

23) о восстании сипаев – 1;

24) о Кавказе – 1;

25) о военных училищах – 1;

26) о военной медицине – 1;

27) о лагерных занятиях гвардии – 1.

Из 25 подписавшихся авторов первого периода существования журнала (восемь выпусков) четверо были генералами, причем отнюдь не либеральных настроений: Непокойчицкий, Карпов, Вунш, Затлер.

О значительном влиянии Чернышевского на направление журнала трудно говорить – его отдел был представлен всего пятью рассказами, а специфический характер остальных тем, как мне кажется, излагавшихся вполне профессионально, не позволяет говорить о серьезном вмешательстве штатского литератора, не имевшего военного образования. Безусловно, выделяется особое пристрастие В. М. Аничкова к военной системе Франции, но его работы занимают примерно такой же объем, что и работы Х. Г. Окерблома, не скрывавшего своих прусских симпатий в военном деле. Показательной для позиции журнала была первая статья в первом его номере (май 1858 года), опубликованная без подписи под названием «Взгляд на состояние русских войск в минувшую войну». Неизвестный автор подчеркнул невозможность победы России в войне со всей Европой, каковой, по его мнению, была Крымская война. По этой причине автор считал несостоятельными упреки критиков русской армии. Он обратил внимание на усилившуюся мощь нарезного стрелкового оружия и в связи с этим на значение одиночной подготовки солдата. Вся военная система прошлого царствования не подвергалась автором критике, но среди ее отрицательных свойств были названы стремление к излишнему лоску и отсутствие инициативы в армии. Основной вывод автора был прост – развитие военной науки и военных знаний есть лучшая гарантия исправления ошибок прошлого. Хотя критика в статье изобиловала оговорками, ее нельзя назвать резкой. Но это была первая критика, очевидно, она воспринималась современниками по-другому, скорее эмоционально, чем логически.

За восемь месяцев работы в журнале Обручев написал четыре статьи, из которых три были посвящены проблемам Крымской войны, а одна – «О вооруженной силе и ее устройстве» – имела цель «ознакомить читателей с разумными истинными началами, на которых происходят материальные и нравственные преобразования в войсках, не только наших, но и вообще всех образованных государств»173.

Известно, что долгие годы многие государственные деятели России мечтали остановить ее территориальное расширение, но логика ее восточных границ диктовала дальнейшее движение вперед. Даже Николай I завещал своему наследнику еще в 1835 году: «Не в новых завоеваниях, но в устройстве ее (России. – О. А.) областей отныне должна быть твоя забота»174. Разумеется, Обручев не мог этого знать, но самая идея остановки расширения границ Империи пронизывала все русское общество, доходя до Зимнего дворца. Крымская война усилила эти настроения.

В апреле 1856 года К. В. Нессельроде на посту главы МИД сменил А. М. Горчаков. Программным документом нового министра стал циркуляр русским представителям при дворах иностранных держав от 21 августа (2 сентября) 1856 года, в котором, частности, говорилось о приоритете внутренних задач России над внешними: «Государь принял решение посвятить свои заботы по преимуществу благу своих подданных и развитию внутренних сил страны, сосредоточив на них всю свою деятельность, которая будет направлена на внешние дела только в том случае, если этого потребуют положительные пользы России»175. Поэтому, казалось бы, основная посылка Обручева звучала вполне актуально и не должна была вызвать возражений: «Если вообще завоевания бывают часто бесполезными, то в Европе они делаются совершенно невозможными»176.

Обручев справедливо считал, что военные приобретения требуют значительных сумм на освоение завоеванных территорий, поэтому «на завоевание страны государство будет расходовать средства своего собственного народа и никогда не достигнет тех выгод, которые могли бы искупать все принесенные пожертвования»177. Рассуждения молодого Обручева обладают железной внутренней логикой и взаимосвязью выводов, но проблема состояла в том, что эта логика не имела ничего общего с реальной жизнью, чего не понимал еще 28-летний капитан гвардии, полагавший, что система коллективной безопасности обеспечит мир Европе. «В веке будущем им (миром. – О. А.) будут дорожить еще более»178, – завершал он свой прогноз военной политики и в связи с этим предрекал уменьшение значения армии в обществе.

Нельзя не отметить, что если в анализе внешней политики из правильно понятых фактов Обручев пришел к идеалистическим выводам, то в сфере чисто военной он все же оказался на высоте. Обручев выделяет четыре условия, необходимые для эффективного функционирования каждой военной системы:

Во-первых, армия должна быть не инструментом для завоевания, а «для обеспечения внутренней и внешней безопасности страны» (выделено Обручевым. – О. А.)179. (Важный момент: Обручев не исключает внутреннего врага как потенциальный объект действия армии.) Армия должна быть сокращена, так как большая армия не предотвращает, а вызывает войну.

Во-вторых, армия должна быть соразмерна с населением страны, причем не только с современным, но и с будущим, так как «большие постоянные армии и флоты, несоразмерные с населением и излишне его отягощающие, точно так же на него действуют, как и другие причины, имеющие влияние на уменьшение населения: войны, болезни, голод и проч.»180.

В-третьих, армия должна быть соразмерна с материальной силой государства, так как главное условие ее силы – материальное могущество народа (страны)181.

В-четвертых, армия должна иметь хорошо подготовленный, образованный состав войск, так как «результат кампании зависит часто от одного сражения, сражение же решается иногда в одно мгновение, на одном каком-нибудь пункте; следовательно, успех боя будет в руках того, кто в этот момент бросит на спорный пункт колонну лучшего качества. Качество же войск зависит от физического состава, от степени их искусства, от образования офицеров и высших чинов армии и, наконец, от духа, ее оживляющего»182.

Все четыре условия новы для военной подцензурной печати. Но, если связь военной мощи с экономическим потенциалом продемонстрировал Севастополь, то мысль об ответственности армии и флота за демографический процесс в России, за будущее русского народа нова не только для печати, но и для общественного сознания (впрочем, от одной составной части этой программы Обручев откажется – Россия не могла, в отличие от Европы, не иметь большую армию, ее геополитическое положение не оставляло ей выбора). Выводы, которые сделал Обручев из перечисленных условий, представляют собой как бы конспект будущих военных реформ и изменений в тактике боя пехоты (усвоенных, к сожалению, с большим опозданием): 1) армия и флот должны быть усилены созданием милиционных частей, ополчением, развитием торгового флота; 2) сроки службы должны быть сокращены, что гарантирует увеличение обученных кадров; 3) военная повинность должна стремиться к всесословности, чтобы возможно большее число «дозревших к службе людей»183 получили бы военную подготовку. Будущее русских вооруженных сил, таким образом, – постоянная армия, через которую проходит все «мужающее население страны» и которая будет сокращаться, и резерв, значение которого будет постоянно расти. Призывной возраст, считает Обручев, начинается с 21 года, когда рекрут набирает должную физическую силу, но идеальный возраст для солдата действующей армии – от 25 до 35 лет, лица старше 35 лет должны отчисляться в резерв, польза же от 45-летнего солдата, постоянно служившего в армии, невелика^184. Сокращение сроков службы, исходя из этого, становится просто необходимым.

Но, пожалуй, самые сильные и смелые мысли в рассуждениях Обручева представляют его размышления об изменении в положении рядового, унтер-офицерского и офицерского состава армии. Появившаяся на вооружении армий казнозарядная винтовка, которую по традиции еще называли штуцером, изменила не только значение легкой и линейной пехоты, но и пехоты как рода войск и артиллерии. Впервые легкое стрелковое оружие стало эффективнее артиллерии на ближних дистанциях. На расстоянии 250 шагов картечь действовала слабо, а штуцер давал 35 % попаданий^185, что и давало возможность рассеивать колонны и выводить из строя артиллерийскую прислугу. Эту тактику применяли русские егеря в борьбе с венгерской армией в 1849 году. Но, как это часто бывает, победа заслонила новую тенденцию, вспомнить ее пришлось уже в Крымскую войну.

«Огонь цепей, – делает вывод Обручев, – опасный для артиллерии, будет гибелен для сомкнутых частей, для кучек, для начальников. Рассыпной строй сделается в бою употребительнейшим, главным строем; следовательно, выгода усовершенствования будет на стороне того, чьи люди развитее, способнее к обучению, предприимчивее и обладают большею самостоятельностью, в цепи каждый стрелок предоставлен самому себе»186. Итак, будущее за пехотой, действующей рассыпным строем, это вызовет дальнейшее падение значения кавалерии и изменение в артиллерийском парке: на поле боя будут господствовать нарезные орудия из литой стали с коническими ядрами, усовершенствованной картечной гранатой, которые позволят бороться со штуцером^187.

Но рассыпной строй требовал увеличения офицерского корпуса, почти удвоиться должен был младший офицерский состав – ведь на роту в 250 человек полагался всего один офицер. Естественно, такую массу людей он мог вести только в колонне, и солдат не готовился к самостоятельным действиям (за исключением егерей). Обручев считал, что для рассыпного строя необходимо соотношение как минимум один офицер на 100–120 рядовых^188.

Для увеличения числа офицеров Обручев предлагал два пути, и если первый – расширение и улучшение системы специального образования для офицеров и их детей – не выходил за рамки привычных мер, то второй – улучшение положения унтер-офицеров, их образования, и открытие для них перспективы производства в офицеры – не был традиционным и отторгался вплоть до чудовищных потерь кадровых офицеров в Первой мировой войне: «Необходимо владеть ею (силой духа. – О. А.) в солдате, чтобы сделать ее несокрушимым орудием против неприятеля и безвредною для мирных жителей. А это возможно только если в самом последнем солдате чтить его человеческое достоинство. Только хороший человек может быть хорошим воином, честным слугою Отечеству и Государю. Каждому солдату открыта дорога в офицеры, можно ли давить в нем чувство, без которого он будет после никуда не годен», – заключал Обручев^189.

Нетрудно заметить, что это первое выступление в подцензурной военной печати с широкой программой военных реформ имело по-прежнему профессиональную аргументацию. В области военной эта программа предполагает модернизацию военных структур Империи. Осуществление этой программы улучшило бы боеспособность армии, изменило отношение к солдату как личности, но не сократило бы влияние армии на общество, а скорее наоборот. Подтвержу эту мысль мнением Клаузевица: «Как бы ни мыслили себе совершенное воспитание в одной и той же личности качеств гражданина и воина, в какой бы мере ни представляли войну общенациональной и ушедшей в направлении, противоположном эпохе кондотьер, – все же никогда не удастся устранить профессиональное разнообразие военного дела, а раз это так, то те, которые занимаются военным делом, и пока они им занимаются, будут смотреть на себя как на корпорацию, в порядках, законах и обычаях которой и фиксируются факторы войны. Так это будет на самом деле. Потому было бы большой ошибкой при решительной склонности рассматривать войну с высшей точки зрения недооценивать этот специальный дух обособления (Esprit de Corps), который в большей или меньшей степени может и должен быть свойственен войскам»190. Всеобщая воинская повинность лишь усиливает корпоративный дух кадровых военных, а с ростом резерва увеличивается и число людей, вовлеченных в сферу влияния армии и ее специфической военной идеологии. Этого так и не поняла редакция журнала, где Чернышевский действительно играл значительную роль – обозрение «Современника» хвалило Обручева за любовь к миру, в этом журнале его объявили не столько военным, сколько мирным писателем^191.

Но бурю в военных кругах вызвала не эта статья, а две других, объединенных общим названием «Изнанка Крымской войны». Трудно было назвать в армии службу более ненавистную, чем интендантская. Обручев критиковал снабжение войск и рассматривал последствия недостатков этой системы. У англичан в Крыму, например, с сентября 1854-го по сентябрь 1855-го потери в связи с недостатками снабжения превысили боевые: убито и умерло от ран 239 офицеров и 3323 рядовых, а замерзло 2873 человека, умерло от холеры 35 офицеров и 4244 рядовых^192. Потери от болезней с сентября по декабрь 1855 в английской армии составили 25 офицеров и 11 425 рядовых^193. Интенсивные действия командования, считает Обручев, буквально спасли английскую армию от вымирания. Французы экономили на помещениях для больных, и в результате тиф и холера убили каждого третьего из посланных Францией в Россию солдат. Русская армия также понесла тяжелые потери по вине своих интендантов.

Обладая хорошими врачами и плохими лазаретами, она была слабо защищена от тифа, холеры и цинги. Спасение армии от тяжелых потерь вне поля боя Обручев видел в целом комплексе мер, имевших целью спасение солдата от болезни, в административных изменениях, ориентированных на бережное отношение к людям, как то: облегчение экипировки солдата, создание постоянных казарм, учет климатических условий местности, в которой предполагалось разворачивать действие армии и т. д., что не было сделано в Южной армии (в которой, кстати, служил во время войны и П. К. Меньков). В гражданской периодике особенно положительно отметили «Изнанку Крымской войны»194 – вряд ли это могло понравиться военным.

Уже в седьмом номере «Военного сборника» за 1858 год тема снабжения армии в Дунайских Княжествах возникает вновь. Два автора – ген.-м. барон Ф. К. Затлер и офицер, служивший в штабе генерал-адъютанта А. Н. фон Лидерса, – подвергли критике Обручева, подчеркивая сложность снабжения в Княжествах (Затлер) и оправданность действий Лидерса («Служивший в Южной армии»). В том же номере Обручев возражал своим критикам в статье «Изнанка Крымской войны. Другая сторона», но в целом дискуссии не вышло. После следующего номера журнала редакция была смещена. Имя Обручева исчезло со страниц журнала до 1862 года. Изменилось ли направление «Военного сборника»?

За первые восемь месяцев П. К. Меньковым в сборнике было напечатано 74 статьи и 5 рассказов, которые группируются по следующим темам:

1) о Кавказской войне – 11;

2) о Крымской войне – 9;

3) об обучении солдат и рекрутов – 7;

4) о русской военной истории – 6;

5) рассказы – 5;

6) о ручном огнестрельном оружии – 5;

7) о ремонте кавалерии – 4;

8) о французской армии – 4;

9) о прусской армии – 3;

10) об отоплении казарм – 2;

11) о конной артиллерии – 2;

12) об обмундировании солдата – 2;

13) дневник кавалериста – 2;

14) о реформе в пехоте – 2;

15) о сбережении оружия – 1;

16) о тактике – 1;

17) об отношении к нижним чинам – 1;

18) о фехтовании – 1;

19) об артиллерии – 1;

20) о влиянии штуцера на тактику артиллерии – 1;

21) о походе в Венгрию – 1;

22) о быте войск в военное время – 1;

23) об опыте перевозки войск на пароходах – 1;

24) о войне в Северной Италии – 1;

25) о хозяйстве пехотного полка – 1;

26) о партизанской войне – 1;

27) о коннозаводстве в России – 1.

Среди авторов журнала чаще встречались штатские, а из 15 русских военных авторов – четверо генералов: Богданович, Кирьяков, Горчаков, Голицын, четыре активных автора предыдущего периода – Глиноецкий, Окерблом, Островерхов и Орд продолжают интенсивно работать в журнале. Приоритетные темы «Военного сборника», насчитывающие от четырех до одиннадцати статей (соответственно, от одной до семи в первом и от одной до восьми во втором периоде) практически не изменились, но можно отметить усиливающуюся профессиональную ориентацию журнала.

1857 год был годом превращения «Морского сборника» из ведомственного журнала в официоз либеральной бюрократии^195. Можно говорить о наличии подобной тенденции в обручевский период и в «Военном сборнике» в 1858 году. К счастью для армии, она была пресечена в зародыше. Император был доволен. На годовом отчете Менькова за 1859 год Александр II написал: «Искренне благодарю главного редактора за направление журнала, совершенно согласное моим желаниям»196.

В любом случае, появление «Военного сборника» было весьма полезным для армии. Даже такой завзятый противник Обручева, каким был М. И. Венюков, признавал это: «Образование офицеров много выиграло от основания хорошего журнала „Военного сборника“»197. Племянник Николая Николаевича, А. А. Обручев, пытавшийся издавать «Военный сборник» с 1963 года в Париже и знавший его при жизни, писал: «Н. Н. Обручев привлек к работе Чернышевского. Это обстоятельство сильно повредило Н. Н. после того, как Чернышевский обнаружил свое революционное направление, хотя на страницах „Военного сборника“ влияние Чернышевского не отразилось. Н. Н. хотел воспользоваться его литературным и редакторским опытом, но можно с полной уверенностью сказать, что связь Н. Н. с Чернышевским была исключительно на почве литературной и политической. Идеи Чернышевского Н. Н. никак не разделял»198.

В чем же причина столь жесткой позиции военного министра по отношению к журналу и Н. Н. Обручеву? Николай Онуфриевич Сухозанет был «человек добрый, но весьма мало образованный, почти полуграмотный», – считал Д. А. Милютин^199. Сухозанет находился под сильным влиянием своего брата И. О. Сухозанета и директора Канцелярии Военного министерства – ген.-м. А. Ф. Лихачева, которые были противниками всех нововведений. Журнал еще не выходил, а в министерстве уже отрицательно к нему относились: «с первого же шага редакция встретила большие затруднения со стороны цензуры, так что первый номер был выпущен только к маю месяцу»200. Д. А. Милютин так оценивал дальнейшее развитие событий: «Редакция, задавшись, по-видимому, благою целью – ратовать против укоренившихся в войсках и военных управлениях стародавних злоупотреблений и беззаконий, к сожалению увлеклась слишком неосторожно (выделено мной. – О. А.) на этом скользком пути и впала в резкий обличительный тон. Само собой разумеется, что такое направление „Военного сборника“ должно было вызывать настоящий гвалт в среде начальствующих лиц и старых служак, которые с ужасом вопили о подрыве дисциплины, даже о революционной пропаганде в войсках»201.

В этой обстановке доклад Штюрмера, который Карцов в письме Милютину назвал доносом, был направлен уже не столько против журнала, сколько против тех, кто его поддерживал – ген. – ад. графа Э. Т. Баранова и ген. А. П. Карцова^202, то есть против сторонников реформ в Гвардейском генеральном штабе. «Таким образом, – отмечает Милютин, – Карцов не допускал, что преследование „Военного сборника“ могло быть вызвано действительно направлением издания, мало соответствующим официальному, издаваемому на казенный счет, военному (выделено Д. А. Милютиным. – О. А.) журналу, тогда как он сам, говоря о последовавшем в то же время прекращении аксаковского издания „Парус“ (за статью Погодина) заметил: „и поделом“»203.

Таким образом, в деле «Военного сборника» столкнулись не столько либералы и консерваторы, а два поколения русских военных с присущими этим поколениям системами взглядов на армию, но отнюдь не политических ценностей, чего не могли понять представители старой военной школы, для удобства обвинявшие своих оппонентов в симпатии к антигосударственным элементам. Когда Обручев позволил себе критиковать командование Южной армии (а к нему относились И. Ф. Паскевич, М. Д. Горчаков, Н. О. Сухозанет, да и П. К. Меньков), для старых военных «либерализм» Обручева стал очевидным, не требующим доказательств.

Обручев уже в 1858 году был среди сторонников военных реформ, которые начнут осуществлять свои проекты с приходом в министерство в 1861 году Д. А. Милютина; иначе говоря, Обручев принадлежал к «либеральной бюрократии».

Но что же такое либеральная бюрократия? Термин этот носит весьма условный характер, но даже эта условность предполагает необходимость проведения водораздела между этой группировкой и либералами.

Выясним среду формирования и характерные черты либеральной бюрократии по определениям, данным в позднейших работах историков, принадлежащих школе П. А. Зайончковского, активно использующей этот термин:

1. Либеральная бюрократия формируется в среде «…молодых столичных чиновников, которые благодаря своему образованию, общественным связям поднимаются над традиционным уровнем понимания государственных вопросов…»204 Время формирования: «мрачное семилетие» – 1848–1855 годы^205, или тридцатые и особенно сороковые годы^206.

2. Узловые проблемы, на решение которых нацелена деятельность либеральной бюрократии, – это «административное управление, образование и экономическая политика»207, «государственная необходимость была на первом плане»208, ставка в решении проблем делалась на инициативную роль монархии^209.

3. Характеристики лидеров либеральной бюрократии логично дополняет следующий абзац:

I. Вел. кн. Константин Николаевич: «Подводя итог характеристике брата императора, можно заметить, что его первые шаги по управлению морским ведомством были проникнуты скорее либеральностью, чем либерализмом. Но его идеалы лежали не в сфере политических принципов, а в области традиций лучших морских школ»210.

II. Для Н. А. Милютина было характерно «признание первостепенной роли социально-экономических принципов по сравнению с политическими»211.

III. Западник А. В. Головнин, «по справедливому замечанию Дж. Киппа, как и другие „константиновцы“, никогда не подразумевал уравнение общественного мнения с мнением самодержавия»212; «со свойственной либеральной бюрократии верой (выделено мной. – О. А.) в способности самодержавия встать во главе процесса Головнин отрицал необходимость серьезных перемен в политическом строе России (выделено мной. – О. А.)»213.

IV. Д. А. Милютин проводил реформы последовательно, «не задаваясь целью ни потрясти публику, ни переделать государственный строй»214.

V. Позицию Я. И. Ростовцева хорошо характеризуют его же слова: «Что нам за дело до личностей (имеется в виду А. И. Герцен. – О. А.)? Кто бы ни сказал полезное, мы должны воспользоваться»215.

По отмеченным показателям Н. Н. Обручева, безусловно, можно отнести к либеральной бюрократии, но условность определяющего прилагательного «либеральная», как бы оттеняющего существительное «бюрократия» и придающего ему несвойственные оттенки, заставляет меня использовать вместо него термин «бюрократы-реформаторы», который, как мне кажется, снимает необходимость проводить черту между либеральными настроениями военного или гражданского чиновника-профессионала, верного присяге, и убеждениями разрушителей Русского государства. Правда, сторонники реформирования Империи подозревались в либерализме как «справа», так и «слева». Впрочем, разница, конечно, была: правые упрекали за то, чего не было, левые верили в то, чего не могло быть. Одни не прощали реформаторов за слухи, другие – за их необоснованность. Д. А. Милютин вспоминал о судьбе этих людей: «Репутация „красного“ была непреодолимою преградою на служебном пути… Сколько других людей, дельных, даровитых, было таким же образом потеряно для службы»216.

Это был рецидив предшествующего правления. Генерал-адъютант граф П. Х. Граббе отметил в своем дневнике 1 (13) марта 1859 года: «В последней повести в „Современнике“ И. Тургенева, не лучшей из них, попалось мне выражение очень меткое, о роде ощущений почти всех даровитых людей в прошлое тридцатилетие от 1825 года: „Мы жили, чтобы уцелеть“. И сколько их не уцелело! Одни и многие погибли совсем, другие скрыли, как преступление, лучшие дары свои и помыслы»217. Тем, кто после этого начал открывать свои мысли и дарования первыми, пришлось несладко.

Именно в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов Обручев получил репутацию стойкого либерала, «красного», которая отразилась на его карьере. Уже в ХХ веке, с легкой руки М. К. Лемке, некритически воспринявшего слова А. А. Слепцова^218, эта репутация способствовала рождению легенды о близости Н. Н. Обручева к организации печатания номеров «Великорусса», о демонстративном отказе подавлять мятеж в Литве и т. д. Считаю необходимым задержаться и рассмотреть этот период жизни Обручева, который я назвал бы легендарным^219. Это тем более важно сделать, что в письмах «позднего» Обручева нет ни тени симпатии к республиканскому строю, ни намека на отрицание монархии, ни следа сомнения в целесообразности владения той же Польшей.

На недостоверность слов Слепцова одной из первых в отечественной историографии совершенно верно указала Н. Н. Новикова. Так как с 7 мая 1860 года по 30 октября 1861 года Н. Н. Обручев находился в заграничной командировке, он «…не мог принимать практического участия в создании, издании и распространении номеров „Великорусса“, выходившего с июля по октябрь 1861 года в Петербурге, и не мог являться реальным членом Комитета „Великорусса“»220.

В деле л. – гв. Измайловского полка поручика В. А. Обручева – двоюродного брата Николая Николаевича, действительно связанного с «Великоруссом», нет упоминания о полковнике Обручеве (Особое присутствие Правительствующего Сената для суждения дел о государственных преступлениях и противозаконных сообществах), как, впрочем, и в следствии по «Великоруссу». Но слухи все же ходили, отражением их является информация, полученная III отделением в результате перлюстрации письма неизвестного отправителя от 7 декабря 1861 года: «Третьего дня получено в Сенат новое повеление судить полковника Обручева (генерального штаба, бывшего редактора „Военного сборника“) и двух других офицеров Генерального штаба за распространение последних известных тебе (адресату. – О. А.) публикаций. Хорошо, что по крайней мере не военным судом»221. Тон письма указывает на антиправительственный по настроению источник. Естественно, это порождало настороженное отношение к Обручеву со стороны консерваторов, тем более что во время своего пребывания в Лондоне в мае – августе 1861 года Обручев вступал в контакты с Герценом и Огаревым. Сохранилось свидетельство (единственное!) о том, что Обручев принимал участие в написании для «Колокола» брошюры «Что нужно народу?»222. Я. З. Черняк в своей статье, также весьма критически рассматривая данные Лемке, называет этот поступок Обручева сначала «вполне возможным»223, так как других доказательств нет, а потом говорит о нем как о доказанном факте^224.

По возвращении в Петербург Обручев продолжил контакты с Чернышевским и Добролюбовым во время следствия по делу своего двоюродного брата. Вместе с Некрасовым и Чернышевским он подписал некролог Добролюбова. Из перечисленных фактов Н. Н. Новикова делает вывод о возможной причастности Н. Н. Обручева к комитету «Великорусса» и «Земле и воле»225, что кажется мне попыткой принять либеральные настроения за либерализм. (Вспомним, что Герцена посещали и братья Ростовцевы, а генерал-губернатор Петербурга А. А. Суворов подписался в листе пожертвований в пользу заключенного в крепость Чернышевского.) Вряд ли можно серьезно рассматривать эти отрывочные сведения как доказательство революционности Н. Н. Обручева и его участие в судьбе арестованного брата. В семье Обручевых родственные отношения были достаточно крепкими, родители Николая Николаевича были крестными отцом и матерью В. А. Обручева, крещенного в Нововаршавской цитадели. На основании документов личного архива семьи Обручевых можно утверждать, что Эмилии Францевне Обручевой в хлопотах о сыне помогал не только Николай Николаевич, но и Бычковы, Сеченов и др. родственники, причем не только в 1861–1862 годах, но и во все время, пока В. А. Обручев находился в заключении^226. Освобожден он был в 1872 году. Северную столицу Владимир Афанасьевич сумел посетить лишь в декабре 1878 года. Сам В. А. Обручев счел необходимым отметить дружелюбный прием, оказанный ему главой III отделения С. Е. И. В. К. – ген. – ад. А. Р. Дрентельном – бывшим измайловцем и приятелем Н. Н. Обручева^227. Родные тепло встретили «блудного родственника», успевшего, кстати, восстановить свое положение под огнем турок на Дунае. В. А. Обручев вспоминал: «…с особенной, душевной благодарностью должен упомянуть прием любящей и доброй воспитательницы моих корпусных лет, М. Л. Обручевой (матери Н. Н. Обручева. – О. А.), пожелавшей придать моему возвращению характер семейного торжества, к которому были приглашены все бывшие в Петербурге родные»228. Дружеские отношения между братьями продолжились – В. А. Обручев даже посещал имение Николая Николаевича во Франции^229. Но это было потом. А 31 мая 1862 года В. А. Обручев был осужден.

Военный министр, крайне негативно относившийся к подобного рода случаям, перечислил в воспоминаниях старших офицеров, подвергшихся революционному или либеральному влиянию, но Н. Н. Обручева среди них нет, хотя «…в 1862 году за политические преступления подверглись формальному следствию и суду до 130 офицеров, в том числе четыре штаб-офицера, 15 капитанов и штабс-капитанов и 111 младших чинов»230. Думается, что говорить о причастности Н. Н. Обручева к деятельности комитета «Великорусс» можно лишь с большой натяжкой, ибо документов, подтверждающих этот факт, не найдено.

В начале шестидесятых годов важная перемена произошла и в личной жизни Обручева. Сразу же по окончании Крымской войны по приказу Я. И. Ростовцева было разрешено командировать по два офицера, обычно причисляемых к Генеральному штабу, с ознакомительными целями в европейские армии. Первая командировка состоялась в 1856 году, вторая – в 1858 году (поехали близкие знакомые Обручева – подполковник Макшеев – профессор Военной статистики в Академии и штабс-капитан Драгомиров)231. В третью командировку были посланы два профессора Академии ГШ – полковник Рехневский и полковник Обручев^232. Первоначально Николаю Николаевичу ограничивали поездку за границу одним годом^233. Цель командировки была сформулирована так: «в непосредственном ознакомлении с разнообразными явлениями территориальными, этнографическими и военными, что может считаться почти единственным и самым надежным средством к приобретению вами более верного практического взгляда, как на самые эти явления, так и на отношение их к предмету ваших академических занятий – военной статистике России»234. Для облегчения возложенной на него миссии Обручев получил открытый лист к российским миссиям и консульствам об оказании всякого покровительства и содействия успешному выполнению возложенного на него поручения, подписанный товарищем министра иностранных дел^235. Получив довольно значительные годовые – 4409 руб. 45 коп. сер. (обычное годовое жалованье – 969 руб. сер.)236, 7 мая 1860 года Обручев выехал из Санкт-Петербурга^237.

Сильнейшей армией на континенте, по мнению современников, обладала Франция, и, естественно, большую часть командировки Обручев провел во Франции. В Париже он жил в семье Марии Милле. По окончании командировки Обручев сделал «Марии Николаевне» предложение «в замке Жор, на юге Франции, в Дордоне, недалеко от Бордо»238. В рапорте, отправленном в Россию из Парижа 22 ноября 1860 года, Обручев, отчитываясь о проделанной во Франции работе (прежде всего о пребывании в Шалонском лагере), испросил продления командировки еще на шесть месяцев ввиду необходимости посещения Англии^239. Новый начальник Академии ген.-м. А. К. Баумгартен поддержал просьбу Обручева – командировка была продлена^240. Обручев посетил Лондон и Берлин. В октябре 1861 года в столице Пруссии им была написана статья «Заметки о снаряжении пехоты пяти первостепенных европейских армий: русской, французской, английской, австрийской и прусской»241, где Обручев попытался подвести некоторые итоги своей поездки за границу: «Какое условие доминирует все остальные в военном деле? Здоровье солдата, целость его физических сил, свежесть интеллектуальных его способностей. Человек, владеющий вполне своими силами, хотя бы был вооружен плохой гладкостволкой, все же будет опаснее солдата, не сохранившего сил для действия из своего штуцера, какой бы усовершенствованной системы он ни был»242. Обмундирование русского пехотинца не отличалось особым удобством – и Обручев предложил особое внимание уделить экипировке: 1) уменьшить вес переносимого солдатом груза; 2) уменьшить нагрузку на голову и на грудь (заменить каски и ранцы на широких ремнях, сдавливавших грудь и легкие); 3) ввести легкое, удобное обмундирование из хорошей ткани^243.

Обручев вообще был противником излишеств в обмундировании – султанов, чешуи, металлических гербов и пр.244 Он выделяет несколько условий к экипировке пехотинца, наиболее соответствующих требованиям современной войны: «Во-первых, чтоб солдат имел все необходимое для поражения неприятеля. В этом отношении разногласий мы видим мало. Ружье со штыком и 60 патронов удовлетворяют почти всех. Спор только о тесаках»245. Норма боезапаса – 60 патронов – была принята во всех армиях Европы и просуществовала без изменений до конца ХIХ века, несмотря на увеличившуюся интенсивность огня и недостаточность 60 патронов для эффективного боя, продемонстрированную и франко-прусской (1870–1871), и русско-турецкой (1877–1878) войнами. Во-вторых, солдат должен иметь при себе минимальный запас продовольствия и предметов личного обихода, необходимых для поддержания себя во время боевых действий. В-третьих, чтобы солдат, со всем своим снаряжением, был как можно менее заметен, не обозначался бы резко на горизонте. Употребление ярких красок для отличия частей войск пехотных может быть допущено только в самых малых размерах, на воротничках, погонах и шапках, если они невелики. Никакого блеска быть не должно^246. К сожалению, предложения Обручева были несколько преждевременны – изменения в форме русской армии зачастую ограничивались фурнитурой и покроем.

В августе 1862 года Николай Николаевич вернулся в Париж, где 30 августа состоялась его свадьба с Марией Николаевной Милле, а 26 сентября молодожены вернулись в Петербург^247. Это был единственный в жизни Обручева отпуск, в котором Николай Николаевич задержался дольше положенного. Он опоздал с возвращением в столицу на 12 дней, впрочем, начальство признало причину отсрочки уважительной^248.

1863 год, так же как и 1856-й, – особая дата в биографии Обручева, как, впрочем, и многих русских людей, особенно военных. В июле 1862 года был арестован Чернышевский. Частые посещения семьи Чернышевских и недавние слухи вокруг имени Николая Николаевича вызвали поначалу интерес к его личности со стороны жандармов, но уже в мае 1863 года III отделение занималось пресечением слухов об обыске на его квартире^249. В городе вновь появились слухи, и не только об обыске, но даже о планируемом государственном перевороте, в который якобы был вовлечен Обручев^250. Установить первоисточник столь нелепых слухов не удалось. При обыске у Чернышевского было найдено письмо Герцена и Огарева с вымаранными инициалами адресата, в котором уже в советский период некоторые авторы усмотрели Обручева^251, хотя общий, отвлеченный характер письма, датированного 15 августа 1861 года, не позволяет это сделать точно. В статье Я. З. Черняка убедительно доказывается невозможность такого предложения вообще, а единственным возможным адресатом, думается, справедливо назван полковник Шелгунов^252. Презумпция невиновности, существующая, на мой взгляд, не только у следователей жандармского корпуса, позволяет как минимум сделать вывод о недоказанности причастности Обручева к антигосударственной деятельности Чернышевского.

1863 год. Обручев и восстание в Польше

В январе 1863 года началось восстание в Польше, имевшее, на мой взгляд, для русского человека значение, сходное с 1856 годом. Влиянию событий 1863–1864 годов на русское общество история уделила достаточно внимания. В случае с Обручевым меня интересует отношение к восстанию обычного представителя касты русских военных, то есть потомственного сословного объединения, выработавшего свой специфический, профессиональный взгляд на события. Какие ценности определяли облик офицера? Честь, верность присяге, традиции семьи и подразделения, преемственность и т. д., то есть набор качеств, знакомых нам по «Положению…» Я. И. Ростовцева (см. выше). В русской армии не было традиции жесткого отношения к побежденному врагу. Русские солдаты и офицеры приветствовали сдающихся в плен Шамиля и Осман-пашу криками «ура» и «браво». Слово «каратель» было не в чести.

Но если публичные расстрелы на валах Нововаршавской цитадели и виселицы в Вильне не могли вызывать одобрения, то отсутствие патриотизма, пораженчество вызывало в среде военных, за минимальным исключением, только отрицательную реакцию. Показательным мне кажется и отношение к восстанию людей, с которыми Н. Н. Обручев был близок после 1863 года, в том числе такого авторитета для Обручева, каковым до конца его жизни оставался Д. А. Милютин. Для многих русских и поляков это противостояние с оружием в руках было естественным продолжением дела отцов и дедов. Если считать активную жизнь поколения в 30 лет, то к 1863 году на три поколения выпало как минимум три войны с Польшей, исключая восстание 1863 года (1795, 1812, 1830–1831). Жизнь Обручева началась в Варшаве в канун восстания 1830 года, в подавлении которого участвовали его отец и дяди. Огромное значение для определения причин выбора своей позиции русским офицером имеет характеристика времени восстания, 1863 года. Что мог знать о войне в Царстве Польском и Виленском генерал-губернаторстве, например, Обручев?

В 1856 году правительство приступило к либерализации управления Польшей, первым шагом на этом пути стала амнистия участников мятежа 1830–1831 годов. С 1856-го по 1861 год полную амнистию получили 8693 человека. Ряд последовательных уступок привел к тому, что в Царстве Польском начались антиправительственные манифестации, стычки с войсками и т. д. В ответ правительство колебалось между репрессиями и новыми уступками. Все эти события широко освещались прессой. В Польше готовилось новое восстание. Все надежды заговорщики возлагали на помощь, которую им окажут европейские державы, и в первую очередь Франция^253.

В полночь с 10 (22) на 11 (23) января 1863 года на русские гарнизоны в Царстве Польском были совершены одновременные нападения. 12 (24) января Константин Николаевич доложил о случившемся императору и сообщил первые данные о потерях – 30 убитых и в примерно в три раза больше раненых: «Сделал распоряжение об общем сосредоточении войск. Все Царство объявил на военном положении»254. Уточненная картина была более сложной. Всего было 25–26 нападений на войска. Большого успеха повстанцы не имели нигде^255. В результате атак был убит один полковник и 28 солдат, тяжело ранены один генерал, один подполковник, один младший офицер и шесть солдат, легкие ранения получили четыре младших офицера и 50 солдат. 92 солдата пропали без вести, мятежники захватили 67 ружей и два ранца, оставив в руках солдат 12 убитых, 14 раненых и 242 пленных^256.

Особенно тяжело пришлось пленным – над ними зверски издевались и убивали. Барабанщику 6-го пехотного Либавского полка нанесли перед смертью 18 ран, отрезали нос, язык и детородный член. Покалечены были и два других солдата этого полка, попавших в руки мятежников^257. Мятежники нападали и на православные монастыри, подвергая их грабежу, а насельников – издевательствам^258. 12(24) января в Варшаве был получен ответ Александра II на рапорт наместника: «Надеюсь на самые энергические меры с твоей стороны и на немедленное наказание виновных. Объявление всего Царства на военном положении одобряю»259.

Официальное сообщение гласило: «Революционная партия решилась произвести варфоломеевскую резню в ночь с 10 (22) на 11 (23) января. В полночь, одновременно, были произведены во всех губерниях нападения на разные города и военные отряды, расположенные в деревнях и местечках. Нападая врасплох на спящих солдат, бунтовщики резали их в постели. В деревне, около Седлеца, где солдаты мужественно защищались в занимаемом ими доме, мятежники произвели в доме пожар и сожгли живыми храбрых защитников. Эти свирепства были повсюду тотчас же подавлены войсками, которые нанесли весьма значительный урон бунтовщикам, отраженным на всех пунктах. Во всем царстве объявлено военное положение»260.

Восстание 1863 года вызвало взрыв антирусских настроений во французской и английской прессе. И если в «противоестественных и противогосударственных обществах»261 революционеров-демократов, описанных Достоевским в «Бесах», много говорили «…о полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр»262, то их польские, французские и английские коллеги, поддерживаемые революционными демократами в эмиграции, мечтали о восстановлении Польши по Смоленск, о раздроблении России, о превращении ее в государство, подобное Китаю^263. 10 июня 1863 года Жонд Народовый – правительство мятежников – издал декрет, гласивший, что целью движения является не только завоевание независимости собственно Польши, но и отторжение «от Москвы» литовских, белорусских и украинских земель, входивших некогда в состав Речи Посполитой^264.

Одновременно русский офицер ежедневно узнавал о жестокости мятежников. «Зверства их, особенно к крестьянам, – докладывал наместник Царства Польского великий князь Константин Николаевич императору 2 (14) мая 1863 года, – превосходят всякое воображение! Они их вешают и режут беспощадно, даже жен и детей. Чрез это крестьяне совершенно терроризированы… От всеобщего терроризма происходит также и всеобщая безнаказанность»265. Повстанцы действительно беспощадно расправлялись с «освобождаемым» ими народом, жгли деревни за отказ от поддержки и т. п.266

В ответ на поддержку русских военных польских крестьян и крестьянок вешали, иногда по двое и по четверо вместе, связывая в «братском» объятии. Были и случаи расправ с детьми^267. Часто перед убийством людей пытали, сдирали с них кожу, вырезали сердце и т. п.268 Карательные акции осуществляли так называемые жандармы-вешатели. Как правило, это были наиболее религиозные и наиболее беспощадные кадры мятежников, совершавшие весьма жестокие убийства^269. «Эти господа, – вспоминал участник событий, – переезжая в пределах своего района с места на место, поддерживали в жителях революционный жар веревкой и пулей»270.

«Поляку, воспитанному в иезуитской школе, – вспоминал другой очевидец, – ничего не значило содрать кожу с живого человека, даже брата-поляка, вонзить кинжал в сердце мирного гражданина, отца семейства, или отравить его ядом. Ксендзу, служителю алтаря Господня, проповедующему с кафедры о человеколюбивом учении Христа, ничего не значило самому убить какую-нибудь беспомощную женщину в глазах ее детей, повесить беззащитного старца или отравить не внемлющего их богопротивному учению»271. С крестьянами такие люди не церемонились^272. Террор, развязанный революционерами, и мягкость правительства вызвали колебания – крестьянство в Польше начало склоняться в сторону «настоящей», то есть сильной власти^273. Были случаи, когда крестьяне и старосты умоляли русских офицеров не разговаривать с ними, «потому что их за это повесят»274.

Сами поляки не переставали писать о жестокостях со стороны русской армии. Вместе с восставшими волонтерами сражались вчерашние враги России по Крымской войне – французы, итальянцы, англичане, поданные Австрии. Парижский польский комитет постоянно планировал провокации с целью интернационализации конфликта. Одним из таких проектов стала посылка судов с оружием к берегам Балтики. На эти цели было собрано около 700 тыс. франков, и при организационной поддержке лондонского комитета был зафрахтован пароход «Уорд Джексон», на который было погружено 600 бочонков с порохом, три нарезных орудия, 1200 карабинов, 2000 сабель и 300 добровольцев^275.

23 марта судно вышло из Лондона и через пять дней прибыло в Копенгаген. Здесь у «экспедиционеров» начались проблемы. Капитан парохода, узнав о цели экспедиции, оставил корабль, а вслед за ним последовала большая часть команды. Добровольцы с трудом перевели «Джексон» в Швецию, где поляков аплодисментами встретили жители Мальме, а затем на него был наложен секвестр. Шведские власти конфисковали оружие, а пароход позже вернули владельцу. Позже было предпринято еще две попытки подобного рода на Балтике, но все они заканчивались приблизительно так же^276. Некоторые добровольцы добирались до Польши – в результате иногда в плен попадали итальянцы и французы в расшитых золотом куртках и бурнусах^277 или в форме зуавов^278.

Вслед за этим центр внимания мятежников был перенесен на Черное море. Польская эмиграция попыталась подготовить вторжение на юг России со стороны Румынии. Эта попытка была пресечена румынскими войсками 15–18 июля 1863 года. Князь Александр Куза симпатизировал повстанцам, но не мог позволить себе участия в этой авантюре. Сдавшиеся – 194 человек – были отпущены на свободу^279. Затем настал черед Кавказа. В Константинополе активно старался установить связи с черкесами М. Чайковский (Садык-паша)280. Постепенно здесь возник план переброски на Кавказ пушек и винтовок в сопровождении с кадрами будущей армии горцев^281. В Ньюкасле для перевозки оружия к берегам Кавказа была куплена шхуна «Чезапик». Общие расходы на операцию составили 125 тыс. франков, из которых поляки выдели 15 тыс., остальное было получено от сочувствующей планам общественности, прежде всего британской.

Летом 1863 года «Чезапик» достиг Константинополя, на борту имелось оружие и обмундирование на 150 человек и небольшой отряд из шести поляков, четырех турок, четырех черкесов и двух французских офицеров. Предполагалось, что этот отряд станет организационным ядром для создания специального легиона из поляков, захваченных в плен горцами, и русских дезертиров. Протесты русского посольства заставили турецкие таможенные власти обратить внимание на шхуну только в Трапезунде, где ее груз был перегружен на баркас, достигший в сентябре 1863 года небольшой бухты, контролируемой убыхами – одним из черкесских племен. Никакой поддержки у горцев провокация не получила, скорее наоборот, они были разочарованы малочисленностью отряда^282. К тому же закупленные для горцев пушки были задержаны поляками для собственных нужд, на Кавказ была перевезена только одна партия ружей^283.

«Военный сборник» в 1863 году публиковал сообщения о трофеях: французском обмундировании и стрелковом оружии, о базах партизан в Галиции. Необъявленная война Европы с Россией уже шла. Вскоре возникла угроза войны с коалицией. 2 марта 1863 года с нотой в защиту повстанцев выступила Великобритания. Министр иностранных дел граф Джон Россель выразил обеспокоенность ростом насилия в Польше и, ссылаясь на решения Венского конгресса, на основе того, что Англия была участником и гарантом этих решений, предлагал объявить в русской Польше амнистию и восстановить учреждения 1815 года^284. В английской прессе печатались бесконечные публикации в пользу поляков. В апреле 1863 года с особым исследованием русско-польских отношений выступил лорд Солсбери. Оно заканчивалось категорическим выводом: требовалось восстановление положений 1815 года при посредничестве европейских держав, которое они, «к счастью, хотят и имеют право предложить»285. Как показали дальнейшие события, Лондон был не слишком обеспокоен судьбой поляков, но хотел использовать ситуацию для срыва русско-французского внешнеполитического диалога и немало преуспел в этих планах.

9 марта 1863 года депеша Росселя была вручена Горчакову, который сразу же ответил британскому послу лорду Френсису Нэпиру, что судьбы Польши будет решать исключительно русское правительство, что полякам уже были сделаны значительные уступки, которые они оказались не в состоянии оценить^286. С самого начала была сформулирована позиция русского МИДа применительно к событиям 1830 года и всего, что с ними было связано: «Поляки начали враждебные действия против России. Они были подчинены силой. Власть России была установлена на новом базисе (то есть не на условиях 1815 года. – О. А.)»287. Обстановка становилась все более напряженной. Игра становилась все более очевидной.

3 апреля Горчаков в разговоре с итальянским послом заявил: «Но чего добивается Польша? Она добивается не только освобождения из-под власти русского правительства, но еще и завоевания русских областей в Литве и Подолии. Если мы восстановим герцогство Варшавское – мы утратим мир. Мы предоставим полякам армию, и они воспользуются ею, чтобы воевать с нами; дело, начатое по почину Александра II, будет уничтожено, быть может, навсегда, и нам придется сожалеть об утраченном мире в Европе»288.

17 апреля 1863 года к ноте Англии, после недолгого колебания, присоединились Франция и Австрия. Лондон и Париж, ссылаясь на решения Венского конгресса 1815 года, требовали восстановления Польской конституции и проведения амнистии. К огромному неудовольствию Парижа, австрийцы воздержались от жестких требований. Вена опасалась оказаться в польском вопросе между Англией и Францией с одной стороны и Россией и Пруссией – с другой^289. Роль британской дипломатии в этой истории была чрезвычайно важна. По сути дела, именно Лондон выступил в данном вопросе инициатором. Это было очевидно такому вдумчивому современнику, как М. Н. Катков, который сумел в целом верно понять смысл демаршей: «Таким образом, Англия не желает войны, не желает и никогда серьезно не желала восстановления Польши. А между тем ей понадобился польский вопрос как орудие, как средство для других целей. Ей понадобилось отвратить внимание силы Европы от другого пункта»290.

Вслед за великими державами с нотами, пусть и не столь жесткими, по польскому вопросу выступили Испания, Швеция, Италия, Нидерланды, Дания, Португалия и Турция. Ноты не были идентичными по тону и тексту, тем не менее возникла угроза политической изоляции России, в дипломатическом походе против нее тогда отказались принять участие США, где не могли не принять во внимание благожелательное отношение Петербурга к Вашингтону во время гражданской войны. Ноты вызвали резкий подъем духа у повстанцев, они считали свое дело уже выигранным^291. В Варшаве со дня на день они ожидали прихода французов^292. Надежды возникли и у «русского Лондона». Из русских безусловно поддержала восставших только лондонская эмиграция. 1 апреля 1863 года А. И. Герцен сформулировал свою позицию следующим образом: «Мы с Польшей, потому что мы за Россию. Мы со стороны поляков, потому что мы русские. Мы хотим независимости Польше, потому что хотим свободы России. Мы с поляками, потому что одна цепь сковывает нас обоих»293.

18 апреля, беседуя с итальянским послом, Горчаков заявил: «Мы сожжем и Петербург, но не подчинимся господству французов!»294. 14 (26) апреля глава МИД ответил на ноты Англии, Франции и Австрии. Ссылки на положения 1815 года были отвергнуты. Польское восстание 1830–1831 годов, заявил русский министр иностранных дел, «имевшее целью объявить свержение царствующей династии, разрушило и основы политического устройства, дарованного в силу Венского договора»295. Горчаков советовал: «И так кабинеты, искренно желающие скорее видеть Польшу в условиях прочного мира, всего лучше могут достигнуть этого, помогая, со своей стороны, утишить нравственный и материальный беспорядок, распространяющийся в Европе, и таким образом истребить главный источник волнений, возбуждающих их предусмотрительность»296. Нота, направленная в Париж, была наиболее учтивой, что соответствовало взглядам Горчакова на перспективы сотрудничества с Францией. Министр высказал надежду на то, что «император Наполеон не откажет в зависящей от него нравственной поддержке…»297.

Что касается ответа Вене, то он был краток и сводился к высказыванию сухой уверенности в том, что австрийцы будут действовать согласно с собственными выгодами и в соответствии с «международными отношениями с Россией»298. В известной степени это было логичное утверждение. До известного уровня австрийцы были вынуждены считаться с настроениями галицийского дворянства, то есть преимущественно с польскими настроениями, и были не прочь ослабить восточного соседа. С другой стороны, за этим уровнем наступали соображения другого порядка. Австрия вовсе не собиралась воевать с Россией, а тем более с Россией и Пруссией, тем более что восстановление Польши отнюдь не входило в расчеты Вены. Там понимали, что следующей целью такого восстановленного государства станет восточная и западная Галиция^299.

После русских нот и польские повстанцы, и революционеры-эмигранты ожидали, что вслед за словами великих держав последуют действия. «Штиль! Нервная тишина; тишина ожиданья… тяжелого, мучительного, – обращался к своим читателям 1 мая 1863 года Герцен. – Кто не знает мгновений, которые происходят между молнией и громом – мысль прервана, работа остановилась… иные крестятся, приговаривая „свят, свят“, другие внимательно считают, стараясь отгадать, близко ли, далеко ли гроза. Мы все это переживаем теперь. Молния сверкнула на Западе, удара нет. Скоро ли, близко ли… уже скорее разразился бы!»300. Эти надежды на интервенцию были вовсе не новы для лондонского эмигрантского центра. Еще в Крымскую войну Герцен первым в России занял позицию «пораженчества». В марте 1855 года он писал в частном письме: «Смерть Николая имеет для нас величайшее значение; сын может быть хуже отца, но все же должен быть иным, при нем не может продолжаться тот непрерывный, неумолимый гнет, какой был при его отце. Война для нас нежелательна ― ибо война пробуждает националистическое чувство. Позорный мир ― вот что поможет нашему делу в России»301.

Эта его позиция уже тогда была поддержана польской эмиграцией. В апреле 1854 года один из членов ЦК Польского демократического общества публично выступил в защиту русского пораженца: «Именно потому, что мы нашли во мнениях и трудах А. Герцена достаточные доказательства его уважения к правам Польши, его любви к свободе и отвращения к посягательствам московитов в чужих странах и тому деспотизму, с каким они управляют в своей стране, мы основали с ним тесный международный союз, союз „независимой и демократической Польши“ и „демократической и свободной России“…»302. Через восемь лет после кровавых сражений в Крыму Герцену снова нужен был позорный мир во имя торжества революции. Момент был выбран весьма удачно.

Положение России было сложным. Лучше всех это понимал император. 12 (24) апреля, накануне ответа на ноты держав, Александр II писал Константину Николаевичу: «…но минута такова, что честь наша не позволяет нам уступить, и мы должны скорее все лечь за наше правое дело, чем согласиться на те унизительные условия или даже требования, которые могут быть нам предложены. К несчастью, несмотря на все наши усилия, Кронштадт будет почти в беззащитном положении благодаря броненосному флоту неприятеля, к устройству которого мы только начинаем приступать. Во всем этом меня всего более пугают огромные денежные расходы, которые еще более расстроят наши финансы, находящиеся в весьма неудовлетворительном положении»303.

Положение действительно было сложным, и это понимали многие. И все же в России настроения были совсем иными, чем ожидал Герцен. При этом следует отметить, что польский вопрос поначалу не вызвал резкой реакции общества. То есть собственно к Польше оно было настроено скорее позитивно, но все изменилось, когда речь пошла о польских претензиях на границы 1772 года. Даже весьма либеральный журнал «Современник» констатировал: «По мере развития польского вопроса или, точнее сказать, по мере увеличения участия в нем европейских держав естественно стало увеличиваться внимание к этому вопросу русского общества; с недавнего времени русский патриотизм со всех сторон спешит заявить о себе по польскому делу, и события в этом роде так быстро идут одно за другим, что то, что еще вчера поглощало внимание общества, сегодня отодвинуто на задний план»304. В Европе этого явно не поняли. «Один из государственных людей Франции выразился недавно, – писал Катков, – что, судя по равнодушию, какое русские оказывают к польскому вопросу, надобно полагать, что у них нет того патриотического чувства, которое так сильно развито во Франции, в Англии, в Германии и т. д., и что „русские – народ выродившийся, у которого нет будущности“. Прошло несколько недель с тех пор, как эти слова были произнесены, и вся Европа могла убедиться, как мало в них истины»305.

Тем не менее многим казалось, что расчеты на вторжение Запада и на капитуляцию Петербурга вовсе не строились на песке. Франция была настроена весьма решительно. Что касается Англии, то Лондон не хотел серьезных осложнений из-за Польши. Во всяком случае, со своим непосредственным участием. «Конечно, он не хотел войны с Россией, – писал о Джоне Росселе в начале 1864 года Солсбери. – Но если он смог бы запугать Россию угрозами и так заставить ее принять английские требования, то для этого легко можно было потратить несколько энергичных предложений»306. Время для шантажа Петербурга было выбрано весьма удачно. Внешнеполитическое положение России действительно было сложным^307.

17–18 июня 1863 года союзники по «Крымской системе» вновь выступили с нотами, содержавшими предложения о перемирии с поляками. Предварительная программа яснее всего была изложена Росселем и включала следующие требования: 1) полная и общая амнистия; 2) национальное представительство, участвующее в законодательстве страны и располагающее средствами действительного контроля; 3) назначение поляков на государственные должности для создания национальной администрации, пользующейся доверием страны; 4) полная и неограниченная свобода совести и отмена всех стеснений в отправлении католического культа; 5) исключительное употребление польского языка как официального в управлении, в органах юстиции и при преподавании; 6) введение упорядоченной и узаконенной системы рекрутского набора. Шесть пунктов должны были стать основой перемирия и базисом для конференции восьми держав по польскому вопросу в Вене^308.

Принятие этих требований и их реализация на практике имели бы единственным следствием отторжение Польши от Российской империи. Польский эмигрантский центр во Франции даже выступил с планом создания будущего государства за счет не только русской Польши, но и австрийской Галиции. Поддерживавших поляков австрийцев предполагалось компенсировать, предоставив им в обмен право на присоединение Дунайских Княжеств. Естественно, что согласием Вены и уж тем более Бухареста в политическом центре польской эмиграции во Франции – отеле «Ламберт» – никто не интересовался – ведь план был одобрен Наполеоном III^309. Впрочем, Париж явно торопил события. Александр II не собирался идти на уступки. На заседании собранного для обсуждения вопроса о Польше совета император заявил: «Семь лет назад за этим столом я совершил один поступок, который могу определить, так как я его совершил: я подписал Парижский договор, и это было трусостью»310. Изумление собравшихся было велико, но реакция на него у обычно весьма спокойного и мягкого императора была весьма энергичной: он ударил по столу рукой и повторил: «Это было трусостью, и я этого больше не сделаю»311.

Князь А. М. Горчаков в депеше от 1 (13) июля 1863 года категорически отверг англо-франко-австрийские требования, указав на то, что с 1831 года Россия владеет Польшей не на основании положений 1815 года, а по праву завоевания, и, следовательно, претензии к Петербургу юридически не могут считаться обоснованными. Петербург был готов обсудить положение в русских, прусских и австрийских польских владениях вместе с Веной и Берлином^312. Ноты были почти сразу же опубликованы и получили в России горячую поддержку общественности^313. «Наш ответ на их ноты, – отмечал 22 июля (3 августа) Тютчев, – был для держав неожиданным ударом, до того они в своей наглости мало ожидали встретить с нашей стороны серьезный отпор»314.

Для того чтобы продемонстрировать Европе верность либеральным принципам управления народами Империи, Александр II предпринял поездку в Великое Княжество Финляндское. Она была необходима в том числе и для того, чтобы противостоять антирусской пропаганде, развернутой поляками в Швеции, и рассеять их надежды относительно возможных волнений в Княжестве. В ходе поездки было озвучено решение вновь открыть сейм, который не собирался со времени первого и единственного собрания в Борго в 1809 году^315. Результаты были более чем удовлетворительными.

«Кратковременным пребыванием в Финляндии остался я вполне доволен, – писал император своему брату в Варшаву 23 июля (4 августа). – Прием везде был радушный, и народ, кажется, доволен своею судьбою»316. Это, разумеется, не означало отсутствия проблем – их хватало и здесь. Местное дворянство – шведы – было лояльно, но все же тяготело в культурном отношении к Скандинавии и притесняло финское большинство. Указом 18 (30) июля было признано равноправие финского и шведского языков, снят ряд ограничений, инициированных ранее шведской партией^317. 3 (15) сентября состоялось торжественное открытие императором сейма Финляндии в Гельсингфорсе. Церемония была весьма пышной^318. Она знаменовала верность Петербурга политике реформ в случае верности подданных престолу^319.

Ответ Франции прозвучал в начале августа – она возвращала себе «полную свободу суждений и действий». Это была официальная денонсация русско-французского согласия^320. 11 августа Россель заявил, что ответ России «далек от удовлетворительного»321, британская депеша в Петербург завершалась недвусмысленной угрозой: «Если Россия не сделает все, что зависит от нее, чтобы принять умеренные и примирительные взгляды трех держав, если она не встанет на путь, который открыт ей дружественными советами, она сделает себя ответственной за серьезные последствия, которые может вызвать продолжение волнений в Польше»322. Русское правительство увеличило численность войск в Польше и Западном крае (Белоруссия, Литва, Правобережная Украина), провело земельную реформу, в результате которой местное крестьянство активно поддержало русские власти. В начале восстания в России существовала и примиренческая позиция, сторонники которой рассматривали конфликт как прискорбное столкновение двух славянских народов. Позиция Запада и наиболее радикально настроенной части восставших придала восстанию опасный характер политического и даже военного противостояния России и Европы.

«Если в восстановлении Польши, – писал Катков, – видят смерть России, то и всякая мера, которая прямо или косвенно будет поддерживать мысль об отдельном существовании Польши, будет мерою прямо или косвенно клонящеюся к пагубе России. Всякий совет в этом смысле будет советом врага»323. Ноты западных держав по польскому вопросу усилили эти настроения. Были ли они только эффектной демонстрацией или нет, современники не задумывались об этом. «Общество проснулось, – сообщали „Московские ведомости“, – подняло голову и громогласно, тысячами голосов, провозгласило, что оно встанет и будет крепко защищаться, когда придут грабить его дом и резать его детей»324.

Правительство готовилось к войне, причем весьма серьезно, понимая мрачные перспективы такого развития событий. Рассчитывать на союзника в Европе в случае войны Россия не могла. Конвенция Альвенслебена[10] не предусматривала поддержку Пруссии в случае нападения на Россию третьего государства. 17 июня 1863 года король Вильгельм I твердо обещал Александру II в случае нападения на Россию Франции свой благожелательный нейтралитет и воздействие на государства Германии и Австрию для того, склонить их «к соглашению, имеющему целью соблюдение благожелательного нейтралитета»325326.

Тесно связанный с Францией Обручев, конечно, следил за ростом русофобии во французской печати^327. Интересна оценка этих настроений, данная другим внимательным наблюдателем, также имевшим репутацию «красного», Н. А. Милютиным. В своем письме брату из Парижа он писал: «Общественное мнение Европы нам враждебно, это факт; порывы его смутны, неясны, в практическом отношении большею частью нелепы; но они все (надо сознаться) направлены против абсолютизма. Тут важную, если не самую главную роль играет опасение той несокрушимой силы, которую может в более или менее отдаленной будущности представить Россия, обновленная, покойная, богатая и послушная одному (выделено Н. А. Милютиным. – О. А.) направлению. Все, что может рисовать наше патриотическое воображение в минуту самого восторженного своего настроения, все это мерещится и Европе в виде страшного призрака. Чем более живу здесь, тем более в этом убеждаюсь»328. Резко отрицательно относились к восставшим и к тем, кто их поддерживал, старшие коллеги Обручева, вообще отличавшиеся независимостью в суждениях (Милютин, Тотлебен, Леер). Э. И. Тотлебен, например, после 1863 года приобрел крайне негативный взгляд на поддержавшую поляков Францию^329.

Сложными были и настроения русского общества. 13 (25) января 1863 года император выступил в Михайловском Манеже в Петербурге перед л. – гв. Измайловским полком, сообщив его офицерам и солдатам о случившемся. Александр II особо отметил: «Но и после сих новых злодейств я не хочу обвинять в том весь народ польский, но вижу во всех этих грустных событиях работу революционной партии, стремящейся повсюду к ниспровержению законного порядка. Мне известно, что партия эта рассчитывает и на изменников в рядах наших; но они не поколеблют веру мою в преданность своему долгу верной и славной моей армии»330. Призыв императора не обвинять польский народ был услышан русской прессой. Впрочем, она и без того была шокирована произошедшим и поначалу только удивлялась произошедшему, непонятно зачем убеждая своих читателей в том, что никогда не выступала против поляков.

«Проверяя наши народные чувства, – отмечали „Отечественные записки“, – мы можем смело сказать, что в душе великорусса нет ненависти к полякам»331. Впрочем, это отнюдь не означало готовности к всепрощению и беззубости. Назревала перемена настроений общества. В первой статье о мятеже М. Н. Катков пророчески предупреждал: «Итак, кровь опять льется в семейном споре двух братских племен, соединенных под одним скипетром. Наши войска, отдельно расположенные, были повсюду в Царстве атакованы. Их пытались сперва совратить с пути долга, побудить к нарушению присяги; но эти попытки не удались, несмотря на уверение наших заграничных патриотов, и теперь русских солдат убивают в домах, поодиночке. Это безумие объясняется лишь совершенным неведением относительно расположения умов в России. Если бы польские демагоги знали чувствования русского народа, они не дерзнули бы умерщвлять наших солдат, исполнявших свой долг; они не навлекли бы на свою страну неизбежных последствий злодейского пролития братской крови. Польская агитация была в России причиной многих несчастий; она может и у нас считать свои жертвы. Всюду старалась она сеять бессмысленное и бесцельное раздражение и искажать народное чувство. Теперешний взрыв будет иметь для нас последствия грозы, очищающей атмосферу»332.

Однако позиция Запада и наиболее радикально настроенной части восставших придала восстанию опасный характер политического и даже военного противостояния России и Европы. Ноты западных держав по польскому вопросу усилили эти настроения. Были ли они только эффектной демонстрацией или нет, современники не задумывались об этом. Они готовились к войне, причем весьма серьезно, понимая мрачные перспективы такого развития событий. Милютин писал, что война с коалицией европейских держав «…в эту эпоху была бы нам гибельна. Военные наши силы не были готовы к войне, по всем частям только начаты были преобразования и разрабатывалась новая организация армии»333.

Два русских клипера, которых восстание застало в Англии по пути в Атлантику и Тихий океан, были возвращены на Балтику. Крупнейший фрегат Средиземноморской эскадры – «Генерал-адмирал» – был также направлен в Кронштадт, второй переведен в Пирей. Четыре корвета и два клипера Тихоокеанской эскадры стягивались к Нагасаки^334. В январе 1863 года на Балтике была заложена блиндированная батарея, в июне – башенные броненосные лодки, ускорены работы по переделке деревянного фрегата в броненосный^335. В первой половине 1864 года было построено 11 однобашенных мониторов (получивших позже название башенных лодок)336. Строившаяся в Англии броненосная батарея «Первенец», которую спустили на воду в мае 1863 года, несмотря на то, что не была завершена установка броневых плит, в августе была переведена в Россию^337. 5 (17) августа, сопровождаемая винтовыми фрегатами «Генерал-адмирал» и «Олег», она пришла на рейд Кронштадта^338. На случай войны были подготовлены к обороне приморские крепости, срочно укреплялись Кронштадт и Керчь. На 1863 год на строительство в Кронштадской крепости было выделено 2 млн 100 тыс. рублей^339. Даже в устье Невы строилась резервная линия обороны, состоявшая из батарей тяжелой артиллерии^340.

В начале 1863 года под знаменами русской армии находилось 818 105 чел., а через год – уже 1 076 124 чел.341 За первые полгода Военное министерство увеличило численность войск в Европейской России на 167 тыс. чел., и она достигла (не считая Кавказа) 690 тыс. чел. при 1026 ор., из них в Варшавском, Виленском и Киевском округах – 342 тыс. при 410 ор.342 В августе численность войск в трех последних округах достигла 405 тыс., при 442 ор.343 Боеготовность войск была низкой – опасность в случае столкновения с бывшими противниками по Крымской войне потерпеть поражение была реальной. Не хватало резервов, материального обеспечения. Опасаясь столкнуться опять с ситуацией, в которой размещение заказов на оружие из заграницы станет невозможным, Военное министерство приняло решение о расширении собственной базы производства орудий – в 1863 году было решено, что существующей в Петербурге небольшой пушечной мастерской будет недостаточно для нужд армии – она была расширена до завода, еще один завод – в будущем знаменитый Обуховский – был заложен под Петербургом, и, кроме того, на Каме близ Перми были заложены сталепушечный и чугунопушечный заводы^344.

Однако эти меры не могли обеспечить быстрый, краткосрочный эффект. Тем временем многие части уже формировались или планировались^345. Тяжелым было и финансовое положение страны. После окончания Крымской войны русское правительство почти в два раза сократило военные расходы и с 1859 года стабилизировало их, не допуская резкого роста. В 1859 году они составили 106,692 млн руб., в 1860-м – 106,654 млн руб., в 1861-м – 115,965 млн руб., в 1862-м – 111,697 млн руб. Однако польское восстание заставило Александра II отказаться от этой политики. В 1863 году военные расходы достигли 115,577 млн руб., в 1864 году – 152,577 млн руб. (цифры даются без учета экстраординарных расходов). В 1863 году военные расходы составили 37,8 % всех государственных расходов империи, в 1864 году – 34,97 %346. Увеличение военных расходов вызвало резкое ухудшение финансового положения России: если в 1862 году дефицит государственного бюджета составил 34,85 млн рублей, то в 1863 году – 123 016 790 рублей (считая 79,442 млн рублей, потраченных сверх первоначальной росписи расходов на 1863 год, из которых 39 110 676 рублей было потрачено: 36 440 352 руб. – на нужды армии, 5 557 522 рублей – на нужды флота и 7 112 801 руб. – по другим ведомствам и министерствам)347.

Принять в такой обстановке сторону Герцена (сочувствовавшего восставшим) для офицера означало только одно: стать нарушителем присяги. Уйти в отпуск, когда призываются резервисты и страна готовится к отражению нападения на нее, – это было бы похоже на дезертирство. Отмечу, что пропаганда пораженческих настроений и в более поздний период была мало популярной в сфере кадровых офицеров.

У проблемы отношения к восстанию 1863 года есть еще один аспект. С точки зрения гражданской юриспруденции поляки были мятежниками, но в условиях военных правовых норм, регулировавших формы партизанской войны и методы борьбы с ней, больше всего раздражала партизанская тактика инсургентов, которая для офицеров почти граничила с бандитизмом. Не зря восстание 1830–1831 годов, которое было обычной войной полевых армий и осады крепостей, не вызвало такого ежедневного взаимного озлобления. Норма партизанской^348 войны – беспощадность, отсутствие четкого деления на тыл и фронт, на комбатантов и некомбатантов, то есть война вне законов и традиций – еще не стала привычной для военных. Иначе говоря, борьба повстанцев приобрела формы, законность которых для современников-военных носила сомнительный характер. Неудивительно, что «войска были крайне озлоблены на мятежников за их бесчеловечные жестокости, которые они совершали над местными жителями и над попавшими в их руки русскими солдатами и офицерами», – вспоминал Д. А. Милютин^349.

У той части российского общества, которая порицала поляков, был заметен подъем патриотических настроений. Д. А. Милютин вспоминал: «Вооруженный мятеж поляков и дипломатическое вмешательство Европы, столь прискорбные сами по себе, имели, однако же, и свою полезную сторону для России. Они произвели благоприятный перелом в настроении умов в среде наших образованных слоев; открыли глаза той части нашей интеллигенции, которая в течение двух предшествующих лет легкомысленно поддавалась в сети польской интриги»350. Даже иностранцы были поражены силой патриотического единомыслия русских.

Английский посол лорд Нэпир писал графу Росселю: «В случае вмешательства или угроз со стороны иностранных держав воодушевление будет чрезвычайно сильное. Все национальные и религиозные страсти русского народа затронуты польским вопросом. Рекруты спешат стать в ряды войска с небывалым рвением, твердо уверенные в неизбежности войны за веру»351. Итак, отрицательное отношение к событиям 1863 года в Царстве Польском и Виленском генерал-губернаторстве для офицера можно назвать правилом^352.

Истоки одного мифа и реалии

С поведением Н. Н. Обручева в 1863 году связана легенда, сторонники которой ссылаются на дневник ген. М. А. Газенкампфа.

Великий князь Николай Николаевич (старший), командующий Дунайской армией, крайне негативно относился к Н. Н. Обручеву (и не только к нему) и в 1876-м, 1877 годах, когда предлагалась кандидатура Обручева на пост начальника штаба армии (в Ливадии в 1876 году), начальника штаба Дунайского отряда (по предложению цесаревича в декабре 1877 года), категорически воспротивился этому. Газенкампф так описывает аргументацию великого князя: «Когда, в 1863 году, был объявлен поход 2-й гвардейской пехотной дивизии, то Обручев сложил с себя звание начальника штаба этой дивизии, открыто заявив, что не желает участвовать в братоубийственной войне, и перешел в главный штаб, на должность управляющего делами Военно-Ученого комитета. Хотя с тех пор много воды утекло и Обручев давно бросил свой ярый либерализм, но великий князь ни простить, ни забыть этого не может. Он сам рассказывал мне (то есть Газенкампфу. – О. А.) эту историю, о которой я, будучи в 1863 году молодым офицером, и не подозревал (выделено мной. – О. А.)»353. И не случайно!

2-я гвардейская дивизия была передислоцирована в Виленский край в феврале 1863 года. В Военном министерстве тогда разрабатывалось положение о Военно-окружном управлении и проектировалось деление страны на военные округа. Этим занимались две редакционные комиссии, одна – под руководством дежурного генерала гр. Ф. Л. фон Гейдена – для разработки положения о Военно-Окружном штабе и войсковом управлении, вторая – под руководством тайн. сов. Ф. Г. Устрялова – по административным и хозяйственным вопросам^354. Именно в феврале 1863 года «в состав первой (комиссии. – О. А.) были назначены (выделено мной. – О. А.): вице-директор Инспекторского Департамента, генерал Свиты гр. Сиверс (Евгений Егорович), состоявший при Военном министерстве действ. ст. совет. Штанге, полковники: Масониус, Якимович, Обручев и Аничков»355.

Таким образом, Обручев не оставлял своего поста, а был переведен Милютиным в комиссию, работавшую под его общим руководством над вопросом, который Военный министр считал важнейшим. Работой Гейдена, Обручева, Якимовича в первой комиссии Д. А. Милютин был удовлетворен в высшей степени^356. Мне представляется, что такой строгий ко всякому проявлению пропольских симпатий человек, как Милютин, не мог мириться с присутствием в своем окружении офицера, позволившего себе поступок, описанный 15 годами позже Николаем Николаевичем (старшим).

25 декабря 1877 года великий князь повторил свои обвинения Обручева в телеграмме на имя Александра П, правда, в несколько измененной форме: «будучи начальником штаба 2-й гвардейской дивизии, демонстративно отчислился от должности, не желая идти на „братоубийственную войну“ русских с поляками»357. Между тем Обручев не находился вне службы с 1862-го по 1866 год ни дня^358, и в его послужном списке подтверждается, что 6 февраля 1863 года «по воле начальства переведен в Генеральный штаб, с оставлением профессором Николаевской академии Генерального штаба»359. Кроме того, в 1863 году Обручев действительно стал членом Совещательного комитета ГУГШ и его делопроизводителем 1 декабря 1863 года^360, а само Главное управление Генерального штаба было основано приказом № 349 Военного министра от 16 октября 1863 года, когда 2-я гвардейская пехотная дивизия уже возвращалась в Петербург, а работа в комиссии гр. фон Гейдена была закончена.

Очевидно, Милютин обратил внимание на Н. Н. Обручева, чем и объясняется декабрьское назначение последнего. В деле о переводе Обручева в Генеральный штаб нет никаких ссылок на «демонстративное отчисление от должности» – Обручев был проведен высочайшим приказом от 6 февраля 1863 года^361, что вызвало некоторую задержку в пересылке документов – в Департамент генерального штаба они пришли уже из Вильно, 25 февраля 1863 года^362.

Таким образом, версия поведения Обручева во время Польского восстания, данная Газенкампфом или Николаем Николаевичем (старшим), не подтверждается – в 1863 году он не совершал поступков, граничащих с дезертирством и нарушением присяги. Уже в 1864 году Обручев предупреждал о необходимости впредь быть лучше готовым к отражению в Польше и прилегающих к ней районах юго-восточной Европы враждебных России настроений^363. Период увлечения либеральными настроениями, условным началом которого для Обручева был радостный тост в день смерти Николая I, завершился во время польского восстания 1863 году.

Этим и объясняется относительно нормальное продолжение карьеры Обручева. К 1865 году средний возраст полковника русской армии составил 43,87 года, в гвардейской пехоте – 36,2 года^364. Полковник с 1859 года, Обручев не мог пожаловаться на несправедливость командования к себе. В 1864 году он испросил отпуск за границу на летнее каникулярное время – врачи рекомендовали ему Киссингенские минеральные воды и морское купание для поправления здоровья^365. Начальник академии ген.-л. А. Н. Леонтьев поддержал просьбу Обручева, но предложил объединить этот отпуск с командировкой и поручить Николаю Николаевичу собрать сведения: 1) об аппликационной школе французского генерального штаба; 2) об устройстве геодезических работ во Франции и вообще полезные для военной статистики данные; 3) встретиться с бароном Жомини и поговорить с ним о проекте нового устава Академии, ознакомить его с проектом нового Устава Академии, ознакомить с последними изменениями в ней, с отчетом Конференции; 4) собрать для библиотеки Академии некоторые новые книги^366.

Предложение Леонтьева было принято и Обручевым, и штабом Военно-учебных заведений. В июне – октябре 1864 года Обручев находился за границей, а по возвращении им был представлен рапорт-отчет на имя Леонтьева. Безусловно, наиболее интересным для Обручева была работа в аппликационной школе и встреча с основателем службы Генерального штаба и академии ГШ в России – генералом от инфантерии бароном Генрихом Жомини.

86-летний генерал-адъютант живо интересовался судьбой своего детища, встретив молодого полковника вопросом: «Наша Академия действительно ли академия, а не простая школа?»367. Он подтвердил свое всегдашнее мнение, что Николаевская академия должна существовать как военный университет, как центр военной науки и распространения военного образования на всю армию, – мнение, которого постоянно придерживался и Обручев. Что же касается аппликационной шкалы, то выводы Николая Николаевича были полностью повторены в отчете Конференции Академии за 1864 года: «…желая придать занятиям офицеров более практическое направление, Конференция признала полезным иметь в виду самые подробные и обстоятельные сведения о французской Аппликационной школе, которая отличается утилитарным направлением. С этой целью, воспользовавшись поездкою полковника Обручева за границу, Конференция поручила ему возможно ближе ознакомиться с существующими положениями для аппликационной школы, с ее курсами и программами»368.

Обручев отметил, что «при преподавании наук во Французской Аппликационной школе все учение непосредственно направлено к тому, чтобы ознакомить молодых людей с приложением своих знаний к делу: выучить их действовать, работать. Но вместе с тем научные сведения, сообщаемые в школе, весьма поверхностны и отрывочны»369. Из этого и Обручев, и Конференция Академии делали вывод, полностью совпадающий с представлениями Жомини, – наша Академия функционирует прежде всего как научное заведение, и в таком качестве она остается несравненно полезнее своего французского аналога. Примерно на таких же принципах, как и в России, была создана Академия генерального штаба в Берлине. Принципы эти были просты: «Кто еще в мирное время (выделено мной. – О. А.) не позаботился изучить все вероятные театры войны и своих возможных противников, кто не следил внимательно и подробно за тем, что делается у соседей, кто не усвоил себе сложную технику ведения войск на театре войны и в бою, – тому уже некогда научиться этому в военное время, приходится действовать наудачу, а игра на „авось“ в наше время имеет слишком мало шансов на успех»370.

Справедливость превосходства военной науки над военной дидактикой была доказана при их непосредственном боевом поединке на полях сражений 1866-го и 1870–1871 годов. Однако в Пруссии Академия генерального штаба принесла весьма ощутимую пользу Германии, прежде всего благодаря существованию Большого Генерального штаба, созданного Мольтке-старшим. В России по ряду причин в шестидесятые годы XIX века шел поиск форм организации подобной службы, приведший к созданию Военно-Ученого комитета (ВУК), в котором и продолжил службу Николай Николаевич Обручев.

Глава II

К проблеме Генерального штаба. – Положение дел в России. – На службе в Главном штабе

К проблеме Генерального штаба

Двенадцать лет с 1863-го по 1875 год представляют собой период исключительной важности для Обручева и для русской армии. Это было время изменений в организации, подготовке, наконец, философии войны в ведущих армиях мира, совпадавшее с периодом реформ Вооруженных сил России. В своей фундаментальной работе «Военные реформы 1860–1870 годов в России» П. А. Зайончковский детально рассмотрел споры по вопросу о выборе путей развития реформы в системе комплектования, вооружения армии, военном образовании, а также процесс реализации этих изменений. Определенным недостатком этой замечательной во всех отношениях работы является ее «милютиноцентричность». Основным источником Зайончковского были документы Д. А. Милютина – воспоминания и ежегодные отчеты, что иногда ставит под вопрос некоторые выводы, сделанные историком.

Господство школы П. А. Зайончковского в советской и постсоветской историографии, заслуженный авторитет этого выдающегося историка, – все это на долгое время приостановило объективное изучение военных реформ правления императора Александра II. Некоторыми характерными особенностями наследия Зайончковского был отрыв милютинских преобразований от их предыстории в николаевском правлении, как и явная политизация противопоставления «благотворных» либеральных преобразований их «отсталым» критикам, которых для убедительности часто зачисляли в ретрограды или даже в крепостники. Весьма условным можно назвать и общую положительную оценку результатов проверки реформ армии в деле – на полях сражений русско-турецкой войны 1877–1878 годов^371. Из поля внимания школы Зайончковского по вполне понятной причине выпала и история высшего военного управления. Ведь Милютин не был сторонником создания независимого Генерального штаба. Последнюю проблему стоит признать сложной, а историю ее – очень запутанной.

Российская система управления, в том числе и военного, была недостаточно дифференцирована и структурирована. Даже жесткая централизация порой сочеталась со слабой институциональной иерархией органов управления. Отсутствовал юридически оформленный институт и механизм принятия решений. В этой обстановке борьба взглядов превращалась в соперничество личностей, а не концепций, немало вредившее общему делу. Основные противники России в Европе ко второй половине XIX века уже перешли к этапу формирования индустриального общества. С Великими реформами этот этап открывала для себя и Россия. Задачи управления, организации, планирования резко усложнялись. Решение этих задач требовало создания хорошо организованной бюрократии. В военном деле эта организация, на мой взгляд, соответствует делению военного ведомства на орган военного администрирования и орган военного планирования, боевой подготовки и боевого руководства войск – Генеральный штаб.

1863–1875 годы Обручев провел на службе в Совещательном и Военно-Ученом комитетах Главного штаба, которые представляли собой особую стадию в истории становления русского Генерального штаба. Сходные процессы происходили во всех основных европейских армиях. Но, прежде чем обратиться к деятельности Обручева в Военно-Ученом комитете (далее ВУК), считаю необходимым остановиться на проблеме истории создания такого института, как Генеральный штаб.

Армии, основанные на профессиональном принципе, в том числе и русская армия, не нуждались в сложном механизме предварительного планирования войны и управления боевыми действиями, по причине малочисленности войск, задействованных на поле боя. Полевая армия в 100–120 тысяч человек была скорее исключением, чем правилом, аномалией этого периода (я исключаю азиатские армии, имевшие другой принцип комплектования). Одной из самых сильных армий ХVI века в Европе была армия Карла VI, с которой он осаждал крепость Мец. Ее численность достигала 100 тыс. чел. Иногда такой же величины достигала французская армия, например при Людовике ХIV. Правда, значительная часть таких гигантов, потрясавших воображение современников, распределялась по гарнизонам. В поле выводились не столь многочисленные подразделения, да и те часто действовали раздельно. В Семилетнюю войну полевые армии не превышали численности в 60–70 тыс. чел.372

Французская революция привнесла изменения в старый принцип комплектования. Клаузевиц, живой свидетель этих изменений, писал: «В Средние века военная мощь была в руках дворянства и аристократии; за последние столетия она стала собственностью монархов, базирующейся на их финансовой и административной системе; в новейшее время она стала показателем всей национальной мощи»373. Численность французской армии к концу XVIII – началу XIX века многократно возросла. Одним из первых актов революционного правительства был декрет о пополнении армии только добровольцами (1789). Однако в 1792 году было собрано только 83 тыс. волонтеров. Войны с коалициями, окружавшими Францию, покончили с прекраснодушным подходом к делу обороны страны и уж тем более к делу ее агрессии. В 1793 году был объявлен рекрутский набор на 300 тыс. чел., а потом массовая мобилизация (Levйe en masse) всех граждан, годных к несению воинской службы, в возрасте от 18 до 25 лет. К 1794 году французская армия достигла невиданной в то время цифры в 750 тыс. чел.! В 1798 году под названием конскрипции во Франции фактически была введена всеобщая воинская повинность. С 1792-го по 1815 год на службу было призвано 4 400 000 чел. (!), причем в течение 14,5 месяцев в 1812–1813 годах было призвано 1 237 000 чел.374

Соседние страны, пострадавшие от французской агрессии, вынуждены были частично заимствовать принцип организации противника (в частности, Пруссия, в меньшей степени – Австрия) или наращивать численность армии более привычным путем (Россия). Армия в 100–150 тысяч человек становится теперь правилом. Управление войсками значительно усложнилось. Генеральный штаб наполеоновской армии развивался под спудом личности своего императора: «Наполеон относился к генеральному штабу не особенно дружелюбно, хотя и любил своего начальника штаба Бертье, одного из представителей старого генерального штаба. Остановив наше внимание на Бертье, мы сможем уяснить, что требовалось Наполеоном от генерального штаба. Бертье был, в сущности, не кем иным, как начальником связи у Наполеона, но отнюдь не начальником штаба, ни даже начальником оперативного управления»375. Тем не менее Наполеон оказался не в состоянии справиться с управлением армии в одиночку ни под Лейпцигом, где «битва народов» фактически распалась на ряд самостоятельных сражений, ни под Ватерлоо, где отсутствие маршала Луи Бертье привело к известным последствиям.

Наполеон ценил Генеральный штаб как службу по поручениям. «Однако с ростом армии росло значение штабной службы, но до самой смерти маленького капрала оно не выкристаллизовалось еще в службу генерального штаба»376. Штаб, укомплектованный специалистами по управлению координации действиями частей войск, становился необходимым элементом организации армии. Идя по пути наращивания количественных показателей: количества штыков, сабель, унифицируя и наращивая артиллерию (вспомним высказывание Наполеона: «войну выигрывают большие батальоны»), современники столкнулись с ситуацией, когда успех обеспечивали уже не количественные, а качественные показатели.

Превосходство в организации управления в войне XIX века становится более важным, чем численное превосходство. Прежде всего это превосходство проявилось в войнах за объединение Германии. Если первая из них – война Германского союза против Дании – не была отмечена чем-то особо интересным, если, конечно, не считать того, что маленькое королевство в 1864 году почти четыре месяца оказывало сопротивление армиям двух великих держав – Австрии и Пруссии, на стороне которых выступили контингенты из Саксонии и Ганновера^377, то последовавшая за ней война Пруссии с Австрией и ее союзниками представляла собой уже совсем другое зрелище. Это был поединок, в котором организация явно превосходила по важности фактор численности.

Армия и флот Пруссии в 1866 году составили 253 батальона, 200 эскадронов, 144 батарей с 864 орудиями. Вместе с ландвером 1-го и 2-го призыва, запасными войсками в состав армии вошло 557 765 чел. Во время войны с Австрией численность действующей армии Пруссии составила 323 400 нижних чинов, 8400 офицеров и 26 600 нестроевых^378. Прусский Генеральный штаб и Военное министерство сумели гораздо быстрее провести мобилизацию, эффективно используя систему железных дорог (первый такой опыт был получен в мае 1850 года). За 25 дней на границах Саксонии и Баварии было сосредоточено 285 тыс. чел., 48 тыс. чел. было отправлено против южно-германских государств^379.

В 1865 году австрийская армия по мирным штатам насчитывала 374 371 чел., в случае войны по планам, существовавшим в основном на бумаге, предполагалось ее увеличение до 729 915 чел.380 В результате огромных усилий с 1859-го по 1866 год Вена смогла довести реальную численность своей армии при мобилизации до 528 тыс. чел., из которых 400 тыс. могли быть выделены в две полевые армии. В Богемию, где должна была решиться судьба Германии, австрийцы смогли выделить семь армейских корпусов и пять кавалерийских дивизий – 238 тыс. чел., при этом на 45-й день мобилизации сосредоточить удалось лишь 200 тыс. чел. Только с помощью 23 тыс. саксонцев, отступивших на территорию Австрии, фельдмаршал Людвиг-Август фон Бенедек смог достичь численного паритета с пруссаками^381.

На бумаге Вена могла рассчитывать на помощь членов Германского союза. Самое сильное из средних государств – Бавария – могло выставить до 200 тыс. чел. при 272 орудиях. Армия Вюртемберга в военное время насчитывала до 60 тыс. чел.382 Однако средние и малые государства практически ничего не успели сделать. В кратчайший срок пруссаки заняли территории Ганновера, Саксонии, Кургессена и Нассау^383. Франц-Иосиф явно недооценивал военное образование и противился созданию Генерального штаба. «Качество моей армии, – говорил он, – зависит не от обученных офицеров, а от храбрых и благородных людей»384. 17 июня Пруссия объявила войну Австрии. Поначалу австрийцы были уверены в успехе. Командование не скрывало своего презрения к пруссакам и было уверено в близости своей будущей победы. Общественное мнение также ждало быстрых и решительных успехов^385. Офицеры приказывали солдатам надевать шинели, чтобы не испачкать белые мундиры перед скорым торжественным вступлением в Берлин^386.

Вскоре австрийцам пришлось расплачиваться за высокомерие, недооценку противника и ставку на храбрость и благородство в противовес образованию. Уже 3 июля 1866 года 221 тыс. пруссаков при 770 орудиях разгромили под Кенигрецем (совр. Садова, Чехия) 271-тысячную австрийскую армию, имевшую 792 орудия. Союзники потеряли 1368 офицеров и 42 945 нижних чинов, из них 22 173 пленными. Пруссаки захватили 187 орудий (из них 50 в последний момент сражения), потеряв 359 офицеров и 8794 солдата^387. На последнем этапе сражения Бенедек не справился с организацией отхода армии. Захватив господствующие высоты над долиной, по которой отступали австрийцы, пруссаки подвергли их интенсивному обстрелу. Началась паника, войска отходили в полном беспорядке. Поля были заполнены трупами в белых австрийских мундирах, пехота бежала к Эльбе, и здесь неминуемо произошла бы трагедия, если бы Бенедек не озаботился строительством в своем тылу семи дополнительных мостов^388.

«Многие полагают, – гласило обозрение органа русского Военного министерства, – что главная причина всех вообще неудач австрийцев на северном театре войны заключается в превосходстве вооружения пруссаков, именно в их игольчатых ружьях. Отчасти это справедливо, но только отчасти: пруссакам доставляет победу не одно только превосходство их вооружения, но – что более важно – превосходство их нравственных сил и распорядительность их начальников»389.

В отличие от своего противника, в Пруссии хорошо понимали важность наличия в руководстве армии обученных и подготовленных офицеров. В результате им удалось почти полностью повторить свой успех под Лейтеном в 1757 году, описание которого генерал-фельдмаршалом графом Альфредом фон Шлиффеном полностью уместно и для Садовой: «В поспешности и суете получилась из этого страшно беспорядочная толпа, в которую беспрепятственно ворвались стройно и по команде тонкие линии пруссаков. Беспорядочная толпа изнемогала перед тонкими стройными линиями»390.

В еще больших масштабах превосходство организации Пруссии проявилось в 1870 году. Французский военный агент в Пруссии подполковник барон Эжен Стоффель неоднократно предупреждал Париж о том, насколько сильна прусская армия. В 1868 году он писал: «…состав прусского генерального штаба принесет Пруссии в ее будущей войне громадную пользу… Мое глубокое убеждение я выражаю в последний раз: будем остерегаться прусского генерального штаба (выделено автором. – О. А.)»391. В том же году Берлин посетил принц Наполеон. После того, что он там увидел, и после разговоров со Стоффелем он заметил: «Нам нельзя более смеяться над Пруссией»392. С точки зрения военного агента, этого вообще не стоило делать, и уж тем более после австро-прусской войны. Пруссия имела огромный резерв обученных солдат – по подсчетам Стоффеля, которые он регулярно присылал Военному министру, около 900 тыс. чел. «Как же мы будем бороться, – предупреждал он, – имея несколько сотен тысяч человек нашей армии против двойной, даже тройной армии, так прочно устроенной?»393

Перед франко-прусской войной обе стороны имели примерное равенство военных потенциалов, однако превосходство немцев в организации позволило им выставить в 1870 году 461 тыс. чел. против 267 тыс. французов. В феврале 1871 Франция выставила около 700 тыс. импровизированных войск, немцы же – 936 тыс. прекрасно подготовленных и экипированных бойцов под руководством лучшей военной системы Европы во главе с ее творцом – Мольтке-старшим^394. Совершенно устаревшей была и боевая практика французов.

В 1866 году на вооружение французской армии была принята новая винтовка – системы Шаспо. В 1867 году началось перевооружение^395. «Образец 1866 года» давал возможность прицельного выстрела на 1600 шагов. Прусская армия явно уступала французам в этом виде оружия. На вооружении стояло три образца игольчатого оружия – 1841 года (мушкетеры), 1862 года (фузилерные батальоны), 1865 года (фузилерные полки); драгуны и гусары имели на вооружении игольчатые штуцеры с дальностью стрельбы около 400 шагов^396.

Прусский Генеральный штаб, после значительных потерь, понесенных в 1866 году от австрийской артиллерии, при полной поддержке правительства настоял на значительных заказах у Круппа, в результате которых прусская армия получила новые орудия, превосходившие вооружение потенциального противника по мощности, скорострельности и дальности стрельбы. Прусская система не исключала человеческих ошибок, но она обеспечивала их тщательное изучение и анализ, что позволяло сделать верные выводы и принять правильные решения. Политическая поддержка Бисмарка гарантировала материальное обеспечение этих решений^397.

С другой стороны, все более сокращавшийся авторитет и влияние Наполеона III привели к тому, что, потратив значительные суммы на перевооружение пехоты, он так и не решился потребовать у Законодательного корпуса выделения средств на перевооружение артиллерии – французская армия вступила в войну 1870 года, имея артиллерийский парк образца 1859 года, значительно уступавший современным крупповским орудиям своего противника^398. К этому стоит добавить, что армия Второй империи, обладая одной из лучших по тем временам винтовок, вступила в войну, будучи твердо уверенной в превосходстве furia francese – французской ярости, то есть штыковой атаки, над тевтонским духом.

Результат военных действий должен был разочаровать убежденных сторонников штыка. В ходе войны штыковую рану получило всего 650 чел., или 0,7 % всех раненых, рану пикой или саблей – 1146 чел., или 1,2 %. Абсолютное большинство ранений выпадает на винтовочные – 56 062 чел. или 91,6 %. Раны от огня артиллерии получили 5084 чел., или 8,4 %399. Впрочем, превосходство в стрелковом оружии так и не помогло французам. Результатом реализации организационного преимущества Пруссии стал ее триумф – полный военный разгром Франции.

Трофеями немцев стали 602 полевых и 1362 тяжелых орудия, 1770 тыс. ружей, огромное количество боеприпасов и военного имущества. В ожидании неизбежного и очевидно близкого мира гарнизон французской столицы после разоружения был интернирован в городе. Германское командование просто не имело возможности вывезти и расположить где-либо новую волну пленных^400. Практически вся довоенная французская армия перестала существовать, в плен к немцам попало 110 полков линейной и гвардейской пехоты, 59 полков кавалерии, шесть полков морских пехотинцев, один полк конных жандармов. Ту же судьбу разделили 44 вновь образованных полка линейной пехоты и приблизительно такое же количество мобильной гвардии^401. Это был настоящий триумф германского оружия.

Основным принципом ведения войны уже во времена наполеоновских войн, которые характеризовались отсутствием сплошного фронта борьбы и незначительной пропускной способностью дорог, не позволявших быстрый одновременный маневр крупными силами, становится принцип, сформулированный позже Гельмутом фон Мольтке: «Идти порознь, драться вместе», чтобы быть сильнее в нужный момент в нужном месте. Без отлаженного штаба достичь этого невозможно. С развитием сети железных дорог, введением всеобщей воинской повинности возросло значение взаимосвязанных плана мобилизационного и плана боевых действий, а следовательно, и тех армейских институтов, где эти планы разрабатывались. ГШ можно уподобить рулевому управлению судном: чем крупнее водоизмещение и больше скорость, тем сложнее система управления кораблем. В посленаполеоновскую эпоху в европейских странах произошел откат в процессе становления этого учреждения.

В России служба Генерального штаба и сам этот институт в начале XIX века находились еще в зачаточном состоянии. К. Клаузевиц вспоминал о невысоком профессиональном уровне генерал-квартирмейстера русской армии в начале войны 1812 года – генерала Мухина: «Назначен он был на эту должность лишь потому, что он выделялся искусством съемки местности и черчения карт. В армиях, еще отсталых в отношении образования, эта специальность обычно почитается воплощением всей военной науки»402. Следовательно, даже копирование европейских норм в этот период современники оценивали положительно (см. оценки Обручева в первой главе).

Франция, остававшаяся и после Наполеона I законодательницей в ряде военных вопросов, пошла по пути формирования корпуса офицеров, причисленных к Генеральному штабу, то есть прошедших курс академии (основанной в 1818 году бывшим маршалом Наполеона Гувионом Сен-Сиром) и имевших первоочередное право на занятие командных и штабных должностей. Однако «вместо протекционизма житейского на сцену был выдвинут протекционизм науки, знаний. Оторванность от армии, цеховой характер созданного вновь учреждения (ГШ. – О. А.), отсутствие хорошей подготовки в самом генеральном штабе не создали ему авторитета ни в войсках, ни у старших начальников. Поражения 1870 года нанесли окончательный удар престижу этого учреждения»403. Примерно такая же система установилась и в Австрии: «До семидесятых годов XIX столетия генеральный штаб был невелик по своему составу, образуя 5-е отделение военного министерства»404. Австрийцы и французы пошли на реформы Генерального штаба только после поражений, соответственно в 1866-м и в 1871 годах^405.

В Пруссии пошли по другому пути. С 1821 года начальник Большого Генерального штаба был переподчинен королю. Генеральный штаб был таким образом изъят из ведомства Военного министра. Первый начальник независимого БГШ генерал барон Фридрих фон Мюффлинг активно поощрял развитие военной мысли – изучение военной истории, центром которой стал еженедельник «Militär-Wochenblatt», проведение военных игр, картографию и военную статистику^406. С 1830-го по 1848 год эта политика была продолжена преемником Мюффлинга генералом Вильгельмом фон Крауснеком^407. Эта организация дала германской армии превосходство в войнах второй половины XIX – первой половины XX века. Была создана структура, занимавшаяся планированием войны, всесторонней подготовкой к ней.

Эта была идеальная, постоянно действовавшая система научной подготовки войны. «Блестящий германский генеральный штаб – этот образец всех подобных ему штабов, этот военный кумир мирного времени…» – так оценивал его маршал Б. М. Шапошников^408. Задача этого идола проста: «Руководящая идея всех военно-ученых занятий Прусского генерального штаба может быть выражена вкратце так: все, что можно сделать при помощи военных наук для заблаговременной подготовки успеха на войне, должно быть сделано офицерами генерального штаба в мирное время (выделено Газенкампфом. – О. А.)»409. Иначе говоря: «Генеральный штаб является прежде всего деятелем в разработке стратегической и тактической сторон ведения войны и подготовки к ней»410.

В 1819 году на службу в прусскую армию перешел скромный датский офицер Гельмут фон Мольтке. После сдачи экзаменов он получил звание лейтенанта кавалерии, а в 1826 году окончил Военную академию. В 1857 году он возглавил БГШ^411. Около Мольтке в 1857 году образовался круг в 18 человек, расширившийся к 1867 году до 48^412. Очевидно, что Мольтке, конечно, пришел на подготовленную почву, но и сам он сумел добиться многого. В результате действий самого великого немецкого военного со времен Фридриха II укрепилась своеобразная триединая модель центрального управления армией.

В нее входили Военное министерство, Генеральный штаб, Военный кабинет короля (с 1871 года – императора). Военный министр не пользовался командными правами в отношении войск, не занимался вопросами прохождения службы личным составом офицерского корпуса, высшие воинские начальники подчинялись монарху. Военный министр занимался организационными и хозяйственными вопросами, осуществлял контроль за точным исполнением приказов и распоряжений, распределением расходов в пределах бюджета, но без права переноса целевых ассигнований на другие нужды.

Начальник Генерального штаба – в военное время начальник штаба Главнокомандующего – непосредственно занимался подготовкой к войне. Он ведал вопросами мобилизации и сосредоточения армии, сбором и обработкой сведений о потенциальном противнике, съемочными, картографическими, научными работами (военно-историческими и др.), сбором сведений о железных дорогах, перевозками войск в мирное время. Академия Генерального штаба под контролем начальника Генерального штаба формировала единообразие взглядов и однородный состав корпуса офицеров Генерального штаба. В Пруссии, как в никакой другой стране, офицеры ГШ формировали особую касту, получившую прозвище «полубогов».

Во главе Военного кабинета стоял докладывающий генерал-адъютант, его начальник, лично подчиненный монарху. До 1883 года начальник Военного кабинета находился в слабой зависимости от Военного министра, а после – подчинялся только императору. Военный кабинет ведал делами личного состава офицерского корпуса. О значимости этого элемента прусско-германской системы управления говорит тот факт, что с 1857-го по 1901 год сменилось только три докладывающих генерал-адъютанта: Эдвин фон Мантейфель, Эмиль фон Альбедиль и Вильгельм фон Ганке^413. Император находился как бы над этой триединой системой, осуществляя общее руководство Вооруженными силами.

Положение дел в России

Центральное военное управление в России в ХIХ веке наиболее близко подошло в своем развитии к классической модели в николаевский период. Система создавалась эмпирическим путем, как результат опыта Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, в ходе которых командование русской армии столкнулось с проблемами, уровень которых далеко превосходил по сложности наследие ХVIII века. Численность армии в царствование Александра I выросла в три раза, достигнув 924 тыс. чел. С 1815 года введен пост начальника Главного штаба Его Величества, которому подчинялся Военный министр. Начальник Главного штаба ведал обучением войск и личным составом. Военный министр занимался делами хозяйственной части. Инспекторы артиллерии и инженерного корпуса по хозяйственной части подчинялись Военному министру, а по боевой подготовке – начальнику Главного штаба. Позже добавились еще две самостоятельные отрасли управления, представленные Начальником штаба Его Величества по военным поселениям и Главным начальником Пажеского и кадетских корпусов.

В 1828 году при назначении генерал-фельдмаршала И. И. Дибича главнокомандующим армией на Балканском театре военных действий генерал граф А. И. Чернышев должен был исполнять обязанности и Военного министра, и начальника Главного штаба Его Величества, а в 1832 году последняя должность была упразднена. В том же году по предложению генерала Жомини была основана Академия Генерального штаба. Однако император Николай I недолюбливал ГШ, а централизация Военного министерства, господствовавшая при нем, исключала возможность превращения департамента ГШ, также образованного в 1832 году, в самостоятельное учреждение. Корпус офицеров, причисленных к ГШ, то есть имевших первоочередное право на занятие штабных должностей, воспринимался в николаевской армии как приложение к топографическому ведомству.

В первые годы царствования императора Александра II назрела необходимость военной реформы; ускорило ее проведение поражение в Крымской войне. Пришедший 9 ноября 1861 года в Военное министерство Д. А. Милютин имел свое личное отношение к идее организации ГШ. Предыстория этого отношения вкратце такова: фельдмаршал князь А. И. Барятинский – наместник Кавказа и командующий Кавказской армией – планировал при выдвижении своего подчиненного начальника штаба Кавказской армии, генерала Милютина на пост военного министра создать генеральный штаб по прусскому образцу и возглавить его. Напомню, что в прусской системе военный министр фактически занимал положение, подчиненное начальнику ГШ. Но Милютин, сумевший похоронить проекты своего бывшего командира, усвоил вместе с тем, на мой взгляд, крайне отрицательное отношение к самой идее создания Генерального штаба.

Милютин педантично подходил к малейшим попыткам ослабить свое единовластие в министерстве, отказавшись даже от должности товарища Военного министра. «Нам представляется, однако, что отсутствие должности товарища министра не обусловливалось только увеличением прав начальников управления, – отмечал П. А. Зайончковский в своем классическом труде о военных реформах 1860–1870-х годов. – Более вероятно, что причина этого заключалась в личных качествах военного министра, отличавшегося большим властолюбием и не желавшего иметь товарища, который в какой-то мере являлся бы его заместителем. Эта черта военного министра являлась причиной того, что ближайшими его помощниками были большей частью бесцветные личности. Люди же способные, как, например, Обручев – фактический помощник министра, занимали крайне скромное официальное положение»414.

Дмитрий Алексеевич Милютин был человеком-машиной. Его блестящий деспотический ум тяготел к схемам, покушение на которые он не прощал никому. Его стремление окружать себя посредственными исполнителями своей воли граничило с мизантропией. «Он был очень недоверчив, относился к людям весьма строго, – вспоминал Феоктистов, – но при этом, как нарочно, приближал к себе людей, не только не отличавшихся дарованиями, но положительно бездарных. Кому неизвестно, что такое был при нем начальник главного штаба граф Гейден или помощник его Мещеринов? Сам Милютин в тесном кружке жестоко издевался над ними и называл их не иначе как „архимандритами“. Он сознавал всю их неспособность, но это нисколько не мешало им твердо сидеть на своих местах»415.

И еще одна интересная характеристика Милютина: «Ему нужны были такие сотрудники, которые вполне подчинялись ему, которых он мог поработить. Он не в состоянии был оценить талант, да и зачем таланты, когда требовалось только точное исполнение его воли? Вот почему долго пользовался он услугами Обручева, поручал ему важные работы, но настоящей близости между ними не было, она установилась лишь позднее, незадолго до выхода в отставку Милютина. Самостоятельность Обручева коробила его»416. Генерал Ганс Лотарь фон Швейниц – прусский военный агент в Петербурге в 1863–1865 годах, а позже германский посол в России, вспоминал, оценивая Обручева в 1879 году: «Эта выдающаяся личность еще 14 лет назад, когда я сюда (то есть в Петербург. – О. А.) приехал, стоял на хорошем счету как преподаватель Академии Генерального штаба и автор военно-статистических трудов»417. Швейниц – очень внимательный и умный наблюдатель – также не прошел мимо негативных качеств Военного министра, отметив его нетерпимость к выдающимся личностям не только в своем кругу, но даже в окружении императора^418.

Когда Обручев, поддержанный начальником Главного штаба, представил министру записку полковника Ф. А. фон Фельдмана – русского военного агента в Австрии – о желательности учреждения в России Генерального штаба по образцу прусского, то Милютин вновь отрицательно отнесся к этой идее, взглянув на это предложение как на «сепаратистскую попытку, на желание вырвать у него часть власти»419. Личные качества Д. А. Милютина и конфликт с Барятинским определили, на мой взгляд, изменение позиции Милютина. В начале пятидесятых годов он придерживался других взглядов на Генеральный штаб: «При нынешнем устройстве армии необходимость Генерального штаба не подлежит сомнению. Но в особенности необходимо это учреждение для нашей армии, столь многочисленной, действующей в столь разнообразных странах и притом имеющей менее образованных и ученых офицеров»420. Если в бытность профессором Академии Д. Милютин отстаивал как минимум организационную самостоятельность корпуса офицеров Генерального штаба^421, то в своем докладе по министерству от 15 января 1862 года он планировал, чтобы Генеральный штаб в будущем не составлял «слишком специального установления»422.

В 1863 году приказом Военного министра от 16 октября вводилось в виде опыта на два года Главное управление Генерального штаба (ГУГШ). ГУГШ поручались следующие дела: 1) по личному составу управления и всех чинов ГШ и корпуса топографов; 2) по размещению, передвижению и действию военно-сухопутных сил империи; 3) по контролю в военном отношении над пограничными с Азией частями империи; 4) по учебным, ученым, военно-топографическим и хозяйственным вопросам управления^423.

В общие обязанности ГУГШ, кроме исправления административных задач, входило составление предположений о маневрах, планов военных действий и приведение в исполнение мер, зависящих от ГШ, для приготовления войск к походу^424. ГУГШ возглавлял генерал-квартирмейстер, в него входили вице-директор по части ГШ, управляющий топографической частью, начальник Николаевской академии ГШ. Управление состояло из канцелярии, Совещательного комитета, двух особых инспекторских столов – по генеральному штабу и корпусу топографов, трех отделений по ГШ и двух по топографическому отделу и из Николаевской академии^425. Особую роль в ГУГШ играл Совещательный комитет, как и канцелярия управления, подчиненный непосредственно генерал-квартирмейстеру. Совещательный комитет состоял из четырех отделов: 1) тактического; 2) военно-исторического; 3) военно-статистического; 4) геодезического и военно-топографического.

В комитет, кроме председательствующего, входили вице-директор по части ГШ, управляющий военно-топографической частью, начальник Николаевской академии и десять переменяющихся членов, восемь из которых должны были быть генералами или штаб-офицерами ГШ или корпуса топографов, один – из артиллерийского, один – из инженерного ведомства. Правами членов комитета могли пользоваться профессора Николаевской академии ГШ, инспектор училища топографов и редакторы военных журналов для участия в обсуждении вопросов, составляющих специальность^426. Совещательный комитет занимался следующими вопросами: 1) военно-учеными и учено-административными (по поручению Военного министра или генерал-квартирмейстера); 2) предположениями, изобретениями и последними сочинениями, касающимися службы ГШ и корпуса топографов; 3) составлением инструкций по военно-учебной, статистической геодезической частям; 4) распространением военных знаний среди офицеров ГШ; 5) следить за военно-учеными работами офицеров ведомства; 6) наблюдать за образованием учащихся училища топографов^427.

Очевидно, что собственно функции Генерального штаба были сосредоточены в Совещательном комитете, членом и делопроизводителем которого был назначен Обручев. Временный характер этого нововведения объясняется, на мой взгляд, как отрицательным отношением к нему Милютина, так и тем, что новая для того времени прусская система еще не успела проявить свои преимущества. Однако в 1866 году победа Пруссии наглядно продемонстрировала их вдумчивым наблюдателям. Но таких людей было мало и в России, и во Франции, и в Австрии. Судьба их часто складывалась трагически. После первых же неудач французской армии во франко-прусской войне именно полковника Стоффеля, предупреждавшего об опасности, исходившей от Большого Генерального штаба Пруссии, обвинили в том, что он не выполнил свой долг перед Отечеством^428. На следствии после войны выяснилось, что донесения французского военного агента в Пруссии остались нераспечатанными^429.

В 1865 году Д. А. Милютин настоял на слиянии ГУГШ и инспекторского департамента в Главный штаб. «Однако правильная в принципе мысль получила не совсем верное осуществление на практике. Анализируя структуру Главного штаба, нетрудно установить, что функции собственно генерального штаба занимали в нем очень небольшое место. Лишь одно из шести его отделений ведало крайне разнообразными вопросами, связанными с деятельностью генерального штаба»430. Об образовании Главного штаба было объявлено 1 января 1866 года. Д. А. Милютин так оценивал создание этого органа: «Сосредоточение же в Главном штабе всего делопроизводства по организации и устройству армии значительно облегчило мою работу… Полагаясь вполне на такого дельного и добросовестного помощника, каков был граф Федор Логгинович Гейден, я мог освободить себя от подробностей текущего делопроизводства, оставив за собою лишь высшее руководство и направление деятельности Министерства»431.

Таким образом, можно утверждать, что Милютину удалось сделать из Главного штаба то, что хотел сделать из Военного министерства Барятинский. Тем не менее сотрудники Совещательного комитета не сразу осознали роль, уготованную им Военным министром. Первое заседание Комитета состоялось 13 декабря 1863 года. Председательствовал генерал-квартирмейстер А. И. Веригин. Среди 12 членов Комитета было шесть уже пожилых генералов – Стефан, Бларамберг, Голицын, Богданович, Леонтьев, Мещеринов, и шесть молодых старших офицеров – Мезенцев, Лаврентьев, Тютиков, Обручев, Беляев, Безус^432. Заседание было открыто речью Веригина, в которой он обратил внимание членов Комитета на следующие четыре направления как наиважнейшие для их будущей деятельности:

1. Картография – так как имевшиеся в России три вида карт: а) военно-дорожная в масштабе 40 верст в одном дюйме; б) специальная – десять верст в одном дюйме; в) трехверстная (имелись карты такого типа только для Западной России) устарели, их также не могли заменить карты, издаваемые Русским географическим обществом – предлагалось провести обширную картографическую съемку губерний империи.

2. Военно-статистическая работа, включавшая в себя две задачи: а) удовлетворить потребности Генерального штаба в сведениях, необходимых для военного планирования; б) опубликовать данные, полезные для общественности и науки (санитарное описание империи, санитарная карта империи, военно-статистическое описание империи).

3. Военно-историческая работа, так как в это время в основных европейских армиях работы по военной истории организовывались и распространялись в основном Генеральными штабами, а в России только отдельными личностями; предполагалось проводить впредь эту работу под контролем Комитета.

4. «Обязанности к войскам», состоявшие в выработке способов и форм усовершенствования инспекционных отчетов Генерального штаба по войскам, особенно по вопросам учебным и тактическим, как то: стрельба, гимнастика, фехтование, грамота, маневрирование.

Предполагалось также составить устав, определявший порядок перевозки войск по железным дорогам и водным путям^433. Контрольную и координирующую работу Комитета, подготовку заседаний проводил его делопроизводитель – полковник Н. Н. Обручев, назначенный на этот пост в декабре 1863 года^434.

Начиная со второго, на заседания Комитета стали приглашать обер-квартирмейстера Отдельного Гвардейского корпуса Х. Х. Роопа и редакторов военных журналов – ген.-м. П. К. Менькова. и полк. Д. И. Романовского. В случае необходимости приглашались и профессора Николаевской академии Генерального штаба. Комитет спешил, и прежде всего был разработан проект военно-исторических работ на 1864 год. Среди приоритетных тем были указаны:

– русско-турецкая война 1828–1829 годов;

– история присоединения Грузии до 1803 года;

– занятие позиций у Дуная в 1853 году с подробным описанием и разбором сражения при Ольтенице;

– действия русских войск в Малой Валахии;

– в Крымскую войну: переправа через Дунай и действия под Силистрией;

– дело при Инкермане;

– партизанские действия в Азиатской Турции в 1855 году при обложении крепости Карс;

– последние действия против Шамиля (Ведень, Гуниб и др.)435.

Для того чтобы стимулировать написание статей и монографий, были установлены премии: за описание войны – 1000 руб. сер. и более, за труд по военной администрации – от 50 до 75 руб. сер. за печатный лист^436. Лучшие статьи должны были публиковаться в «Военном сборнике». Нетрудно заметить, что все выбранные приоритетные темы касались двух традиционных театров военных действий на Восточном направлении – Кавказского и Балканского, а семь из девяти тем предполагали анализ последней войны в этом регионе. Очевидно, что для военных было ясно, в каком направлении воевать в будущем. Характерно, что ни Швеция, ни Пруссия, ни Австрия при разработке плана военно-исторических работ не попали в сферу внимания офицеров Комитета.

На втором заседании Комитета, помимо определения тем исследования, была составлена специальная комиссия для рассмотрения «Лекций тактики в Учебном батальоне» капитана Г.Ш. М. И. Драгомирова. В комиссию вошли ген.-м. А. Н. Леонтьев и полковники Н. Н. Обручев и П. И. Мезенцев. 8 февраля 1864 года Комитет заслушал отчет комиссии, члены которой внимательно изучили труд Драгомирова и положительно его оценили. Особо была выделена самостоятельность автора, который «…впервые развивает во всей подробности способ обучения войск с тактической точки зрения, и, что заслуживает особого одобрения, проникнуто (произведение. – О. А.) стремлением вселить в читателя твердое убеждение в преимуществах штыка для достижения решительных боевых результатов»437. Несколько лет назад Обручев подчеркивал значение винтовочного огня и рассыпного строя в будущих войнах^438, а теперь склонился к выводу о преимуществе штыка перед пулей и, следовательно, к превосходству сомкнутого строя пехоты. Чем дальше была Крымская война, тем быстрее забывались ее уроки.

Опыт боев на Кавказе и в Туркестане, в которых победа прежде всего достигалась за счет преимущества в стрелковом оружии, не учитывался при подготовке к «настоящей» войне, а в Европе французы, немцы и австрийцы по-прежнему верили в штык и в атаку сомкнутым строем. Впрочем, все, конечно, развивали стрелковое оружие и артиллерию. Те, кто более всего недооценивал возросшую мощь огня, платили за это наибольшую цену. Многие этого не замечали. Казалось, практика большой европейской войны возвращается «на круги своя», к началу ХIХ века. Сомкнутые массы французской (в 1859 году) и прусской (в 1866 году) пехоты дважды за десятилетие после Парижского мира (1856) штыковыми атаками сокрушали австрийцев. Впрочем, цена этих атак была чрезмерно высокой, а успех их подготавливался огнем. Франко-итальянская и австро-прусская войны показали рост важности современной винтовки и орудия. Эта тенденция многими была не замечена.

М. И. Драгомиров, бывший наблюдателем при прусской армии в австро-прусскую войну, особенно отличал среди прусского генералитета Фойгт-Реца и Штейнмеца. Генерал-лейтенант Карл-Фридрих фон Штейнмец на 71-м году жизни встал во главе V Армейского корпуса I армии Кронпринца. 15, 16 и 17 июня 1866 года его V корпус по очереди разгромил три австрийских корпуса, атакуя их, в том числе и на укрепленных позициях. Этот успех во многом обеспечил прусскую победу при Садовой (3 июля 1866 года). В беседе с Драгомировым Штейнмец (кстати, он хорошо знал русский язык) так изложил свое кредо решительных штыковых атак и побед, за ними следующих: «Эти вещи удаются просто: посланные в атаку части, в случае неудачи, посылаются вновь и посылаются до тех пор, пока не дадут полного успеха»439. Таковым было настроение времени. Неудивительно, что Комиссия рекомендовала труд Драгомирова, в недалеком будущем одного из ведущих русских военных теоретиков, к напечатанию^440. Кроме того, Совещательный комитет принял решение о подготовке десятиверстной карты Европейской России.

На службе в Главном штабе

В 1865 году Главное управление Генерального штаба, составной частью которого был Совещательный комитет, было распущено. Интересно, что Д. А. Милютин закрыл это учреждение накануне австро-прусской войны, опыт которой позже будет изучаться как в России, так и в других странах. В этой войне победа Пруссии во многом была обеспечена ее блестящим ГШ. Но и Милютин нуждался в интеллектуальном, мозговом центре министерства – Комитет пережил ГУГШ, перейдя в структуру Главного штаба под председательство его начальника Ф. Л. Гейдена^441, а Обручев сохранил пост делопроизводителя. Оформление этого комитета, название, которое он получит позже – Военно-ученый, председательство безынициативного Гейдена, бывшего простым исполнителем воли Военного министра, – все говорило о том, что Милютину нужен был потенциально сильный, но абсолютно бесправный орган, который можно будет направить на решение того или иного вопроса по усмотрению Военного министра. Сильный и бесправный аналитический центр – коллективный орган по исполнению воли и шлифовке мыслей Д. А. Милютина. В своих мемуарах он вспоминал о деятельности Комитета в 1866 году: «В Совещательном комитете Главного штаба обсуждались некоторые улучшения в обучении и устройстве войск, указанные опытом войны в Германии (австро-прусской. – О. А.) как по наблюдениям командированных на театр войны наших офицеров, так и по сведениям, доставленными заграничными нашими агентами»442.

Вдумчивые современники – Стоффель, Фельдман, Обручев – указывали на улучшение в системе управления войсками, но тщетно. Во всяком случае, журналы Комитета и энергичные резолюции, налагаемые Военным министром, свидетельствуют, что Милютина этот вопрос не интересовал. Он выбрал другое основное направление деятельности Комитета – топографию. Это, очевидно, понял Обручев, сосредоточив свое внимание на военной статистике и топографии. 29 января 1866 года он сделал доклад о необходимости разделения Топографического и Военно-ученого архивов и выделении Военно-топографического депо^443. Комитет все более стал погружаться в обсуждение технических вопросов проведения топографических съемок, их обеспечения, а также средств и способов сбора военно-статистической информации.

Именно в этот период Обручев начинает активно привлекаться Милютиным в качестве составителя записок по вопросам, привлекающим внимание военного ведомства. Еще 23 ноября 1863 года военный министр получил письмо из Главного управления путей сообщения и публичных зданий, извещающего его о желании императора Александра II рассмотреть вопрос о железнодорожном строительстве на совещании, в котором, кроме Д. А. Милютина, должны были принимать участие ген-ад. главноуправляющий путями сообщения К. В. Чевкин, Свиты Его Величества генерал-майор В. А. Бобринский, имевший значительный опыт управления железными дорогами, и министр финансов М. Х. Рейтерн^444.

Военное министерство разработало свой проект строительства железных дорог, а для подтверждения своей позиции инспирировало публикацию серии статей под общим названием «Сеть русских железных дорог, участие в них земства и войска»445 в «Еженедельных прибавлениях» к «Русскому инвалиду» в 1864 году, после чего они были изданы отдельной книжкой. Автором статей был Н. Н. Обручев. П. А. Зайончковский детально рассмотрел предложения, сделанные Николаем Николаевичем, и роль, сыгранную его записками в железнодорожном вопросе^446. Однако мне хотелось бы отметить некоторые нюансы, важные для понимания позиции Обручева. К ним я отнесу преимущественное внимание Обручева к южному и юго-западному театрам военных действий: «Географические условия раз навсегда определили преимущественное стратегическое значение Черного моря перед Балтийским»447, что вызвано слабой уязвимостью для неприятеля северо-западных границ России.

Судя по тому, что определяющим фактором для свободы действий потенциального противника Обручев считал открытое море (то есть незамерзающее), то очевидно, что таковым было морское государство – Англия – и ее союзники. На Юге они имели существенные преимущества: «В Черном море, напротив (то есть в отличие от Балтики. – О. А.), действия возможны круглый год; борьба может тянуться долго, не прерываемая ни льдами, ни зимой, тянуться настолько, насколько нужно, чтобы дать противнику надежду поставить Россию в затруднительное положение и достигнуть тем шансов на мир. Война может начаться одновременно и на Балтийском, и на Черном море; но силою самих географических условий она должна будет преимущественно сосредоточиться в последнем, представляющем большие выгоды для морских действий»448.

Кроме военных соображений, диктующих первостепенное значение Юго-западного и Южного направлений, Обручев называет и политические, которые, по его мнению, были не менее важны:

1. «В жизни государств, соседних нам по Балтийскому морю, трудно ожидать каких-либо перемен, угрожающим основным нашим интересам»449. Пожалуй, Обручев ошибался, но кто в Европе думал о том, какую роль вскоре начнет играть Пруссия, и кто в России ожидал, что интересы Петербурга и Берлина пересекутся – и где? – на Балканах и в Турции.

2. В странах, прилегающих к Черноморскому бассейну, изменения, считает Обручев, весьма вероятны. Их ждет и опасается вся Европа, но больше всего они затронут интересы России – ей, следовательно, и нужно быть готовой здесь прежде всего: «Восточный вопрос стих, а не решен. Кто может поручиться, что нашему поколению не придется еще его вновь увидеть, и притом в гораздо большем размере, чем как он проявился в последнюю войну»450.

3. Любой успех освободительного движения на Балканах, от Греции до Дунайских Княжеств, обязательно передастся в Венгрию, Галицию и, конечно, в русскую Польшу, где сосредоточены жизненно важные интересы империи.

Итак: «Шансы столкновений с нами одинаковы возможны и на севере, и на юге, но несомненно, что на юге они имеют несравненно большую вероятность (выделено Обручевым. – О. А.), чем на севере, что в дунайско-черноморском районе могут быть составлены против нас исподволь систематически дальней рукой (выделено Обручевым. – О. А.) весьма серьезные комбинации, искусно прикрытые лишь до первого удобного случая»451. Этим взглядам Обручев не изменил. В дальнейшем он неоднократно повторял их в своих записках, планах, письмах и выступлениях. В своем письме к Д. А. Милютину в 1886 году он отмечал: «Насколько вы знаете, мне представляется несомненным существование для России только двух коренных исторических вопросов, из-за которых стоит лить русскую кровь. Это вопрос польский (или галицийский) и вопрос босфорский. Волей-неволей они должны решиться войной, и именно к этой войне (то есть на юго-западе и юге. – О. А.) нам и следует готовиться»452.

Предложения Военного министерства по железнодорожному строительству, как известно, были тогда отвергнуты, в частности, по финансовым соображениям. Это, очевидно, и было причиной появления новой серии аналогичных по значению статей, но уже по финансовому вопросу. Но прежде чем приступить к их анализу, мне хотелось бы подчеркнуть исключительно важное значение выводов Обручева, касающихся Черного моря и прилегающих к нему театров военных действий, для понимания позиции русских военных кругов как минимум на ближайшее тридцатилетие. Обручев кратко и емко сумел сформулировать концепцию стратегических приоритетов России, аргументировать эту концепцию, предполагавшую особую военную активность России в дунайско-черноморском районе. Эта концепция станет традицией для младшего поколения русских офицеров ГШ, для учеников Обручева, таких как А. А. Поливанов, то есть для составителей планов русской армии в Первой мировой войне. Но вернемся к финансам.

В 1866 году появляется новая серия обручевских статей, также в «Еженедельном прибавлении» к «Русскому Инвалиду», изданная отдельной книжкой под общим названием «Наше финансовое положение». Автор детально рассматривает историю и причины финансового кризиса в России, влияние внешнего фактора и, наконец, пути выхода из сложившейся ситуации. Обручев энергично полемизирует с позицией финансового ведомства. История русских финансов, считает он, по целому ряду причин является историей финансового кризиса, который начался задолго до окончания Крымской войны: «…все ее (России. – О. А.) государственное существование, вплоть до настоящего царствования (выделено Обручевым. – О. А.), было непрерывным экономическим и финансовым кризисом, и… то, что она ныне испытывает, есть не более как расплата за вековое (выделено Обручевым. – О. А.) прошедшее, – расплата – необходимая для вступления в новую жизнь»453. Если сущность всякого кризиса, финансового и экономического, заключается в недостатке средств к удовлетворению потребностей, то Россия, рассуждает автор, не выходила из этого состояния с тех пор, как она стала участвовать в европейском политическом концерте, то есть с царствования Петра I.

Громадный потенциал внутренних сил России не был развит, и фатальное несоответствие между требованиями внешними, заданными самим географическим положением России, и этой неразвитостью вынуждало жить в долг, в счет будущего. У России не было выбора, ей приходилось бороться не просто за могущество, а за самую жизнь свою, подчеркивает Обручев: «Чем энергичнее боролась Россия за упрочение своего политического существования, тем шире приходилось ей прибегать к долгам»454. Военные, отмечает автор, понимают закономерность этого процесса: «И не в укор будь сказано людям, видящим во всяком внешнем развитии непременный ущерб внутреннему благосостоянию, мы высоко ценим те жертвы, которые приносила Россия для своего политического могущества. Без него не пользовались мы и тем, что имеем, едва ли ушли бы в культуре далее Бухары и Коканда, а в политических воззрениях далее какого-нибудь Липпе-Детмольда. Самое слово Россия звучало бы для Европы совершенно тем же значением, как Черемисия, Мордва, много-много древняя Московия; в общем же мировом говоре оно уже ничем бы не звучало»455. Значит – быть мощной империей или прекратить политическое существование – вот выбор путей России. При Петре I Россия предпочла бытие небытию. В условиях ограниченного оборотного капитала, недостатка звонкой монеты – «живых» денег – это означало мобилизацию живой силы: «Нужен царю дворец – он сам берет топор и рубит себе дворец. Нужна регулярная армия – всех обязывает военною службою, всех обязывает кормить, одевать, помещать, передвигать войска, частью деньгами, но преимущественно натурою (выделено Обручевым. – О. А.)»456. Примерно такая же система продолжалась вплоть до царствования Екатерины II, при которой государство изыскало новую форму мобилизации ресурсов – кредит, каковой представили ассигнации. «Ассигнации служили для России первым наглядным, числовым испытанием соразмерности ее потребностей с развитием внутренних ее средств. Государство стало отказываться от умножения (выделено Обручевым. – О. А.) насильственных бесплатных услуг и в тех случаях, когда не находило денег для покрытия своих потребностей, стало выдавать за доставленные ему предметы или услуги – расписки, гарантировавшие расписковладельцам вознаграждение соответственными же предметами или услугами»457.

Однако внутреннее производство не успевало за требованиями государства – поколение екатерининских политиков тоже жило в долг, увеличивая количество ассигнаций: «Потому-то к концу царствования Екатерины, при общей сумме ассигнаций в 157 мил. рублей, каждый ассигнационный рубль упал на 68,5 коп. сер.»458. Преемники Екатерины тоже не имели выбора – им навязали войну с целой Европой, явно превышающую средства России, в результате к концу царствования Александра I количество ассигнаций выросло до 630 млн рублей, а ассигнационный рубль упал до 25 коп. сер. Николай I унаследовал долг в 182 млн руб. сер., не считая банковских обязательств по ассигнациям^459. С 1825-го по 1856 год Россия, списывая старые долги, вынуждена была делать новые, и к окончанию Крымской войны общий долг страны составлял уже 1,5 млрд руб. сер.460 Причина этому – отсталость, коренящаяся, по мнению Обручева, в крепостном праве, отмена которого есть центральное событие и в финансовой истории России.

«Жертвы за освобождение крестьян были нашею главною капитальною расплатою по старому долгу; перед ними все остальное бледнеет, тем не менее и другие, меньшие расплаты дали все же сильно себя почувствовать»461. Реформа вызвала к жизни другие преобразования, и российский бюджет вновь стал фатально дефицитен. Выйти из дефицита правительство может, лишь совокупно развивая всю массу населения. «Государство заимствует силу у единиц общества только для того, чтобы в измененном виде возвращать им ее обратно. И если оно им ее не возвращает, общество необходимо слабеет, приходит в упадок и своим бессилием начинает компрометировать самое существование государства»462.

Следовательно, считает Обручев, государство, гарантируя свободу внешнюю, национальную безопасность, должно обеспечить другую свободу – развития благосостояния людей. Реформа вывела Россию на этот путь. Но в чем смысл этих реформ? «Хотим мы догнать Европу, а главное, устоять против нее: нам нельзя медлить на этом пути, а тем более с него сворачивать»463. Европа опять быстро обгоняет Россию. «Как было бы ныне немыслимо выставлять против европейских армий отдельные дворянские дружины с толпой безоружных челядинцев, также немыслимо тягаться и с настоящей европейской производительностью, выставляя против нее лишь отдельные богатые имения, за которыми следуют избы в развалинах…»464. Правительство должно стремиться к процветающей общине, которую Обручев считает основной экономической единицей страны: «…весь наш экономический и финансовый вопрос сводится к тому, как добиться, чтобы у нашего мужика стали являться избытки, чтоб из простой рабочей силы, едва поддерживающейся кормом, он обратился наконец в полного человека с непрерывно возрастающими потребностями и средствами к их удовлетворению»465. Залогом этого развития будут земства, экономическую сферу деятельности которых нужно расширять. «Государственная воля может давать общее направление жизни народа, но жить за него, работать, думать за всех, руководить каждым частным интересом она не может, не должна»466.

Свобода труда и земские учреждения, по мнению Обручева, являются главным условием создания военного могущества новой России: «Не достаточно не желать (выделено Обручевым. – О. А.) войны, надо, чтобы это желание уважалось другими. А для этого первое условие – сделаться сильными, не многочисленною только армиею – которую мы уже имеем, а собственным, внутренним развитием народа, основанном на знании, дружбе и единении»467.

Очевидно, работа Обручева имела успех, во всяком случае у военного министра. Но эти статьи интересны и тем, что это первое публичное либеральное выступление Обручева после долгого перерыва. Николай Николаевич явно проявил себя либеральным государственником, сторонником свободного развития личности, предполагая, что высокий экономический потенциал – основа современной войны – достижим только при условии существования современной буржуазной экономики и местного самоуправления.

В 1868 году Милютин вновь подымает вопрос о железных дорогах, но Обручев (27 марта 1866 года он стал генерал-майором, в апреле того же года – управляющим делами ВУКа^468) составляет уже записку более высокого ранга, представляющую свод соображений Военного министерства. Документ был адресован на высочайшее имя. Александр II, ознакомившись с запиской, оставил запись: «Весьма дельно»469. Анализ этого документа, сделанный П. А. Зайончковским, видится мне глубоким^470. Но хотелось бы отметить, что, цитируя слова Обручева об уязвимости России с Запада, Зайончковский не расшифровал это понятие. Обручев же имел в виду под «Западом» всю европейскую границу России: «Россия, опирающаяся на Азию, представляется по отношению к Европе величайшим государством, неуязвимым ни с тыла, ни с флангов, но удободоступным, однако, с запада, где Балтийское и Черноморское прибрежья открыты нападению неприятельских флотов и десантов, а центр, от Полангена до Троянова вала – вторжению сухопутных армий»471. Таким образом, Обручев не изменил своим взглядам четырехлетней давности. Впрочем, и эта записка была отвергнута Комитетом министров – удельное влияние военных было еще недостаточным для успешной защиты ведомственных интересов.

Но вернемся к Военно-ученому комитету. Как отмечалось, Обручев был сотрудником ВУК. 1867 год стал решающим для Комитета. Можно сказать, что к концу этого года он уже приобрел форму, в которой застыл надолго. Напомню, что декларируемое назначение Военно-ученого комитета сводилось к тому, чтобы «направлять специально-ученую деятельность генерального штаба (то есть корпуса офицеров ГШ. – О. А.) и топографов и содействовать развитию военного образования в армии»472. Став окончательно совещательным органом, несмотря на значительность и важность тем, подлежащих его рассмотрению, Комитет, находясь под постоянным жестким контролем Д. А. Милютина, медленно свернул свою деятельность. Активность Комитета постоянно затухала, что привело к тому, что в период с 1872-го по 1877 год проходило по одному заседанию в год. Комитет должен был рассматривать вопросы, направляемые для обсуждения Военным министром или начальником Главного штаба, а таковые не поступали. Правда, члены Комитета имели право сами выбирать вопросы, но нечасто пользовались этим правом. Однако Комитет успел сделать много, и прежде всего в области составления военно-статистических обзоров России и других стран мира.

В начале января 1867 года на заседании Комитета был заслушан доклад комиссии под председательством П. К. Менькова, обсуждавшей общие основания для составления Военно-статистического обзора империи^473. Комиссия пришла к выводу о преждевременности составления общего обзора ввиду незаконченности подготовительной работы по округам и рекомендовала: 1) собрать все документы из архивов Главного штаба и канцелярии министерства, касающиеся обзоров и рекогносцировок Прибалтийского, Западного, Черноморского пространств; 2) возложить оценку документов на членов Комиссии, а на делопроизводителей канцелярии Комитета (то есть на подчиненных управляющего делами ВУКа – ген-м. Обручева Н. Н.) – их обработку; 3) дополнить пробелы рекогносцировками в рамках специальной программы; 4) по возможности распространить эти рекогносцировки на сопредельные с Россией иностранные земли, в особенности прилегающие к юго-западным границам империи^474.

В конце января того же года Комитет заслушал записку ген-л. Бларамберга «О неисполнении возложенного на него поручения составить при вверенном ему Отделе десятиверстную карту Европейской Турции»475. Бларамберг считал, что для составления новой карты необходимо поручить его ген-м. Форшу при содействии ген-м. Обручева, полк. Шепелева и подполк. Штубендорфа, «которые, занимаясь составлением карты Турции в Николаевской академии Генерального штаба, могут вместе с офицерами геодезического отделения сей Академии принять участие в ученой разработке относящихся к сей карте материалов»476. Милютин одобрил это решение^477.

Реально же работу Комитета по военной статистике возглавил Обручев, под чьей редакцией в 1868 году вышел первый «Военно-статистический сборник», положивший начало ежегодной серии, издававшейся вплоть до начала Первой мировой войны. Комитет тем временем погружался в обсуждение планов специальных публикаций по военной истории, образованию и нравственности солдат. Последнее направление в работе Комитета постепенно становится преобладающим. Робкие попытки становления Генерального штаба как учреждения затухли в конце шестидесятых годов XIX века, а ВУК реально был доведен Военным министром до состояния нежизнеспособного и бесправного приложения к Главному штабу, занимавшегося исключительно военным администрированием. Можно сказать, что к концу шестидесятых годов заметно снизилась и активность министерства в проведении реформ в армии. Причина этого, на мой взгляд, в том, что русская армия по своей структуре, организации и даже форме крайне близко подошла к французским стандартам, весьма авторитетным вплоть до 1870 года.

В том же 1867 году Обручев делает обширный доклад об издании сборника новейших путешествий по Европейской Турции, в основном по Болгарии и Фракии. Автор обратил внимание на то, что данные, собранные с 1825-го по 1853 года, значительно устарели и не могут учитываться при военном планировании. Им предлагался сборник материалов двух английских, двух французских и двух русских авторов (поручики Скалон и Григорович) на двадцати печатных листах с картой, информация которого могла отчасти заменить отсутствующие военные маршруты и рекогносцировки^478. После этого Обручев ограничивается обычной рутинной деятельностью в Комитете, облегченной появлением в 1868 году еще одного делопроизводителя – полк. Фельдмана, обращая свою активность на работу вне ВУКа.

Резкий толчок реформам дала франко-прусская война 1870–1871 годов. Генеральный штаб они, к сожалению, не затронули, коснувшись прежде всего системы комплектования рядового состава. В решении последнего вопроса значительную роль сыграл Обручев. В октябре 1870 года в Главном штабе велась предварительная работа по вопросу о введении всеобщей воинской повинности. Главными действующими лицами, по оценке Милютина, были начальник Главного штаба ген. от инф. граф Ф. Л. Гейден, его помощник ген-л. Г. В. Мещеринов и ген-м. Н. Н. Обручев^479. На основании их разработок Военным министром в начале ноября 1870 года был сделан доклад на высочайшее имя, вслед за чем вышло повеление от 4 ноября 1870 года о новых основаниях для будущей всеобщей воинской повинности. Это ускорило работу в Главном штабе. Участие Обручева было отмечено зачислением в Свиту на Пасху 1871 года, 28 марта^480. В штабе теперь работали две комиссии: по составлению устава о воинской повинности и по устройству вооруженных сил.

Успехи германского оружия на полях Австрии и Франции спровоцировали и новый рост военных расходов России, что опять обострило постоянную критику вооруженных сил со стороны министерства финансов. Критики при этом ссылались на опыт Пруссии, причем сравнивались абсолютные, валовые итоги смет военного финансирования. Милютину необходимо было отстоять интересы своего ведомства перед Александром II и членами Государственного Совета. Он вновь обращается к Обручеву, поручая ему подготовить сравнительный разбор военных бюджетов России и Северо-Германского союза: «Задача эта была нелегкая: для правильного сравнения необходимо было, так сказать, переверстать обе сметы, то есть группировать все цифры их по соответствующим категориям, так чтобы сопоставить расходы однородные»481. Обручев закончил работу в декабре 1871 года. Основные выводы его сводились к следующему.

1. Автор признал, что абсолютные цифры русского военного бюджета превышают северогерманские, но относительные затраты на каждого военнослужащего в России почти вдвое уступают немецким (соответственно 84 р. 90 коп. на 160 р. 10 коп.). Следовательно, рассуждал Обручев, можно говорить о желательности увеличения военного субсидирования^482.

2. Сравнение абсолютных цифр неверно и ввиду целого ряда особенностей России, как, например, географического фактора, затрудняющего и перевозки, и военно-топографические работы. Кроме того, Военное министерство России имело целый ряд военно-административных статей расхода, которые отсутствовали в Северо-Германском союзе: по казачьим и иррегулярным войскам, по местному управлению на Кавказе и в Азии, по политической полиции в Царстве Польском и др.

3. Наконец, значительное место в русской военной смете занимали чрезвычайные расходы, требуемые для приведения армии и соответствующих отраслей тыла в состояние, сравнимое с армиями Европы^483.

Ни о каких сокращениях бюджета без серьезного ослабления военного и политического могущества России, по мнению Обручева, говорить было нельзя. По приказу Милютина записка была напечатана и экземпляры разосланы министрам и членам Государственного Совета. Несмотря на протесты Рейтерна, бюджет Военного министерства не был урезан.

В 1872 году одновременно с двумя комиссиями, готовившими положение о всеобщей воинской повинности, в Главном штабе была начата работа по составлению стратегического обзора России. В начале 1872 года в штаб поступили обзоры возможных театров военных действий из Варшавского, Виленского и Киевского Военных округов, чуть позже – из Одесского округа. Работа по обозрению стратегического положения европейских границ России была поручена Н. Н. Обручеву, а по Кавказскому театру – великому князю Михаилу Николаевичу^484. В начале 1873 года Обручев закончил стратегическую записку «Соображения об обороне России». Я не вижу необходимости повторять основные ее положения, изложенные П. А. Зайончковским^485. Однако хотелось бы отметить, что ряд выводов, сделанных этим крупным историком, могут быть уточнены. В частности, Зайончковский отмечает: «Что касается Южного и Юго-западного театров, то по этому вопросу не придавалось большого значения. Военное министерство, судя по стратегической записке, отнюдь не ориентировалось на активную политику России на Балканах»486. Кроме того, Зайончковский отмечает два существенных недостатка записки: 1) в записке исключалась возможность движения противника в глубь России на главном ТВД и в силу этого игнорировались какие-либо действия для того, чтобы сделать это вторжение невозможным; 2) недооценка опасности нападения с юга, которая была реальной ввиду действий Англии^487.

Мне хотелось бы отметить, что сама записка была вызвана к жизни прежде всего изменениями, произошедшими в Германии. Однако вполне оправданное внимание к новой европейской державе, обладавшей исключительно мощной армией, отнюдь не означало недооценки южного направления. Наоборот, Военное министерство, как уже отмечалось, уделяло особое внимание южному и юго-западному направлениям. Так, строительство укреплений Керчи, Николаева шло под личным контролем Э. И. Тотлебена с конца пятидесятых – начала шестидесятых годов XIX века. Кроме того, после разгрома Франции и развала Крымской системы, то есть к началу семидесятых годов XIX века, на южном направлении военные думали не только об обороне. В записке, касавшейся стратегической ситуации в Закавказье, говорилось о наступлении как об основной форме ведения боевых действий. Были определены основные цели: Карс, Эрзерум, Саганлукский проход^488. Что же касается возникшей потенциальной опасности России со стороны Германии и Австро-Венгрии, то предлагаемая Обручевым система – крепости для прикрытия мобилизации^489 и кавалерия по границам, укомплектованная по штатам военного времени^490, – как раз и должна была исключить возможность проигрыша большого пограничного сражения и глубокого проникновения противника в глубь территории России.

1873 год был достаточно напряженным для Обручева. Закончив составление стратегической записки, он принял участие в работе Секретного совещания под председательством Александра II по вопросам введения всеобщей воинской повинности, организации войск и о стратегическом положении России. Обручев был делопроизводителем совещания, которое проходило с 28 февраля по 31 марта 1873 года и где, в частности, обсуждалась его записка. Самый факт участия Обручева в совещании такого ранга говорит о росте его авторитета. Работа Обручева в комиссии по организации войск была отмечена Высочайшим благоволением, с производством в генерал-лейтенанты^491. Через день после производства в новый чин – 15 мая 1873 года – Николай Николаевич был командирован в Турцию, Германию и Австро-Венгрию с целью сбора информации о вооруженных силах этих государств^492. Выбор маршрута кажется мне символичным с точки зрения определения стратегических приоритетов России. Итак, первой была Турция.

Официально Обручев был отправлен в качестве главного редактора готовящихся в Главном штабе военно-статистических обзоров этих государств для объяснений с военными агентами России. «При этом, согласно неоднократно выраженному мнению нашего посла в Константинополе, генерал-майору (в приказ не успели ввести новое звание. —О. А.) Обручеву представится возможность принять личное участие в разработке программ для собирания статистических сведений о Турции через посредство наших консулов и, пользуясь открытием железнодорожных линий, проехать по наиболее важному пространству Балканско-Дунайского театра»493. Обращает на себя внимание тот факт, что в инструкциях акцент делался на Балканско-Дунайском театре, то есть на той территории, которая, по мнению П. А. Зайончковского, для Военного министерства не имела большого значения.

Обручев решил не задерживаться в турецкой столице, где невозможно было наблюдать за полевыми учениями турецкой армии. Он ограничился визитом к военному министру Гуссейн-Авли-паше, который разрешил Николаю Николаевичу посещение военного лагеря в Шумле, снабдив его султанским фирманом и сопроводительным письмом к командующему Дунайским корпусом (муширу) Абдул-Керим-паше^494. Встреча в Шумле была предупредительной, русскому гостю показали и лагерь, и учения. Обручев отметил, что турки при обучении пехоты пользуются устаревшим французским уставом, несостоятельность которого, кстати, продемонстрировала франко-прусская война. Николай Николаевич осмотрел места боев 1828 года, посетил Преславу и Рущук, где встретился с местным генерал-губернатором. Обручев отмечал радушие хозяев: «Нельзя было и желать большего внимания и почета, чем какие были оказаны нам как русским (выделено Обручевым – О. А.) в Шумлянском лагере. Поэтому казалось бы политичным, чтобы и с нашей стороны турки видели взаимное расположение»495. Подобное развитие событий, с точки зрения Обручева, было бы чрезвычайно полезно в будущем, поэтому он и просил Д. А. Милютина ходатайствовать о пожаловании командующему Дунайским корпусом Абдул-Керим-паше и инструктору артиллерии дунайского лагеря Решид-паше (бывший прусский офицер Вильгельм Штрекер, который был, по словам Обручева, весьма полезен и гостеприимен с русскими) российских орденов, соответствовавших их званиям^496. Ордена были даны турецким генералам уже по возвращении Обручева в Петербург, и он сам отправил их в азиатский департамент МИДа^497. На этом формальная часть миссии Обручева была завершена.

Более существенной частью визита был военно-политический анализ состояния Турции, сделанный Обручевым. Он сводился к четырем основным выводам:

1. Обручев призывал военных России уделять больше внимания топографии Турции, поскольку особенностью Балканского театра войны является его способность к изменению: «Пути, укрепления, населенные пункты – все это быстро здесь меняется»498, а армия не может позволить себе иметь превратные сведения.

2. В Турции строятся железные дороги, но они не станут стратегическими путями, годными для быстрой переброски крупных масс войск, так как они «строятся европейской спекуляцией и эксплуатируются европейским сбродом, напоминающим Вавилонское столпотворение»499.

3. Турецкая армия, по мнению Обручева, была плохо организована и обучена. Отметив хорошее вооружение турецкого солдата и его высокие боевые качества, Обручев писал: «Заимствовав от европейцев оружие и устав, турки остались чужды их смыслу. С новым оружием они отбивают по-старому темпы (выделено Обручевым. – О. А.) ружейных приемов, сохраняют неповоротливый линейный строй, еле двигающийся даже по ровному месту, производят стрельбу непременно под музыку, а о рассыпном действии и не думают»500. Иначе говоря, турецкая армия, по оценке Обручева, не в состоянии проводить эффективное наступление. Техническая часть армии не уступит по качеству российской только там, где есть европейцы. Броненосный флот также не может являть, по мнению Обручева, серьезной угрозы: у турок плохие команды на хороших кораблях. «Но помимо техники вооруженные силы Турции скудны, малопригодны к большим действиям и, если не давать им только опомниться и распутываться, несомненно обречены на новые Кюрюк-Дара и Башкадыклары»501.

4. Обручев считал, что в политическом отношении положение России ухудшилось, ее влияние и вес в Турции сокращаются. Европа проникает в глубь державы Османов, прежде всего экономически, но и культурно. У России же, полагал Обручев, до недавнего времени было только одно верное средство – религия. Но православие расколото греко-болгарским конфликтом, который несет таким образом опасность потери влияния. Обручев отмечает, что чем слабее будет Турция, тем непримиримее будет к России ее новый враг – Греция: «Греки видят падение Турции и уже претендуют на нее как на законное свое наследие. Чем вероятнее исход турецкого господства на Балканском полуострове, тем враждебнее относятся греки и к нам, и к болгарам, стоящим на пути их будущей политической роли. Не следует обманывать себя, чтоб здесь было возможно какое-либо примирение»502. Следовательно, Россия должна проводить последовательную политику поддержки болгар в противовес грекам, ибо развитие болгар будет залогом охраны интересов России в будущем, а возвышение Греции гораздо опаснее для этих интересов, чем даже усиление Турции^503. «При скудности наших средств мы можем брать только последовательностью нашей политики. И в этом отношении перед нами ни на одну минуту не должно исчезать, что все наши успехи в будущем прямо будут зависеть от того, насколько нам удастся оградить и спасти болгар от притеснений и турок, и еще более – греков», – заканчивал свое обозрение Обручев^504, предлагая, таким образом, опираться не на «неблагодарных греков», а на «признательных» России болгар. Эти идеи нашли свою реализацию в русско-турецкой войне 1877–1878 годов.

Возвратившись из командировки в 1873 году, Обручев занялся новой работой. Она была связана с проблемой Царства Польского, анализом значения этой территории, так называемого польского треугольника, для обороны западных рубежей России. Фактически это было возвращение к теме, уже обсуждавшейся в работе Секретного совещания февраля – марта 1873 года. Еще тогда Обручев представил записку, в которой высказал мнение об особом стратегическом значении этого района для России. В ходе обсуждения документа было принято решение о создании укрепленного плацдарма при слиянии рек Буга – Нарева и Вислы по линии Новогеоргиевск – Варшава – Сероцк (или Зегрж). Позже решили отказаться от укрепления Варшавы по причине дороговизны планируемых работ, хотя, с другой стороны, было ясно, что одной реально существующей крепостью – Новогеоргиевском – обойтись невозможно^505. Это положение и возникшие разногласия как среди военных, так и между ведомствами военным и финансовым, привели к созданию новой комиссии Главного штаба во главе с Н. Н. Обручевым. Летом 1875 года под руководством Обручева была проведена стратегическая рекогносцировка «польского треугольника». Комиссия Обручева была представительной – принятые ею решения определили ход вооружения западной границы России вплоть до 1914 года.

Материалы по крепостям собирались офицерами Варшавского округа до прибытия комиссии из столицы. С 24 мая по 18 июня 1875 года продолжались совместные полевые поездки офицеров группы Обручева, а осенью и он сам был вторично командирован в Варшаву, «чтобы, пользуясь объездом крепостей генерал-адъютанта Тотлебена, представить ему на месте главные выводы летней поездки»506. К сожалению, герой Севастополя, по свидетельству своего адъютанта, а позже и биографа Н. К. Шильдера, не любил вмешательства «чужаков» в сферу своей деятельности, каковой он считал фортификацию^507. Об этом же свидетельствует и Милютин: «Тотлебен не может допустить, что бы кто-либо, а тем более офицер генерального штаба, смел вмешиваться в его владения – то есть в сферу инженерного ведомства. Тотлебен до крайности самолюбив и обидчив»508.

Очевидно, что и Обручев, типичный штабист, не побывавший еще «под огнем», не обладал в глазах Тотлебена достаточным авторитетом для подобного вмешательства. Обручев же в докладе позволил себе критиковать ряд укреплений Царства Польского^509. Это вызвало конфликт двух генералов, который губительно скажется уже через год после описываемых событий при решении вопроса о назначении командующего Дунайской армией и его начальника штаба. Пока же Обручев для подтверждения своей позиции был вынужден ограничиться составлением записки о стратегическом значении Висло-Наревского плацдарма. В составлении этого документа принял участие и представитель артиллерийского ведомства ген-м. Фриде. Записка состояла из шести отделов и приложений в виде карт и частных записок офицеров группы Обручева^510.

Главный вопрос при любой войне России с Германией, а тем более с Германией и Австро-Венгрией, по мнению Обручева, связан с проблемой Польши: следует ли удерживать Царство Польское, или же необходимо начинать оборону на Немане и Буге. С военной точки зрения, рассуждал Обручев, оборона «польского треугольника» является делом весьма рискованным: с трех сторон эта территория охвачена Галицией и Восточной Пруссией, железнодорожная сеть которых дает потенциальному противнику возможность быстрой мобилизации, боевого развертывания и, следовательно, вторжения. С другой стороны, Царство Польское удалено от основных резервообразующих районов русской армии, а сеть русских железных дорог недостаточно развита для того, чтобы по ним было возможно быстро перевезти подкрепления. Даже если войска «польского треугольника» успеют отмобилизоваться, то без новых железных дорог, без модернизации старых им «…будет предстоять непосильная задача вести одним борьбу с несравненно превосходнейшим противником»511.

Казалось бы, военная логика подсказывала необходимость избрания для русских армий линий обороны по Неману и Бугу и путей отступления к ним в случае вторжения австро-германцев. Но все выгоды этого отступления перекрываются одним существенным недостатком – потерей Царства Польского, что, по мысли Обручева, равноценно потере целой кампании, а это совершенно недопустимо. «Во всех столкновениях России с западными соседями отделение от нее Царства Польского и ближайших к нему ополяченных областей будет составлять первую, главнейшую и, может быть, даже единственную цель войны. История уже достаточно убедила Европу, что Россию нельзя одолеть простым походом к Москве и Петербургу. Победить наше громадное государство можно только долгой борьбой с постепенным охватом нашей территории с возможным сокращением и истощением наших средств (выделено мной. – О. А.)»512. Следовательно, разумно не оставлять Польшу без борьбы – ее легко потерять, но чрезвычайно трудно вернуть.

Тем временем русские крепости – Новогеоргиевск, Александровская цитадель, Ивангород – вытянуты в одну линию, лишены взаимной связи и не могут быть гарантией владения Польшей. Ни одна из крепостей не может принять значительное число войск, но каждая легко блокируется. Кроме того, возможность проведения отступления тоже весьма сомнительна. От западной границы Царства до Бреста почти 500 км, а от флангов – прусских и австрийских позиций – от 230 до 270 км. В случае войны русские войска не могут отступать медленно – велика угроза быть разбитыми на марше, быстрое же отступление может расстроить войска морально и дать повод полякам думать о слабости России^513. Вывод один: необходимо создать прочное военное положение в Польше, которое было бы гарантией как против удара внешнего противника, так и против возможных колебаний польского населения. Такой гарантией может быть укрепление треугольника Новогеоргиевск – Варшава – Сероцк, так как: а) это географический центр русской Польши; б) здесь находятся ключи к контролю над реками Висла, Буг, Нарев и важнейшими дорогами; в) Здесь административно-культурный центр Царства Польского.

Позиция на Буге и Немане должна прикрывать наши войска от обхода, вынуждая противника на фронтальные, то есть на самые безрезультатные атаки^514. Русские крепости в Польше часто строились как точки скорее политического, чем стратегического значения. Обручев предлагал придать им прежде всего военный характер, для чего необходимо: 1) обеспечить Висло-Наревский плацдарм от захвата открытой силой; 2) район не должен требовать значительных гарнизонов и одновременно быть готовым вместить значительное число войск – от двух до трех дивизий нового состава дополнительно; 3) район должен представлять все удобства активных полевых действий – переправ через реки, вылазок из крепостей и т. д.; 4) район должен быть обеспечен запасами не менее чем на десять месяцев^515. Предложения Обручева носили чрезвычайно важный характер. Они закладывали традицию оборонительной политики России в этом районе.

Важно отметить, что Николай Николаевич еще в 1874 году пришел к мнению, что политика Германии в Европе приведет к общеевропейской войне^516, что требовало усилить оборонительные сооружения на западных границах России. Однако доводы Обручева стали убедительными только после Берлинского конгресса. Только 29 января (10 февраля) 1880 года император согласился «в необходимости заняться неотлагательно приведением наших западных крепостей в большую готовность к обороне»517. Окончательно предложения по укреплению «польского треугольника» были приняты в качестве правительственной программы лишь летом 1880 года. 1 июня 1880 года Д. А. Милютин наложил на обручевский доклад резолюцию «Высочайше повелено исполнить как предложено»518.

События на Балканах середины семидесятых годов XIX века отвлекли внимание русского правительства от западных границ. Они в конечном результате привели к войне с Турцией в 1877–1878 годах. Значение этой войны для истории России, ее Вооруженных сил чрезвычайно велико. Эта война стала важной вехой не только в жизни страны, но и в жизни Обручева, который сыграл значительную роль в ее подготовке, проведении и в подведении ее политических итогов.

Глава III

1875 год. Восстание на Балканах, причины и начало Восточного кризиса. – Восточная политика России в 1875–1876 годах. – Ливадийские совещания. Первый план войны. – Московская речь императора и частичная мобилизация армии. – Россия и Турция. Война или реформы. – После Константинопольской конференции. Последние колебания. Планирование войны. – Колебания преодолены. – Война. – Мир. – Мир на грани войны. – После Берлина. – Миссия в Восточной Румелии

1875 год. Восстание на Балканах, причины и начало Восточного кризиса

В июле 1875 года началось восстание христианского населения в турецких провинциях – Герцеговине и Боснии. Причиной были злоупотребления турецких властей и исключительно неблагоприятные природные обстоятельства в основных зернопроизводящих районах Османской империи. Наводнения сменялись засухами, а ними следовали эпидемии^519. Неурожаи 1873–1874 годов в Анатолии привели к тому, что Малая Азия была охвачена голодом. Банковский кризис 1873 года в Константинополе привел к удорожанию «живых денег», то есть серебра и золота, и росту цен. Турецкие финансы находились в самом плачевном состоянии. Финансовый кризис был постоянным. Не помог даже временный отказ от выплаты процентов по французским ценным бумагам после франко-прусской войны^520. Сумма займов, размещенных правительством султана на Лондонском биржевом рынке с 1854-го по 1874 год, равнялась 180 259 836 фунтам стерлингов (не считая железнодорожного займа 1870 года в 31 млн фунтов стерлингов), из которых к середине 1870 годов невыплаченными оставались 170 874 420 фунтов стерлингов^521.

Правительство охватила какая-то займовая лихорадка. «До эпохи преобразования, – отмечал русский публицист, – Турция была государством бедным, но по крайней мере она не имела ни внутренних, ни внешних долгов. Прежде это было государство бедное: теперь это государство разорившееся. Министры султанов прежнего времени страшились долгов как честные дикари; министры Абдул-Меджида и особенно Абдул-Азиса живут долгами; Турцию спасает от банкротства единственно то, что некоторые сильные правительства заинтересованы, чтоб этого не случилось, и что слишком большие капиталы Западной Европы затрачены на поддержку Турции»522. C 1863-го по 1870 год было заключено пять займов на 104 185 860 турецких фунтов^523. С 1871-го по 1874 год было заключено пять новых займов на сумму 98,53 млн фунтов^524.

Постоянно увеличивался налоговый пресс, в первую очередь – на христиан. Если «бедель-и аскерие» – откуп от военной службы – ранее собирался с 20 лет, то с 1868 года в Дунайском вилайете его стали собирать с 12 лет, а с 1874 года его стали собирать со всех христиан-мужчин с рождения – по 36 пиастров в год. Сбор денег приводил к повсеместному отчаянию^525. Откупщики и бесконтрольные сборщики налогов доводили дело до крайности. Сбор «ашара» – десятины натурой – доходил до 1/5 урожая^526. Практика откупов и постоянного повышения налогов для выплаты процентов по внешним кредитам была очевидной, как очевидным было то, что недовольство и мусульман, и христиан этой политикой рано или поздно проявит себя^527.

«Из всех европейских порядков, – отмечали „Отечественные записки“ в 1875 году, – Турция легче всего заимствовала искусство делать займы, которые, со времени восточной войны, делались так усердно, что теперь цифра турецкого государственного долга равняется цифре контрибуции, взятой Германией с Франции за последнюю войну»528. Государственный консолидированный долг Оттоманской империи в 1875 году действительно составлял 5,5 млрд франков, только на обслуживание внешнего долга уходило 12 млн турецких лир^529. Это составило почти половину всех доходов Османской империи (точнее – 51 %). Дефицит бюджета в 1875 году достиг почти 17 % – 5 млн лир^530. Именно в этот момент финансовый кризис поразил банки Европы и США, сделав невозможным очередной внешний заем^531. Положение турецких финансов резко ухудшилось, что сделало невозможным надежду на безболезненное решение проблемы^532. К лету долг по текущим платежам достиг 14 869 245 лир, что составило уже 62,5 % ожидаемых доходов (23 882 940 лир) и 51,4 % запланированных расходов^533.

6 октября 1875 года правительство вынуждено было объявить, что при дефиците в 5 млн лир оно вынуждено ограничить выплаты по купонам внешнего долга 50 %534. На ближайшие пять лет предполагалось ограничить эти платежи суммой в 7,5 млн фунтов вместо 15 млн фунтов. Это решение вызвало значительное недовольство, рассчитывать на новые зарубежные финансовые поступления было невозможно^535. В этой обстановке Константинополь вынужден был прибегнуть к режиму экономии. К ноябрю 1875 года армия, флот и чиновники восемь месяцев не получали жалованья. Кризис заставил османское правительство ужесточить налоговый гнет в европейских провинциях, что вызвало общее недовольство^536. При этом двор султана продолжал быть центром трат и хищений. В год на его содержание шло около 42,5 млн франков, только пирожные для гарема обходились казне в 400 тыс. франков^537.

В конце 1875 года Османская империя была уже банкротом – было ясно, что выполнить своих обязательств по платежам правительство не сможет. Их сумма достигла баснословной величины – около 200 млн фунтов стерлингов. 20 марта 1876 года в распоряжении Порты имелось только 440 тыс. лир – 1/3 суммы, необходимой к выплате 1 апреля 1876 года. Началось нечто совершенно необычное. Французские рабочие на железной дороге в Румелии и английские – на доках в столице империи объявили о забастовке. В июле 1876 года Константинополь объявил о приостановке выплат по долговым обязательствам правительства^538. Взрыв в Боснии и Герцеговине был неизбежен. В начале шестидесятых годов XIX в. здесь проживало около 550 тыс. лиц мужского пола, из которых 252 тыс. – православных, 86 тыс. католиков и 211 тыс. мусульман^539.

Восстания и вынужденные миграции несколько понизили удельный вес сербского населения провинций. В середине семидесятых годов там проживало около 1,2 млн чел., преимущественно славян, 42 % которых исповедовало православие, 40 % – ислам и 18 % – католицизм. Православное сербское население в основном было сконцентрировано в Герцеговине (православных – 49,37 %, католиков – 15,23 %, мусульман – 34,65 %, включая чиновников и гарнизоны), которая и сама в 1874 году стала жертвой неурожая. Социальная структура населения была сложной – если среди крестьян (свыше 90 % населения), ремесленников и торговцев были представлены представители всех трех конфессий, то помещики-землевладельцы, у которых арендовали землю крестьяне, были исключительно мусульманами. Их количество было невелико: от 7 до 10 тыс. чел., преимущественно славян.

Положение крестьянства было чрезвычайно тяжелым – от 1/3 до 1/2 урожая уходило помещику, 1/8 – на налоги, кроме того, крестьяне несли и дополнительные, не земельные повинности. В целом из годового дохода примерно в 120 рублей крестьянин должен был платить до 85 рублей, в том числе и 8 рублей – на нужды общины и села. Должность сборщика налогов была привилегией, реализация налогообложения практически не контролировалась правительством, широко использовавшим систему откупов. Понятно, что при этом правительственные чиновники при сборе налогов действовали жестко, и прежде всего их жертвой становились христиане^540. Положение местного крестьянства иностранные наблюдатели считали самым тяжелым из всех христианских подданных султана на Балканах^541. Полная беззащитность этого населения, несмотря на неоднократные декларации (хатт-и хумаюн 1856 года), стала одной из причин восстания в Герцеговине, участниками которого в основном стали католики и православные. Волнения в этой провинции были регулярными. После начала шестидесятых годов они повторились и в конце шестидесятых, и в начале семидесятых.

Еще в ноябре 1872 года часть местного христианского населения, в том числе и православного, обратилось с просьбой о защите к Австро-Венгрии через посредство ее консула в Баня-Луке^542. Одна из немногих привилегий христиан – право на организацию школ и училищ – начала активно нарушаться турецкими властями в 1873 году. «В прошлом году, – гласил отчет русского МИДа в начале 1874 года, – несколько новых постановлений, изданных Портою и имевших целью ограничить права христиан в деле народного образования, взволновали умы босняков. В силу этих постановлений городские училища, основанные на средства общин, взяты были в ведение турецкого Министерства народного просвещения, а общинам предоставлено было управлять лишь сельскими школами. Видя в этой мере явное стеснение своих прав и не находя защиты у митрополита своего, христиане начали выказывать глухую оппозицию местным властям, которые приняли ее за признак политического заговора. Аресты христиан непрерывно следовали один за другим без всякого повода, лишь по подозрению в том, что они принимают участие в заговоре, а потворство местных властей мусульманам вызвало в некоторых частях Боснии открытое неудовольствие, подавшее повод туркам к принятию более строгих мер. При бездействии местных властей христиане Градишки, не видя иного исхода из положения, в которое они были поставлены крайнею подозрительностию турок, решились обратиться прямо к султану с просьбою о назначении особой комиссии для исследования дела и оказании им покровительства. Рассмотрение этого дела было поручено Портою боснийскому генерал-губернатору, который нашел, что жалобы христиан по большей части были неосновательны или преувеличены. Такое решение произвело сильное волнение в народе; генерал-губернатор назначил следствие над недовольными и грозил им строгим наказанием»543.

В результате такой достаточно традиционной для турок политики уже в 1873 году в сторону австрийской границы потянулись первые беженцы из Боснии и Герцеговины, в основном это были католики^544. В начале 1875 года имел место ряд инцидентов на турецко-черногорской границе, которые вызвали беспокойство в европейских столицах^545. Обстановка была напряженной. В январе 1875 года в Вене состоялось секретное заседание коронного совета под председательством Франца-Иосифа, на котором обсуждался план оккупации Боснии и Герцеговины^546. В апреле-мае 1875 года Франц-Иосиф совершил поездку по Далмации, в ходе которой император открыто принимал делегации от христианского населения соседних Боснии и Герцеговины с жалобами и просьбами о заступничестве и обещал им поддержку. Фактически австрийский монарх демонстративно выступил как защитник подвластных Турции славян, подталкивая их к выступлению^547. Франц-Иосиф не скрывал, что присоединение Боснии и Герцеговины стало его «излюбленным желанием»548. Восставшие надеялись на помощь со стороны Австро-Венгрии и России. В июне 1875 года австрийцы доставили в бухту Каттаро 8 тыс. винтовок и 2 млн патронов, которые немедленно были переправлены в глубь турецкой территории и распределены среди местного населения^549. Русский посол в Турции считал, что первоначально канцлер Австро-Венгрии граф Д. Андраши надеялся поддержкой славян вынудить Турцию пойти на уступки, в том числе и на предоставление права на железнодорожное строительство на территории Сербии. Масштаб и дальнейшее развитие кризиса испугали Вену^550.

В ряде деревень Боснии весной 1875 года изгнали сборщиков налогов, действия которых сопровождались к тому же злоупотреблениями. Местный вали (губернатор) Дервиш-паша в ответ на это спровоцировал нападения на христианские общины бандами, составленными из мусульман. Он преследовал две задачи: методом террора максимально запугать большую часть райи и спровоцировать оставшихся непокорными на выступление. Быстрое подавление восстания в случае реализации этого плана сулило значительное продвижение по службе и возвращение в столицу из Боснии, на которую в Константинополе смотрели как на захолустье^551. При молчаливом попустительстве властей начались систематические убийства. Православное население стало покидать Герцеговину, где из беженцев стали собираться четы – партизанские отряды^552. В марте 1875 года Россия при поддержке Австро-Венгрии попыталась осуществить примирение властей и повстанцев. В Герцеговину с этой задачей был направлен генерал Габриель фон Родич. Славянское происхождение генерала и его знание региона должны были облегчить его миссию, но она не увенчалась успехом. Повстанцы не верили его словам^553.

Не более результативными были и его переговоры с Дервиш-пашой. Предложенный план замирения, состоявший из четырех пунктов (вывод или концентрация турецких войск в заранее определенных пунктах на время возвращения беженцев; материальные гарантии Порты беженцам в вопросах восстановления утерянной собственности; возвращение беженцев под контролем европейских держав; сохранение повстанцами своего оружия на случай непредвиденных атак), был неприемлем и для турок^554. Местные власти спровоцировали конфликт, решение которого они не смогли обеспечить. «К несчастью, справедливо, – вынужден был публично признать и сам султан, – что причины, вызывающие смуту в среде христианского населения, лежат в незаконных действиях некоторых неспособных должностных лиц и в особенности в тех насилиях, которые себе позволяют алчные откупщики податей в надежде на большие выгоды»555. Выгод получить действительно не удалось.

Не принесла желаемого для Константинополя результата и открытая ставка на силу, провозглашенная после провала миссии фон Родича^556. Дервиш-паша не имел в распоряжении значительные воинские силы, 10 (22) июля 1875 года посланный им карательный отряд силою в четыре табора (батальона) был разбит повстанцами у Мостара. После этого восстание начало быстро распространяться по двум провинциям. В августе паша получил подкрепление, а в сентябре был смещен. Турецкие власти направили новые силы в Боснию. Около 25 тыс. повстанцев с большим или меньшим успехом противостояли 30 тыс. турецких солдат. Война быстро приняла характер партизанских действий, повстанцы стихийно использовали тактику «бей и беги», блокируя турецкие гарнизоны в городах, расположенных в равнинах, и уходя от преследования в горы. Турки несли значительные потери – к началу декабря 1875 года из 30 тыс. человек в распоряжении турецкого командования осталось всего лишь 15 тыс. человек^557.

«Турецкие гарнизоны, – докладывал 31 июля (12 августа) 1875 года Д. А. Милютину русский военный агент в Константинополе, – разбросанные в укреплениях на черногорской границе и в Мостаре, не решаются выступать далеко внутрь страны против банд из опасения потерять эти пункты и обнажить границу. Поэтому внутренность страны и области, гора, леса и сообщения во власти инсургентов. Таким образом, сосредоточение войск для подавления волнений в одном пункте вызывает открытое восстание в другом. Благодаря влиянию трех великих держав на Сербию и Черногорию и также благоразумию князя черногорского, восстание ограничивается пока одной Герцеговиной. Тем не менее, несмотря на нейтралитет Сербии и Черногории, стычки многочисленны и кровопролитны и турки не положили конец восстанию»558.

«Единственный способ битвы, признаваемый турками, – писал накануне этих событий майор турецкой службы, – состоит в беспощадной резне и затем в ограблении побежденного неприятеля: без этого ни его жажда мести, ни его алчность не могут быть удовлетворены. Справедливость моих слов подтверждается тем, что даже и в настоящее время для воодушевления солдат начальники нередко обещают грабеж после победы и по 50 пиастров за каждую представленную голову. Такие приманки легко воодушевляют турецкого солдата»559. Неудивительно, что жертвой военных действий неизбежно стали крестьяне, которые массами начали покидать мятежный край. Около 200 тыс. беженцев нашли спасение на территории Австро-Венгрии, значительное количество их укрылось в Сербии и Черногории, и около 150 тыс. чел. погибло в этом конфликте^560. Жертв становилось все больше, турецкие власти заявили о победе над восставшими, но сопротивление продолжалось^561.

12 (24) июля 1875 года старший советник МИД барон А. Г. Жомини известил русского поверенного в делах в Константинополе А. И. Нелидова о программе Министерства иностранных дел по отношению к кризису на Балканах, которая была поддержана императором: «…наш Государь далек от желания вызвать кризис на Востоке, наоборот, Его Величество направляет свою политику ко всеобщему умиротворению, в Турции так же, как в Европе и в Азии. Но достичь такого результата – не значит предоставить событиям развиваться произвольно. Действия дипломатии состоят из нюансов. С турками нужно поступать осторожно и удерживать их; с христианами также. Это двойной расчет. Точными соглашениями предупредить конфликты, ослабить или ограничить их, когда они возникают, помешать им перерасти во всеобщее возмущение – вот то, на что, я думаю, можно надеяться. Это сизифов труд, эти постоянные стремления заделать трещины уже подточенного здания для отсрочки или смягчения его падения – задача не заманчивая, но необходимая. На основе этого желательно добиться соглашения великих держав. Изолированные действия одной стороны будут недостаточны. Можно полагать, что результат может быть достигнут с надлежащей осторожностью»562.

Несколько позже, 2 (14) августа 1875 года, Жомини изложил французскому послу в России несколько более конкретно свое видение идиллического образа действий, который должен был разрешить проблему: «Речь идет не о том, чтобы вмешаться во внутренние дела Турции; но державы могут действовать на обе стороны, чтобы побудить восставших к покорности, сербов и черногорцев – к нейтралитету, Турцию– к милосердию и справедливым преобразованиям. Это нравственное воздействие будет тем более действительно, чем единодушнее и тождественнее будет образ действий представителей держав»563. Примерно те же мысли были изложены и британскому послу. Жомини действительно опасался всеобщего восстания на Балканах, за которым последовала бы резня, и искренне надеялся избежать этих событий, последствия которых были труднопредсказуемы^564.

Эти опасения разделял и русский МИД, в связи с чем им и была принята программа воздействия на державы, а вслед за этим – на участников конфликта. Русская дипломатия попыталась реализовать ее с надлежащей осторожностью, но неизменным негативным результатом. Нюансы не помогли изменить производительность сизифова труда, хотя надежды на возможность достижения общеевропейской договоренности не покидали Петербург с самого начала кризиса.

11 (23) августа Д. А. Милютин отмечает в своем дневнике: «Дела в Герцеговине также озабочивают государя; но сегодня ему было приятно узнать, что английский посол в Константинополе Генри Джордж Эллиот присоединился к послам русскому, германскому и австрийскому для совместного воздействия на турецкое правительство в видах умиротворения восставшего населения и вообще улучшения положения христиан в Европейской Турции»565. Приятные известия, как и следовало ожидать, решительно ничего не изменили. 30 августа 1875 года Александр II обратился к Вильгельму I с письмом, призывая его как можно скорее положить конец восстанию путем принуждения Турции к реформам. Эти действия, по мнению российского императора, должны были предотвратить опасность развала Османской империи, которую, по его словам, некем и нечем было бы заменить. Русское правительство стремилось избежать разрастания конфликта и стремилось склонить Константинополь к проведению реформ путем совместного с Веной и Берлином дипломатического выступления^566. Тем временем предоставленное само себе восстание продолжало разрастаться, что гарантировало невозможность локализации конфликта в пределах мятежных турецких провинций.

Восточная политика России в 1875–1876 годах

Россия менее всего была заинтересована в разрастании Восточного кризиса. 1 декабря 1875 года А. М. Горчаков в разговоре с британским послом в Германии лордом Одо Расселом предельно точно и правдиво изложил свой взгляд: «Имеются два пути для разрешения Восточного вопроса: во-первых, путь полной реконструкции и, во-вторых, путь замазывания слабых мест, чтобы существующее положение продолжалось некоторое время. Никто не может желать полного урегулирования – каждый должен стремиться отложить, насколько возможно, решение этого вопроса»567. Горчаков предлагал первый путь, но следовать ему можно было только при условии единодушной позиции Европы. Вернувшись после длительного отдыха в Петербург, он взял под личный контроль политику в отношении балканского кризиса вместо управлявшего до этого МИДом Жомини. Горчаков надеялся на то, что его руководство позволит избежать военного вмешательства в «герцеговинские дела»568.

30 декабря 1875 года последовала реакция страны, косвенно затронутой восстанием. Это была «нота Андраши», направленная канцлером Австро-Венгрии графом Дьюлой Андраши австрийскому послу в Великобритании графу Фридриху фон Бейсту. Канцлер предлагал программу реформ в Боснии и Герцеговине, излагая ее в виде благих пожеланий – свобода вероисповедания, запрет на откупа, предоставление небольших административных прав христианским общинам, закрепление земельной собственности за крестьянами, создание выборной администрации и независимого суда по конфессионально-пропорциональному принципу, употребление взимаемых налогов на нужду областей, где они собирались^569. Обращение Андраши в посольство в Англии, безусловно, также было весьма символично – это был зондаж возможной реакции со стороны Лондона, который готов был поддержать эту программу. Схожую позицию занял и Париж. Нота Андраши заложила основу для выработки общеевропейской позиции по кризису на Балканах, 31 января 1876 года она была представлена османскому правительству, которое внешне согласилось с этой программой, но отказалось принять ее в полном объеме.

«Между тем общие дела политические запутываются, – отмечал 3 (15) февраля 1876 года Милютин. – Сегодня докладе государь говорил, что, несмотря на советы наши князья сербский и черногорский вошли между собой и отправили агентов в Грецию, чтобы заключить с нею оборонительный и наступательный союз. По-видимому, инсургенты не намерены положить оружие, и с весною может вспыхнуть войну на всем полуострове Балканском. Русское правительство заявило обоим князьям, что все последствия падут на их ответственность и чтобы они не рассчитывали на помощь России»570.

Надежды на соглашение с Грецией скоро рассеялись. К 1875 греки были готовы пойти на небольшие уступки, признав право болгар на северную часть Македонии. Законность греческих претензий на остальную ее часть, как и на Фракию с Филиппополем, в Афинах не вызывала сомнения^571. В это время греческое общественное мнение главного своего врага видело в «панславизме» и никоим образом не настроено было в пользу повстанцев. Сербо-греческие переговоры ни к чему не привели, Греция заявила о своем нейтралитете^572.

Балканские события не остались без ответа в России. Началось движение в поддержку славян, которое сразу же приобрело массовый характер. В нем принимали участие самые разные слои русского общества – от города до деревни^573. В августе 1875 года возникли славянские комитеты, объявившие подписку в пользу повстанцев, практически по всей стране шел кружечный сбор средств в церквах и общественных местах. Эта деятельность не получила одобрения императорского правительства, которое с подозрением смотрело на активность общественности. По распоряжению Александра II также собирались деньги, но не в пользу повстанцев, а для «жертв восстания»574. Германский посол в Петербурге генерал фон Швейниц не сомневался в том, что официальная Россия «страстно желала мира», как, впрочем, и в том, что усилия по успокоению восставших сербов и поддерживавших их княжеств Сербии и Черногории будут бесплодны^575. «Я докладывал, – писал он в начале марта 1876 года, – сразу по вступлении в должность (посла. – О. А.), что в Санкт-Петербурге я не обнаружил не только партии войны, но и ни одного государственного деятеля и генерала, который хотел бы войны»576.

Тем временем программа Андраши была отвергнута и повстанцами, которых она не устраивала, так как не предусматривала автономию провинций и, самое главное, не имела положений, гарантировавших ее выполнение. Как отмечал 5 (17) февраля 1876 года Милютин, «…теперь задача – как склонить самих инсургентов к прекращению военных действий и как привести в исполнение требуемые от Турции реформы в восставших областях»577. Это была невыполнимая задача. Не только повстанцы, но и большинство европейских политиков не верили в возможность осуществления турками обещанных преобразований. «Стоят ли обещанные Турцией реформы той бумаги, на которой они пишутся?» – скептически спрашивал Бисмарк^578.

Вскоре безвыходность положения понял и русский Военный министр. «Очевидно, – отмечал он 28 февраля (10 марта), – что нота Андраши, поддержанная почти всеми европейскими кабинетами, и вынужденная уступчивость Порты не поведут к спокойному разрешению турецкого вопроса. Инсургенты не верят никаким обещаниям турок, да и не могут удовольствоваться никакой полюбовной сделкой с своими исконными притеснителями. С своей стороны и турки, даже при самом искреннем желании примирения, не могут исполнить своих обещаний. Уладить запутанные дела Турции – не зависит от одной лишь доброй воли султана и его министров. Тут в основе лежат такие затруднения, присущие самому организму мусульманской державы, которых нет возможности преодолеть иначе, как государственным и социальным переворотом. Надобно рассечь мечом гордиев узел (подчеркнуто мной. – О. А.)»579. Вслед за словами последовали действия.

Их необходимость усиливали подозрения, что Сербия и Черногория все же начнут войну, что резко усложнит для Петербурга возможность и далее придерживаться политики нейтралитета. «Можно опасаться, – записывает 2 (14) марта в дневнике Милютин, – что с весной разыграется кровавая драма. Наше положение в отношении к славянам будет самое фальшивое»580. Армия мирного времени находилась в состоянии, которое полностью исключало возможность сосредоточения на границах с Турцией сил, достаточных для сколько-нибудь серьезного давления на султана. На 1 (13) января 1876 года под знаменами находилось всего 737 528 чел.581 В связи с этим Военный министр принял решение о составлении проекта действий на случай обострения ситуации. Однако, когда его близким сотрудником – генерал-лейтенантом Н. Н. Обручевым была составлена записка о необходимости составления плана мобилизации, увязанного с конкретными целями возможной войны, то император отказался рассматривать ее. Как отмечает 25 марта (6 апреля) 1876 года Милютин: «…едва я завел об этом речь, полагая представить государю записку Обручева для прочтения, его величество прервал меня приблизительно такими словами: «Могу тебе сказать только одно – что я признаю войну в близком будущем невозможной и совершенно уверен, что мы избегнем ее»582.

В марте 1876 года при посредничестве австрийцев в Герцеговине, а затем и в Боснии было заключено 12-дневное перемирие между повстанцами и турецкими властями. Оно стало возможным после того, как султан объявил амнистию участникам восстания и предложил им сдаться. В ответ они выставили свои условия: 1) передачу трети земель в собственность христиан; 2) вывод турецких войск из провинций, за исключением гарнизонов шести городов; 3) восстановление правительством разрушенных церквей и домов, освобождение на три года от налогов; 4) одновременное разоружение христиан и мусульман при условии предварительного проведения реформ; 5) реформы должны проводиться на основе проекта Андраши при участии руководителей восстания; 6) финансы провинций должны быть поставлены под контроль европейской комиссии, которая должна ведать сбором и распределением налогов; 7) назначение во все шесть городов, в которых останутся турецкие гарнизоны, австрийских и русских консулов для наблюдения за точным исполнением программы реформ. Турки отказались от этих предложений, и военные действия возобновились^583.

После этого Александр II впервые начал высказывать сомнение в отношении реальности австрийской программы и склоняться к необходимости открытого требования автономии для христианских областей Турции по образцу той, которая имелась у Сербии. Это еще не означало его отказа от мирного решения проблемы, ключ к которому он в начале апреля 1876 года намеревался найти в Берлине на встрече трех императоров^584. В отличие от монарха, общественное мнение России было настроено воинственно прославянски и не верило в мирное решение кризиса. Пресса усиливала нападки на Министерство иностранных дел и на канцлера. Горчаков, несколько излишне внимательный к подобного рода критике, нервничал. «Наша пресса сейчас становится беспокойной и нападает на меня лично, – сказал он в разговоре со Швейницем 19 апреля 1876 года, – моя нынешняя политика не соответствует ни моим склонностям, ни моим привычкам. Я всегда был за четкие и ясные меры. Но если меня хватает за одну руку военный министр, а министр финансов – за другую, то что я могу сделать?»585 Подобные колебания миролюбивой еще власти создавали ситуацию неопределенности, в которой сама власть выглядела нерешительной. Это лишь усиливало ее критику.

Следующий этап кровавых балканских событий начался в конце апреля 1876 года в Болгарии. Он сделал внутреннее положение России еще более сложным, прежде всего из-за того, как турецкое правительство отреагировало на апрельское восстание 1876 года.

Было собрано до 5 тыс. солдат и значительное количество башибузуков, кадры которых составили местные турки, черкесы, помаки (болгары-потурченцы) и беженцы-мусульмане из Боснии и Герцеговины. Именно эти отряды действовали при подавлении восстания с особенной жестокостью. Изолированные очаги восстания были разгромлены один за другим, было сожжено 80 и разгромлено более 200 населенных пунктов^586. Истреблялись все христиане и все христианские деревни, которые имели несчастье оказаться на пути карателей. Во многих случаях уничтожались ни в чем не повинные люди, в том числе и не участвовавшие в восстании и проявившие лояльность по отношению к власти султана^587. Христианское население вынуждено было спасаться бегством, ища себе убежище в горах. «Нельзя без содрогания думать о тех испытаниях, – докладывал Александру II Н. П. Игнатьев 27 апреля (9 мая) 1876 года из Константинополя, – которым подвергнутся несчастные болгарские семьи, застигнутые зимой в ущельях Балкан… Опасность и боязнь резни возникает во всех пунктах Болгарии, где находятся турки. Положение очень напряженное»588.

Напряжение росло с каждым днем. 6 мая в Салониках толпой фанатиков были убиты германский и французский консулы, которые попытались заступиться за молодую гречанку, похищенную из дома родителей для насильственного обращения в ислам^589. Волнения не ограничились этим городом, возникла опасность для посольств в Константинополе^590. 7 мая по улицам турецкой столицы прошли демонстрации вооруженных учащихся медресе, командующий гарнизоном привел в состояние повышенной готовности султанскую гвардию и войска, в гавани напротив дворца были поставлены на якорь броненосцы. В случае необходимости они должны были открыть огонь по мятежникам. Их численность оценивалась по-разному – от 20 до 5–6 тыс. чел. Демонстранты требовали смены целого ряда лиц в руководстве страной, и кое в чем преуспели – султан сменил верховного муфтия и военного министра. Протесты учащихся не остановились на этом, но теперь все чаще звучало требование смены великого визиря^591. Тем временем резня в Болгарии продолжалась.

25 мая 1876 года управляющий русским консульством в Адрианополе князь А. Н. Церетелев докладывал о действиях турецких властей: «…с первого момента отовсюду были призваны башибузуки, оружие было роздано всем мусульманам, подонкам турецкого населения, цыганам, черкесам, которых в течение многих лет разоружали. Наконец, этих людей направили не против повстанцев, которые и не появлялись, а против цветущих деревень и мирных городов. Войска получили приказ уничтожать все при малейшем сопротивлении. Сначала таковым считалось противодействие грабежу и притеснениям, совершаемым башибузуками, затем не считались даже и с этими предлогами, и достаточно было лишь быть болгарином. Речь шла не о том, чтобы искать виновных, а об истреблении христиан, об удовлетворении ненависти, сдерживаемой в течение долгого времени. Сотни, тысячи болгар всех возрастов и обоего пола погибли при самых страшных обстоятельствах; подробности совершенных жестокостей ужасны; в Перуштице, Батаке, Ветрене вырезано все население. Недавно деревня Бояджик около Ямбола испытала ту же судьбу. Женщин и девушек насиловали, убивали и уводили в рабство, убивали детей, убивали крестьян, убегающих при приближении войска, убивали и тех, кто оставался при них, убивали тех, кто прятался, и тех, что сдавали оружие, – за то, что оно у них было; и тех, у которых его не было, – за то, что они его не сдавали; стреляли из вагонов по служащим на линии железной дороге… вооруженные банды бродят по стране, отнимая у крестьян все, что можно отнять, и регулярные войска появляются при малейшем сопротивлении, чтобы предать все огню и мечу»592.

Удивительно, но в оценке действий властей британские дипломаты не расходились с русскими. Вопреки утверждениям о том, что представители Лондона советовали подавить восстание, «не разбирая средств»593, они пытались препятствовать этой неразборчивости. «Нет извинения действиям турок, – писал 26 мая 1876 года британский посол в Турции Г. Дж. Эллиот генеральному консулу своей страны в Белграде В. Уайту, – которые вооружили башибузуков, черкесов и цыган, насилие которых загоняет мирных селян в отчаяние и мятеж. Я делаю, что могу, для того чтобы остановить это»594. Остановить «это» не удалось. В том числе и потому, что британский посол не выносил своего личного отношения на публику. «Он старается, – докладывал 12 (24) августа 1876 года Нелидов Горчакову, – по наущению великого визиря, объяснить, если не оправдать, поведение турок; совершенные в Болгарии варварства лишили турок симпатий и доброжелательности английской нации, но они могут считать себя спокойными, установив, что не потеряли таковых сэра Генри Эллиота»595.

Между тем действовал принцип коллективной ответственности райи, то есть христиан, от которого пострадали не только болгарские крестьяне. После убийств в Салониках под угрозой оказались и жизни подданных европейских государств. Правительство султана с трудом контролировало ситуацию под окнами своих кабинетов, даже в Константинополе ожидали нападений на европейские посольства. Атмосфера была исключительно напряженной^596. Подавление восстания сопровождалось казнями и пытками захваченных в плен, пережившие пытки и суд ссылались в Диарбекир, на Кипр, в Палестину^597. Поначалу никого особенно не беспокоило количество жертв в Болгарии. По данным официального отчета турецких властей, при подавлении восстания было убито 3100 христиан и 400 мусульман. Первая цифра, конечно, была занижена. Британский консул официально определил количество христианских жертв в 12 тыс. чел. (хотя в отчете, сделанном для посла, называлась бóльшая цифра – 12 тыс. жертв только в Филиппополе), его американский коллега – в 15 тыс. чел., более поздние болгарские исследования дают оценочные цифры трагедии – от 30 до 60 тыс. чел.598

Если организация восстания закончилась военным поражением болгарских революционеров, то организация его подавления привела к политическому поражению турецких властей. Их поддержала только группа польских революционеров в Лемберге (совр. Львов), которые создали «Конфедерацию польского народа», от лица которой объявили России войну^599. Что касается Болгарии в апреле и мае 1876 года, то американский и немецкий журналисты, исследовавшие картину турецких преступлений, были потрясены, увидев только в одной из деревень свыше 3 тыс. трупов и сотни отрезанных детских голов^600. С особым остервенением башибузуки разрушали школы и церкви. Неоднократно были зафиксированы случаи массового сожжения женщин и детей живьем. Сколько-нибудь серьезных попыток остановить их правительство не предпринимало^601. Подобного рода новости из первых рук начали приходить в Европу уже в июле 1876 года. Поначалу в них попросту отказывались верить, но когда сведения были подтверждены, они сыграли, по словам английского дипломата, роль последней капли в чаше терпения^602. Международная реакция на турецкие зверства в Болгарии была крайне острой.

Единственным твердым защитником Оттоманской империи был граф Биконсфилд – Дизраэли. Он ставил под вопрос количество жертв, отрицал факты продажи болгарских девушек и молодых женщин в рабство, ссылаясь на то, что об этом нет свидетельств в донесениях британского посла в Константинополе Эллиота^603. На упреки в том, что правительство поддерживает политику обезлюживания Болгарии, последовал весьма типичный и оригинальный ответ: «Хорошо, конечно, резня 12 тыс. человек, не важно, турок или болгар, невинных крестьян или бандитов – ужасное событие, о котором никто не может думать без эмоций. Но когда я вспоминаю, что население Болгарии – 3 700 000 человек и что это очень большая страна, не является ли слишком экстравагантным злоупотреблением риторики утверждение, что резня столь значительного количества людей, как 12 000 человек является депопуляцией провинции?»604. Впрочем, даже в постоянно поддерживавшей султана Англии началось широкое движение против Турции. Памфлет «Болгарские ужасы и Восточный вопрос», написанный лидером либеральной оппозиции В. Гладстоном, разошелся в 50 тыс. экземплярах за несколько дней. Пресса требовала немедленных действий по прекращению турецкого террора на Балканах.

В защиту болгарского народа выступили Дж. Гарибальди, В. Гюго, Ч. Дарвин, И. С. Тургенев и многие другие деятели европейской культуры и политики. Разумеется, в России резня вызвала бурю возмущения. Уже 5 мая 1876 года Московский славянский комитет выступил с призывом о сборе пожертвований в пользу болгар: «Многое уже сделано русским обществом: велика в своей сложности высланная славянам русская земская милостыня, которой две трети, по крайней мере, составились из подаяний простого народа при содействии приходского духовенства. Эти лепты созидают историческое будущее всего славянского мира. Благодаря этому гласному заявлению народного мнения подержалась связь сочувствия между Россией и славянскими племенами, и они не упали духом. Благодаря оказанной из России помощи семейства наших несчастных единоплеменников и единоверцев не умерли с голоду и холоду и просуществовали, хоть кое-как, целую зиму, не утратив веры в окончательный успех того дела, за которое подвизаются их отцы, мужья, сыновья, братья – все мужчины, способные носить оружие. Тяжелое бремя легло, конечно, на русское общество; трудна историческая повинность, выпавшая на его долю, но зато велико и призвание России, и братский долг ею еще не совершен»605.

Вопрос, который в этой обстановке пытался решить Петербург, состоял в выборе средств оказания помощи восставшим, и, прежде всего, должна ли Россия участвовать в освобождении Болгарии напрямую, то есть военным путем. Известно, что А. М. Горчаков и М. Х. Рейтерн, поддерживаемые великим князем Константином Николаевичем, последовательно выступали против войны. Позиция Д. А. Милютина была сложнее – он понимал и относительную неподготовленность армии к войне, и невозможность для России воздержаться от прямой помощи славянам Балкан. В этой ситуации, в самодержавном государстве, где решающая роль в вопросе о войне и мире принадлежала императору, особое значение имела борьба за симпатии Александра II – человека мягкого, подверженного колебаниям.

«Он (Александр II. – О. А.) был человеком школы Николая Павловича, но коренные его душевные свойства были им унаследованы не от отца, а от матери. Душевно он гораздо больше Гогенцоллерн, чем правнук Екатерины II, внук Фридриха-Вильгельма III, племянник Вильгельма I, сын принцессы Шарлотты, отпрыск гогенцоллернских поздних поколений, не талантливых, скорее даже ограниченных, но достаточно толковых и гибких, умевших идти с веком, без творчества, но и без донкихотства, всегда готовых самоограничиваться и склоняться одинаково перед сильными фактами и перед сильными людьми, подчиняясь им, с достоинством, но и без крикливого протеста, поколений Йены и Ватерлоо, Ольмюца и Садовой, Штейна и Бисмарка», – таким, по мнению историка Б. Э. Нольде, был Александр Николаевич^606.

Действительно, император был подвержен внешнему влиянию, сказывалось то, что он формировался как личность под сильным влиянием отца, не допускавшим инициативы ни у кого, не исключая и наследника-цесаревича. Вместе с тем Александр II был безусловно лично храбрым, мужественным человеком. «Он должен быть военный в душе, без чего он будет потерян в нынешнем веке», – эта задача, которую Николай I поставил перед военным воспитателем Александра Николаевича К. К. Мердером^607, была полностью выполнена. В душе император всю жизнь оставался военным человеком, а между тем за душу Александра II, то есть за его понимание чести, достоинства и обязательств перед Россией и велась борьба.

Весной 1876 года были еще надежды на совместное выступление с Австрией и Германией, что нашло отражение в Берлинском меморандуме 1876 года. Почти одновременно с началом восстания в Болгарии состоялась встреча трех императоров в столице Германии. Поскольку точной информации о резне еще не было, на ней в основном обсуждалась проблема Боснии и Герцеговины. Горчаков накануне поездки в Берлин стал склоняться к идее внешней гарантии автономии провинций, допускалась даже временная, «на определенных, точных условиях» австрийская оккупация Боснии. Канцлер надеялся на «безусловную поддержку со стороны Пруссии»608.

В результате 1 (13) мая 1876 года во время пребывания Александра II в Берлине Горчаковым, Андраши и Бисмарком был подписан меморандум, к которому позже присоединились Италия и Франция. Меморандум требовал от турецкого правительства заключить на два месяца перемирие с повстанцами, оказать помощь в восстановлении их разоренных храмов, жилищ и хозяйств, признать за повстанцами право сохранения оружия. Турецкие войска должны были быть сосредоточены в нескольких определенных особым соглашением пунктах, наблюдение за выполнением условий меморандума в случае его признания возлагалось на консулов европейских держав^609. Русское правительство поначалу склонялось к более активной поддержке повстанцев, но под давлением Австро-Венгрии было вынуждено отказаться от этих планов^610.

19 мая на предложения трех империй последовал ответ Лондона. Лорд Дерби считал требование заключение перемирия иллюзорным и вредным, а положение о материальной компенсации за разрушения – в принципе невыполнимым^611. Единое выступление Европы было сорвано Лондоном. Отказ Великобритании поддержать Берлинский меморандум, требование Дерби разоружать только христиан, а также категорические возражения против международного контроля над турецкими властями в сложившихся условиях фактически означали признание Лондоном за турками права на бесконтрольные репрессии^612. Позиция британской дипломатии произвела весьма негативное впечатление на Александра II и Горчакова, но они еще надеялись, что позиция пяти великих держав будет достаточно убедительной^613.

Весной 1876 года некоторые полагали, что судьбы балканских славян будут решены их собственными силами. В России славянское движение вспыхнуло с новой силой, продолжился сбор денег, в Сербию отправилось несколько тысяч добровольцев^614. В их числе был и ген. М. Г. Черняев – «лев Ташкента», появление которого в Москве вызвало всплеск славянофильских эмоций, близкий к истерике^615. Генерал еще в марте 1876 года предложил свои услуги князю Милану Обреновичу^616 и в апреле того же года прибыл в Сербию совершенно неожиданно для русских властей^617. В конце мая он отказался выполнить приказ императора вернуться из княжества в Россию^618. Более того, 12 (24) мая он вступил в сербское подданство и был принят на службу в чине генерала^619. Александр II был в ярости и даже хотел лишить Черняева ордена Святого Георгия. Императора уговорили не идти на этот шаг только потому, что он добавит опальному генералу популярности^620. Среди приехавших русских добровольцев были врачи, в том числе и женщины, проходившие обучение в Швейцарии. Они составили отдельный медицинский отряд^621. В Белград из Эмса, где лечился на водах Александр, ушла телеграмма, извещавшая власти о том, что император не желает войны^622. Ничего не изменилось.

13 июня 1876 года Сербия заключила военно-политический союз с Черногорией. 18 (30) июня 1876 года Белград начал войну с Турцией, 20 июня (2 июля) к княжеству присоединилась и Черногория. Объявление войны поддержало абсолютное большинство населения княжеств. Главнокомандующим Милан назначил Черняева^623. Кадровая опора сербской армии была очень слаба. В начале шестидесятых годов в Белграде сделали ставку на создание милиции, то есть вооруженного, но не прошедшего тщательную военную подготовку мужского населения соответствующего возраста. Постоянная армия поначалу равнялась 3100 чел., милиция – 50 500 чел. Эти ополченцы являлись на службу со своим оружием и одеждой, получая от правительства боеприпасы. В мирное время кавалеристы и пехотинцы проходили обучение один раз в неделю, артиллеристы – два раза в месяц. Все категории дополнительно проходили ежегодные двухнедельные сборы^624.

В результате к началу 1870-х Сербия получила сильную количеством (на бумаге до 80 тыс. бойцов в возрасте от 21 до 30 лет, и до 70 тыс. – в возрасте от 30 до 45 лет), но не качеством, то есть подготовкой, армию военного времени. Общая численность кадровой армии в мирное время равнялась 4500 чел., в случае мобилизации она получала 18 шестиорудийных батарей полевой артиллерии (по количеству военных округов, каждый из которых формировал в военное время бригаду), в резерве имелось еще 14 батарей^625. По оптимистичным расчетам, страна с населением в 1215 тыс. жителей, из которых 626 тыс. были мужчинами, могла выставить армию до 153 500 чел. при 204 орудиях при поддержке корпуса волонтеров-сербов из Австро-Венгрии, которых ожидали до 4 тыс. чел.626 Сербия нуждалась в профессиональных военных, которые могли укрепить ее армию на поле боя.

Лозунг помощи балканским братьям привел в России общенациональному подъему, с которым не могло не считаться императорское правительство. 27 июля (9 августа) 1876 года на маневрах в Красном Селе Александр II заявил о разрешении офицерам русской армии временно выходить в отставку, чтобы отправиться затем в Сербию добровольцами с обещанием, что каждый возвратится затем в свой полк, не потеряв потом своего старшинства^627. «Таким образом, – записал в этот день в своем дневнике Д. А. Милютин, – то, что до сих пор допускалось только негласно, на что смотрели сквозь пальцы, обратилось теперь в открытое, официальное разрешение непосредственно от самого императора»628. Это был отход от политики строгого нейтралитета. Во внешней политике он наметился ранее.

Подобные колебания миролюбивой еще власти создавали ситуацию неопределенности, в которой сама власть выглядела нерешительной. Это лишь усиливало ее критику. «Для одержимого бесом братушколюбия, как я, – вспоминал кн. В. П. Мещерский, – события в Европе, создавшиеся при участии нашей дипломатии, казались до такой степени в разладе с тогдашним чисто воинственным настроением в России, что я готов был в эти минуты объявить врагом России всякого, кто не хотел, как я, и войны, и освобождения всех славян, и заодно взятия Константинополя»629.

Не стоит преувеличивать влияние общественного мнения на правительство России, но и исключать влияние этой воинственной атмосферы на людей, ею окруженных, ее вдыхавших, пусть даже и против своей воли, также нельзя. Неустойчивое равновесие всегда порождает желание нарушить его – ведь это так легко сделать. Цитируемый выше кн. Мещерский в качестве журналиста отправился летом 1876 года в Сербию. Почти через четверть века он посвятил этой поездке роман «Один из наших Мольтке». С удивительной, почти документальной точностью ополчается русский консерватор на свои собственные убеждения образца 1876 года, описывает настроения, царившие среди сербов и русских добровольцев. Главный герой этой книги полковник ГШ Лев Николаевич Войнович отправляется через Вену в Сербию, где встречается с рядом сербских государственных деятелей, русскими добровольцами самого разного толка. Его потрясает несоответствие реалий на Балканах петербургским представлениям о них. Мне хочется привести небольшой отрывок из книги Мещерского. Это разговор полк. Войновича с генералом Черняевым на позициях у Делиграда в августе 1876 года:

«Войнович: В таком случае я, извините меня, генерал, не могу понять, к чему вся эта комедия!

Черняев: Как к чему! Разгадка очень простая. Понятно, что тут не может быть и речи о военно-стратегических соображениях.

В.: Так тогда в чем же дело?

Ч.: Дело, граф, в том, чтобы тянуть время.

В.: Ну а затем…

Ч.: Затем… вызвать войну, которая стала историческою необходимостью…

В.: Позвольте, генерал, это ваше предположение, а если не будет ее?

Ч.: Она не может не быть… То, что вы видите здесь, это только пролог… а затем начнется самая драма. Ведь это ясно как день… Я, по крайней мере, в этом убежден. И я действую, соображаясь с этим убеждением… Я тяну время, я стараюсь всеми силами поддерживать охватившее такую массу людей настроение, я держусь строго оборонительного положения, и мне кажется, что я поступаю благоразумно; предприми я безумную атаку и будь я разбит наголову, меня стали бы обвинять, турки имели бы за собой преимущества атакованной стороны; настроение умов могло бы ослабеть. Турки могли бы войти в роль великодушного победителя и предложить уступки, которая вся Европа поспешила бы растрезвонить. Мы поддались бы на эту удочку и весь пожар мог бы быть нами же потушен. Разве это не была бы политическая ошибка? Тогда как, если, наоборот, турки на нас насядут, они против себя восстановят общественное мнение – наше поражение будет неизбежно, но зато за нас неизбежно вступится русское правительство»630.

Был ли такой разговор или нет, не важно. Настроение на Делиградских позициях он передает точно.

Действия сербских войск были неудачными. Сербская армия попросту не была готова вести энергичное наступление. Действия сербов привели к частным успехам, после взятия Бабиной Главы (20 июня – 4 июля) их движение вперед остановилось. Победа была достигнута только после третьего штурма турецких позиций, когда командующий лично появился на поле сражения. Потери, понесенные в этих боях, самым негативным образом повлияли на авторитет Черняева среди сербов – ополченческая армия не могла ни избежать, ни стойко перенести их^631. Победа парализовала Тимокскую армию – все самое худшее для нее было впереди. В тылу царил беспорядок, уровень дисциплины падал^632. В армии распространилось членовредительство, и Милан призывал Черняева принять самые жесткие меры против такого рода дезертиров^633.

Войска не имели достаточного количества обученных кадров, тыловая и медицинская службы находились в зачаточном состоянии. Помощь 4,5–5 тыс. русских добровольцев (включая медицинский персонал отрядов Красного Креста, развернувших 11 госпиталей на 950 койко-мест), среди которых поначалу было не так уж и много профессиональных военных, не могла компенсировать недостатки старой военной политики Белграда. Среди добровольцев прежде всего было крайне мало кадровых офицеров, в которых так нуждалась сербская армия^634. Она стояла на занятых позициях, и перерыв в военных действиях был выгоден ее противнику. Турки накапливали силы для контрудара, стягивая против сербов наиболее боеспособные части и артиллерию.

Тем временем вера официальной России в то, что открытого вмешательства удастся избежать, была столь же сильной, как и вера повстанцев и добровольцев в то, что оно неизбежно. Неофициальная Россия в большей части разделяла второе убеждение.

С середины июля турки постепенно овладевают инициативой и начинают контрнаступление против сербов. Под городом Алексинацом 7–13 (19–25) и 16–29 августа (28 августа – 10 сентября) им удается нанести сербам чувствительные поражения^635. Тимокская армия бежала. Страх охватил всех. Сначала с фронта была снята артиллерия. Увидев, как пушки выводятся в тыл, за ними ринулись и пехотинцы. Началась паника, дорога быстро покрылась бегущими. Вслед за ними наступали турки. Отсутствие у них многочисленной кавалерии спасло сербскую армию от погрома. Один из русских участников отхода вспоминал: «Бегущих трудно было удержать: чувство самосохранения заговорило в каждом так громко, что заглушало собою чувство долга и любовь к отечеству»636. Положение сербов казалось безнадежным. Это обстоятельство заставило Россию с лета 1876 года активизировать свои действия на Востоке.

Ливадийские совещания. Первый план войны

С 25 августа 1876 года, по прибытии в Ливадию Александра II, гр. Адлерберга, кн. Горчакова, гр. Игнатьева и ген. – ад. Милютина, там начались совещания^637. 25 сентября к ним присоединился и наследник-цесаревич^638. Еще перед совещанием Милютин приходит к решению о войне и начинает приучать к мысли о ее неизбежности своих противников – прежде всего министра финансов, который решительно сопротивлялся этим планам. «Видел министра финансов, – записал в своем дневнике 23 сент. 1876 года П. А. Валуев – министр государственных имуществ. – Он говорит, что дело обстоит плохо… Милютин писал Рейтерну, что если против нас одна Турция, мобилизуют четыре округа: Одесский, Киевский, Харьковский и Кавказский. Если же с Турцией европейская держава, то – всю армию»639.

1 октября в Ливадию прибыли Рейтерн и Обручев. «С первым я успел только обменяться несколькими словами перед обедом, – записывает в своем дневнике Милютин, – с Обручевым же просидел несколько часов. Он привез массу сведений и соображений касательно театра предстоящей войны^640. Первоначально я прочил его в начальники штаба предполагаемой действующей армии, но если главнокомандующим будет Тотлебен, то Обручев не пойдет к нему в начальники штаба, и в свою очередь Тотлебен не пожелает Обручева: они давно уже в отношениях неприязненных, с тех пор как Обручев, руководя ежегодными стратегическими поездками офицеров генерального штаба в р-не Варшавского округа, откровенно высказал свои суждения о недостатках наших крепостей»641. По распоряжению Милютина ген. – ад. Э. И. Тотлебен занимался усилением крепостей в Царстве Польском еще с шестидесятых годов, и предпринятые им меры вызывали критику не только пехотинцев, но и военных инженеров^642.

А вот как описывает свой первый день в Ливадии М. Х. Рейтерн: «Государь меня тотчас принял и сказал мне, что, несмотря на его желание кончить дело мирным путем, это по всему вероятию не удастся и что следует готовить средства для войны. Я начал было объяснять государю трудность вообще и в особенности в год экономически неблагоприятный. Государь, против своего обыкновения, меня прервал словами, что нечего делать, приказал переговорить с другими и затем доложить ему… Общая атмосфера в Ливадии была крайне воинственна»643. Почти теми же словами описал настроения на совещаниях и Игнатьев^644.

Обручев был вызван в Ливадию из Брюсселя, где он находился в качестве представителя русского отдела международной выставки 1876 года^645. За 15 лет работы под непосредственным руководством Д. А. Милютина авторитет Обручева в глазах министра значительно вырос. В 1867 году Обручев был лишь седьмым кандидатом на должность начальника полевого штаба одной из четырех армий, третьим – на должность помощника начальника штаба, восьмым – на должность начальника корпусного штаба и первым – лишь на должность офицера для особых поручений при Главнокомандующем^646.

1 октября 1876 года Обручев представил Милютину свой первый план войны против Турции. В нем он откровенно называет и цель войны: «Вырвать из власти турок ту христианскую страну (Болгарию), в которой они совершили столько злодейств»647. Границы страны, которую необходимо освободить, Обручев обрисовал в рамках устоявшейся в России историко-географической традиции^648: «Эта страна громадна; она заключает в себе три части: Придунайскую Болгарию с Рущуком и Трновом, Забалканскую – с Софиею и Македонскую – с Монастырем (или Битолем)»649. Для достижения главной политической цели войны, по мнению Обручева, необходимо не вытеснять турок из разных областей Болгарии, а двигаться к Адрианополю и долине р. Марица. Кроме того, «…надо быть готовым (выделено Обручевым. – О. А.) и к следующей, еще более энергичной мере побуждения турок, то есть к удару на самый Константинополь»650.

Обручев считал, что война, которую следует вести самым решительным образом, все равно приведет к противостоянию и даже к столкновению у Проливов России и Англии. «Как ни грозно это столкновение, но таков естественный ход событий, надо его предвидеть и быть к нему готовым. Нам во всяком случае не избегнуть столкновения с Англией, и лучше встретить ее в Константинополе, чем биться с нею у наших берегов. Если счастье поблагоприятствует нам взять Константинополь, тогда раз навсегда отделаемся и от Турции и от Англии. Было бы большой ошибкой излишне опасаться брать Константинополь и заранее налагать пределы развитию успехов армии»651. Такая война, по мнению Обручева, должна была быть молниеносной – от мобилизации до движения к Константинополю при благоприятном времени разрыва с Турцией Обручев полагал от трех до четырех месяцев^652. Быстрота в осуществлении военных действий была, по его мысли, главным залогом успеха. «Только при этом условии мы спасем то христианское население, за которое вступаемся – не дадим туркам времени организовать при помощи Англии новые силы, – и не дадим времени развиться против нас обширной европейской коалиции»653.

Для достижения успеха Обручев считал крайне важным избежать прошлых ошибок русской армии в русско-турецких войнах на Балканах: 1) крепостной войны, 2) медленной переправы через Дунай, для чего необходимо сосредоточить в Действующей армии средства, достаточные для блокирования действий турецкой броненосной флотилии: «…мы должны перейти Дунай, так сказать, мгновенно, затем – разом очутиться за Балканами, а из укрепленных пунктов брать только то, что безусловно необходимо для ограждения нашего тыла»654. На форсирование Дуная Обручев планировал потратить всего три дня – этого вполне достаточно, чтобы перебросить крупные силы на турецкий берег, но совершенно недостаточно для нейтрализации турецких кораблей. Решить эту задачу Обручев предлагал силами пяти пехотных, двух кавалерийских дивизий, десяти казачьих полков с приданной им артиллерией, одной саперной бригады и одного осадного парка. Предусматривалась возможность подкрепления армии при подходе к Константинополю в случае английского вмешательства^655. Кавказская армия должна была ограничиться активной обороной после взятия Батума, Карса (или Эрзерума)656.

Качественно новым был выбор основного операционного пути русской армии. В предыдущих войнах он пролегал через низовья Дуная – Добруджу, с ее нездоровым климатом и турецкими крепостями. Теперь ситуация изменилась. Обручев писал: «У нас нет флота, море в чужих руках, чем мы далее от него, тем безопаснее; приморская часть Болгарии (за исключением Бабадага, вся Добруджа и вся возвышенность Странжеи) крайне скудна всеми средствами и даже водой; местность хотя и не представляет больших гор, но зато в высшей степени пересечена, наконец, здесь мы натыкаемся на самую сильную турецкую позицию с тремя крепостями: Силистрией, Шумлой, Варной, – и с преобладающим турецким, а частью и черкесским населением, способным к упорной обороне»657. Эта способность была уроком, извлеченным из опыта предыдущих войн с Турцией. Как отмечал обзор осад и штурмов турецких крепостей, оборонявшиеся «…сражались с таким упорством, что часто требовалось неимоверных усилий, чтобы овладеть ими»658.

Низовье Дуная Обручев предлагал превратить во второстепенное направление, прикрывающее фланг основной армии, движение которой будет развиваться от района Систово – Рущук до Балкан и через Казанлык – Сливно до Адрианополя. Это и был кратчайший путь к турецкой столице, причем непосредственно через турецкую территорию – менее 600 км. Лучшее время года для наступления русской армии определялось состоянием турецких дорог, качество которых было крайне низким, а также возможностью перехода Балкан. Несколько позже Обручев вместе с полковником Ф. А. Фельдманом и Г. И. Бобриковым подготовит стратегический очерк Балкан, где это время было ограничено июлем, августом, сентябрем и частью октября^659. Интересно, что в декабре, январе и феврале авторы считали абсолютно невозможным переход Балкан большими массами войск^660.

Этот план войны, который следует признать черновым, внешне кажется неубедительным. Однако нельзя забывать, что в 1876 году турецкая армия в целом еще не была отмобилизована, численность турецких войск на Дунае была незначительной, гарнизоны крепостей не укомплектованы, а основные, наиболее боеспособные силы турок задействованы против Сербии и Черногории. Первый план Обручева строился на выигрыше во времени, и реально осенью 1876 года Россия еще обладала им. Обручев предлагал не ослаблять ни на одну дивизию Киевский военный округ, нацеленный против Австро-Венгрии. В черновом варианте развертывание русской армии уже в 1876 году соответствовало планам Обручева – в Одесский округ были переброшены четыре дивизии из Киевского и Харьковского округов, и четыре дивизии были переведены из Московского округа в Киевский^661.

Данную записку Обручева я назвал бы очередным веским аргументом в пользу войны в руках Д. А. Милютина, постепенно готовившего почву для принятия императором волевого решения. Маловероятно, чтобы такой педантичный военный, каким был Милютин, прочил бы в начальники штаба Действующей армии на Балканах человека, с мнением которого он серьезно расходился. Обручев в это время играет роль доверенного лица военного министра. Ему, а не кому-нибудь другому, поручает Милютин самые важные действия. Именно в этот период военный министр начинает все активнее вмешиваться в дела МИДа. Он постоянно отходит от своей позиции весны 1876 года, когда он полагал возможным ждать, пока дипломаты выработают план действий, ждать, пока не скажет своего слова Горчаков^662.

Кроме того, осенью изменились и взгляды Александра II на войну с турками – позиции канцлера серьезно пошатнулись. Свою роль в этом сыграл и Обручев: его записка возымела определенное действие. Это вскоре почувствовал и Рейтерн. 3 (15) октября 1876 года и он подал записку императору с изложением своей позиции, конечно, антивоенной. Министр финансов постоянно выступал с требованиями экономии, и в первую очередь на обороне^663. Он был весьма обеспокоен постоянным ростом военных расходов.

Их рост начался только после австро-прусской войны 1866 года: в 1865 году они составили 127,687 млн руб., в 1866 году – 129,687 млн руб., в 1867 году – 127,25 млн руб., в 1868 году – 136,701, млн руб., в 1869 году – 147,702 млн руб., в 1870 году – 145,211 млн руб., в 1871 году – 159,257 млн руб., в 1872 году – 165,924 млн руб., в 1873 году – 175,033 млн руб., в 1874 году – 198,709 млн руб., в 1875 году – 201,284 млн руб., в 1876 году – 260,792 млн руб.664 Ведомство финансов традиционно выступало против любых военных действий и территориальных приобретений^665. Подъем 1869–1873 годов позволил Рейтерну планировать возвращение к свободному обмену бумажных денег на звонкую монету, впрочем после кризиса 1873 года и неурожайного 1875 года об этих планах пришлось забыть^666.

Показатели последних трех лет (1874–1876), когда военные расходы составили соответственно 36,58 %, 37,05 % и 41,8 % всех расходов страны, особенно взволновали Рейтерна, который к 1876 году вплотную подошел к реализации своей мечты – бездефицитного бюджета. Планируемые на 1876 год доходы составили 570 138 308 руб., а расходы – 570 052 136 руб., что дало профицит в 86 170 руб. Однако даже мобилизация 1876 года привела к чрезвычайным незапланированным расходам, что привело к тому, что в реальности финансовый год завершился дефицитом в 64 843 480 руб.667 Рейтерн пытался убедить императора отказаться от планов вмешательства в балканский кризис по соображениям финансовой экономии, которой особенно буквально следовали в 1867–1875 годах. Финансовое положение в действительности было не блестящим, однако это было следствием политики Рейтерна в железнодорожном вопросе, приведшей к росту выплат по гарантированным государством капиталам частных линий^668.

Доводы Рейтерна не подействовали. Министр вспоминал: «После обеда Государь меня подозвал и сказал мне с недовольным видом: „Твоя записка на меня произвела самое грустное впечатление, мы о ней поговорим завтра на совещании“. Зная, что на другой день предстоит мне выдержать неприятную сцену, я дал себе слово, чего бы то ни было, не горячиться и не отказываться от своих убеждений. На другой день собрались у Государя: Наследник, Горчаков, Милютин, Адлерберг, Игнатьев и я. Записку мою, как оказалось, читал один Наследник. Государь сказал, что записка произвела на него самое грустное впечатление, что я порицаю все реформы его царствования, доказывая, что эти реформы ослабили Россию; что я вовсе не указываю на средства для ведения войны и предлагаю унизить Россию. Что этого ни он, ни сын его не допустят»669.

Судя по свидетельству Рейтерна, император был очень взволнован. Военные приобретали все большее влияние на него. По словам товарища министра иностранных дел Н. К. Гирса, Александр II был настолько возмущен запиской министра финансов, что швырнул «эту записку через стол Рейтерну, говоря, что теперь нужны не записки, а дела. По возвращении из Ливадии Рейтерн приехал к Гирсу и сказал ему: „A l’exception d’Adlerberg ils sont fous la-bas“ („За исключением Адлерберга они там все сошли с ума“)»670. По мнению Рейтерна, именно в Ливадии было принято решение не только о мобилизации, но и о Московской речи^671. После этого Александр II уже не мог отступать.

Московская речь императора и частичная мобилизация армии

Уже 21 октября (2 ноября) Александр II заявил британскому послу в России лорду Лофтусу, что если Европа, объединившись, не будет действовать с твердостью, Россия будет делать это одна. При этом император счел необходимым особо отметить то, что не имеет ни малейшего желания захватывать Константинополь и что подобное приобретение будет несчастьем для России. Лучшим способом действия в случае продолжения султаном политики репрессий, с точки зрения Александра II стали бы следующие одновременные действия: оккупация Россией Болгарии, Австро-Венгрией – Боснии и военно-морская демонстрация Великобритании на Проливах. Путем последней акции Лондону предоставлялась возможность и присоединиться к действиям Петербурга и Вены и сохранить в собственных руках гарантию неприкосновенности Константинополя^672.

На следующий день Горчаков обратился с разъяснительным письмом к русскому послу в Лондоне П. А. Шувалову, снова подтверждая готовность к сотрудничеству: «Восточный вопрос не есть только вопрос русский: он касается спокойствия Европы, мира и общего благоденствия человечества и христианской цивилизации. Не представляется ли поле достаточно обширное для того, чтобы Англия стала рядом с Россиею? Не приглашали ли мы ее, призывая ее эскадры в Проливы? Какое же еще ручательство можем мы дать в том, что не имеем никакого притязания на исключительное владение Константинополем?»673.

В тот же день вечером во время встречи в Ялте императора, Лофтуса и Горчакова были приняты три пункта, которые должны были стать основой программы будущей конференции в Константинополе: 1) независимость и территориальная целостность Турции (таковым было предложение британского посла, однако русская сторона настояла на исключении прилагательного «территориальная», так как последнее делало невозможным временную оккупацию в случае необходимости защиты христианского населения); 2) декларация о незаинтересованности держав – участниц конференции в достижении территориальных приобретений, исключительного влияния или торговых концессий и преимуществ; 3) условия будут переданы Порте британским послом Эллиотом. В случае согласия державы должны были назначить специальных послов для участия в конференции. 7 ноября император покинул Крым, отправившись в Москву, 8 ноября в Петербург отправился и Лофтус^674.

По возвращению их ждало неприятное известие. 9 ноября Дизраэли выступил с весьма жесткой речью^675. Это выступление прозвучало в Гилдхолле – в здании мэрии Лондона как ответ на предложения России. Оно и было таким – глава британского правительства категорически протестовал против права Австро-Венгрии оккупировать Боснию и Герцеговину, а России – Болгарию. «Несмотря на то, что политика Англии миролюбива, – заявил он, – нет страны более подготовленной к войне, чем наша. Если она вступит в войну за справедливое дело, а я не верю, что она может вступить в войну иначе, как за справедливое дело, если затронуты будут ее свобода, ее независимость, ее империя, ее ресурсы, я чувствую, что она будет неутомима. Она не из тех стран, которая, вступая в кампанию, должна спрашивать себя, может ли она позволить себе вторую и третью кампанию (прямое указание на Россию – примечание „Спектейтора“. – О. А.). Нет, она вступит в кампанию, которая не кончится, пока правда не победит»676. Смысл речи был ясен – Дизраэли говорил о готовности Англии отстаивать целостность Турции вплоть до войны^677. Это было не первое уже выступление британских политиков в защиту Турции. «Таймс» писал о том, что и вся британская колония в Константинополе, и, что гораздо более важно, посол Эллиот неустанно убеждал: «Англия никогда не согласится допустить нашествия России на Турцию»678.

Ответ не заставил себя ждать^679. 29 октября (10 ноября) по приезду в Москву из Крыма Александр II также перешел к публичным заявлениям. В день возвращения монарха в Москву в Большом Кремлевском дворце собрались тысячи представителей различных сословий России. Залы дворца не вмещали людей – император шел по узкому проходу в человеческом море. Александр II через Красное крыльцо проследовал на молебен в Успенский собор. По окончанию службы московский городской голова поднес монарху хлеб-соль^680, и тот сказал речь, смысл которой заключался в следующем пассаже: «Желаю весьма, чтобы мы могли прийти к общему соглашению. Но если же оно не состоится и я увижу, что мы не добьемся таких гарантий, которые обеспечивали бы исполнение того, что мы вправе требовать от Порты, то я имею твердое намерение действовать самостоятельно»681.

Московская речь императора была результатом Ливадийских совещаний. Но она была воспринята и в России, и в Европе как реакция на недвусмысленные угрозы британского премьер-министра. «Необычное слово царское, – вспоминал Игнатьев, – прозвучало в Европе как отклик на британский вызов»682. Британский посол в России считал, что фактически речь таковой не являлась – император попросту еще не успел узнать их содержания^683. Лофтус был прав, что в общем-то мало что меняло. Выступления британского премьера и русского монарха прозвучали достаточно весомо, все было сказано, оставалось только ждать, кто настроен более решительно. МИД России был первым, кто захотел отступить. Канцлер, как всегда, хотел избежать противостояния. Чтобы не создать впечатление того, что решение о мобилизации было принято под влиянием, как выразился Горчаков, «московских крикунов», в этот день ее решили не объявлять^684.

В Москве будущее казалось более или менее ясным. Участвовавший в приветствии императора в Кремле князь В. А. Черкасский немедленно после речи Александра II обратился к Д. А. Милютину с просьбой, в случае войны, разрешить ему надзирать над госпиталями Действующей армии. Сразу же был дан ответ – князь должен был возглавить учреждения Красного Креста^685. На следующий день, 30 октября (11 ноября) было принято «Положение о государственном ополчении», регулировавшее призыв его ратников в случае необходимости, а также организацию ополченческих частей^686.

Не сомневались в конечном исходе дел и в северной столице. «Слова, произнесенные Государем Императором в Москве, 29 октября, – отмечал „Вестник Европы“, – найдут себе далекое эхо в истории тех событий, которыми ознаменовался текущий год. После этих слов в так называемом восточном вопросе не должно быть более ничего загадочного, и общественное мнение как в западной Европе, так и у нас напрасно выражало бы теперь еще какие-нибудь подозрения или сомнения»687. Сомнений в редакции журнала тоже не было, там открыто говорили о том, что должно ждать страну: «Война, независимо от своих материальных последствий для государства, есть верная проба всех его наличных сил и так сказать, испытание всей его деятельности за последнее время, направленной к возвышению этих сил, во всей их совокупности»688.

Отношение подданных Российской империи к событиям на Балканах было неоднозначным. Доклад III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии от 12 (24) ноября 1876 года предлагал следующую классификацию: 1) губернии с велико-, мало– и белорусским населением полностью и активно поддерживали славянское движение; 2) остзейские провинции и Финляндия относились к нему равнодушно, за исключением дворянства германского происхождения, как всегда, верного своему долгу перед троном и Россией. Для последнего важным было только одно – публичное проявление монаршей воли, то есть приказ; 3) губернии с польским населением также были или индифферентны, или скрыто враждебны идее поддержке балканских славян; 4) губернии с мусульманским населением оставались абсолютно спокойными и лояльными^689. Что касается Москвы, то первопрестольная столица в эти дни была одним из самых мощных центров славянофильской пропаганды, общественное мнение столицы было настроено весьма воинственно. Слова императора поначалу были встречены восторженно, но серьезного энтузиазма среди многочисленных сторонников войны еще не вызвали^690.

Вернувшись из Москвы в Петербург, 1 (13) ноября, после смотра войск гвардии, император объявил о мобилизации. Соответствующие указы были подписаны еще за день до этого. Обращаясь к великому князю Николаю Николаевичу (старшему) и гвардейским офицерам, он поблагодарил их за блестящее состояние корпуса и назначил своего брата командующим Действующей армии. При этом император высказал свою надежду, что необходимости мобилизовать гвардию не будет^691. В тот же день был издан указ о формировании Полевого управления Действующей армии и о подчинении командующего войсками Одесского военного округа Главнокомандующему этой армии. В ее состав должны были войти шесть армейских корпусов^692. Призывались только запасные, то есть прослужившие уже под знаменами солдаты – всего 227 548 чел. Основная масса призываемых находилась в сельской местности, а сборные пункты – в городах. Несмотря на осень, неблагоприятное время для движения (холода, дожди, размытые дороги и т. п.), сбор запасных проходил весьма удачно, по общему отзыву губернатором, «люди собирались весьма охотно»693.

Мобилизация войск Киевского, Одесского, Харьковского, а также частично Московского и Кавказского военных округов началась со 2 (14) ноября – всего было переведено на штаты военного времени 20 пехотных дивизий, семь кавалерийских, Донская казачья с соответствующей артиллерией, то есть около 460 тыс. чел. и 1154 орудия^694. Таким образом, была мобилизована почти половина всей пехоты русской армии (40 пехотных, четыре гренадерских, три гвардейских дивизии)695. К 1 (13) января 1877 года численность армии выросла до 1 005 825 чел.696 После этого Александр II уже не мог отступать. Единственным условием мирного завершения кризиса становился успех Константинопольской конференции послов России, Германии, Австро-Венгрии, Италии, Франции и Англии, созванной по инициативе Петербурга. Особые надежды на ее результаты возлагало руководство русского МИДа – там по-прежнему надеялись на принятие программы автономии христианских провинций^697.

Россия и Турция. Война или реформы

Уже 21 октября (2 ноября) 1876 года Милютин отметил в дневнике, что ему удалось настоять на посылке Обручева в Вену «…в качестве частного путешественника, чтобы негласно помочь нашим дипломатам выработать серьезный проект конвенции (на случай войны с Турцией. – О. А.)»698, хотя А. М. Горчаков и пытался отказаться от этой услуги военного министра, ограничившись инструкциями русскому послу. Информация Милютину частично подтверждается письмом Горчакова Е. П. Новикову – послу России в Вене, – которое Николай Николаевич должен был вручить Новикову. Обручев действительно отправился в Вену в качестве «простого путешественника». Новикову предписывалось принять его как простого соотечественника, к которому не должно быть приковано ни официальное, ни частное внимание^699. Может быть, именно благодаря этим инструкциям «миссия Обручева» оказалась вне пристального внимания не только современников, но и историков. Мне хотелось бы отметить, что в сопроводительном письме Горчаков счел необходимым подчеркнуть пассивный характер полномочий Обручева: в формулировке канцлера он должен был только консультировать дипломатов в специальных военных вопросах^700, а не «помогать» им в милютинской версии, что означало более энергичное или независимое от МИДа участие в переговорах с Австрией.

28 октября 1876 года Обручев прибыл в Вену. Одновременно российское посольство получило инструкции канцлера, необходимые для начала конкретных переговоров^701. Обручев, не имевший официального статуса, формально не принимал прямого участия в переговорах. Однако реальный вклад Обручева был велик – это признавал и Новиков, который уже через два дня после прибытия Николая Николаевича просил у Горчакова позволения открыть перед австрийцами «секрет миссии Обручева», придав ей таким образом дипломатический статус^702. Но на эту просьбу последовал отказ.

Формально Россия, Германия и Австро-Венгрия являлись союзниками. 24 апреля (6 мая) 1873 года, во время визита Вильгельма I в Петербург, фельдмаршалами Ф. Ф. фон Бергом и Г. фон Мольтке была подписана русско-германская военная конвенция о взаимной помощи 200 тыс. армией в случае нападения третьей стороны. Она была немедленно ратифицирована императорами^703. Вскоре германский канцлер предупредил своего русского коллегу, что соглашение будет иметь силу только в случае присоединения к нему Вены. 25 мая (6 июня) 1873 года во время первого после Крымской войны визита Александра II в Вену была подписана русско-австрийская конвенция консультативного характера. В случае нападения третьей державы Австро-Венгрия и Россия обязывались, не заключая новых союзов, условиться о совместных действиях. 11 (23) октября 1873 года при посещении Вильгельмом I австрийской столицы Германия присоединилась к этой конвенции^704. Так сложился союз трех императоров.

На переговорах с Австрией основными были два вопроса: 1) о дружественном нейтралитете Австро-Венгрии, о конкретных формах этого нейтралитета; 2) о территориальном урегулировании на Балканах после войны с Турцией. Новиков, согласно инструкциям, согласовывал военную часть предполагаемых документов с Обручевым, хотя и мнение военного ведомства, представленного Николаем Николаевичем, не было определяющим даже в военных вопросах. Все, что вызывало сомнение Новикова, немедленно отсылалось на окончательное решение канцлеру^705.

Мобилизация поставила в порядок дня проблему железных дорог. Имевшихся на тот момент 70 тыс. верст было явно недостаточно, хотя подвижной состав – 3095 паровозов, 4867 пассажирских и 61 241 товарных вагонов – считался вполне приемлемым для обеспечения воинских перевозок^706. Кишиневско-Ясская ветка Одесской железной дороги, соединявшая русские дороги с румынскими, должна была быть введена в строй в 1874 году, но по ряду причин (аварии при строительстве, а затем банкротство фирмы, которая вела проект) движение по ней открылось только 28 марта (10 апреля) 1877 года. К тому же она была одноколейной, на 233 км имелось только 12 разъездных станций, дорога еще плохо обеспечивалась водой^707.

Состояние Одесской железной дороги также вызывало нарекания – качество дороги оставляло желать лучшего. Именно здесь перед войной произошла Тилигульская катастрофа^708. 4 (16) января 1876 года сошел с рельсов и рухнул с высокой насыпи локомотив и 24 вагона, из них 11 пассажирских, в которых перевозились призванные запасные солдаты. 70 чел. было убито, 54 тяжело ранены^709. Естественно, что в предвоенный период такое состояние коммуникаций в возможном тылу армии, которая должна была действовать на главном стратегическом направлении, не могло не волновать военных.

Подвижной состав Варшавско-Венской железной дороги, в случае невозможности использования сети австрийских дорог, трудно было бы использовать для обеспечения переброски войск. Между тем довольно быстро выяснилось, что имеющихся в России пассажирских вагонов для перевозки войск не хватит, а товарные требовали значительной доработки – утепления (обшивки стен, потолков и двойных полов), установки печей и т. п.710 О сложности проблемы можно судить по простым цифрам: для перевозки пехотного полка требовалось шесть эшелонов примерно по 30 вагонов и платформ в каждом (в дивизии их было четыре),711 кавалерийского полка – пять эшелонов, батареи – два эшелона, летучего дивизионного парка – десять эшелонов и т. п.712

Кроме того, необходимо было учитывать и низкую пропускную способность румынских железных дорог. Они были одноколейными и рассчитанными на европейскую узкую колею (1,435 м), в то время как русский подвижной состав – на широкую (1,524 м). Станции не имели достаточных возможностей для выгрузки и погрузки и были слишком удалены друг от друга^713. Снабжение армии на Балканах могло оказаться под угрозой. Сформированные при мобилизации 2-й и 3-й железнодорожные батальоны с началом войны были переброшены в Румынию, где они вели работы по развитию станций, устанавливали разгрузочные приспособления, совершенствовали пути и т. п.714

Неудивительно, что русские военные хотели получить от Вены права на эксплуатацию австрийских железных дорог в Галиции на время русско-турецкой войны. Андраши соглашался на содействие австро-венгерского правительства в вопросе об организации «санитарных учреждений» России на австрийских железных дорогах, на принятие и транспортировку русских раненых, но возражая против транзита через свою территорию русских военных грузов^715. Такое решение Андраши устраивало Горчакова: он считал, что армия не имеет нужды в транзите^716. В свою очередь, Новиков, передавая материал о ходе переговоров с Австрией, отмечал важную роль в разработке совместной программы Н. Н. Обручева. «Военные условия нашего проекта, – отмечал Новиков в донесении от 16 ноября 1876 года, – основаны на полученных мною инструкциях и согласованы с ген. Обручевым, чье присутствие здесь крайне важно…»717.

Австрийцы не хотели уступать в вопросе о транзитных перевозках, Горчаков уговорил Милютина отказаться от этого требования, министр, ознакомившись с донесениями послов из Вены и Константинополя, 16 ноября 1876 года согласился, «что нет необходимости настаивать на условиях, которые были заявлены со стороны военного министерства при первоначальных соображениях о заключении военной конвенции с Австро-Венгрией и Румынией. Лучше сделать важные уступки, лишь бы не замедлить подписание конвенций»718. Переговоры после этих уступок военного министерства ускорились.

23 ноября 1876 года Новикову МИДом была направлена инструкция, разъяснявшая взгляд Горчакова (подкрепленный еще и согласием Милютина) на вопрос о железных дорогах: Россия не требует согласия Австрии на перевоз военных грузов через австрийскую территорию. Но недостаточность единственной железнодорожной линии, связующей Россию и Румынию, заставляет Петербург просить о возможности использовать часть австрийских железных дорог в качестве вспомогательных коммуникаций, не требуя активной опеки Вены над русскими контрактами с австрийскими частными компаниями^719. В конечном итоге Австрия согласилась на перевозку русских военных грузов по своей территории, для чего было использовано около 580 вагонов^720.

8 декабря 1876 года, еще до подписания документов, но после окончания переговоров de facto, Обручев покинул Вену. Он вез с собой в Петербург личное письмо Франца-Иосифа Александру II и корреспонденцию Новикова для канцлера. Новиков высоко оценивал участие Обручева в Рейхсштадтских переговорах: «Его (Обручева. – О. А.) опыт служил мне источником знаний и необходимых аргументов во время дискуссий с министром иностранных дел Австрии»721. Уже через день после отъезда Обручева великий князь Николай Николаевич (старший), не желая, очевидно, ждать информации от Горчакова и Милютина, сделал запрос о ходе переговоров через своего заведующего дипломатической частью ст. сов. М. А. Хитрово. Запрос был срочный и касался военных вопросов, то есть тех, за решение которых отвечал Обручев. Великий князь интересовался, в какой степени обеспечен тыл Действующей армии при: 1) вступлении русской армии в Румынию, 2) переходе через Дунай и вторжении в Турцию, 3) переходе через Балканы и движении на Адрианополь, 4) Николай Николаевич (старший) интересовался позицией Австро-Венгрии в вопросе о поездке в Сербию ген. Никитина и об отправке туда добровольцев для кадрирования сербской армии^722.

Запрос привез полковник П. Паренсов. Посол в Вене ответил 13 декабря 1876 года. Военная конвенция еще не была подписана, однако в случае ее подписания Новиков давал безусловно положительный ответ на три первых вопроса, четвертый же, по его словам, не обсуждался с Д. Андраши^723.

Тем временем Обручев, прибывший в Петербург, немедленно отправился с детальным отчетом о своей миссии к Милютину, а не к Горчакову, что вызвало протест канцлера на имя императора^724. Но позиции Горчакова у императора с конца октября серьезно ослабли, и письмо министра осталось без ответа. Александр II, ознакомившись с результатами миссии Обручева и ходом переговоров, согласился с проектом конвенции.

Итак, 1 (13) ноября последовало высочайшее повеление о частичной мобилизации русской армии. Горчаков в циркулярной депеше представителям России при иностранных державах в тот же день вынужден был почти дословно повторить слова Александра II, к которым постоянно будут обращаться Милютин и Обручев, признававшие войну нежелательной, но возможной: «Государь император не желает войны и сделает все возможное для избежания оной. Но Его Величество не остановится в своей решимости до тех пор, пока признанные всею Европою принципы справедливости и человеколюбия, к коим народное чувство России примкнуло с неудержимою силою, не возымеют полного и обеспеченного прочными гарантиями осуществления»725.

Под давлением обстоятельств турки были вынуждены согласиться на созыв общеевропейской конференции в Константинополе (2 декабря 1876 – 8 января 1877). Позиция, занятая русской дипломатией, была достаточно гибкой: постепенные реформы при прочном контроле за их выполнением. В какой-то степени это было продолжение надежд весны 1876 года. «Верный инстинкт славян в благоразумные минуты заставляет их говорить, что они ничего большего не желают, как гарантий относительно внешних сил, с внутренними же врагами, то есть с османами, они справятся сами», – писал 6 февраля 1877 года противник войны Г. И. Бобриков Обручеву и Милютину^726. Но после частичной мобилизации русской армии Александру II лавирующая позиция МИДа все больше стала казаться несовместимой с честью России. В письме к Николаю Николаевичу (старшему) от 7 декабря 1876 года он писал: «…на предварительных конференциях в Константинополе мы сделали все возможные уступки для мирного (выделено Александром II. – О. А.) исхода конференций, которые совместимы с нашим достоинством, и для достижения согласия с прочими державами. По последним сведениям, согласие это достигнуто, хотя и не без труда»727.

Очевидно, что решения конференции заранее, до ее завершения, рассматривались императором как предел допустимого отступления. Позиции Горчакова и Рейтерна слабели, тогда как Милютин и Обручев усиливали свое влияние. Представляется, что Рейтерн был прав, говоря о том, что Московская речь стала моральным обязательством Александра II: «Ее я считаю роковою (для мира. – О. А.) потому, что она связала Государя как бы вопросом чести, как он выражался впоследствии, когда уже наступило в нем отрезвление после Ливадского упоения. Отрезвление началось чуть ли не в Москве»728. Император продолжал колебаться, но это были уже другие колебания. Россия все ближе подходила к войне. Теперь судьбу войны или мира решала Константинопольская конференция, которая должна была предложить программу реформ на Балканах.

9 (21) декабря 1876 года Игнатьев известил султана Абдул-Гамида II о завершении предварительных совещаний, начало работы конференции было назначено на 11 (23) декабря^729. Под влиянием англичан, как и в 1839-м, и в 1856 годах, турецкое правительство вновь решило приступить к реформам (или продемонстрировать таковую готовность), для того чтобы создать благоприятную для себя внешнеполитическую обстановку и сорвать принятие международной программы. Более всего Турцию не устраивали два пункта – о назначении христианских губернаторов в мятежные провинции и об установлении международного контроля над проведением реформ^730. В конце концов произошло то, чего с начала декабря ожидали в Петербурге.

Абдул-Гамид II пошел на уговоры великого визиря Мидхад-паши, и 23 декабря 1876 года подписал «Канун-и Эсаси» (Основные законы), по которой провозглашалось равенство всех подданных Блистательной Порты. Таким образом, на разработку конституции, которая должна была чудесным образом решить все проблемы Османской империи, ушло менее месяца. Эта спешка имела под собой внешнеполитические основания. Главным положением документа в данных условиях, была статья 1, провозглашавшая, что империя является «нераздельным целым» и ни одна часть этого целого не могла быть отторгнута ни по какой причине^731. Характерно и время, выбранное для подписания «Основных законов». Это был день официального открытия Константинопольской конференции, накануне которого великий визирь получил письмо министра иностранных дел Великобритании лорда Э. Дерби, уверявшее, что Лондон не поддержит действий против Турции^732.

Конференция проходила с 11 (23) декабря 1876 года по 8 (20) января 1877 года, но ее работа на самом деле была закончена, не успев начаться. В начале первого ее заседания раздался салют турецких кораблей, стоявших в гавани Золотой Рог. Присутствовавший при этом Мидхад заявил: «Господа, этот выстрел обозначает милость султана, даровавшего конституцию, которая гарантирует всем гражданам империи права и конституционные вольности. Я полагаю, что ввиду этого великого события наши труды становятся излишними»733. Действительно, если христиане уравнивались в правах с мусульманами, то предложения великих держав по выделению территориальных автономий с особым режимом управления христианской и мусульманской общин теряли всяческий смысл. Большая часть участников конференции смотрела на введение конституции только как на прием, целью которого был срыв плана реформ, подготовленного дипломатами. Исключение составили британцы^734. Впрочем, и им была необходима поддержка.

Самого текста конституции, состоявшего из громких деклараций, заимствованных из европейских документов подобного рода, было недостаточно. Основой для турецкой конституции 1876 года послужили конституции Бельгии 1831 года и Пруссии 1850 года. Документ состоял из 12 глав и 119 статей. В нем провозглашалась неделимость Оттоманской империи, устанавливалась система выборов в нижнюю палату меджлиса (парламента), ответственным перед которым становилось правительство. Впрочем, эта ответственность не была слишком сильной. Любое решение меджлиса должно было получить утверждение Сената, члены которого назначались султаном, и получить согласие самого монарха, права которого ограничивались в незначительной степени. Кроме того, ст. 113 наделяла его практически безраздельными полномочиями «во время ситуации, угрожающей безопасности государства», определять наступление которой должен был он сам. Официальной религией был провозглашен ислам, а султан сохранял звание халифа. Свою светскую власть он осуществлял через великого визиря, духовную – через шейх-уль-ислама^735.

Для того чтобы продемонстрировать реакцию «осчастливленного» христианского населения, по приказу Мидхада была организована подача благодарственных адресов от болгар. К этому приему прибегали даже во время резни весной 1876 года. Обычно наиболее зажиточных горожан под конвоем собирали в резиденции местного паши, где под страхом повешения или пыток их заставляли подписывать такие документы^736. На собрание глав христианских и мусульманских общин, где должны была с особенно убедительной для Европы силой проявиться радость подданных султана по поводу дарования конституции, явился лишь глава протестантов. Экзарх Болгарский предпочел сослаться на болезнь и остаться в своей резиденции^737.

В конечном итоге экзарх категорически отказался подписывать письмо с благодарностью к султану^738. Турецкая полиция делала все возможное для просвещения населения – в результате люди на улицах Константинополя, независимо от конфессиональной принадлежности, демонстрировали счастье обретения политической свободы^739. Проблемы возникли и на Крите. Мусульманской и христианской общине было выделено по одинаковому числу мест в парламенте, что не устроило христиан, нашедших в этом нарушение своих прав, дарованных Органическим уставом 1868 года. Христианская община отказалась выбирать своих представителей, и в результате они были назначены оттоманскими властями, которые силком отправили их на пароходе в Константинополь^740. В России эти меры не имели успеха, пресса и общество встретили конституцию взрывом насмешек и эпиграмм^741. Конечно, все происходившее не составляло секрета ни для кого из дипломатов, но полученные результаты все же позволяли представить Европе образ «другой» Турции.

Впрочем, Европа как единое политическое целое в очередной раз не состоялась именно на конференции в столице Турции. 2 января 1877 года Бисмарк в разговоре с русским послом в Германии П. П. Убри заметил, что русский канцлер зря так часто ссылается на эту абстракцию: «Когда Англия и Франция говорят сообща, то под именем Европы разумеют самих себя и как бы забывают о существовании других держав. Я знаю Россию, знаю Англию, знаю ту державу, к которой обращаюсь, но решительно не знаю того, что любят обозначать неясным термином – Европа»742. Справедливости ради необходимо отметить, что основные творцы британской политики в Константинополе – Г. Дж. Эллиот, которого потом пришлось сменить в угоду либерального общественного мнения, Р. Солсбери, представлявший Англию на конференции, О. Лайрд (сменивший Эллиота на посту посла в Турции), который был либералом, но отнюдь не поддерживал лидера либералов – Гладстона – в турецком вопросе в 1876–1877 годах, – лично отнюдь не симпатизировали своим подопечным. Некоторые из них в частной переписке признавали необходимым «выпроводить турок» из Европы, однако в гораздо большей степени эти политики испытывали антипатию по отношению к России и поэтому предпочитали поддерживать Константинополь^743.

Попытки конференции оказать давление на османское правительство, которое поддерживалось Великобританией, не увенчались успехом. О совместной военной демонстрации не могло быть и речи. Берлин не собирался напрямую участвовать в балканском кризисе, Вена ждала его развязки для решения собственных проблем. Что касается Франции, то в начале января 1877 года в ответ на запрос Игнатьева Париж категорически отказался участвовать в принудительных мерах или временной оккупации части территории Османской империи. Франция не была готова к таким шагам ни в финансовом, ни в военном отношении^744. Позиция Лондона сводилась к тому, что Турции должно было быть предоставлено время для проведения реформ, которые она сама же инициировала^745. 6 (18) января 1877 года Верховный совет Османской империи, в который входило 250 чел. (54 из них христиане, включая глав всех немусульманских конфессий), ответил отказом на предложение принять разработанный конференцией проект. Таким образом, султан имел возможность подкрепить свою позицию ссылкой на мнение представителей общественности. Еще через два дня конференция была закрыта. План реформ на Балканах провалился, вопрос о мире с Сербией и Черногорией также не был решен^746. 27 января Игнатьев покинул Константинополь. За ним последовали и другие послы.

Это был ожидаемый исход событий. Еще 2 (14) января 1877 года Д. А. Милютин обратился к начальнику штаба Действующей армии ген. – ад. А. А. Непокойчицкому с письмом, излагающим взгляд Военного министра на то, что должно было произойти вслед за срывом переговоров: «Но отъезд послов не будет еще объявлением с нашей стороны войны: начнется новая дипломатическая переписка между большими державами о дальнейшем образе действий относительно Порты. Сколько мне известно, предполагается вести дело так, чтобы поддержать согласие между державами до последней крайности, так, чтобы даже в случае невозможности избежать войны Россия могла начать ее, не восстановив против себя Европы. Ввиду таких соображений мне кажется, что армии нашей придется еще довольно долго оставаться в настоящем выжидательном положении, сохранив притом полную готовность к открытию кампании, лишь только политические обстоятельства того потребуют»747. Естественно, что при таких обстоятельствах русские военные продолжали уточнять планы своих действий с учетом изменяющейся внешнеполитической обстановки.

После Константинопольской конференции. Последние колебания. Планирование войны

В ноябре 1876 года совещания по балканскому вопросу продолжились в Петербурге. В них принимали участие великие князья Александр Александрович, Константин Николаевич, Владимир Александрович; министры Горчаков, Милютин, Тимашев, Рейтерн, Валуев, на несколько заседаний приглашался приехавший из Константинополя после срыва конференции Игнатьев^748. В начале 1877 года Милютин пытался взять реванш после уступок, сделанных российской делегацией на переговорах в Константинополе. Милютин поручил вернувшемуся из Вены Обручеву составить записку, к выводам которой Александр II был уже в некоторой степени готов. Но Милютину было необходимо окончательно сломить доводы противников войны.

«Пятое февраля, суббота, – записывал в дневнике военный министр. – Постараюсь ко вторнику подготовить две записки: одну – в виде справки для наших дипломатов, которые позволяют порочить наши вооруженные силы, не имея о них ни малейшего сведения и не понимая вовсе существа дела; другую – собственно мое мнение о настоящем политическом положении нашем и плане действий. Редактирование этих записок поручил генерал-лейтенанту Обручеву и полковнику Лобко»749. Планируемый документ, по мысли Милютина, должен был, таким образом, лишить аргументов дипломатов, отношение к которым военного министра становится почти нетерпимым. Записка была закончена Обручевым 7 (19) февраля, подписана Милютиным и подана на обсуждение 8 (20) февраля под названием «Наше политическое положение в настоящее время». Она состоит из двух частей с диаметрально противоположными выводами из одинаковых посылок. Эта записка хорошо известна историкам, однако ее обычно рассматривают как пример антивоенной позиции Милютина. Ввиду этого считаю необходимым и возможным обратиться к тексту записки, анализ которой в сочетании со свидетельствами очевидцев, участвовавших в обсуждении записки, и самого Милютина позволит высказать другой взгляд на этот документ и его значение.

В первой части записки тщательно перечислялись все доводы против войны, но лишь для того, чтобы эффективнее опровергнуть их впоследствии. «Первая половина моей записки, – отмечает Милютин, – очень пришлась по вкусу и ему (Горчакову. – О. А.), и Рейтерну, и всем другим, так что кн. Горчаков несколько раз вполголоса выражал, что сам готов подписать все слышанное. „Не спешите, – сказал я, – заключение мое будет совсем не в вашем смысле“»750.

Основные положения этой части записки таковы: 1) Россия экономически к войне не готова, реформы еще не закончены. «Война в подобных обстоятельствах была бы поистине для нас бедствием»; 2) «У нас нет ни одного союзника, на помощь которого мы могли бы безусловно рассчитывать. Австрия ведет двойную, даже тройную игру и с трудом удерживает мадьяр, которые ищут решительного с ней разрыва. Германия покровительствует всем видам Австрии и не решается оказать нам сколько-нибудь энергическую поддержку. Италия же и Франция не могут входить с нами ни в какую интимную связь, пока мы отдалены от них призраком союза трех императоров». «Даже при благоприятных обстоятельствах Россия может оказаться вполне уединенной; при неблагоприятных же – она может подвергнуться ударам громадной европейской коалиции»751. Следовательно, войны следует избежать, что и делала российская дипломатия весь 1876 год, следуя предначертанию императора^752. Но «исход Константинопольской конференции положительно указал, что совокупное материальное воздействие Европы на Турцию немыслимо, что пассивное европейское согласие готово принести судьбу балканских христиан в жертву турецкому варварству, наконец, что Европа из зависти к нам готова поступиться даже собственным достоинством, в полном убеждении, что всякий успех, всякое возвышение Порты есть прежде всего удар нам, нашей традиционной политике»753.

Безусловно, эти слова, обращенные прежде всего к Александру II, ложились уже на подготовленную почву. Мирная политика, по мнению составителя, заводит Россию в тупик: «…если разошедшаяся с конференции Европа может теперь же, даже с выгодой для себя, отдаться полному бездействию, то нам подобное бездействие могло быть только гибельно»754. Именно к императору, к его чувству чести и пониманию его ответственности перед Россией обращено самое, на мой взгляд, эмоциональное место записки, за которым следует ее вторая часть: «Другие государства могут колебаться и медлить в при искании решений для турецких недоразумений. Нам же колебаться нельзя: мы связаны и перед Россией, и перед христианами, и перед всей Европой словами Государя Императора, мы выставили на границу мобилизованную, сильную армию, которая в глазах всего мира подняла меч на защиту нашей чести. Отступиться от слов Государя Императора значило бы то же, что отступиться от русской истории, поколебать уверенность русского народа в самого себя и в руководящий им принцип. Вера в святость слова Царя не должна ничем помрачиться (выделено мной. – О. А.)»755.

Александр II неоднократно повторял, что больше всего упрекает себя за проигранную Крымскую войну, поражение в которой омрачило начало его царствования, и на него должны были подействовать слова: «Подобный роспуск армии, без всяких достигнутых результатов, почти соответствовал бы второй проигранной Крымской кампании…»756. Следовательно, рассуждает автор записки, только что отвергнутые Турцией требования константинопольской конференции должны быть направлены ей Россией в форме ультиматума, причем «Порта во всяком случае должна санкционировать его (новый порядок на Балканах. – О. А.) особым международным актом (выделено Обручевым. – О. А.)»757, в случае отклонения ультиматума Милютин и Обручев настаивали на немедленном начале войны. «Нам нужен мир, но мир не во что бы то ни стало, а мир почетный (выделено Обручевым. – О. А.), хотя бы его и пришлось добывать войной»758.

Думается, этот тезис и является главным для второй части записки. Усиливают его доводы в пользу войны: 1) «…слова Государя Императора порукой, что она встретит опасность с такою же неустрашимостью и готовностью ко всем пожертвованиям, с какими уже 1000 лет отзывалась на все вызовы, затрагивающие ее честь и достоинство»759; 2) Россия в целом готова к войне: «Как ни страшна война, но теперь есть еще шансы привести ее довольно скоро к желаемому результату. Армия наша готова, так устроена, как никогда»760; 3) внешнеполитическая ситуация также небезнадежна: «Союз трех императоров, по крайней мере на первое время, может обеспечить наш тыл; Франция и Италия склонны воздержаться от прямого участия; даже сама Англия торжественно заявила, что не намерена действовать ни против, ни за (выделено Обручевым. – О. А.) Турцию»761.

Итак, конец записки действительно не совпадает с ее началом. Милютин пишет в дневнике: «Вот в чем состояла сущность моей записки: как ни бедственна война для России, однако ж избегнуть ее можно не иначе, как достигнув мира почетного; распустить наши войска прежде, чем добьемся такого мира, мы не можем; а добиться такого его можем, только подняв голос и опираясь на нашу военную силу. Мысли эти были развиты Обручевым мастерски, и чтение мое видимо произвело сильное впечатление. Государь слушал с напряженным вниманием (выделено мной. – О. А.); кн. Горчаков, Рейтерн и великий князь Константин Николаевич видимо были озадачены»762. Но как раз это и понятно – записка по внутренней своей логике не предусматривала обсуждение, а как бы подводила итоги споров. Постоянно обращаясь к императору, к его пониманию своего долга и ответственности перед Россией, Милютин оперировал понятиями, близкими и понятными Александру II – «военному в душе». Думается, военный министр не случайно выступил на этом полуторачасовом совещании после Горчакова и Рейтерна: он знал, что скажут его оппоненты, и не собирался спорить с ними.

Великий князь Константин Николаевич так описал ход совещания: «Теперь на очереди самый важный вопрос, быть ли миру или войне, при видимом нежелании Европы что-либо делать. Горчаков сильно говорил за мир и читал записку, которая, однако, делает предложения недостаточно практические, Рейтерн очень толково и интересно и дельно говорил за мир с точки зрения финансовой и экономической. Милютин читал длинную записку, которая начиналась за мир, а кончилась за войну (выделено мной. – О. А.). Игнатьев говорил конфузливо и неубедительно. Я слушал, но на этот раз ничего не говорил… Итак, ничего еще не решено, но я все-таки имею теперь надежды на мир»763. Ближайшие события доказали, что надежды великого князя были безосновательны.

10 (22) февраля с этой запиской познакомился другой противник войны гр. П. А. Валуев. Он тоже отметил, что документ делится на две части: «Во второй половине значится, что мы все-таки должны вести войну, если Турция нам не покорится. Мотивы – общие фразы – Россия, слова Государя в Москве, традиции в восточной политике и пр.»764. То, что было «общими фразами» для Валуева, очевидно, не было пустым звуком для Александра II. Может быть, поэтому разговор Валуева с императором, в котором министр попытался вновь изложить доводы против войны, не привел ни к чему. После этой беседы Валуев заехал к Рейтерну, а потом к Горчакову. «Сей последний положительно надтреснут», – записал в своем дневнике Валуев^765. Канцлер оказался провидцем, когда в начале марта 1876 года, говоря о балканских делах, признался Швейницу: «Этот груз становится для моих 80-летних плеч слишком тяжелым»766.

10 (22) февраля 1877 года Обручев подал военному министру записку, «в разъяснение предшествующей», то есть написанной им 7 (19) февраля^767. Николай Николаевич предварил новую записку такими словами, адресованными Милютину: «Все думал, что могут дипломаты возразить на записку (от 7 (19) февраля. – О. А.). Может быть, соблаговолите прочесть»768. В этой записке Обручев перечисляет условия мира, на который Россия может пойти без войны, распустив армию: «Дипломаты могут сказать: допустим, что Порта частично приведет первые три пункта (то есть частию что-нибудь сделает, частию издаст на бумаге соответственные законы), но где же гарантия (выделено Обручевым. – О. А.), что все же не разрушится. Торжественный акт, которым обяжется Порта, разве не будет только обещанием на бумаге, между тем как и мы, и Европа настаивали на необходимости действительных гарантий?»769.

Итак, главный вопрос – гарантии мира в регионе. Единственной гарантией относительно спокойного поведения турок зимой 1877 года Обручев считает только присутствие русской армии на румынской границе и предупреждает, что ее роспуск будет символизировать победу Турции^770. Россия, по его мнению, может пойти на подобный шаг, только если:

1. Турция, после скорейшего заключения мира с Сербией и Черногорией, немедленно демобилизует армию и разоружит флот. Это дало бы возможность и России разоружиться, не теряя достоинства.

2. Турки пойдут на увеличение личного состава русских консульств в Болгарии, которые вместе с приданной им консульской полицией должны были заменить собой «предполагавшиеся международные консульские комиссии»771.

Кроме того, для действительного контроля за проведением реформ Обручев предлагает значительно расширить количество консульств и агентств и к имеющимся десяти: в Рущуке, Тульче, Адрианополе, Битоле, Салониках, Филиппополе, Ковале, Родосто, Варне и Кюстенджи, добавить консульства в Шумле, Силистрии, Никополе, Виддине, Софии, Нише, Призрене, Пристине, Ускюбе и Сересе, то есть покрыть ими практически всю этническую Болгарию. «Если к ним придать достаточную полицию (из местных удальцов болгар, арнаутов, черногорцев etc.), то у консулов явятся все средства для деятельного наблюдения за страною»772. Примерно такую меру предлагал в качестве весьма эффективной гарантии реформ Обручеву Г. И. Бобриков в упоминаемом уже письме от 6 февраля 1877 года^773.

3. «Наконец, торжественная присылка к нам почетного посла (но не иначе, как уже после демобилизации турецкой армии) с заявлением о всем, что сделано Портою для христиан, с заверением дружественных чувств и т. д., могла бы также служить к увеличению видимых (и очень обязательных для азиатов) признаков почетного для нас мира»774.

Вопрос о назначении христианских губернаторов Обручев предлагал решить с помощью раздела «сфер влияния» с Австро-Венгрией: «…губернаторы для двух болгарских вилайетов могли бы быть назначены преимущественно с нашего одобрения, для Боснии же и Герцеговины – с одобрения Австрии»775. «Наконец, – пишет Обручев, – дипломаты могут спросить: какой же срок дать Турции для приведения программы в исполнение? Всего бы лучше не давать ей никакого срока, а требовать исполнения всех пунктов немедленно»776.

Это была программа капитуляции Турции без войны, предлагавшаяся в качестве руководства к действиям русского МИДа. Абдул-Гамид II несколько позже отверг гораздо более мягкий и по форме, и по содержанию Лондонский протокол, расценив его как вмешательство во внутренние дела Турции, и усилил турецкие вооружения^777.

Поскольку Обручев, видимо, предполагал негативную реакцию турецкого правительства, то он предложил согласовать срок выполнения требований России, если не удастся настоять на немедленном их выполнении, «со временем года, удобнейшим для действий, а может быть, и с временем, нужным для дополнительной мобилизации Кавказской армии»778, лучше всего ко времени, удобному для форсирования Дуная, то есть с середины марта по начало мая (война была объявлена 12 апреля 1877 года)779.

13 февраля 1877 года Милютин представил Александру II записку Обручева от 7 февраля для личного ознакомления. Говорил ли Милютин с императором о второй записке? Генерал М. А. Домонтович считает, что и она была представлена Александру II. «Двум запискам, представленным военным министром, было отдано предпочтение (имеются в виду записки Обручева от 7 и 10 февраля. – О. А.), и они имели решающее значение на дальнейший ход событий», – отмечал генерал^780.

Двумя с половиной годами позже описываемых событий Обручев составил записку о русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Записка была вызвана появлением в «La Nouvelle Revue» от 1-го и 15 июля 1880 года статей И. Ф. Циона и послужила материалом для ответа, составленного бар. Жомини и напечатанного в прессе. Александр III, ознакомившись с работой Обручева, наложил на нее резолюцию: «Прочел с большим интересом; многое, изложенное в этой записке, я слышал от самого покойного Государя»781.

В этой записке Обручев касался колебаний Александра II по вопросу о войне и мире: «Ради мира, пока на сохранение его мелькали хоть малейшие надежды, император Александр принес в жертву все тягости своего народа, вызванные содержанием мобилизованной армии, пересиливал самого себя, чтобы сдержать самое горячее сочувствие всей нации к бедствовавшим братьям, наконец, в противность заверениям автора (Циона. – О. А.), пренебрег даже и всеми выгодами быстрого окончания дела с своим ослабевшим противником (осенью 1876 года. – О. А.). Он не мог поступиться только одним: достоинством и честью России (выделено мной. – О. А.). И только, когда Турция, подстрекаемая своими покровителями, высокомерно отвергла даже посылку почетного посольства в Петербург, предъявляя вместе с тем унизительные для России условия разоружения, Императору Александру не оставалось другого исхода, как обуздать ее мечом»782.

Борьбу за понимание Александром II чести и достоинства России выиграли военные уже тогда, когда Милютин провозгласил: «Вера в святость слова Царя не должна ничем помрачиться»783. Насколько это было важно для самого императора, можно судить по тому, что он счел невозможным отказаться от положений Московской речи, и по тому, что он счел необходимым сослаться на нее в Манифесте об объявлении войны Турции: «Исчерпав до конца миролюбие Наше, Мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувство справедливости, и чувство собственного Нашего достоинства (выделено мной. – О. А.). Турция, отказом своим, поставляет Нас в необходимость обратиться к силе оружия. Глубоко проникнутые убеждением в правоте Нашего дела, Мы, в смиренном уповании на помощь и милосердие Всевышнего, объявляем всем Нашим верноподданным, что наступило время, предусмотренное в тех словах Наших, на которые единодушно отозвалась вся Россия (выделено мной. – О. А.). Мы выразили намерение действовать самостоятельно, когда Мы сочтем это нужным и честь России того потребует. Ныне, призывая благословение Божие на доблестные войска Наши, Мы повелели им вступить в пределы Турции»784.

Итак, слабая оппозиция войне была преодолена. Обручев уже в марте 1877 года закончил разработку окончательного варианта своего плана войны с Турцией – «Соображения на случай войны с Турцией весной 1877 года». Николай Николаевич внес в этот план значительные изменения сравнительно со своими предложениями от 1 октября 1876 года. Ситуация требовала этих изменений – ведь Обручев по-прежнему исходил из необходимости скоротечной войны: «В течение зимы турки успели значительно развить свои силы, стянули все что можно на Дунайский театр, увеличили число судов на Дунае, усовершенствовали крепости, дополнили их вооружение. Вместе с тем пыл в славянах ослабел, сербы совершенно сошли с поля, а румыны, рвавшиеся осенью идти в авангарде нашей армии, чуть что не отказываются от всякого участия в войне»785.

Учитывая эти изменения и по-прежнему слабые финансовые возможности России, Обручев вновь предложил план молниеносного разгрома Турции, предусматривавший взятие турецкой столицы. Но главное – не время, отведенное автором плана на завершение операции, а способ достижения успеха. Как позже отмечал Г. И. Бобриков: «Сломить сопротивление Турции несколькими корпусами, или большею частью всех сил государства, – две вещи, влекущие за собой не только совершенно разные, но даже совершенно противоположные политические последствия. В первом случае получается высокое представление о могуществе, ставящее победителя на пьедестал обаятельного нравственного влияния и способное внушить противникам серьезную острастку. Во втором случае, наоборот, наступает минута разочарования для союзников, ободряются враждебные силы»786.

Обручев не надеялся на первый вариант развития событий – он рассчитал его. Однако в его видении политической цели войны произошли важные изменения, наложившие отпечаток и на планируемые военные действия: «Цель войны, раз что нас вынудили ее начать, теперь не может быть иная, как безусловное уничтожение владычества турок на Балканском полуострове»787. Изменились и взгляды Обручева на главную стратегическую цель армии – Константинополь. Если осенью 1876 года он полагал взятие города желательным и возможным, то теперь, весной 1877 года, считал его абсолютно необходимым: «Овладение в военном смысле Константинополем и Босфором составляет… безусловную необходимость»788. Обручев предостерегал от остановки перед городом и предлагал исключить всякое влияние МИДа на ход военных действий, предсказывая, что единственным результатом уступок будет захват Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины^789.

Взятие Константинополя должно было поставить Европу перед свершившимся фактом. Быстрая, победоносная, эффектная война должна была стать залогом невмешательства Держав. Видимо, учитывался опыт франко-прусской войны, закончившейся всего шесть лет назад. О ней помнили и русские военные, предлагавшие разыграть ту же ситуацию: стремительно разгромить противника не числом, а уменьем, обеспечить военной силой решение важнейшего вопроса, не задействовав главных резервов страны, которые пригодятся для удержания захваченных позиций – военных, политических, моральных.

Обручев прекрасно понимал военные и политические сложности осуществления своей программы. Константинополь был прикрыт Дунаем, Балканами, наконец, турецкими крепостями и армией. В случае поддержки англичан, писал Николай Николаевич, «…столица Востока может превратиться в такую твердыню, о которую, как и о Севастополь, могут разбиться усилия даже самой могущественной армии»790. Однако «до настоящей минуты Константинополь стоит еще открытый, беззащитный»791. Для создания обороны туркам и англичанам потребуются значительные силы и время, которого у них нет. Обручев считал, основываясь на донесениях русского военного агента в Англии, что на подготовку экспедиционной армии в 50–60 тысяч человек Лондону потребуется 13–14 недель, а на подготовку константинопольской позиции – еще 8–10 недель^792. А ведь армию эту надо еще перебросить морем, огибая Европу. Была, правда, и англо-индийская армия, но ее мобилизационные возможности были невелики. В 1877 году англичане смогли перебросить на Мальту из Индии только 5000 морских пехотинцев^793.

Фактор времени приобретал чрезвычайно большое значение. Им Обручев и предполагал воспользоваться: «Таким образом при решительности и быстроте действий взятие Константинополя никак не представляется абсурдом, а, напротив, весьма вероятно… Для всех подобных случаев есть только одно правило: не медлить, не зевать»794. Для осуществления плана быстрой войны необходимо было значительно усилить состав Действующей армии – силы четырех русских корпусов и румынские войска уже не могли обеспечить успех.

Обручев предостерегал – если армия затянет действия в Придунайской Болгарии и не перебросит значительную часть войск за Балканы сразу же, то «…взятие Константинополя, а следовательно, и решение вопроса (восточного. – О. А.) сделается для нее, пожалуй, непосильным»795. Поэтому и было предложено разделить Дунайскую армию на две части, одна из которых сразу двинется через Балканы на Константинополь, а другая займется обеспечением ее флангов и тыла на Дунае^796. Турки, усиленно подготавливая оборону по Дунаю, рассредоточили свои силы, растянув большую часть своей армии от Виддина до Ниша и далее до Варны:

«Таким образом, турки имеют:

На двух противоположных (выделено Обручевым. – О. А.) оконечностях Дуная (Виддин – Бабадаг) – 59 925.

На всем течении Дуная от Рахова до Силистрии – 32 340.

На второй линии от Ниша до Варны – 32 900.

На третьей линии от Софии до Адрианополя – 20 450.

В Константинополе – 12 500.

___________________________________________

Всего – 158 115»797.

Таким образом, за Балканами турки на момент открытия боевых действий реально имели на Константинопольском направлении около 33 тыс. чел., к тому же рассредоточенных. Для переброски арабских частей и армии Сулейман-паши нужно было время, как, впрочем, и для их сосредоточения. Забалканской армии ставилась задача разгрома уступавших ей по численности отдельных отрядов противника порознь. Состав этой армии должен был равняться трем корпусам или 76 бат., 60 эск. и сотням и 324 полевых орудий, не включая осадного парка (от 220 до 250 ор.), что составило бы 114 000 чел.798 Следует признать, что задача – осуществить марш в 500 верст к Константинополю за 4–5 недель – для таких сил была выполнимой. Не был высок и среднесуточный темп наступления – 15–20 верст в сутки при решительном превосходстве в силах на основном направлении удара, которое, кстати, пролегало через зону сплошного болгарского, а следовательно, дружески настроенного к нам населения. Последующие события доказали, что даже 12-тысячный отряд ген.-л. И. В. Гурко сумел достичь здесь значительного успеха, не развившегося в победу исключительно из-за малочисленности отряда.

Турецкая оборона по Дунаю страдала отсутствием стратегического резерва, к тому же турецкие войска были растянуты в одну линию. Ни одна армия в такой ситуации не выдерживала флангового удара, и Обручев предложил использовать эту ситуацию, имея в виду действия 2-й армии в Придунайской Болгарии. Перед ней он ставил следующие задачи одновременно:

«а) владеть нижним Дунаем и Бабадагом, производя поиски в Добруджу и Делифман, на что не считая местных (или румынских войск) потребуется – 1 пех. див., 1 кав. див.;

б) брать Рущук и обеспечивать главную Дунайскую переправу – 2 пех. див., 1/2 кав. див.;

в) противодействовать войскам, которые турки соберут в Шумле или вообще к востоку от Рущука – 2 пех. див., 1 кав. див.;

г) противодействовать войскам, которые турки имеют на западе от Рущука до Виддина – 2 пех. див., 1 кав. див.;

д) владеть Габровскими и Сливенскими проходами и вместе с тем производить постоянные поиски в долины Тунджии Марицы и в тыл Шумлы и Варн – стр. бр. масса казаков;

е) иметь какую-нибудь часть в общем резерве – 1 пех. див., 1/2 кав. див.

Всего: 8 пех. див. 4 кав. див. и 10–12 каз. п.»799.

Таким образом, Обручев предлагал по форсированию Дуная развернуть 2-ю армию в стратегический «веер», нанося дробящие удары по отдельным отрядам противника, лишая турок возможности маневра этими силами с целью исправления ошибок в предвоенном развертывании армии и занятия угрожающей флангам 1-й армии позиции. Хочется отметить, что Обручев предлагал сосредоточить на Виддинском направлении, то есть против войск Осман-паши и Никополя, силы, примерно в 1,5 раза превосходящие те, которые были туда реально направлены. Это превосходство могло сыграть решающую роль. Не допустив прихода в Плевну Осман-паши[11], армия реально могла избежать создания критической ситуации на своем правом фланге. Фланговый удар был поставлен во главу угла плана действий для 2-й армии: «…мы будем бить оборонительную линию турок во фланг, последовательно напирая на нее достаточной (если не главной) массой наших сил…».

Общая численность Действующей армии в Европейской Турции определялась Обручевым в 186 бат., 213 эск., 774 орудия, 303 000 чел. и 91 000 лошадей^800801.

На Кавказском фронте по-прежнему планировались второстепенные отвлекающие операции.

Большинство историков высоко оценивают план Обручева. При этом они отмечают, что «оригинальность плана предполагала настойчивость и высокое мастерство реализации»802, чего не хватало военачальникам русской армии. Но дело не только в посредственности великого князя Николая Николаевича (старшего) и его начальника штаба ген. – ад. А. А. Непокойчицкого. «Отступления от плана кампании последовали буквально с самого начала»803. Обручев знал об этом, и, как свидетельствует его записка на имя Милютина от 5 апреля 1877 года, пытался отстоять целостность своего плана^804. Он призывал военного министра не отказываться от формирования Константинопольской армии и указывал на опасность возникновения крепостной войны, которая затянет кампанию и в конечном счете сведет на нет успехи русской армии: «Если есть хотя один шанс кончить войну и добиться мира к осени – нельзя его упускать»805.

Сил для осуществления плана Обручева у русской армии было достаточно, хотя имелись и определенные сложности – прежде всего, с неоднотипностью стрелкового оружия. За двадцать лет Военное министерство не успело решить проблему удовлетворительного снабжения армии стрелковым оружием. В 1856 году для вооружения стрелковых частей была утверждена переделочная (из гладкоствольных ружей) шестилинейная (15,24 мм) дульнозарядная винтовка, разными вариантами которой с 1860 года начали перевооружать пехоту и казачьи части^806.

Ее производство в России налаживалось с трудом (Ижевский завод, например, не мог справиться с заказом в 30 тыс. винтовок в год), производство налаживалось медленно, был высок процент брака^807. Заказ на производство винтовки пришлось размещать в Германии и Бельгии, где производство было качественнее и быстрее, но дороже^808. Очень скоро выяснилось, что шестилинейная винтовка – весьма капризное и ненадежное оружие, выходившее из строя даже в мирное время^809.

После австро-прусской войны необходимость введения более надежной и современной винтовки стала очевидной для всех. Эта необходимость совпала с предложениями, сделанными германскими оружейниками^810. В сентябре 1867 года была принята новая, так называемая переделочная винтовка системы Карле (игольчатая, по образцу прусской винтовки Дрейзе)811. Она отличалась надежностью, заряжалась с казенной части и делала от 13 до 15 выстрелов в минуту^812. Их изготовили 213 тыс. штук, в основном для нужд войск, действовавших в Азии, а в 1869 году на вооружение была принята еще одна переделочная винтовка – системы Крнка^813.

Одновременно русское правительство обратило внимание на американскую систему Бердана. После значительных изменений, сделанных русскими офицерами, винтовка в Америке получила прозвище «Russian musket». Проведенные испытания показали огромное превосходство этого оружия над имевшимися в России шестилинейными винтовками. Тем не менее в 1869 году заводу Кольта был сделан заказ только на 30 тыс. таких винтовок^814. Производительность этого завода не позволяла выполнить заказ ранее, чем через два года, в то время как три казенных и четыре частных завода в год переделывали до 369 164 винтовки Крнка^815. Для перехода на производство системы Бердана требовалась техническая модернизация. С другой стороны, Крнка считалась более дешевым и простым оружием^816.

Ижевский завод, например, сдавал государству винтовку Крнка по 15,5 руб. за штуку, а после перехода на производство Бердана цена одной винтовки выросла до 18 рублей^817. В результате в 1869–1871 годах русская пехота в европейской части Империи была перевооружена новыми винтовками Крнка, а система Карле была сохранена для Кавказской армии и Туркестана. Только в 1871 году было принято решение о начале перевооружения принципиально новой и имеющий меньший калибр (4,2 линии – 10,67 мм) винтовки системы Бердана. Быстро сделать это не смогли^818.

Постоянная экономия на нуждах армии привела к тому, что в 1877 году она была вооружена винтовками нескольких образцов, не обладая преимуществом единообразия вооружения. Из 48 пехотных дивизий русской армии только 16 имели на вооружении современные для того периода винтовки системы Бердана с прицельной дальностью стрельбы до 1200 шагов. Пять дивизий на Кавказе имели игольчатые винтовки Карле с бумажным патроном, 27 – винтовки системы Крнка. Обе винтовки имели прицельную дальность стрельбы до 600 шагов в линейных ротах и до 1200 у унтер-офицеров и у всех в стрелковых ротах.

Поскольку серийный выпуск малокалиберных берданок начался с 1874 года, и заводы только осваивали их производство (например, Ижевский завод в 1874 году сумел выпустить только 33 600, а в 1875-м – 58 000 винтовок, максимальный уровень производства – 143 000 – был достигнут только в 1881 году^819), то в ходе перевооружения в течение 1877 года могли быть снабжены новым оружием лишь войска, находившиеся в пределах империи и не участвовавшие в военных действиях, а также вновь формируемые войска^820.

Пехота киевского, одесского, харьковского и московского военных округов отправилась на Балканы с устаревшими винтовками системы Крнка, и ее перевооружение происходило частично в ходе боевых действий в 1878 году^821. Кавалерия к началу 1877 году была перевооружена полностью^822. Гораздо лучше дело обстояло с обученными резервами. В начале русско-турецкой войны мобилизационные возможности русской армии были далеко не исчерпаны, что позволило к началу 1878 года удвоить списочный состав армии (от уровня ноября 1876 года) – с 722 тыс. до 1511 тыс., а состав полевых войск – в 1,5 раза, то есть более чем на 300 тыс. Полевые войска на этот период составили 56 % сухопутных сил – 850 тыс. чел.823 После мобилизации 1877 года в запасе состояло 850 тыс. чел.824 Таким образом, цифру списочного состава армии в Европейской Турции, которую предлагал Обручев – 303 тыс., можно назвать абсолютно реальной (напомню – к началу 1878 года на Балканах пришлось сосредоточить свыше 500 тыс. человек)825. Тем не менее план Обручева был подвергнут столь существенной корректировке в вопросах о дислокации войск и их численности, что от него остались лишь контуры. Как и почему это произошло?

Во-первых, сказывалось отсутствие Генерального штаба как учреждения, решения которого в вопросе военного планирования были бы независимы от военной администрации, которое юридически имело бы относительно самостоятельный статус в системе военного управления. Военно-ученый комитет оставался совещательным органом, его разработки не были обязательными.

Сам Н. Н. Обручев был, по свидетельству своего коллеги по Академии ГШ А. Н. Витмера, «правой рукой военного министра»826. Милютин часто обращался к Николаю Николаевичу с поручениями, доверял ему миссии, подобные Венской. Тем не менее Обручев не был для Милютина тем человеком, с мнением которого Дмитрий Алексеевич считал необходимым считаться, во всяком случае в начале 1877 года. В эти годы для Милютина Обручев был прежде всего прекрасным подчиненным, исполнителем, но отнюдь не равной ему личностью. Повторю слова Е. М. Феоктистова: «…настоящей близости между ними не было, она установилась лишь позднее, незадолго до выхода в отставку Милютина. Самостоятельность Обручева коробила его»827.

Впрочем, Обручев не был исключением: так педантичный Милютин относился ко всем или почти ко всем своим подчиненным. Сам факт установления дружеских, внеслужебных отношений Милютина и Обручева относится к самому концу семидесятых – началу восьмидесятых годов. Об этом свидетельствует и частная переписка, начавшаяся с 1879 года и закончившаяся со смертью Обручева в 1904 году. Эта переписка является косвенным доказательством признания Милютиным права Обручева на авторитет в глазах военного министра. Это право, думается, Николай Николаевич заслужил в войне 1877–1878 годов.

За семь лет до войны П. К. Меньков, редактор «Военного сборника», сменивший на этом посту Обручева и крайне негативно оценивавший деятельность ВУК, писал: «Обращаюсь к г-ну Военно-ученому комитету с вопросом: в каких условиях находится наша подготовка на случай войны? Можем ли мы с уверенностью Мольтке сказать – Also doch („итак“. – О. А.), или с беспечностью француза, основывалась на завещанном нам нашими дедами „авось“, врасплох встретим новую невзгоду?»828. Меньков сравнивал ВУК с Большим генеральным штабом, но упреки эти были несправедливы. ВУК вел работу, сходную с учреждением Мольтке, но не имел таких же прав. Был ли Обручев «русским Мольтке» (как его с восхищением называли поклонники и с язвительностью противники) или нет, официальное его положение, в отличие от Мольтке, не делало план Николая Николаевича обязательным для исполнения.

Во-вторых, корректировать план Обручева могли император, военный министр, Николай Николаевич (старший) и ген. Непокойчицкий. Все эти четыре человека оказались в большей или меньшей степени пленниками традиции русско-турецких войн, приковывавшей их внимание к низовьям Дуная, к так называемому четырехугольнику крепостей Силистрия – Рущук – Шумла – Варна.

Докладывая Александру II о подготовке к боевым действиям, Д. А. Милютин указывал, что сосредоточение русских войск в Бессарабии окончилось через шесть недель после указа о мобилизации – 1 ноября 1876 года^829. Действующая армия в Бессарабии составила четыре корпуса: 107 бат. и 4 полубат., 51 эск. и 98 сотен, 472 ор. с общей численностью 199 782 чел.830, что было существенно меньше цифры, предлагавшейся Обручевым. Резерв Действующей армии составили четыре пехотные и одна Донская казачья дивизия – 73 170 чел. при 210 орудиях, он находился в Киевском военном округе^831, что несколько затруднило его использование по назначению. Как отмечал Клаузевиц: «Резерв имеет два назначения, которые надо различать: во-первых, продление и возобновление боя и, во-вторых, применение в непредвиденных случаях»832. Размещение резерва в округе, традиционно нацеленном прежде всего против Австро-Венгрии, подразумевало различные варианты его использования, двойственность роли этих войск^833. Уместна в этом случае и следующая цитата из Клаузевица: «…стратегический резерв тем менее необходим, чем более бесполезен и даже опасен, чем обширнее и многограннее назначение этого резерва… Применение всех сил должно быть приурочено к решительному столкновению, и всякий резерв (состоящий из готовой к использованию вооруженной силы), который предназначался бы для применения лишь после этого решительного акта, был бы нелепостью»834.

Январская 1877 года дополнительная мобилизация увеличивала, по расчетам Милютина, Дунайскую армию на два корпуса, доводя ее численность до 266 тыс. чел.835, что по-прежнему было меньше состава, предлагаемого Обручевым, на этот раз «всего» на 47 тыс. чел., то есть более чем на корпус. Тон записки не оставляет сомнений – военный министр считал подобное развитие событий нормальным. Кроме того, Д. А. Милютин имел и свой, отличный от Обручева, взгляд на боевое развертывание Дунайской армии и, следовательно, на ее ближайшие цели: «Сколько могу судить о настоящем расположении армии на Дунае и предстоящих военных действиях, мне кажется, что отвлечение сил к правому флангу, то есть в Малую Валахию, представляет важное неудобство в том отношении, что по всем правилам стратегии неприятель должен обратить главные свои усилия на левый наш фланг. Расположение турецких сил в Виддине может быть только демонстрацией, главные же силы свои неприятель легко может стянуть к стороне Бабадагской области»836. Как видно, Милютин недооценивал важность Виддина, но не как позиции для обороны (ею в этом отношении и не пользовались), а как позиции для маневра, приведшего Османа к Плевне. Прошлое тяготело над Дмитрием Алексеевичем, притягивая его внимание к низовьям Дуная, к крепостям, где традиционно разворачивались решающие сражения русско-турецких войн.

Известно, что Александр II предпочитал не вмешиваться в распоряжения Главнокомандующего напрямую, находясь как бы в стороне от руководства армией. Однако и он, в свойственной ему мягкой форме обратил внимание вел. кн. Николая Николаевича (ст.) на низовья Дуная, к левому флангу армии: «… любезный Низи, не могу не выразить тебе моих опасений, что дальнейшее наступление за Балканы мне кажется слишком рискованным, пока значительные силы неприятеля у Рущука и под Шумлою не отступят из занимаемых ими сильных позиций, откуда они могут угрожать нашему левому флангу. То же можно сказать и про наш правый фланг, где у нас один 9-й корпус, пока Никополь в руках неприятеля, равно и Плевна»837. Письмо написано 28 июня 1877 года. Обращает на себя внимание тот факт, что через две недели после форсирования Дуная, в ситуации, когда большая часть армии была ориентирована на дунайский четырехугольник крепостей, за шесть дней до взятия Никополя император предлагает меры, коренным образом меняющие и без того уже измененный план Обручева. Традиционные взгляды на театр военных действий усиливали диспропорциональное распределение сил Дунайской армии. Ее боевая ударная сила слабела справа налево по линии Запад-Восток. Слишком сильный левый фланг, слишком ослабленные маневренные отряды, почти нет резервов. В результате слабый правый фланг русской армии не смог выполнить поставленную перед ним задачу. 9-й корпус взял Никополь, но не помешал Осман-паше занять Плевну.

Кроме императора и Милютина, в переработке первоначального плана войны принял участие Главнокомандующий и его окружение. Вел. кн. Николай Николаевич (ст.) был назначен на этот пост 11 октября 1876 года. 16 октября он прибыл на совещание в Ливадию и получил для ознакомления соображения Обручева (с запиской Артамонова он познакомился ранее). 17 октября он согласился с основными выводами записок^838. Однако ввиду негативного отношения Главнокомандующего к Обручеву генерал не вошел в Полевой штаб Балканской армии. Великий князь заявил, что вообще не хочет иметь Обручева в армии ни на какой должности^839. Начальником штаба стал ген. – ад. Непокойчицкий, а его помощником – ген.-м. К. В. Левицкий. Левицкий и стал разрабатывать свой вариант плана кампании, причем официально основанием для него стала октябрьская записка Обручева^840. Великий князь пытался воплотить пожелание Александра II – война должна была стать быстрой и наступательной^841.

На самом деле в представленной Левицким записке основные положения Обручева и Артамонова были отброшены. План Левицкого готовился в спешке – Главнокомандующему был нужен «свой» вариант развития событий. Сам Левицкий, вспоминая в письме к великому князю Николаю Николаевичу (ст.), написанном в 1880 году, обстоятельства создания записки, отмечал: «Вероятно, Ваше Императорское Высочество помните, что тотчас по отдании этого повеления (о формировании Действующей армии. – О. А.) пришлось формировать как Полевой штаб, так и все Полевые управления, составить дислокацию расположения армии в Бессарабии, и вообще как начальник штаба, так и я, мы были завалены работами. Среди этих работ Ваше Императорское Высочество приказали составить записку на основании тех соображений, которые были изложены в Ливадии и были одобрены Вашим Высочеством. Я помню, что времени было так мало, что я составил, и прямо начисто, в течение одного вечера и одной ночи, которую просидел всю напролет и утром читал ее во дворце… Эта спешность работы отразилась на составлении записки, которая страдает отсутствием отделки, неравномерностью развития частей с их важностью»842.

Очевидно, Николай Николаевич (ст.) действительно торопился – ему было важно, чтобы контрпроект плана Обручева был составлен как можно быстрее. Этим контрпроектом и стала записка Левицкого, полностью соответствовавшая планам великого князя. Записка была представлена в начале ноября 1876 года на совещании в Петербурге под председательством императора при участии великих князей Александра Александровича, Николая Николаевича (ст.), генералов Милютина и Непокойчицкого^843.

Левицкий согласился с Обручевым в определении политической и стратегической целей войны, признал необходимость скоротечной войны, опасность увлечения осадами крепостей^844. Как и Обручев, Левицкий считал предпочтительным участком для наступления русской армии центральную Болгарию, но целью № 1 у него стал Рущук. Взятие этой крепости, с точки зрения Левицкого, было необходимо для полного «обеспечения сообщений армии»845. Предполагая, что пункт переправы будет выбран после занятия Румынии, Левицкий предлагал разместить его ближе к Рущуку, «как ближайшим целям, которые будут в виду после переправы, а именно – захват главнейших проходов на Балканах и овладение Рущуком»846.

На Балканы Левицкий предлагал нацелить кавказские казачьи сотни, часть донцов, одну-две кавалерийские дивизии, поддержанные стрелковыми батальонами и частью сил VIII корпуса. Эти силы, после захвата проходов через Балканы, должны были бы перейти к обороне, и только для легкой кавалерии предусматривался выход в долину реки Марица^847. Одновременно с этими действиями должна была начаться осада Рущука, игравшая в плане Левицкого ключевое значение: «Овладение этой крепостью имеет первостепенное значение… До овладения этой крепостью предпринимать наступление на Балканы крайне опасно (выделено Левицким. – О. А.). Поэтому на достижение этой цели нельзя жалеть никаких средств… Только по овладению Рущуком и разработке путей через Балканы можно будет начать решительное наступление за Балканы и далее»848. И хотя план предусматривал взять Рущук за две недели, а войну окончить за два с половиной месяца^849, реально он обрекал русскую армию на зимнюю кампанию своей переоценкой крепостей нижнего Дуная, оставлял правый фланг без внимания, ставил легкую кавалерию за Балканами в крайне сложное положение. Но это был проект штаба вел. кн. Главнокомандующего!

Когда 23 марта 1877 года Обручев представил «Соображения на случай войны с Турциею» начальнику Главного Штаба Ф. Л. фон Гейдену, то он разрешил представить их Милютину, но «присовокупил, что он их нисколько не разделяет, в особенности же по двум пунктам»:

1) Федор Логгинович возражал против формирования сводных гвардейской и гренадерской дивизий, то есть фактически выступал за сокращение состава Действующей армии;

2) целью войны, по мнению гр. Гейдена, Константинополь быть не мог, армия должна была занять Дунайскую Болгарию и ограничить свои действия за Балканами несколькими отрядами^850.

Обручев в записке на имя Милютина возражал против предложений фон Гейдена^851. Главнокомандующий готовился к осуществлению своего плана.

Между тем ситуация на Дунае менялась – турки перебрасывали туда новые силы, и Обручев пытается спасти свой план. В конце весны 1877 года он скорректировал его сам, пойдя на определенные уступки сторонникам осады крепостей. «Нам пришлось потерять много времени на выжидание переправы, – пишет он в своей очередной записке. – Между тем 60 000 турецких войск освободились с сербско-черногорских границ, а Египет, Сирия и Аравия выставили новые контингенты»852. Обручев предупреждал, что благоприятный момент во многом был упущен и России угрожает затяжная война, которую по многим причинам следует избежать. Планируемая война «должна быть кончена в одну кампанию (выделено Обручевым. – О. А.), ибо на вторую кампанию у нас не будет средств, тем более что нам придется тогда бороться уже не с одною Турциею, а со всеми теми, кто только и ждет нашего истощения»853.

Финансовые потери были действительно велики. Каждые четыре месяца содержания армии к февралю 1877 года обходились в 30 937 000 руб.854 Чтобы не потерять шанс на быстрый разгром турок, Обручев предлагал немного отложить форсирование Дуная: «Сентябрь и октябрь еще очень хорошее время для операций в Европейской Турции»855. Он предлагал использовать полученное время для усиления Действующей армии: «Турки действуют тремя армиями, и у нас их должно быть три (выделено мной. – О. А.)»856:

1) Западная, для действий против Осман-паши, состоящая из двух корпусов, не считая румынских частей. Обручев был единственным военным, который предлагал сделать целью русской армии живую силу противника, а не его крепости. Армия, находившаяся на западе, должна была разбить Осман-пашу в поле и, очистив Западную Болгарию, двинуться через Софию в Македонию;

2) Восточная армия в составе пяти корпусов должна была остаться в нижнем Дунае. Идя навстречу сторонникам осады четырехугольника крепостей, Обручев ставил перед этой армией задачу не только защиты левого фланга Действующей армии, но и осады и овладения Рущуком;

3) Забалканская армия предназначалась для действий на направлении по линии Систов – Филиппополь – Адрианополь – Константинополь. В ее состав входило три корпуса, две-три стрелковые бригады и (кроме кавалерийских дивизий при каждом корпусе) 8–10 казачьих полков^857.

Таким образом, несколько видоизменив свои первоначальные предложения, Обручев старался сохранить свой план в главном: 1) в трехчленном делении Действующей армии; 2) в обеспечении ее правого фланга; 3) в организации стремительного удара значительными силами по турецкой столице.

Численность трех армий предполагалось довести до десяти корпусов, не считая общего резерва до двадцати батальонов^858. Было ли это возможно? Сравним цифры; в армии на Балканах состояло:

Итого 258 573 чел.859

Итого 410 882^860

Учитывая, что численность армии выросла за 5,5 месяцев (и это несмотря на потери под Плевной, горным Дубняком, на Шипке) и продолжала расти дальше^861, требования Обручева нельзя назвать неосуществимыми. Однако к ним не прислушались. В начале января 1878 года Николай Николаевич (ст.) назвал своего помощника начальника штаба – ген. Левицкого – хорошим работником, «но все его предложения отрицательного свойства»862. К этой характеристике Главнокомандующим автора плана войны, во многом принятого великим князем на вооружение, практически нечего добавить.

Разумные соображения Обручева о целесообразности борьбы прежде всего с армиями противника, а не с крепостями, были забыты. В связи с этим сошлюсь на работу полковника Мартынова «Как возникла Плевна». Автор правильно возражал против переоценки Плевны как оборонительной позиции: «Как будто дело было в Плевне, а не в Османе, как будто Плевна могла сыграть свою роль, если бы русской главной квартирой были заблаговременно приняты меры для наблюдения за Виддинским корпусом Османа-паши (выделено Мартыновым. – О. А.)?!»863. Однако Мартынов объясняет возникновение Плевны ошибками, сделанными русским командованием уже после перехода через Дунай^864, тогда как в действительности «Плевна» стала закономерностью после фактического отказа от плана Обручева.

Колебания преодолены

В феврале 1877 года в дипломатическое турне по столицам Европы был отправлен граф Н. П. Игнатьев. Перед ним была поставлена задача организовать совместное выступление держав в поддержку предложений Константинопольской конференции. 21 февраля (3 марта) он прибыл в Берлин, где в тот же день встретился с Бисмарком^865. К этому времени Турция все же пошла на небольшую уступку. 20 февраля она начала переговоры с Сербией, и 28 февраля 1877 года был заключен мирный договор на условиях status quo ante bellum, всем участникам войны была дарована султанская амнистия, турецкие войска должны были покинуть сербскую территорию в течение 12 дней. Кроме того, были начаты переговоры о мире с Черногорией^866. Русские добровольцы, пережившие войну, начали покидать Белград, к вящей радости его жителей^867.

Казалось, успокоение возвращается на Балканы. Бисмарк понимал, что этого было явно недостаточно. В своей беседе с Игнатьевым он поначалу рекомендовал попытаться достичь двустороннего русско-турецкого соглашения, «так как добиться от Порты желательных уступок, хотя бы даже и территориальных, при помощи угроз и денег, будет несравненно легче, нежели заставить Европу действовать согласно»868. С другой стороны, канцлер Германии в принципе не возражал против русско-турецкой войны, в связи с перспективами начала которой он обещал России дипломатическую поддержку в Вене и помог организовать заем на Берлинском фондовом рынке^869.

Гораздо более уклончиво повела себя Франция. Министр иностранных дел герцог Луи-Шарль Деказ и раньше считал необходимым избежать выбора между поддержкой позиций России или Англии. Этой же позиции он придерживался и теперь. Признавая право Петербурга на «удовлетворение со стороны Европы», он советовал Игнатьеву быть сговорчивее с Лондоном^870. В конечном итоге 26 февраля (10 марта) в Париже все же решили поддержать предложения России и присоединиться к предлагаемым требованиям. Здесь же в результате консультаций с итальянским послом Игнатьев пришел к выводу о том, что поддержка Рима также вполне возможна, хотя итальянское правительство и было недовольно тем, что Италия не была включена в маршрут поездки генерала^871.

Неизменной оставалась лишь позиция Лондона. 27 февраля (11 марта) Шувалов сообщил Горчакову о том, что Дерби не собирается присоединяться к проекту общеевропейского протокола. «Английское правительство, – заявил он русскому послу, – не любит письменных обязательств и протоколов; если оно на это решится, мне нужно будет оправдать этот шаг перед народом, заявив, что этим будет обеспечен мир»872.

На самом деле это была последняя попытка русского правительства сохранить мир, не нарушая обязательств, взятых на себя в Московской речи Александра II. Лондон требовал гарантий демобилизации русской армии в случае роспуска турецкой. 28 февраля (12 марта) Горчаков согласился сделать это, но выступил категорически против включения данного обязательства в текст общеевропейского протокола^873. 3 (15) марта Игнатьев получил приглашение Дерби посетить Англию и на следующий день прибыл в Лондон, где сразу же встретился с ним. Первые контакты не привели к каким-либо результатам, и 5 (17) марта генерал отбыл в замок Солсбери Гатфельд, где переговоры продолжились^874.

На встрече с Дизраэли английская позиция была изложена в очередной раз исключительно ясно: без демобилизации русской армии общеевропейского протокола не будет. Британская сторона опасалась того, что Дарданеллы будут заняты русскими войсками, что под угрозой окажется средиземноморский участок пути в Индию, вновь возникли проблемы Герата и т. п.875 Переговоры явно заходили в тупик, а тем временем в Вене начали проявлять недовольство в связи с тем, что Игнатьев задержал свой визит в Австро-Венгрию. Кроме того, австрийцы были недовольны тем, что текст планируемого соглашения стал известен в Риме до того, как он был получен в столице Дунайской монархии. Австрийский посол в Англии граф фон Бейст сообщил об этом Игнатьеву^876.

Тем временем не теряли времени и турки. Критика так называемых реформ, которые ничего не дали христианам Порты, была по-прежнему весьма острой, в том числе и в Англии. 26 февраля 1877 года британский корреспондент Гладстона сообщал ему из Филиппополя: «Убийства, насилия и грабежи христиан мусульманами происходят почти ежедневно. Почему бы им и не происходить? Разве Конституция Мидхада не была сделана для европейцев, а не для народа этой страны?»877. Эти слова немедленно прозвучали в палате общин. Вскоре там открыто назвали турецкую конституцию бумажным учреждением (a piece of paper legislation)878. Константинополю необходимо было привлечь симпатии либеральной Европы. 19 марта 1877 года султан лично открыл первое заседание парламента в дворце Бешикташ. Церемония была весьма пышной и торжественной^879. Блеск открытия представительного учреждения не помог не только решить ни одной из проблем, но даже и разрядить обстановку. Возглавлявший палату Ахмет-Вефик-паша, явно не понимавший смысл и назначение учреждения, прерывал слишком энергичных депутатов кратким и категоричным возгласом: «Сус, эшек!» («Заткнись, осел!»)880.

13 (25) марта 1877 года Игнатьев прибыл в Вену и в тот же день приступил к переговорам с Андраши. Канцлер Дунайской монархии в принципе согласился с предложенным документом и предложил генералу свое посредничество для улаживания разногласий с Лондоном. По его словам, австрийские представители в Турции докладывали о том, что в Константинополе, узнав о требованиях Англии к России, уверовали в собственные силы и там царили уже весьма воинственные настроения. Переговоры с Австро-Венгрией завершились успехом 16 (28) марта. На аудиенции у Франца-Иосифа Игнатьев получил возможность ознакомиться с позицией императора^881. Тот считал, что войну с Турцией желательно было бы оттянуть на один-два года, а в настоящее время более всего желал мира. Таковым, по его мнению, было и желание всей Европы. Кроме того, Франц-Иосиф был убежден: «если бы война разгорелась в настоящее время, то Россию непременно обвинили бы в том, что она не дала турецкой конституции и добрым намерениям нового султана принести плоды»882.

«Я воспользовался случаем, – вспоминал Игнатьев, – чтобы объяснить Его Величеству, что такое собственно турецкая конституция и как призрак (выделено автором. – О. А.) конституции, и так называемые „добрые намерения“ султана (в виде хатти шерифов… и т. п.) с целью ввести в заблуждение Европу и дать заинтересованным лицам возможность защищать, не краснея, стамбульский режим»883. Игнатьев был прав. Междлис формально представлял всех подданных султана, но был всего лишь карикатурным учреждением, декорацией, выставленной для показа Европе. Его созыв был назначен на 1 марта 1877 года, но из-за того, что не все депутаты смогли вовремя приехать в столицу, церемонию перенесли на 4 марта.

Она состоялась во дворце Долма-Бахче. Султан, окруженный военными и высшими духовными лицами, вышел к собравшимся в черном и стал рядом с троном, опираясь на саблю. Тронную речь читал его первый секретарь. Монарх, как водится, обещал заботиться о стране и ее жителях^884. Палата представителей состояла из 119 депутатов (71 мусульманин, 48 немусульман). Отвечая послушным согласием на все требования правительства, она получила у современников прозвище «Эвет, эфендим!» («Да, господин!»). С началом русско-турецкой войны этот абсолютно послушный и уже бесполезный для внешней политики Константинополя парламент перестал быть нужен, и 13 февраля 1878 года султан распустил его на неопределенный срок^885.

Аудиенция у Франца-Иосифа завершилась его согласием присоединиться к тексту русской версии протокола. Единственным изменением, которое счел необходимым предложить Андраши (и с которым согласился Дерби), было напоминание Турции о ее обязательстве способствовать возвращению беженцев из Боснии и Герцеговины в свои дома. Австро-Венгрия явно тяготилась расходами по их содержанию. 16 (28) марта Игнатьев сообщил об этом в Петербург^886. На следующий день он вновь прибыл в Берлин, где немедленно встретился с Бисмарком. Канцлер Германии уже знал о предложениях своего австрийского коллеги о посредничестве между Лондоном и Петербургом, и они ему категорически не понравились^887.

Позиция Бисмарка была предельно ясной. «Меня обвиняют в том, – говорил он, – что я толкаю Россию к войне. Будь я русский подданный и имей я возможность высказать свое мнение на заседаниях ближайших советников русского императора, я сказал бы: будем умеренны в своих требованиях, но будем воевать, ежели мы не в состоянии достигнуть мирным путем результатов, которые удовлетворили бы наше национальное чувство. Обстоятельства никогда, быть может, так не благоприятствовали России и уже никогда не было, как теперь, целого ряда друзей, которые оберегают ее границу от вторжения неприятеля»888.

Так как война, по мнению «железного канцлера», была неизбежной, он готов был пойти на поддержку мирных инициатив России, намекнув при этом, что в случае русско-турецкого конфликта крайне желательной была бы территориальная компенсация Австро-Венгрии за ее нейтралитет. По его мнению, Франц-Иосиф нуждался в каком-либо достижении при «таком несчастном правлении», а небольшое изменение границ его монархии на Балканах стоило бы дешевле европейской войны. Само собой разумеется, что сам Бисмарк обещал полное сочувствие Германии России, за которое он ничего не просил. 19 (31) марта Игнатьев вернулся в Петербург. Результатом его дипломатических усилий стала готовность Парижа, Рима, Вены и Берлина поддержать русский проект обращения к Турции^889. В тот же день, 19 (31) марта 1877 года, был подписан Лондонский протокол. Он содержал две декларации: 1) об обязательстве России провести демобилизацию, если Турция переведет свои войска на мирное положение и приступит к реформам; 2) о лишении силы протокола в случае, если соглашение о двустороннем разоружении не будет достигнуто^890.

Это был британский вариант европейского обращения к Порте, которая свела на нет все усилия Игнатьева. Лорд Дерби под видом редактирования исключил из документа даже намеки на гарантии проведения реформ. В подписанном документе фактически осталось только упоминание об их желательности и требование демобилизации турецкой и русской армий. По словам Игнатьева, английская версия Лондонского протокола исключала саму сущность русского проекта, связывавшего требования Европы с предложениями Константинопольской конференции послов^891. К протоколу были приложены особые декларации России, Англии и Италии, содержание которых явно различалось между собой. Русский документ ставил в основу примирения осуществление реформ и прекращение резни, английский – разоружение, а итальянцы вообще говорили о готовности следовать принципам протокола только до тех пор, пока сохраняется соглашение между подписавшими его странами. Явная демонстрация отсутствия единства великих держав по восточному вопросу не осталась незамеченной. В результате султан, поддержанный Англией, 9 (21) апреля 1877 года отверг и урезанный текст протокола, как вмешательство во внутренние дела Османской империи^892. «Это был финальный акт мирных усилий России совместно с Европой, – вспоминал Лофтус, – и все надежды избежать войны были оставлены»893.

Милютин не имел их и ранее. «Вся эта дипломатическая бумажная кампания, уже так долго и так бесплодно продолжающаяся на позор Европы, – отмечал он 11 (23) марта, – не изменит рокового хода событий на Балканском полуострове; факты могут расстроить все тонкие соображения дипломатов. Лондонский протокол останется пустым клочком бумаги. История с равным презрением отзовется о двух фарсах, разыгранных в одно и то же время в Лондоне и Константинополе, подписание шестью большими державами протокола, ни к чему и никого не обязывающего, столь же комично, как и открытие турецкого парламента, законченного обращением Савфета-паши к дипломатической трибуне»894.

За две недели до подписания протокола, 18 марта 1877 года, была ратифицирована дополнительная к Будапештской конвенция, также заключенная 3 (15) января 1877 года, по которой подтверждалось право России на возвращение Южной Бессарабии, а Австро-Венгрии – на занятие Боснии и Герцеговины, исключая Ново-Базарский санджак, расположенный между Сербией и Черногорией (отдельно оговаривалось, что судьба его будет решена позже соглашением между Петербургом и Веной). Образование большого славянского или иного (то есть греческого) государства исключалось^895.

Уже 20 апреля 1877 года австрийцы приступили к подготовке планов и организации оккупации Боснии и Герцеговины, которую они планировали осуществить после русской победы над Турцией^896. В разгар переговоров с Лондоном Франц-Иосиф отправил Александру II письмо, в котором говорилось: «Что бы ни случилось и какой бы оборот эта война ни приняла – ничто не может заставить меня отступить от данного мною слова. Англии было в самой решительной форме сообщено, что она ни при каких обстоятельствах не может рассчитывать на союз с Австрией»897.

Теперь России необходимо было договориться с Румынией. 4 (16) апреля 1877 года А. И. Нелидовым, тайно прибывшим в Бухарест, была заключена конвенция об условиях пребывания русских войск на территории Румынии. Румынское правительство обязывалось обеспечить русской армии свободный проход через свою территорию и благоприятную позицию в случае начала военных действий, оказывать содействие в снабжении продовольствием и фуражом, предоставить возможность использовать железные дороги, почту и телеграф^898. Россия со своей стороны обязывалась «охранять и заставлять уважать политические права румынского государства» и «защищать нынешнюю целостность Румынии». Для укрепления вооружавшейся румынской армии ей было передано 32 тяжелых орудия, четыре вагона пороха, 25 тыс. винтовок^899.

Формально в мирное время под ружьем Бухарест имел 20 тыс. нижних чинов и 545 офицеров, которые при мобилизации вместе с ополчением должны были возрасти до 1089 офицеров и 52 тыс. нижних чинов^900. В 1876 году после мобилизации армия была развернута в два армейских корпуса по две пехотных дивизии в каждом. Дивизии имели по две бригады, кроме того, в корпусе имелась кавалерийская и артиллерийская бригады, саперные части. Их численность составила около 50 тыс. чел. при 180 орудиях, не считая 20–30 тыс. слабо обученного ополчения^901. Это были неплохие результаты. Однако, поскольку армия находилась в периоде переформирования, многого от нее ждать не приходилось^902.

Через три дня после подписания русско-румынской конвенции, которая со стороны России была признанием de facto Румынии как независимого государства, русские войска получили приказ вступить на территорию Турции (Румыния, как вассал Турции, еще считалась турецкой территорией). Румынская армия первоначально была отведена в западные области княжества, формально сохраняя нейтралитет. Турция, не удовлетворившись этими формальностями, объявила войну Румынии, и только после этого, 10 (22) мая, княжество было провозглашено независимым de jure, и румынские части начали полноценно сотрудничать с русскими. Румынам была поручена охрана левого берега Дуная и обстрел правого берега. Первоначально их переход через реку и непосредственное участие в боевых действиях не предусматривались^903. Русская армия готовилась к походу за Дунай и с помощью болгар собирала информацию о противнике^904.

5 (17) апреля 1877 года рейд Константинополя покинул русский станционер корвет «Сокол»905. 11 (23) апреля 1877 года Россия разорвала дипломатические отношения с Османской империей^906. В этот же день на паровой яхте «Эреклик» из Константинополя были эвакуированы в Одессу чины русского посольства и консульства в Турции^907. В ночь на 12 (24) апреля русские войска начали переходить европейскую и азиатскую границы Турции^908.

12 (24) апреля 1877 года в Кишиневе Александр II подписал Манифест об объявлении войны Турции: «Исчерпав до конца миролюбие Наше, Мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувство справедливости, и чувство собственного Нашего достоинства Турция, отказом своим, поставляет Нас в необходимость обратиться к силе оружия. Глубоко проникнутые убеждением в правоте Нашего дела, Мы, в смиренном уповании на помощь и милосердие Всевышнего, объявляем всем Нашим верноподданным, что наступило время, предусмотренное в тех словах Наших, на которые единодушно отозвалась вся Россия. Мы выразили намерение действовать самостоятельно, когда Мы сочтем это нужным и честь России того потребует. Ныне, призывая благословение Божие на доблестные войска Наши, Мы повелели им вступить в пределы Турции»909.

В тот же день турецкому поверенному в делах в России была вручена нота об объявлении войны^910. Русское общество было по-прежнему настроено весьма воинственно. В России объявление войны вызвало огромный патриотический подъем и полную поддержку правительства со стороны практически всех слоев общества, множество людей покидало гражданскую службу и поступало добровольцами в армию^911. Даже либеральные «Отечественные записки» отмечали: «…едва ли когда-нибудь царское слово даже о войне с Турцией было встречаемо с таким сочувствием, приветствуемо было такими радостными кликами по всей России, как о слово о нынешней войне, лично возвещенное Государем Императором в Москве и обнародованное в Манифесте 12 апреля по всей России»912.

Война

Итак, война началась, а Обручев и Тотлебен остались в Петербурге: Главнокомандующий не хотел их присутствия в своем штабе. Тотлебена он тоже не любил – тот был резким и сложным в общении человеком, и отношения между великим князем и генералом не заладились еще со времен Крымской войны^913. Когда Тотлебен встретил Обручева в Летнем саду, он сказал ему: «Николай Николаевич, а нас забыли, нас оставили здесь!»914. Но события заставили вспомнить о них.

После неудачных попыток взять Плевну на Балканы в сентябре 1877 года был вызван Тотлебен. Обручев отправился на фронт 26 июня 1877 года, но не на Дунай, а на Кавказ, где, так же как и на Балканах, после первых удач ситуация изменилась к худшему. Наступавшие русские войска обложили крепость Карс, 18 (30) апреля был взят оставленный турками без боя Баязет^915. 28 мая (9 июня) был взят Алашкерт. Этими успехами фактически закончился первый период наступления Действующего корпуса, его ресурсы были исчерпаны^916. Подкрепить его было нечем.

Вскоре последовали неудачи. 6 (18) июня в замке города Баязет был блокирован занявший ее в начале войны и изолированный небольшой русский отряд^917. 13 (25) июня был проигран бой у Зивина. Попытка атаковать 19-тысячную группировку регулярной турецкой пехоты, закрепившуюся на горных позициях, была отражена. Потеряв 125 чел. убитыми и 712 ранеными и контуженными, отряд вынужден был отступить^918. Вновь, как и в боях на Балканах, проявилось превосходство обороны, снабженной высококачественным стрелковым оружием, над наступлением. Потери турок были также чувствительны, и они даже не попытались использовать свой успех, масштабы которого они преувеличили. Турецкий командующий заявлял о том, что русские потеряли от 6 до 7 тыс. чел., но его черкесская кавалерия отказалась пойти в преследование, во всяком случае, до тех пор, пока ей не заплатят 60 тыс. пиастров^919.

Неудача под Зивином создала угрозу тылу Действующего корпуса и привела к снятию осады Карса. 26 июня (7 июля) русская осадная артиллерия – 56 орудий – прекратила интенсивный обстрел его укреплений^920. В ночь с 27-го на 28 июня (с 8-го на 9 июля) были незаметно сняты последние орудия на осадных батареях под Карсом, в тылу на огромном костре сжигались штурмовые лестницы, формировались обозные колонны. Армия отступила в полном порядке, но отход сказался на настроении солдат самым тяжелым образом^921. 28 июня (10 июля) Баязет был деблокирован, его гарнизон с большим трудом избежал уничтожения^922.

Под влиянием неудач Лорис-Меликов отправил 29 июня (10 июля) письмо Михаилу Николаевичу – Главнокомандующему Кавказской армией: «Война на здешнем фронте приобретает серьезный оборот, могущий, если ею пренебречь, весьма отозваться на силе нашего владычества на Кавказе. Так успели перемениться обстоятельства»923. Михаил Тариелович просил подкреплений. Получить их можно было только из России. В Закавказье остались лишь небольшие воинские команды, которые несли гарнизонную службу. Две первоклассные дивизии Кавказской армии – 20-я и 21-я – были направлены на Северный Кавказ^924. В апреле 1877 года в Чечне при деятельном участии турецких эмиссаров началось восстание^925.

В мае 1877 года восстание перекинулось и в горный Дагестан. Русские силы в этом районе поначалу были крайне незначительны^926. На небольшой период был блокирован Дербент, который не имел гарнизона, возникла угрожающая ситуация, которую удалось преодолеть исключительно энергичными мерами военных властей^927. Подавление мятежа затянулось до конца октября в Чечне и до начала ноября в Дагестане^928.

Великий Князь Николай Николаевич постоянно выступал против прибытия в армию Обручева и Тотлебена^929. Император сделал это, несмотря на сопротивление Главнокомандующего, который крайне негативно и подозрительно относился к этим двум выдающимся генералам^930. Обстоятельства требовали этого. Тем временем 6 (18) июля турки заняли стратегически важные Аладжинские позиции, а 13 (25) августа даже потеснили русские части на этом направлении^931.

Обручев еще в Петербурге обратил внимание на рассредоточение турецких войск, и у него возник план операции^932. Он состоял в разгроме раздельно действовавших турецких корпусов в поле и взятии Карса с ослабевшим турецким гарнизоном. Турецкая армия обладала здесь только двумя операционными линиями: на Эрзерум и на Карс. В сущности, на этих направлениях и разыгрывались всегда основные события русско-турецких войн в Закавказье и Малой Азии. Находясь на Аладжинских позициях, турки могли пользоваться этими операционными линиями, пока в их руках находились позиции у Визинкева и Авлияра. Потеряв их, турецкое командование лишалось возможности подвозить в лагерь боеприпасы, продовольствие и воду. Историк и участник описываемых событий ген.-м. С. О. Кишмишев считал, что план Обручева был направлен на достижение именно этой цели – блокирования, окружения и уничтожения полевой армии турок под Аладжой^933.

14 (26) августа в штаб корпуса Лорис-Меликова, который располагался в Кюрюк-Дара, прибыл вел. кн. Михаил Николаевич вместе с назначенным состоять при его особе ген. Обручевым^934. В тот же день они осмотрели позиции. В конце августа под Аладжу подошли два кавалерийских полка и конная батарея. 5 сентября туда стала подтягиваться 1-я гренадерская дивизия, что увеличило силы Действующего корпуса до 61,5 батальона, 12 эскадронов, 69 сотен, 28 батарей, что составило 55 782 чел. при 220 орудиях^935.

У турок к этому времени на Аладжинских позициях было 37–38 тыс. чел. и 74 орудия^936. Воспользовавшись передышкой в действиях в Закавказье, турки в августе-сентябре 1877 года укрепили позиции в горах на дальних подступах к Карсу. На пространстве длиной до 30 верст по линии Авлияр-Аладжа был создан ряд хорошо оборудованных опорных пунктов, каждый из которых стал ключом обороны определенного горного сектора^937. Несколько редутов, расположенных ярусами, укрепленные батареи, окопы, – все это было расположено на горных позициях, обращенных к атакующему^938. С вершин Авлияра как на ладони было видно плато, на котором разворачивалась русская армия. К солидным укреплениям нужно добавить и естественные препятствия – крутые склоны горы^939.

Обручев предложил атаковать турецкие позиции с обходом их правого фланга. Однако, несмотря на одобрение Главнокомандующим, этот план был отложен до прихода подкреплений^940. К 20 сентября все же было решено начать наступление, но на центр и левый фланг аладжинских позиций. Очевидно, что в этот вариант плана внес коррективы Лорис-Меликов. Поначалу он решил действовать исходя из собственных расчетов. 20 сентября (2 октября) началось русское наступление на центр и левый фланг аладжинских позиций. Бои носили исключительно тяжелый характер^941. Русские фронтальные атаки, одна за другой, отбивались интенсивным винтовочным огнем^942. Их позиции буквально курились от порохового дыма^943.

Бой 20 сентября трудно назвать удачным. Причины этого: не удалось достичь внезапности, обходная колонна была слишком слаба, левое крыло русских войск, которое должно было нанести основной удар, действовало нерешительно, плохо было налажено взаимодействие колонн. Потеряв 582 человека убитыми и ранеными^944, русские взяли Большие Ягны, которые вскоре пришлось покинуть из-за отсутствия воды. Турки также отступили – большие потери заставили их сузить фронт.

Ген. В. А. Комаров – будущий герой Кушки – вспоминал о боях 20 сентября: «Талантливый генерал-адъютант Обручев чрезвычайно понравился кавказским войскам тем, что в течение дня беспрерывно показывался там, где было больше огня. Последствия дня, выразившиеся в новой диспозиции на 3 октября, показали, что он отлично понял, в чем дело и как надо распоряжаться»945.

Здесь уместно небольшое отступление. Перед Обручевым стояла проблема личного характера. Большую часть своей карьеры он провел на штабных должностях в Военном министерстве. За ним закрепилась репутация теоретика. Теперь ему необходимо было утвердиться в качестве практика среди войск Кавказского корпуса, среди генералов и офицеров, сделавших свою карьеру под огнем. Приобрести репутацию настоящего, «боевого» генерала среди «кавказцев» было чрезвычайно трудно. Признание таких солдат могло быть только результатом демонстративной храбрости, спокойного бесстрашия. Во время боя под Большими Ягнами Обручев повсюду появлялся вместе с Лорис-Меликовым и распоряжался войсками под огнем. Привлеченные конвоем и значком командующего корпуса турки неоднократно обстреливали конную группу из орудий. Днем в конвой попало несколько гранат, одна упала «перед самою лошадью командующего корпуса, осыпала командира корпуса, генералов Обручева и Геймана песком»946.

Вечером того же дня на северном уступе горы Большие Ягны состоялось совещание штаба Лорис-Меликова, в котором приняли участие генералы Обручев и Гейман. И вновь турки открыли учащенную стрельбу, «до 20 гранат упало у того места, где находились командующий корпусом, генералы Обручев и Гейман»947. Совещание, конечно, продолжилось. 22 сентября в 9 часов утра турки предприняли наступление на Б. Ягны. Лорис-Меликов, Обручев и Гейман обедали под огнем противника, не двигаясь с места, чтобы, как уверяет Кишмишев, «не обнаружить туркам расположения наших войск и приманить их на атаку»948. 29 сентября Обручев возглавил и удачно провел рекогносцировку турецких позиций у деревни Кер-ханы под огнем противника силами небольшого отряда, состоявшего из казаков и конной милиции^949. Может быть, генералу, являющемуся фактически начальником штаба армии, и не стоило бы подвергать себя по большей части бессмысленному риску, но солдат любит, когда его не посылают, а ведут в бой, и, кроме того, право распоряжаться войсками необходимо подтвердить в мнении этих войск. Даже храбрый солдат лучше сражается, зная, что он находится под командованием храброго начальника.

Новый план наступления после боя под Большими Ягнами был выработан уже при главном участии Обручева^950. Он предложил, ввиду возможности отступления Мухтар-паши к Карсу или на соединение с корпусом Измаил-паши, направить в обход Аладжи сильную колонну, которая могла бы «или принять участие в окончательном поражении Мухтар-паши, если бы он замедлил с отступлением с Аладжи, или же, двигаясь на Ардост, не допустила бы его соединиться с Измаилом и помогла бы нанести поражение тому или другому при преследовании»951. По предложению Обручева, колонну в 17,5 батальонов, 12 эскадронов и сотен при 64 орудиях возглавил ген. Лазарев, «…решение Обручева полностью исправило недочеты плана первого наступления»952. 27 сентября в 8 часов вечера колонна Лазарева начала движение, по всему пути движения поддерживалась телеграфная связь со штабом Действующего корпуса^953. 2 октября она взяла Базарджик, выйдя в глубокий тыл турок, в результате чего:

1) турецкие позиции могли быть атакованы с тыла и фронта;

2) центр этих позиций фактически был уже прорван;

3) турки были отсечены от Карса и Эрзерума;

4) моральный дух турок был сломлен.

3 октября началось общее наступление русских войск, в 16:00 турецкие позиции на Авлияре были взяты^954.

Накануне Гейман попытался вновь убедить командование перейти в наступление, но большинство участников совещания высказалось категорически против повторения фронтальных атак до создания угрозы турецким тылам^955. 3 (15) октября началось общее наступление русских войск под Авлияром. Атакующих опять встретил плотный огонь турецкой пехоты, который стал менее эффективным после обстрела 64 русских девятифунтовых орудий. Авлияр покрылся дымом и пылью от взрывов и стал походить на вулкан^956. Турецкие артиллеристы перед войной получили более современные и дальнобойные нарезные орудия, но явно не успели освоить их. В результате пушечный огонь был неэффективен. Русские солдаты и офицеры пользовались знакомым оружием – бронзовыми четырех– и девятифунтовками – и добились исключительно хороших результатов^957.

Турецкая артиллерия была подавлена быстро, затем русские пушки начали обстрел позиций пехоты с расстояния 760 и даже 500 саженей^958. Оборона, рассчитанная прежде всего на винтовочный огонь из ложементов, расположенных ярусами по склону горы, была сломлена^959. Через полтора часа орудийного обстрела окопы замолчали. В 11:30 начался штурм^960.

Атака закончилась полным успехом. Турки оказались под ударом с фронта и тыла и были разгромлены, значительная часть их армии окружена, остальные искали спасение в бегстве. «Как только возникло зрелище русской дивизии, прочно занявшей центр их позиции, – отмечал журналист „Таймс“, – общая паника, казалось, захватила войска на Аладжа-Даге, которые, несмотря на мольбы и угрозы своих офицеров, покинули строй и густой неорганизованной толпой быстро двинулись по направлению к Карсу»961. Лагерь и обозы были брошены. Практически до фортов Карса их преследовала русская кавалерия – турки несли огромные потери убитыми и разбежавшимися^962.

Вечером 3 (15) октября командиры окруженных турецких частей подписали соглашение о капитуляции. Их единственной просьбой было сохранение оружия офицерам, на что Лорис-Меликов дал свое согласие^963. Денщики, врачи, гражданские лица, сопровождавшие армию, получили право удалиться, начало сдачи было назначено на 02:00 4 (16) октября^964. 4 (16) октября в 5 часов вечера закончилась сдача в плен остатков турецкой группировки. В плен сдались два дивизионных генерала, пять бригадных, 26 старших и 224 младших офицера и 7000 солдат (не считая 1000 чел., сдавшихся в плен накануне), было захвачено 25 орудий^965. Долина длиной в полторы и шириной в половину версты была плотно заполнена сдавшимися^966. В решающий день 4 (16) октября потери наши войска потеряли 1327 чел. убитыми, ранеными и пропавшими без вести^967.

Общие потери за все время боев, начиная с 20 сентября (2 октября), были более чувствительными – 216 офицеров и 5334 солдат, турки потеряли 5–6 тыс. чел. Не меньшим был и моральный эффект – Авлиярские позиции считались неприступными, и их падение существенным образом сказалось на поведении войск и населения противника^968. Солдаты почти не оказывали сопротивления – они просто бежали к Карсу^969. Беглецы и беженцы привносили в город панику^970.

Решительная победа 3 (15) октября была достигнута благодаря выполнению плана, разработанного генералом Обручевым. «Стратегия представляет собой умение находить выход из положения» – этот афоризм Мольтке-старшего полностью позволяет назвать план Обручева по разгрому аладжинской группировки противника стратегическим^971. Успех русской армии на этом направлении привел к резкому изменению баланса сил на Кавказском фронте в пользу России.

Инициатива полностью вернулась в руки русской армии. Измаил-паша, который недавно угрожал вторжением в Эриванскую губернию и стоял в Игдыре против Тергукасова, быстро начал отступать, опасаясь оказаться в окружении^972. По составленному Обручевым плану, Действующий корпус должен был разделиться на два отряда: Карский, под командованием Лазарева (34 батальона, 34 эскадрона и сотни, 126 орудий), который должен был блокировать эту крепость, и Саганлугский, под командованием Геймана (28 батальонов, 25,5 эскадронов и сотен и 98 орудий), который должен был обеспечить блокаду от угрозы со стороны Эрзерума. 7 (19) октября оба отряда двинулись вперед^973.

Передовые части Геймана были под Карсом уже в 8 утра 5 (17) октября, а 11 (23) октября они начали движение на Эрзерум, на преследование остатков отступавшей турецкой армии с целью недопущения их объединения с силами эрзерумского гарнизона. За 7,5 дней его войска прошли 174 верст, и, хотя не успели предупредить соединение Мухтара и Измаила-пашей, последний, узнав о русской победе под Авлияром, немедленно начал отступать, бросая тяжести, обозы и раненых. По его следам шел отряд Тергукасова. 16 (28) октября Тергукасов и Гейман соединились. В ночь на 17 (29) октября передовые части их отрядов внезапным ударом заняли укрепление Гассан-Кала в 20 верстах от Эрзерума^974. 23 октября (4 ноября) Гейман разбил Мухтар-пашу и Измаил-пашу на позициях у Деве-Бойну на Эрзерумской дороге. 16 тыс. турок при 60 орудиях потеряли 3 тыс. убитыми и ранеными, 3 тыс. пленными и 42 орудия^975. Русские потери были незначительны – три убитых и 26 раненых офицеров, 126 убитых и 564 раненых солдата^976.

24 октября (5 ноября) был обложен Эрзерум, но предпринятая в ночь на 28 октября (9 ноября) попытка овладения крепостью окончилась неудачей. Потеряв четырех офицеров и 66 солдат убитыми, одного офицера и 131 солдата пропавшими без вести и 22 офицера и 506 солдат ранеными и контуженными, Гейман вынужден был прекратить атаку^977. Потери турок были вполне сравнимы – около 700 убитых и 1500 раненых, 20 офицеров и 500 солдат попали в плен^978. Немногочисленность отряда Геймана, оторванность его от основных сил, недостаток снарядов и крайнее утомление людей, – все это диктовало генералу необходимость осторожных действий. Отказавшись от плана повторения атаки, он ограничился блокадой Эрзерума. Впрочем, была и еще одна причина – в окруженном Эрзеруме началась эпидемия тифа, от которого в день умирало по 50–90 чел. Потери гарнизона и населения с октября 1877-го по апрель 1878 года, когда русским оккупационным властям удалось улучшить санитарное состояние города и эпидемия пошла на спад, составили около 12 тыс. чел. Осадному корпусу было не проще – на ногах держалось ј солдат и офицеров – остальные болели^979.

Гейман выполнил главную из поставленных перед ним задач – он обеспечил тыл войск, осаждавших Карс. 12 (24) октября Лазарев предложил гарнизону этой крепости сложить оружие. На следующий день комендант прислал уклончивый ответ. Турки явно стремились затянуть переговоры, надеясь на то, что крепость опять будет деблокирована^980. Этим надеждам не суждено было сбыться. Блокирующий Карс отряд поначалу находился не в лучшем положении – в горах было холодно, особенно на командующих высотах перед крепостью, которые необходимо было занимать постами пехоты, зимнего обмундирования по-прежнему не было, были сложности с обеспечением продовольствием, был разрушен водопровод и годную питьевую воду приходилось поначалу доставлять за 15 верст^981. 27 октября (7 ноября) Лазарев известил о русской победе под Деве-Бойну осажденный гарнизон. Поскольку очередное предложение о сдаче осталось без ответа, началась подготовка к штурму. В начале ноября под Карсом были сосредоточены основные силы Действующего корпуса – 26 372 штыка, 6351 сабли и шашки, 122 орудия^982.

По приказу великого князя Михаила осадная артиллерия усилила обстрел города. В этот раз батареи ставились на близкое расстояние, и обстрел стал весьма чувствительным. Жители осажденного города умоляли коменданта капитулировать, но тот решил обороняться до последней возможности^983. 6 (18) ноября 1877 года эта крепость, ослабленная потерей значительной и лучшей части своего гарнизона, была взята штурмом. Перед началом атаки Лазарев, объезжая штурмовые колонны, вполголоса поздравлял их: «С предстоящей победой!»984. Она была неочевидной. Турки оказали серьезное сопротивление, атакующих вновь встретил исключительно плотный винтовочный и артиллерийский огонь^985.

На каком-то этапе пехота перестала брать пленных – турки клали оружие, а затем стреляли в спину прошедшей вперед цепи стрелков. В результате 12-часового боя их потери убитыми приблизительно оцениваются в 7 тыс. чел. (только в первый день было собрано около 2,5 тыс. трупов, и еще около 100 арб с трупами было вывезено за черту города в течение недели), еще 17 000 солдат (не считая около 5 тыс. раненых и больных, захваченных в госпиталях, 3250 из них было отпущено), 800 офицеров и пять пашей сдалось в плен, было захвачено 303 орудия. На ряде участков русские войска действовали неудачно – колонны сбивались с пути и перемешивались, управление ими усложнилось. Общие потери составили 2270 чел. убитыми и ранеными^986.

В последний момент значительная часть гарнизона густыми колоннами пошла на прорыв по дороге на Эрзерум. Здесь стояло всего три батальона 2-го гренадерского Ростовского полка, которые вынуждены занять оборону на высотах и пропустить противника. Шедшие впереди кавалеристы – около 200 всадников – пошли врассыпную. Основной массе пехоты прорыв не помог – вскоре их нагнала русская кавалерия. Преследование велось около 20 верст. Большая часть прорвавшейся колонны была уничтожена или пленена – спасся лишь комендант с небольшим количеством офицеров, у которых были хорошие свежие кони. Наутро в город въехал Лазарев^987. 8 (20) ноября войска под Карсом дали парад, в честь победы взятые турецкие форты дали 101 выстрел, а великий князь Михаил после церемониального марша перед фронтом войск отсалютовал саблей корпусному командиру М. Т. Лорис-Меликову^988. Вслед за этим в военных действиях на этом фронте наступил перерыв – на перевалах лежал снег. В городе начали наводить порядок^989. Он был завален трупами и полон голодающими пленными и гражданскими, которых кормили русские солдаты^990.

Обручев не увидел завершения этой части своего плана. Вскоре после победы под Аладжой он отправился на Балканы из-под блокированного русскими войсками Карса. «На днях отправится к тебе г.-л. Обручев, – писал Александру II его брат, – для подробного доклада о положении дел здесь и о видах наших для будущего. Присутствие его здесь было, несомненно, весьма полезным, во время боев 20-го и 22 сентября и 3 октября он находился при Командующем корпусом и фактически исполнял должность начальника штаба, поэтому я признаю его вполне достойным награждения орденом Св. Георгия 3-й степени, о чем представляю на твое благоусмотрение»991.

30 октября (11 ноября) 1877 года прибывший под Плевну Обручев получил свою награду из рук императора. Присутствовавший при этом Милютин записал в дневнике: «Можно было и прежде догадываться, что Обручеву принадлежит значительная доля влияния на тот блестящий оборот, который дела наши приняли в последнее время на Азиатском театре войны. Привезенные им бумаги подтверждают эту догадку. Мне остается радоваться тому, что пришла мне мысль командировать Обручева на Кавказ»992.

Доказанная Плевной правильность предложений Обручева, очевидность его успеха на Кавказе, благосклонное отношение императора на фоне неудач на Дунайском фронте вызвали сдержанно-негативное, подозрительное отношение к нему со стороны офицеров штаба Николая Николаевича (ст.), который на следующий день после награждения Обручева обвинил его в «яром либерализме», выразившемся в отказе подавлять восстание в Польше в 1863 году^993. Обручев, вероятно, знал об этом и в разговоре со штабными офицерами Главнокомандующего вел себя настороженно – «был очень мил, много и с интересом расспрашивал, но уклонялся от всяких ответов на наши вопросы, отзываясь, что, вероятно, скоро вернется в Петербург читать лекции в академии»994.

Раздражение великого князя росло вместе с ростом авторитета Обручева в армии и лично у императора. Об этом, в частности, свидетельствует факт участия Обручева вместе с Милютиным в совещании, созванном Александром II по поводу дальнейших действий русской армии после взятия Плевны. Следует отметить, что на это совещание (Обручев датирует его 21 ноября^995, за неделю до взятия города, Милютин – 27 ноября^996) не был приглашен ни один офицер штаба Главнокомандующего, как, впрочем, и сам великий князь. На совещании было предложено три варианта направления главного удара:

1) левый фланг – осада крепостей в низовье Дуная;

2) центральное направление – против турецкой армии, осаждающей Шипку;

3) правый фланг – переход Балкан, движение на Софию по южному склону Балкан с целью нанесения ударов по туркам с фронта и фланга, очищение Шипкинского прохода и движение к Филиппополю.

Участники совещания выбрали переход через Балканы^997. Милютин по результатам совещания приводит приблизительно такую же информацию, упоминая и о предложении Обручева активизировать действия отряда Гурко до падения Плевны, которое, однако, было отвергнуто из-за недостаточной силы этого отряда, но, главное: «Все согласны в том, что после падения Плевны лучший для нас путь наступательных действий будет от Софии на Филиппополь и т. д.»998. Таким образом, за два дня до совета 30 ноября, определившего судьбу Забалканской кампании, решение фактически уже было принято. Об этом же упоминает в своем письме, написанном двумя годами позже в. кн. Николаю Николаевичу (ст.), ген. Левицкий: «…в конце обложения Плевны начали формироваться мнения в Императорской Главной Квартире, что по развязке дел под Плевною следует главные силы армии направить за Гурко на Софию, Филиппополь и Адрианополь. Этого же мнения начал держаться и Обручев»999.

30 ноября (12 декабря) в ставке императора в Порадиме собрался военный совет. Приехавшие с великим князем ген. – ад. кн. Масальский, ген. – лейт. кн. Имеретинский, ген.-м. Левицкий в совещании не участвовали, несмотря на занимаемые ими должности. Обручев принял участие в совещании^1000. Всего на совете, за исключением императора, находилось шесть человек: 1) Главнокомандующий; 2) принц Карл Гогенцоллерн; 3) Д. А. Милютин; 4) ген. – ад. Э. И. Тотлебен; 5) ген. – ад. Непокойчицкий; 6) ген.-л. Обручев^1001.

По воспоминаниям Обручева, Главнокомандующий сначала обрисовал общее положение всей армии и затем пожелал, чтобы высказался Обручев, который «воспроизвел лишь приведенные выше соображения императора, с которыми и Главнокомандующий вполне согласился»1002. Было решено, что: 1) отряд Гурко, получив подкрепление, перейдет через Балканы и двинется вдоль южного склона Балкан на Софию и в тыл Шипкинской позиции турок; 2) отряд Радецкого, также усиленный, перейдет в наступление после перехода Гурко через Балканы; 3) резерв армии составит Гренадерский корпус с несколькими приданными частями; 4) Рущукский отряд останется на месте.

Таким образом, было принято решение, предусматривавшее одновременный удар по фронту и флангу противника с выходом в его глубокий тыл самостоятельных группировок русских войск. Шлиффен считает, что «для достижения решающего и сокрушительного успеха требуется наступление с двух или с трех направлений, то есть с фронта и с одного или обоих флангов противника»1003. Этот прием можно считать отличительным признаком «почерка» Обручева как военного, проявившегося в его планах для действий армии на Балканах, в боях под Аладжей и Авлияром, в решении судьбы Забалканской кампании после падения Плевны.

Тем не менее великий князь Николай Николаевич (ст.) остался непреклонен в своем нежелании допустить Обручева в Действующую армию. 5 декабря 1877 года Александр II выехал в Петербург. Обручев сопровождал императора^1004. 25 декабря наследник-цесаревич изъявил желание видеть на посту начальника штаба своего отряда Обручева, что в очередной раз вызвало раздражение Главнокомандующего^1005, видевшего в этой комбинации интриги Д. А. Милютина^1006. Особенно задело Николая Николаевича (ст.) то, что император, с согласия в. кн. Александра Александровича, назначил Обручева начальником штаба цесаревича. Вечером того же дня Главнокомандующий просил Александра II, «в виде особого ему одолжения», отменить это назначение^1007.

Удивленный император потребовал разъяснений. В письме от 3 (15) января 1878 года к Главнокомандующему говорилось: «Саша (то есть цесаревич. – О. А.) просил к себе в Начальники штаба вместо Воронцова ген.-л. Обручева, которого я вполне признаю способным и достойным занятия при нем подобной должности. Протест твой против назначения Обручева остановил всю комбинацию. И я с нетерпением жду твоих разъяснений и сыновьям приказал оставаться при настоящем их командовании»1008. Николай Николаевич (ст.) повторил свои обвинения Обручева в либерализме и симпатиях к мятежным полякам в 1863 году. Александр II счел за благо взять Обручева с собой в столицу. Однако обвинения эти, судя по всему, не были приняты всерьез. Чтобы избежать конфликта с братом, император оставил Обручева при себе, а чтобы не обидеть самого Обручева, 29 января 1878 года объявил ему монаршее благоволение^1009.

Таким образом, несмотря на интриги великого князя, карьера Николая Николаевича продолжала развиваться по восходящей. 25 февраля Обручеву было высочайше разрешено принять и носить черногорский орден Даниила 1-й степени^1010. 17 апреля, в день рождения Александра II, он был произведен в генерал-адъютанты^1011. Эти знаки внимания, на мой взгляд, были не только признанием заслуг Обручева, но и подтверждением хорошего к нему отношения со стороны Александра II.

Мир

Война с Турцией после ряда блестящих побед русской армии закончилась 19 февраля (3 марта) 1878 года. В этот день в дачном пригороде Константинополя, местечке Сан-Стефано, живописно расположившемся на берегу Мраморного моря, был подписан мир. Акт подписания был приурочен ко дню восшествия императора Александра II на престол – этот мир должен был знаменовать триумф русской политики на Балканах. Казалось, что угроза новой войны исчезала. «Общая радость и ликование!» – записал в этот день в своем дневнике Милютин^1012.

По условиям договора Турция обязывалась выплатить 1,41 млрд рублей контрибуции, из которых 1,1 млрд погашались территориальными уступками – Ардагана, Карса, Батума, Баязета в Азии; Добруджи, островов дельты Дуная и Змеиного острова в Европе. В качестве вознаграждения за возвращаемую России южную часть Бессарабии территории, уступаемые турками в Европе, за исключением Змеиного острова, переходили к Румынии. Образовывалось автономное княжество Болгария от Дуная до Эгейского моря и от Черного моря до Охридского озера^1013.

Граф Игнатьев, понимая, насколько велика опасность вмешательства со стороны европейских государств, настоял на быстрой ратификации соглашения. Султан ратифицировал договор 25 февраля (9 марта)1014. 16 (28) марта 1878 года состоялся обмен ратификационными грамотами, и договор вступил в силу. 21 марта (2 апреля) к болгарскому народу обратился великий князь Главнокомандующий: «Болгаре! Державные слова Августейшего Государя и Брата моего, обращенные к вам в июне прошлого года с берегов Дуная, сбылись. Российские войска, состоящие под моим предводительством, одержав блестящие победы на Дунае, в Балканах и за Балканами, ценою своей драгоценной крови завоевали вам свободу. По славному миру, подписанному 19 февраля в Сан-Стефано и утвержденному Их Величествами Императором Всероссийским и Султаном, Болгария образует самоуправляющее платящее дань княжество с христианским правительством и земским войском. Именитые из среды вашей люди, собранные по распоряжению российского императорского комиссара, выработают уставы будущего управления. Затем вы сами свободно изберете себе князя. Жители Болгарии! Приветствую вас с восходящей зарею вашего народного возрождения и с теми благами, которые волею провидения ниспосылаются вам и прекрасной стране, вами обитаемой!»1015.

С удовлетворением условия договора были восприняты только в Черногории. Сербы должны были очистить ряд захваченных в ходе военных действий территорий. Теряя их, они получали лишь надежду на территориальные вознаграждения в Старой Сербии и Ново-Базарском санджаке^1016. «Я слышу, что Сербия мало удовлетворена данной ей компенсацией; и вместе с неудовлетворенной Румынией, анархической Болгарией и амбициозными греками, – с удовлетворением писал 1 марта 1878 года английский посол в Турции Лайрд политическому агенту в Сербии В. Уайту, – мы имеем перед собой замечательную перспективу»1017.

Действительно, в Сербии было весьма высоко недовольство планами создания «великой Болгарии»1018. В Белграде надеялись получить и Ниш, и Виддин (в Софии тоже), уже на момент подписания перемирия было ясно, что этот план не будет реализован^1019. Не успокоило их даже то, Игнатьев отстоял переход к княжеству города Ниша с округом, и то, что по условиям Константинопольской конференции эта территория должна была войти в состав болгарской автономии, а турки вообще прежде всего выступали против увеличения Сербии^1020, и ряд русских политиков, в том числе и князь В. А. Черкасский настаивали на передаче этих территорий Болгарии^1021.

В итоге в Берлине Сербии передали четыре округа – Нишский, Пиротский, Враньский и Топлицкий (10 972 кв. км с населением 299 640 чел.1022). Паллиативное решение наиболее острых споров (сербам – Ниш, болгарам – Виддин), как всегда, не устроило никого^1023. Ристич вообще не был настроен уступать территории, которые были заняты в ходе войны сербскими войсками^1024. Дело дошло до того, что в Белграде всерьез рассматривалась перспектива военных действий против России. Впрочем, такая роскошь была в прямом смысле этого слова не по карману Белграду. Финансовые потери за 1876–1878 годы составили 240 млн золотых динаров, или 12 годовых бюджетов страны^1025.

В Греции с самого начала войны на освобождение Болгарии смотрели с недоверием. «По странной аберрации мысли, – докладывал русский посол в Афинах П. А. Сабуров Горчакову еще 5 (17) апреля 1877 года, – политические группы Греции сейчас более страстно мечтают об отдаленных провинциях – Фракии и Македонии, чем о примыкающих к их границам. Когда им говорят, как это делал неоднократно мой итальянский коллега, что Кавур не так действовал, чтобы превратить маленькую Сардинию в большое государство, – они упрямо отвечают, что Фессалия и Эпир не уйдут от них, а Македонию они должны обеспечить уже теперь. „Все или ничего“ – таков нынешний девиз г-на Трикуписа»[12]. Неудивительно, что «сан-стефанскую Болгарию» в Афинах также расценили как угрозу собственной великой национальной мечте. Греческие общества повсюду, где это было можно, начали сбор подписей под петициями против условий договора10261027.

Характерно, что греки, в основном населявшие тогда Сан-Стефано, холодно приняли русские войска^1028. Под влиянием острейшей критики общества правительство королевства 31 января 1878 года приняло решение вторгнуться в Фессалию. 2 февраля греческие войска и иррегулярные части – около 8 тыс. чел. – пересекли турецкую границу. В Фессалии и на Крите начались волнения. Европейская дипломатия сделала все возможное для того, чтобы оказать давление на Афины и Константинополь, чтобы избежать разрастания кризиса. Британские политики сделали все возможное для успокоения региона и создания греко-турецкого диалога под контролем Лондона^1029.

В конечном итоге на Сан-Стефанский договор в Афинах отреагировали реформой армии и введением в ней двух дивизий (ранее самым крупным подразделением был батальон)1030. В ноябре 1878 года в Греции была введена всеобщая воинская повинность (реально начала действовать с 1 января 1880 года)1031. Что касается позиции Румынии, то Бухарест был недоволен уступкой Бессарабии (хотя румынская сторона была давно и ясно предупреждена о неизбежности этого решения^1032), потерю которой, по мнению румынской общественности, не компенсировал выход к Черному морю в районе Добруджи, никогда не входившей в состав Дунайских княжеств Молдавии и Валахии.

Договор, безусловно, был восторженно встречен огромной массой болгарского крестьянства и духовенства, поднесшего Александру II от имени народа благодарственный адрес со следующими словами: «Ваше Императорское Величество! Великое событие совершилось, воскресла Болгария! Камень, ряд веков заграждавший выход из ее мрачного гроба, в течение столетий не раз силились отвалить Твои славные предки, Государь; их народ проливал при этом потоки своей благородной крови, но по неисповедимым судьбам Божиим могила не отверзалась! Однако болгарский народ не переставал веровать, что солнце его освобождения взойдет на далеком севере, что настанет час – и не иначе как оттуда Господь пошлет своего ангела спасти свой заживо погребенный народ. И не тщетно было чаяние это. Час пробил, и явился ты, Божественный избранник, уже увенчанный великим титулом Царя-Освободителя. Ты собственными руками во главе Своего братского нам народа кровью его, кровью своею совершил новое, беспримерное по величию своему жертвоприношение, и – могильный камень отвалился!.. Упоенные восторгом, вновь восклицаем: свершилось, Болгария воскресла!»1033.

Это были искренние слова, и вряд ли будет преувеличением утверждение, что их разделяло абсолютное большинство болгар, но одновременно национальная интеллигенция весьма негативно отнеслась к потере Добруджи, считая Дунай единственно справедливой болгаро-румынской границей. Серьезные претензии выдвигались болгарской общественностью и в отношении Адрианополя и Салоник, оставшихся в Турции. Игнатьев, кстати, еще до начала переговоров считал присоединение этих городов к Болгарии невозможным из-за сопротивления великих держав^1034, кроме того, на оба города претендовали и греки. Значительное недовольство вызвала в Болгарии и передача Сербии Ниша. Подобный перекресток национальных мечтаний, каждое из которых имело под собой большее или меньшее историческое, культурное или этнографическое обоснование (весьма типичное явление при строительстве национальных государств на постимперском пространстве), вел к росту противоречий между балканскими странами и росту претензий к России в будущем.

Непосредственная реакция на условия Сан-Стефано последовала со стороны великих держав, и прежде всего она проявилась в резком противодействии им. Еще 23 января (4 февраля) 1878 года Дерби заявил русскому послу, что Болгария должна быть разделена на две части, «чтобы избежать автономии у ворот Константинополя»1035. Лондон весьма беспокоила и перспектива изменения границ в Малой Азии, но в центре его внимания все же оставалась Болгария. Британское правительство стремилось при любых обстоятельствах сохранить контроль султана над Балканским хребтом как естественной оборонительной турецкой позицией в случае новой войны с Россией^1036. «Канцлер сегодня прямо заявил, – отметил 2 (14) марта Милютин, – что не ручается за сохранение мира и что надобно быть готовым на все. Англия так и лезет на неприятности, как будто ищет поводов к размолвке»1037. Весьма серьезно изменилось и поведение Дунайской монархии.

Австро-Венгрия заявила о нарушениях основных принципов Рейхштадтского соглашения и Будапештской конвенции. Уже 5 (17) марта русский посол в Вене докладывал в Петербург: «…монархия Габсбургов считает себя задетой созданной нами Болгарией с двух сторон – политической и торговой… Если я правильно понимаю, это значит, что Австрия не собирается уступать другим торговые пути в Западной Турции, особенно железную дорогу из Салоник как прямой выход для продукции Центральной Европы по Суэцкому каналу, или допустить, чтобы Болгария стала таможенной областью, чьи высокие тарифы затруднили бы австро-венгерский экспорт»1038. 11 (23) марта Н. П. Игнатьев получил высочайшее повеление отправиться в Вену «для выяснения притязаний графа Андраши и отношения к нам австро-венгерского правительства». Через три дня он был уже в столице Дунайской империи, где был принят ее канцлером и императором. С самого начала стало ясно, что австрийцы недовольны тем, что они считали нарушениями предвоенных соглашений с Россией^1039.

Наиболее непримиримо был настроен Андраши, в то время как Франц-Иосиф хотел избежать конфликта. Он даже заявил Игнатьеву, что считает близость интересов Австро-Венгрии и Великобритании «вековым предрассудком, ничем не оправдываемым»1040. Тем не менее все без исключения австрийские государственные деятели выступали за созыв конгресса для обсуждения последствий русско-турецкой войны, за право на ввод своих войск в Боснию и Герцеговину, против территориального расширения Черногории вообще и за расширение Сербии только в сторону безусловно болгарских земель и против создания «великой Болгарии». В отношении последней Игнатьеву удалось убедить Андраши, что условия Рейхштадта и Будапешта касались недопущения нового славянского государства в Боснии и Герцеговине, но не в Болгарии. Согласие канцлера было обусловлено сокращением территорий Болгарского княжества. К 15 (27) марта Игнатьеву с большим трудом удалось согласовать русские и австрийские позиции^1041.

Не менее решительно, чем Австро-Венгрия, была настроена и Великобритания. 27 марта 1878 года британское правительство пришло к выводу о невозможности распространения границ нового автономного княжества до Эгейского моря, так как на его побережье проживает «значительное греческое население». Что касается черноморского побережья Болгарии, то по мнению Солсбери, там также доминировали мусульмане и греки^1042. В ответе Горчакова, данном 28 марта (9 апреля), высказывалось недоумение по поводу протестов британского правительства. Действительно, протестуя против реализации русской программы, оно не предлагало собственной. Впрочем, и некоторые протесты, и особенно от Солсбери, также вызывали недоумение. Ведь сам он на предвоенной конференции в Константинополе согласился с почти такими же границами болгарской автономии, которые теперь вызывали у него сомнения. Все протесты британского представителя тогда сводились к желательности разделения этой автономии на две части^1043.

Кроме того, как не без иронии отметил русский канцлер, если Англия хотела уберечь Турцию от последствий войны, то ей всего лишь нужно было бы присоединиться к России, в первый раз во время Берлинского меморандума, а во второй – когда Лондону предлагались совместные с Россией и Австро-Венгрией демонстрации с целью принудить султана к реформам в его христианских провинциях^1044. Что касается договоров европейского значения, к которым постоянно апеллировал Лондон, то есть к Парижскому трактату 1856 года и Лондонской конвенции 1871 года, то Горчаков напомнил, что они были многократно нарушены – сначала турецким правительством, не выполнившим свои обязательства по отношению к христианским подданным, потом – образованием единого государства из Дунайских княжеств, затем – самим актом созыва Константинопольской конференции, формально являвшейся вмешательством во внутренние дела Оттоманской империи, и, наконец, вводом английской эскадры в Мраморное море^1045.

Мир на грани войны

Посылка английских броненосцев в Мраморное море, экстраординарный рост военных расходов в Австро-Венгрии, двусмысленная позиция Германии – в общем, закономерные последствия неудавшейся молниеносной войны, – все это говорило о вероятности новой войны.

12 (24) марта 1878 года вызванный в Петербург Тотлебен был принят императором, результатом их длительной беседы в Инженерном замке стала Всеподданнейшая записка «О захвате Босфора», поданная генералом Александру II 17 (29) марта. Для того чтобы не допустить английский флот в Черное море, предлагалось:

1) захватить ударом с тыла все турецкие укрепления от Буюк-дере до Черного моря;

2) выставить в проливе минные заграждения (для чего 500 мин было отправлено в Одессу и подготовлено к отправке еще 300 мин);

3) установить на возвышенностях дополнительные батареи на 50 мортир (24 шестидюймовых, четыре восьмидюймовых, 22 девятидюймовых), которые могли бы поражать палубы броненосных судов потенциального противника.

Мортиры предполагалось доставить из прибрежных черноморских укреплений России. Возможность овладения восточным берегом Босфора оценивалась как низкая, выполнение данной задачи потребовало бы массу времени и поэтому откладывалось на более поздний период. Армия должна была обеспечить создание сильного плацдарма на Босфоре, укрепленного как с моря, так и со стороны суши. Вся тяжесть перевозок ложилась на суда РОПиТа^1046.

Это была в высшей степени рискованная программа, выполнение которой в первую очередь зависело от того, удастся ли обеспечить скрытую переброску тяжелой артиллерии и мин из Одессы и Севастополя под Константинополь. Британский флот уже стоял в Мраморном море, и сомнительно, что подобные действия прошли бы незаметно и не вызвали бы ответной реакции, как, например, занятие позиций у угрожаемых участков турецкой обороны или ввод части кораблей в Черное море. С другой стороны, состояние русской армии под турецкой столицей было далеко не идеальным. Сразу же после перехода через Балканы санитарное состояние армии стало ухудшаться.

Переполненный войсками Сан-Стефано превратился в болото грязи. Дачный городок, рассчитанный на приезд на летние купания 2–3 тыс. чел., принял 40-тысячную армию. В домах не было печей и каминов, что в начале года не делало проживание в них безопасным^1047. Простуды, горячки и антисанитария были естественным следствием. В турецкой армии сыпной тиф был почти повальным явлением. Пленные и раненые турки, беженцы, – все они привносили болезнь в русские ряды. При остановке под Константинополем она стала быстро распространяться.

С марта 1878 года, то есть практически сразу же после окончания боевых действий, тиф принял характер эпидемии. На каждый полк ежедневно приходилось по 34–40 заболевших. Пришлось развернуть три военно-временных госпиталя по 1 тыс. коек в каждом. Отсутствие канализации и достаточного количества источников чистой воды вызвали затем и всплеск малярии и желудочных заболеваний. Распространение болезни становилось опасным фактором, с которым вынуждены были считаться военные: если в марте заболело 390 чел., то в апреле уже 1648, в мае – 5733, в июне – 19 333 чел. Для перевозки раненых пришлось фрахтовать русские, австрийские, французские пароходы. Армия была серьезно ослаблена, эпидемии пошли на спад только к концу июня, когда на полк в среднем ежедневно приходилось по пять-шесть заболевших. Всего же по сентябрь 1878 года с Балканского полуострова было эвакуировано морем 268 больных офицеров и 63 711 солдат^1048.

Итак, русские силы на Балканах находились в весьма уязвимом положении. 2 (14) апреля, после доклада приехавшего из Сан-Стефано генерал-лейтенанта кн. А. К. Имеретинского, Милютин отметил: «Сегодня утром, когда мы собрались в кабинете Его Величества (кн. Горчаков, Тотлебен, кн. Имеретинский и я), Государь говорил уже совсем иначе о возможности захвата нами Босфора. Он увидел, что дело это не только не легкое, но даже едва ли возможное при настоящих обстоятельствах. В случае же, если мы отойдем хотя на шаг назад, мы должны совсем уже отказаться от этого предположения и, впустив англичан в Черное море, едва ли будем в состоянии удержаться за Балканами. Тотлебен справедливо заметил, что в случае малейшей неудачи под стенами Константинополя (где турецкая армия быстро формируется и умножается) положение наше может сделаться критическим»1049.

Турки постепенно приходили в себя после поражений начала года. После заключения мира, вспоминал офицер русской гвардии, «точно грибы после дождя, выросли новые и новые укрепления»1050. Наступать турецкая армия, конечно, не смогла бы, но оборонять прекрасные позиции под Константинополем, которые она так лихорадочно укрепляла, имея за своей спиной английские броненосцы, – на это турки были вполне способны. К концу мая турецкие силы насчитывали здесь около 100 тыс. чел.1051

Разумеется, опасность со стороны Великобритании и Австро-Венгрии требовала усиления контроля над Дунаем, через который проходили все пути снабжения русской армии на Балканах. Дунайская линия была в известной линии обеспечена – после заключения перемирия минные заграждения по Дунаю были сняты и остатки турецкой флотилии вышли в Черное море. В начале мая 1878 года русские минеры вновь приступили к минированию устья у Сулина и Тульчи, а также среднего течения реки у Виддина на случай войны с Англией и Австро-Венгрией^1052. Этой угрозой проблемы не ограничивались.

Положение ухудшалось тем, что надежда на лояльное поведение Румынии была невелика. По условиям Сан-Стефанского мира она получала значительную часть Добруджи, населенную, кстати, преимущественно болгарами. За реальный выход к Черному морю Бухарест должен был уступить России часть Бессарабии, отторгнутой от империи в 1856 году по условиям Парижского договора. В Румынии предпочитали приобретать, не теряя. Угроза выступления румын на стороне англо-австро-турецкой коалиции была реальной. Если бы это произошло, Балканская армия оказалась бы изолированной в Болгарии. Подвоз боеприпасов по морю исключался – там господствовал бы английский флот. В такой ситуации опасение того, что начнется вторжение австро-венгерской армии из Трансильвании в Румынию (если бы она даже захотела остаться в союзе с Россией) к низовьям Дуная, было закономерным.

Для парирования этой угрозы предполагалось сформировать Юго-Западную армию. 8 (20) июля 1878 года Обручев был назначен начальником ее Полевого штаба^1053. Это было лестное и очень высокое назначение. Командовать армией должен был великий князь Александр Александрович – наследник-цесаревич. На этот раз возражений против кандидатуры Обручева не последовало. Новую армию планировали развернуть против Австро-Венгрии, то есть против основного вероятного противника на континенте. Она должна была захватить карпатские перевалы на территории Румынии, вторгнуться в Северную Трансильванию и Восточную Галицию и поставить под контроль перевалы в Лесистых Карпатах^1054.

Снабжение русской Балканской армии висело на тоненьком волоске – единственной железной дороге на Юго-западе, соединявшей низовья Дуная с центром Империи. Уже во время мобилизации возникли сложности: пробки, перебои в движении поездов и т. д.1055 Благодаря энергичным действиям С. Ю. Витте Одесская железная дорога с трудом, но справилась с перевозками. Проблемы возникли с использованием румынских железных дорог. Для перевозки одного корпуса требовалось от 114 до 130 поездов, а XIV Армейский корпус из Кишинева в Бухарест перевозили 20 дней^1056. Для ускорения движения на линии Унгены-Яссы рядом с румынской колеей была положена русская, что дало возможность использовать наши вагоны и локомотивы^1057.

Кроме того, почти сразу же с началом военных действий было начато строительство железной дороги по линии Бендеры – Галац. Уже тогда стало ясно, что возможностей одной железнодорожной линии совершенно недостаточно для снабжения Дунайской армии. При участии 4-го железнодорожного батальона с июля по ноябрь 1877 года было положено 285 верст железной дороги (следует учесть сложность местности, требовавшей строительства 15 станций и четырех подстанций, большого количества мостов, установки дренажных труб и т. п.). Хотя далеко не все работы были закончены, движение по новой линии было открыто 26 декабря 1877 года (7 января 1878 года)1058.

Разумеется, опасность со стороны Великобритании и Австро-Венгрии требовала усиления контроля над Дунаем, через который проходили все пути снабжения русской армии на Балканах. Дунайская линия была в известной линии обеспечена – после заключения перемирия минные заграждения по Дунаю были сняты и остатки турецкой флотилии вышли в Черное море. В начале мая 1878 года русские минеры вновь приступили к минированию устья у Сулина и Тульчи, а также среднего течения реки у Виддина на случай войны с Англией и Австро-Венгрией^1059. Этой угрозой проблемы не ограничивались.

Надежда на лояльное поведение Румынии была невелика. По условиям Сан-Стефанского мира она получала значительную часть Добруджи, населенную, кстати, преимущественно болгарами. За реальный выход к Черному морю Бухарест должен был уступить России часть Бессарабии, отторгнутой от империи в 1856 году по условиям Парижского договора. В Румынии предпочитали приобретать, не теряя. Угроза выступления румын на стороне англо-австро-турецкой коалиции была реальной. Если бы это произошло, Балканская армия оказалась бы изолированной в Болгарии. Подвоз боеприпасов по морю исключался – там господствовал бы английский флот. В такой ситуации вторжение австро-венгерской армии из Трансильвании в Румынию (если бы она даже захотела остаться в союзе с Россией) к низовьям Дуная было закономерным.

Таким образом, Юго-Западной армии была отведена роль ключевого звена русской стратегии лета 1878 года. Ко всему прочему она должна была обеспечить охрану Черноморского побережья России. Для этого специально выделялись войска. Основные же силы Юго-Западной армии должны были разделиться на три группы: Галацкую, Ясскую и Каменец-Подольскую. Галацкий корпус должен был охранять железнодорожный узел и переправу на Нижнем Дунае, которые обеспечивали снабжение Балканской армии. В Галаце должен был быть построен укрепленный лагерь, опираясь на который, корпус смог бы выделить сильную колонну в помощь Валахскому отряду для занятия перевалов в Карпатах перед вторжением в Трансильванию. Осуществляя фронтальное давление на эту часть Австро-Венгрии, глубоко уходившую клином в территорию Румынии, Валахский отряд, усиленный колонной Галацкого корпуса, должен был помочь Ясскому отряду. Силы последнего, быстро захватив Кирлибабский, Ватра-Дорнский и Толдиешский перевалы, по хорошему шоссе должны были занять верхнюю долину реки Тисса.

Каменец-Подольский отряд обеспечивал силы, назначенные для действий в Трансильвании, от возможного удара со стороны Львова. Перед ним ставилась задача занятия северной части Буковины. При удачном развитии событий вместе с Люблинским корпусом этот отряд должен был очистить от австрийцев Восточную Галицию и занять перевалы в Лесистых Карпатах^1060.

Таким образом, Обручев опять предлагал комбинацию из фланговых и фронтальных атак, которые вывели бы русскую армию на прочные позиции по Карпатам. План Обручева имел шансы на тактический успех.

Столь сложная задача, поставленная перед армией, превращала ее в самую мощную группировку из разворачиваемых Россией на случай войны. Она включала в себя 245 бат. и 236 эск. и сотен^1061, превосходя даже Балканскую армию (252 бат. и 164 эск. и сотни)1062. Назначение на пост фактического командующего Юго-Западной армией было самой высокой оценкой деятельности Обручева в 1876–1878 годах. Назначенный весной 1878 года начальником штаба обороны Свеаборга и Финляндии полковник А. Н. Витмер отмечает, что Обручев уже в этот период имеет «большое влияние» на Д. А. Милютина и «желает продолжения войны, несмотря на угрожающее положение, занятое Австрией и Англией»1063. Загруженный работой, Обручев в этой обстановке нашел время для организации составления списков воинов, убитых, раненных и награжденных в войне 1812–1814 годов для храма Христа Спасителя в Москве^1064. Однако воевать в этот год не пришлось.

Финансовые ресурсы России были исчерпаны. Не лучше дело обстояло и с армией. К концу русско-турецкой войны в запасе было около 650 тыс. чел.1065 Запланированный контингент новобранцев, подлежащих призыву в 1878 году, равнялся 218 тысячам^1066. Однако их еще необходимо было сделать солдатами, как, впрочем, и превратить тысячи резервистов в роты, батальоны, полки, дивизии, армии. Для этого нужны были деньги (их не было), время (его не было), резерв офицеров и унтер-офицеров, запасы вооружения.

Унтер-офицеров не хватало уже перед Освободительной войной. Из 32 тыс. требуемых сверхсрочных налицо было 5730 (то есть 17 % штата), из них строевых только 2048 фельдфебелей (38 % штата) и 1790 старших унтер-офицеров (8 % штата) – всего 3838 чел.1067 Уже в 1877 году в армии состояло по списку 21 189 офицеров и генералов, а по штату полагалось 22 952 чел.1068 Разница составила 1763 чел. Боевые потери увеличили ее. Запаса офицеров для новой мобилизации не было. Даже в 1881 году разница между штатами мирного и военного времени составила 13,5 тыс. чел.1069

Перевооружение армии винтовками Бердана-1 и Бердана-2 продолжалось и закончилось лишь в 1884 году^1070. Она по-прежнему была вооружена винтовками нескольких образцов. В ходе боевых действий обнаружилось значительное превосходство новых орудий турецкой артиллерии (немецкого и английского производства) над русской. В 1877 году пришлось срочно выработать и принять на вооружение образцы новых стальных орудий^1071. Перевооружение полевых батарей новыми орудиями было закончено в 1881 году, резервная артиллерия была перевооружена в 1884–1885 годах, горная – в 1885–1886 годах и запасная – в 1887–1890 годах^1072. Хорошо обстояло дело только с запасами патронов^1073 и снарядов^1074 к имеющимся образцам оружия.

В марте 1878 года британский парламент вотировал выделение 6 млн фунтов стерлингов на военные нужды, начался призыв резервистов в армию и флот и подготовка к перевозке части англо-индийской армии на Мальту^1075. В том же месяце строящиеся на английских верфях три броненосца для Турции и один для Бразилии были куплены британским правительством. Начались спешные работы по подготовке их к выходу в море. Все британские адмиралтейства были переведены в режим ускоренной работы над судами. В короткое время под вымпел должны стать 15 новых броненосцев и восемь неброненосных судов больших размеров. Кроме того, готовились и другие корабли – канонерки, миноносцы и т. п. Только для Средиземноморской эскадры было закуплено 100 тыс. тонн кардиффского угля^1076.

Возникла угроза и дальневосточным владениям России, где с начала русско-турецкой войны активно укреплялся Владивосток. Весной 1878 года впервые было мобилизовано Амурское казачье войско. Тем не менее сил для организации эффективной обороны катастрофически не хватало^1077. Впрочем, невозможно было даже надежно прикрыть побережье Балтики. В Финляндии лихорадочно укрепляли Выборг и Свеаборг^1078. Еще с лета 1877 года в Кронштадте и Свеаборге начали устанавливать девяти-, десяти– и четырнадцатидюймовые пушки, а также девятидюймовые мортиры для действий против палуб этих кораблей. Проведенные испытания показали, что эти орудия способны успешно бороться с защитой современных броненосцев^1079.

Совершенно очевидно, что воевать с коалицией Россия не могла. Петербург не мог рассчитывать и на поддержку какой-либо из великих держав в борьбе против австро-британского союза. 23 марта 1878 года президент Франции маршал П. Мак-Магон на встрече с русским послом князем Н. А. Орловым заявил, что «французское правительство приложит все усилия, чтобы привести нас к соглашению с Англией, и что в случае разрыва Франция сохранит строгий и благожелательный по отношению к нам нейтралитет». Министр иностранных дел республики В. Г. Ваддингтон подтвердил эту позицию в конце марта^1080. После разгрома 1870–1871 годов Франция была слишком слаба, чтобы позволить себе что-либо другое. Поддержки со стороны Германии также нельзя было ожидать. Бисмарк уже 7 февраля 1878 года в своей речи в рейхстаге заявил о том, что в Восточном вопросе ограничится ролью «честного маклера». В частных беседах с русским послом в Германии он рекомендовал согласиться на обсуждение условий договора на международном конгрессе^1081. Русская дипломатия была вынуждена пойти на пересмотр условий Сан-Стефанского прелиминарного договора.

После Берлина

Известно, что Александр II крайне негативно оценил результаты Берлинского конгресса. Влияние военных, критиковавших МИД, росло. Свидетельством этому может служить и такой факт. Александр II после окончания русско-турецкой войны, вводит новую традицию – ежегодный молебен в день взятия Плевны, на который приглашались офицеры и генералы, находившиеся в этот день при особе императора. В свое время Николай I праздновал таким способом самую важную для него дату его царствования – 14 (26) декабря. Несколько лет после смерти отца эту традицию продолжал и Александр II. В последний раз, после долгого перерыва, Александр Николаевич отметил благодарственным молебном день 14 (26) декабря 1875 года^1082. Но какому событию суждено было стать важнейшим в царствование Александра II для самого императора? Этим событием стало взятие Плевны. Но если Николай I отмечал «свой» день почти 30 лет, то его сын успел отпраздновать «свой» лишь три раза – в 1878, 1879 и 1880 годах. Интересно отметить, что только на благодарственный молебен 28 ноября 1878 года были приглашены и военные, находившиеся при императоре, и руководство штаба Николая Николаевича (ст.)1083. В 1879-м и 1880 годах приглашались уже только семь генерал-адъютантов: г. – ад. кн. А. А. Суворов; г. – ад. гр. Д. А. Милютин, г. – ад. гр. А. В. Адлерберг 2-й, г. – ад. А. М. Рылеев, г. – ад. Н. В. Воейков, г. – ад. кн. П. Л. Витгенштейн, генералы Свиты и флигель-адъютанты^1084. В списке приглашенных лиц фамилия Обручева занимала четвертое место.

Как уже отмечалось, герои русско-турецкой войны с ее окончанием начали активно вовлекаться в решение проблем внутренней политики, борьбы с революционным движением. Резко возросло влияние военных на внешнюю политику страны. Символично, что окончательное решение одного из вопросов, входивших в малоприятное наследство Берлинского конгресса, было поручено Обручеву. Человек, сыгравший важную роль в организации подготовки войны, в ходе боевых действий вновь появился в Константинополе и на Балканах. Ему была доверена особая миссия – дипломатическая, а не военная. Он выступал как доверенное лицо императора. Миссия эта как бы подводила черту под долгими спорами о судьбе Восточной Румелии. По условиям Берлинского договора Порта имела право вводить свои войска в эту автономную провинцию Османской империи. У местного населения, естественно, это право вызывало опасения.

Города Забалканской Болгарии лежали в руинах, и люди не торопились возвращаться в них. «Болгары как будто опасаются, – отмечал посетивший Румелию после окончания войны полковник Ц. А. Кюи, – возвращения турок и нового побоища»1085. Подобные опасения неудивительны – в самом княжестве одной из первых забот русской военной организации в том же 1878 году часто становилась очистка городов от трупов казненных болгар. Наладить же работу гражданских властей было невозможно по причине отсутствия взрослых мужчин – одни все были убиты турками, другие высланы в Малую Азию^1086. Между тем шестимесячный срок оккупации, определенный Берлинским договором для русских войск, истекал. Забалканская Болгария, крайне пострадавшая в 1876-м и 1877 годах, могла стать местом нового антитурецкого восстания в случае появления там отрядов турецкой армии.

Российское правительство стремилось не допустить такого варианта развития событий, сохранив при этом престиж России на Балканах, тем более что в регионе было неспокойно. В Македонии господствовала анархия. Албанцы и турки при попустительстве властей занимались грабежом, совершали «безнаказанно самые ужасные зверства в христианских селениях», – сообщал из Константинополя русский посол кн. Лобанов-Ростовский^1087. Местное население массами вынуждено было уходить в Болгарию и Сербию. Башибузуки преследовали и грабили переселенцев^1088. Естественно, что эти полубандитские формирования не осмеливались вторгаться на территорию, подконтрольную русским оккупационным властям. Создавать армию в Восточной Румелии, как в княжестве Болгария, Россия не имела права.

Для обеспечения спокойствия болгарского населения в этой провинции создавались гимнастические общества, занимавшиеся военно-спортивной подготовкой всего боеспособного христианского населения, и румелийская милиция. Русский генерал-губернатор Румелии ген.-л. А. Д. Столыпин делал все возможное, чтобы добиться успокоения и доверия всех общин, проживавших здесь, и немало преуспел в этом^1089. Столыпин быстро создал силу, которая обеспечила порядок повсюду. В начале 1879 года была создана специальная программа создания этих военно-спортивных организаций, для чего каждый русский полк, стоявший в Болгарии и Румелии, выделял по 60 инструкторов – солдат и унтер-офицеров. В обществах местное христианское население обучалось владению оружием и действиям в составе до батальона и более. Иногда на учения, которые уже больше походили на маневры, вместе с русскими войсками выводилось до 10 тыс. болгарских «гимнастов»1090.

Обучение велось быстро и активно, в гимнастических обществах приучали к использованию и хранению переданных болгарам винтовок Крнка, стрельбе на разные дистанции, окапыванию и т. п.1091 Эта учеба с самого начала явно пользовалась большим успехом среди жителей – в городах и селах они добровольно выходили на занятия с песнями^1092. Детально регламентированное положение о сельской страже превратило караулы гимнастических обществ во вполне надежную пограничную стражу и полицейскую силу^1093.

Это вызвало протест Англии. Лорд Дефферин в письме к Гирсу от 2 апреля 1879 года сравнивал гимнастические общества с башибузуками и заявлял: «Не подлежит сомнению, что христианское население некоторых частей Восточной Румелии стремится изгнать своих магометанских сограждан из их местожительства»1094. Английский дипломат, очевидно, понимал, что болгарская милиция не допустит рецидивов геноцида православного населения этой провинции. Лобанов-Ростовский, которому был поручен ответ англичанам, подчеркнул законность существования гимнастических обществ^1095. Вслед за этим генерал-губернатор Восточной Румелии в телеграмме на имя Гирса отметил высокую дисциплину румелийских милиционеров^1096. Ни о какой параллели с башибузуками, конечно, и речи быть не могло. Но, чтобы успокоить «чувствительность» Великобритании, Столыпин пошел на косметические меры в милиции: в ее состав было введено несколько иностранных офицеров, кроме того, он планировал принять на службу незначительное количество турок и греков^1097.

Теперь ситуацию мог изменить только ввод турецких войск. Представители России не сомневались, чем он закончится. 3 апреля 1879 года Лобанов-Ростовский писал Столыпину: «В последних донесениях своих в Санкт-Петербург я еще раз настаивал на невозможности без нарушения спокойствия допускать какие бы то ни было турецкие войска в пределы Восточной Румелии»1098. В секретной телеграмме на имя Гирса Лобанову вторил Столыпин: «…несмотря на окончательное мною вооружение народа, представляющее очень надежный оплот против турецкого своеволия, я за порядок в крае и за принятие нового Генерал-губернатора ручаюсь, но при непременном условии отмены турецких гарнизонов в Балканах. Гарнизоны эти неминуемо будут встречены выстрелами, и восстание охватит тогда всю страну»1099.

Внезапно ситуация начала изменяться к лучшему. Англичане пришли к выводу о невозможности расширения агрессии и влияния одновременно на Юге Африки, где они в 1877 году аннексировали Трансвааль, в Афганистане, против которого они начали войну в ноябре 1878 года, воспользовавшись в качестве предлога присутствием в стране русской дипломатической миссии во главе с генерал-майором Н. Н. Столетовым, и на Балканах. Лондон стал уступчивее, ввиду трудности осуществления была снята с повестки дня идея замены турецкой оккупации Румелии смешанной европейской. Был принят Органический устав, декларировавший невозможность восстановления турецких порядков. Осталось только гарантировать это достижение соглашением с Турцией относительно ввода турецких войск в провинцию. «Заключительным аккордом всех переговоров по этому вопросу стала миссия ген. Н. Н. Обручева в мае 1879 года»1100.

Миссия в Восточной Румелии

11 (23) апреля 1879 года для Александра II был составлен проект письма к Абдул-Гамиду. Письмо в Константинополь должен был доставить Обручев. Кроме того, Обручев должен был посетить Восточную Румелию и обратиться к ее жителям с посланием императора. В письме, между прочим, говорилось, что генерал должен дать ясно понять жителям провинции, что «интересы России, их собственные интересы, равно как и Турции и Европы, требуют лояльного выполнения Берлинского трактата…»1101. Интересы Турции и России, уверял Александр II, требовали спокойствия за Балканским хребтом. Далее шли обычные заверения в добрых отношениях и рекомендации Обручева в качестве лица, облеченного особым доверием императора^1102.

10 апреля Лобанов-Ростовский был извещен А. М. Горчаковым о приезде в Константинополь Н. Н. Обручева. Посол договорился об аудиенции у султана и о беспрепятственном проезде Обручева в Филиппополь^1103. Но Д. А. Милютин, по согласованию с Гирсом, задержал окончательное подписание письма к султану и прокламации к жителям Восточной Румелии на несколько дней. Военный министр хотел быть уверен, что в Болгарии и Румелии события не выходят из-под контроля^1104. К тому же в проекте прокламации говорилось об избранном уже в Болгарии князе. 13 (25) апреля документы были подписаны императором^1105.

17 (29) апреля 1879 года князем Болгарским был единогласно избран Александр Баттенберг, сын принца Александра Гессен-Дармштадтского – племянник жены Александра II^1106. Принцы и принцессы Баттенберги происходили от морганатического брака^1107 и пользовались титулом «Высочество» в Гессене^1108. Если учесть, что они были связаны не только с русским, но и с британским Двором, выбор казался почти идеальным^1109. Принц участвовал в войне за освобождение Болгарии, хотя, судя по его дневникам, правильнее было бы утверждать, что он комфортно присутствовал на этой войне в штабе русского Главнокомандующего^1110.

Тремя днями раньше был окончательно принят Органический устав Восточной Румелии. Депутаты, избранные местным населением для принятия этого документа, спросили у русского представителя Извольского, могут ли они отправить письмо послам великих держав в Константинополе с благодарностью за выбор первого турецкого губернатора – Алеко Богориди, с изъявлением готовности мирно встретить его при следующих четырех условиях: 1) формальный отказ Турции от права гарнизонов; 2) в будущем инициатива выбора Генерал-губернатора должна принадлежать не Турции, а Державам; 3) чиновники в Восточной Румелии должны назначаться исключительно Генерал-губернатором; 4) Генерал-губернатор не имеет права призывать турецкие войска^1111. Против подобного обращения восстал Церетелев, получивший инструкции Лобанова-Ростовского: «Объясните депутатам, что до приезда генерала Обручева они никаких решений принимать не должны. Желания их почти удовлетворены и дальнейшие заявления могут быть сделаны законно, когда соберется провинциальное собрание»1112.

Утром 21 апреля Обручев прибыл в турецкую столицу. В тот же день состоялись переговоры с султаном и великим визирем, результаты которых в срочном донесении в Россию высоко оценил Лобанов-Ростовский^1113. Известная депеша Лобанова Гирсу, представляющая обширный отчет о действиях Обручева в Константинополе, была составлена уже через четыре дня после описываемых событий.

Так как Лобанов-Ростовский заранее испросил аудиенцию у султана, Обручев вместе с послом России был принят в день приезда генерала – 21 апреля, в 4 часа дня во дворце Илдис. После передачи Абдул-Гамиду письма Александра II и устных протокольных заверений в дружбе императора к султану Николай Николаевич перешел к цели своей миссии^1114. Основная мысль речи Обручева перед Абдул-Гамидом сводилась к тому, что никто не оспаривает прав Турции на ввод войск, но ситуация в провинции такова, что и Россия, и Турция должны консолидировать успокоение Румелии. Реализация права султана может вызвать события с тяжелыми последствиями для двух стран. Обручеву вторил Лобанов-Ростовский.

Ответ султана был официально вежлив и предупредителен. Он заявил, что не хочет тревожить спокойствия Румелии. Разговор с султаном был долгий, однако добиться чего-нибудь конкретного от Абдул-Гамида, как отмечает Лобанов, было невозможно^1115. Сразу же по окончании аудиенции Обручев и Лобанов-Ростовский оправились вновь повторять свои аргументы в пользу сохранения спокойствия в автономной провинции перед Хайреддин-пашой. Он оказался в состоянии внять этим доводам, подчеркнув, что Порта не отказывается от юридического права на ввод войск. Лобанов-Ростовский предложил, чтобы позиция визиря была оформлена официальным образом. Этот официальный, хотя и временный отказ и должен был довести до населения провинции Обручев. Хайреддин-паша предложил отложить решение вопроса под предлогом необходимости его обсуждения со своими коллегами. На следующий день был собран совет министров, принявший решение, одобренное султаном, о временном отказе Порты от планов размещения войск на Балканах и в Восточной Румелии^1116.

С октября 1875 года Турция пребывала в тяжелейшем финансовом положении, в марте 1876 года ее правительство вынуждено было приостановить выплату по большинству обязательств и было перед войной почти формально признанным банкротом^1117. Баланс 1877 года выявил государственный долг в 5,5 млн фунтов – 71 % активов казначейства^1118. Это сразу же сказалось на экономике страны и внешней торговле. Постоянно растущие в 1857–1873 годах показатели экспорта (на 6,2 % в год) и импорта (на 5,2 % в год) остановились и упали в 1879–1899 годах до 2,7 % в первом и до 2,5 % во втором случае. В абсолютных цифрах вывоз в 1870–1872 годах составил 19 431 млн лир, в 1880–1882 годах – 15 181 млн лир. Даже в 1890–1892 годах экспорт составлял 17 929 млн лир, уровень 1870–1872 годов был превышен только в 1900–1902 годах – 20 311 млн лир. Схожая закономерность просматривалась и по ввозу: в 1870–1872 годах – 19 431 млн лир; в 1880–1882 годах – 15 181 млн лир; в 1890–1892 годах – 17 929 млн лир и только в 1900–1902 годах – 151 181 млн лир^1119.

После войны и обязательств выплачивать контрибуцию почти в 800 млн франков положение не улучшилось – страна стала полным финансовым банкротом. Сверхнапряжение войны привело к упадку сил в прямом и переносном смысле. Турция не могла содержать армию в 700 тыс. чел, и уже в 1878 году, после заключения перемирия, она быстро сократилась до 250 тыс., и только к концу года, после возвращения пленных, численность ее выросла до 300 тыс. чел.1120 Усиливать ее дальше не было возможности. После 1878 года в течение двух лет войска не получали жалованья^1121. С сентября 1881 года начались переговоры Турции со своими основными кредиторами по вопросу о внешнем долге^1122. 20 декабря 1881 года она вынуждена была пойти на соглашение по введению особой администрации Оттоманского долга (Мухарремский декрет)1123. Константинополь не мог рисковать миром.

23 апреля Обручев отправился в Филиппополь. Через два дня он достиг центра Румелии. В центральном соборе города Николай Николаевич прочел обращение Царя-Освободителя к населению на русском языке, после чего оно было повторено Экзархом по-болгарски^1124. После этого Обручев произнес речь^1125. Болгары теперь, заявил он, не только полные хозяева своего дома и своего труда – «отныне от вас самих будет зависеть подготовить себе цветущую будущность»1126. Россия сделала для этого все, что могла. Задача болгар – не растерять полученное, не допустить волнений, не дать повод туркам для ввода войск, не дать Европе аргументов для объяснения и защиты этих действий Турции. «Отныне ваше положение прочно; пользуйтесь его благами без всяких опасений, благодарите за них Творца, благодарите русский народ и храните навсегда неизгладимую благодарность к Великому Царю-Освободителю нашему. Помолимся же о сохранении и продлении драгоценнейших дней Его!»1127 После молебна о здравии и долголетии Александра II Обручев встретился с делегатами всех округов Румелии. 26 апреля Церетелев докладывал Лобанову: «Впечатление, произведенное словами Обручева, весьма сильное»1128. Войска и дружинники взяли на караул при приближении поезда, а показавшегося в окне вагона Обручева приветствовало оглушительное «Ура!». Обручев долго общался с людьми, утешал их, давал советы и закончил свою речь словами: «Если на вас нападут, отразите нападение, таким молодцам не трудно справиться не только с башибузуками, но и с настоящими турецкими войсками, но свято соблюдайте границу, чтобы вас не могли в свою очередь обвинить в ее нарушении»1129.

Цель миссии Обручева была достигнута. Болгарские революционеры не осмелились пойти на вооруженное выступление, а турки так и не ввели в Румелию свои войска. «Миссия Обручева, – считает Козменко, – завершила серию сложных переговоров русской дипломатии в Лондоне, Царьграде и Петербурге»1130. Полностью соглашаясь с этим заключением, хочу отметить, что 15 мая 1879 года^1131, в день возвращения Обручева в Петербург, для него был завершен период жизни, связанный с Освободительной войной.

Период этот начался 15 сентября 1876 года вызовом Николая Николаевича в Ливадию. За два года и восемь месяцев значительно изменилось положение Обручева: он вошел в военную и государственную элиту России не как консультант, не как протеже военного министра. Правота и способности Николая Николаевича были опробованы войной, – что позволило ему занять достойное место рядом со своим монархом, войти в круг лиц, принимающих важнейшие политические решения в момент резкого усиления влияния военных при дворе и в стране. Это был период напряженной работы, которой Николай Николаевич никогда не боялся. Он продолжал жить почти по афоризму Мольтке: «Быть больше, казаться меньше».

Глава IV

На взлете. – Начальник Главного штаба. – Международная обстановка в начале и середине 1880-х. – Планирование в новых условиях. – Дорога к русско-французскому союзу. – Обручев и военная составляющая русско-французского сближения. – Начало нового царствования. Новый курс. – Босфорский проект. Последние попытки Обручева. – 1895–1897. Отказ от Босфорского проекта. – Завершение службы. Отставка

На взлете

Период с лета 1879-го по весну 1881 года – особенный отрезок жизненного пути Н. Н. Обручева. Он становится фигурой, чье реальное влияние на политику страны превысило значение и возможности занимаемой им должности. Война все расставила по своим местам. С Обручевым стал считаться Д. А. Милютин, император начал поручать ему ответственные миссии. К его словам внимательно прислушиваются, он привлекает внимание иностранных дипломатов – верный признак политического влияния военного. Эти неполные два года готовили появление нового начальника Главного штаба.

Кроме поездки в Константинополь и Восточную Румелию, 1879 год был отмечен еще одним важным событием в жизни Обручева. Это событие открывает лично для Николая Николаевича новый период, новое важное направление его деятельности – военно-политические контакты с Французской республикой.

Вообще с Францией Обручев был тесно связан лично. Он часто бывал в этой стране и, судя по всему, относился к ней с приязнью. Как правило, здесь, на юге Франции, в департаменте Дордонь, в небольшом родовом имении жены – замке Жор, там, где Обручев сделал предложение Марии Николаевне в 1862 году, чета Обручевых проводила один-два месяца в год под осень. Николай Николаевич любил лично заниматься садоводством и виноделием^1132.

Однако личная приязнь, судя по всему, не перерастала у Обручева в политические симпатии, ибо первые порождаются чувствами, вторые основываются на расчетах. Франция, по этим расчетам, оставалась государством, преимущества союза с которым не компенсировали существенного ухудшения отношений с Германией. Кроме воспоминаний о блестящих победах германского оружия в 1870–1871 годах, которые были весьма свежи в 1879 году, существовал целый ряд других соображений, не терявших значимость как минимум до начала ХХ века. Мобилизационные ресурсы Франции слабели. Население ее почти не росло. Если в 1869 году оно составило 38 400 000 чел., то в 1896 году – 38 500 000 чел.1133, а в 1903-м и 1906 годах соответственно 39 100 000 и 39 250 000 чел.1134 За период с 1886-го по 1896 год в 2/3 департаментов Франции население сократилось^1135. Совершенно иную картину представляла бурно развивающаяся Германия. В 1871 году ее население составило 41 000 000 чел., а в 1896 году – 52 250 000 чел.1136, в 1910 – 67 500 000 чел.1137

Не лучше обстояло дело и с французской армией – отмененная при Бурбонах всеобщая воинская повинность была вновь введена только после Седанского разгрома в 1872 году^1138. Вряд ли у русского военного могла вызывать симпатии и политическая система III Республики – особенно ее политическая нестабильность. С 1871-го по 1900 год во Франции военные министры сменялись 32 раза. При этом три лица занимали эту должность два раза, одно – три раза, так что 27 лиц были в этот период военными министрами Франции, из них более одного года этот пост занимало десять человек, и лишь один – Шарль де Фрейсине (штатский!) – пять лет (1888–1893). Шесть министров были гражданскими лицами, остальные – профессиональными военными^1139. Напомню, что начальник генерального штаба во Франции подчинялся военному министру. Генерал, подчиненный адвокату! Все это вряд ли могло убедить кадрового русского военного в союзоспособности Франции, ценности и надежности союза с ней.

Но летом 1879 года Обручев впервые отправился во Францию для того, чтобы присутствовать на маневрах французской армии. Командировка эта носила важный характер. После Берлинского конгресса Россия с недоверием и опаской начинает анализировать положение дел во Франции. Французы смотрели на Россию с надеждой. Русская военная делегация оказалась в центре предупредительного внимания: «Нам все показывали, за нами ухаживали, от нас ничего не скрывали», – пишет Н. Н. Обручев в своем кратком отчете^1140. Сам Обручев, как глава русской военной делегации, присутствовавший на маневрах, был награжден Большим офицерским крестом ордена Почетного легиона^1141.

В Европе в этот год вообще очень активно «маневрировали». «Военный сборник» не без оснований отмечал, что 1879 год «…для больших европейских армий, кроме английской, был годом мирной деятельности на почве всесторонней подготовки к войне»1142. В маневрах французской армии, за которыми наблюдал Обручев, принимали участие семь корпусов и две отдельные кавалерийские дивизии. Маневры продолжались 13 дней^1143. Это была внушительная демонстрация возрождающейся военной мощи.

Тем не менее Обручев резко отрицательно оценил перспективы и выгоды союза с Францией, и прежде всего из-за внутренней ее нестабильности: «Посещая часто Францию, я никогда не видел ее в таком положении, как ныне. Смятение в умах невероятное. Желали-желали республики: но стали в ее главе буржуа-адвокаты, и для большинства общества она сделалась противной, ненавистной»1144. Ни многолетний глава МИД В. Г. Ваддингтон, ни лидер республиканцев Л. Гамбетта, по мнению Обручева, не пользуются доверием и поддержкой страны. С амнистией и возвращением ссыльных растет опасность «коммунистических движений»1145. Политический строй Франции нестабилен.

Начало 1879 года подтверждало правильность выводов Обручева – в январе произошел очередной конфликт президента Республики маршала Патриса Мак-Магона с палатой депутатов (320 республиканцев и 210 монархистов). Он вынужден был подать в отставку, и Третья республика обрела второго президента – республиканца Жюля Греви. Обручев считал, что новое французское правительство думает только об улучшении своих отношений с Германией и больше всего дорожит дружбой с Англией: «По временам оно обращается и в нашу сторону с мыслью, не пригодится ли все в случае опасности! Но пока оно не уверено ни в себе, ни в нации, с ним едва ли возможно установление каких-либо прочных связей. Почва слишком зыбка и работать на ней можно лишь с крайней осторожностью»1146.

Таким образом, в начале пути, который через дюжину лет приведет Обручева к листу военной конвенции с Францией, он энергично выступил против этого союза. Свидетельство Бисмарка о «французской» интриге, в которую якобы вошли после Берлина Горчаков, Ванновский и Обручев^1147, явно не выдерживает критики, хотя антигерманские настроения Николая Николаевича, человека, который в 1878 году, до заключения Сан-Стефано, считал необходимым предварительным условием мира с Турцией занятие Босфора и Дарданелл^1148, то есть стоявшего на более радикальных позициях, чем Игнатьев; антигерманские настроения такого человека после Берлинского конгресса не вызывают сомнения. Однако эти настроения отнюдь не делали Обручева сторонником ненадежного в его глазах союза. Сведения о профранцузских настроениях Обручева в 1879 году, о которых упоминает Бисмарк, имеют ненадежное, на мой взгляд, происхождение.

Министр иностранных дел Франции полуофициальным образом информировал Бисмарка о том, что он, Ваддингтон, отвергнул предложенный ему Россией союз, а Обручев во время пребывания во Франции пытался «завязать связи с французским правительством… Обручев положительно отвергает это ложное на него показание Ваддингтона…»1149

История с маневрами имеет в качестве источника того же Бисмарка и австро-венгерского канцлера Андраши. Александр II вовсе не стремился к ухудшению отношений с Германией, а без санкции императора предложения, приписываемые Обручеву, просто не могли иметь место. В пользу французского союза не высказывался и Милютин – самый влиятельный из русских министров в период 1879–1881 годов. Даже такой известный франкофил, как кн. Горчаков, придерживался политики «свободных рук»1150. С другой стороны, немцы и австрийцы шли к заключению союза, которое состоялось 7 октября 1879 года. В этой ситуации Бисмарку крайне выгодны были любые, пусть и фальшивые, свидетельства о сближении России и Франции, поскольку они оправдывали поворот в сторону ухудшения традиционно дружественных русско-германских отношений. Таковые свидетельства, естественно, нашлись в изобилии.

8 сентября 1879 года гр. Андраши упомянул в разговоре с германским послом в Вене принцем Генрихом фон Рейссом, что Петербург активно ищет себе союзников в Париже и Риме. Рейс немедленно телеграфировал об этом в Берлин. 10 сентября Бисмарк сделал соответствующий запрос послу Германии в Париже кн. Хлодвигу Гогенлоэ. Тот отвечал: «Прямых предложений касательно русско-французского союза сделано не было. Но возможны намеки в частных беседах между Ваддингтоном и русскими дипломатами. Россия также работает в пользу союза при помощи преданных ей газет „France“ и „Estafette“, а так как Ваддингтон не склонен к такому союзу, то и против министра»1151. Ваддингтон, министр иностранных дел Франции, которого метко называли англичанином по рождению и пруссаком из страха, опять-таки по словам Бисмарка, сообщил ему о русском зондаже (любопытно, что сам Ваддингтон позже неоднократно отрицал приписываемые ему утверждения, будто русские искали союза с Францией)1152.

Бисмарк цинично сравнил поведение французской дипломатии с добродетельной женой, «которая говорит своему мужу, если кто-нибудь делает ей неприличные предложения»1153. Естественно, что подобные действия правительства Франции не усиливали профранцузских настроений ни Обручева, ни Милютина, который отметил в своем дневнике: «…становится гадко, до чего унизилась ныне Франция»1154.

3 октября 1879 года Обручев вернулся из Франции. Личность генерала, державшегося в тени, вызвала интерес Бисмарка. Германский посол в России генерал фон Швейниц, упоминавший имя Обручева до 1879 года два-три раза, теперь обращает на него пристальное внимание. В Берлин отправляется характеристика на Николая Николаевича, которая была потеряна в канцелярии германского канцлера по оплошности одного из чиновников^1155. Швейницу пришлось повторять свой отзыв об Обручеве, судя по всему, сводившийся к следующему: «Эта выдающаяся личность еще 14 лет назад, когда я сюда приехал, стояла на хорошем счету как преподаватель Академии Генерального штаба и автор военно-статистических трудов… Осенью 1876 года я встретил его в Императорском лагере в Крыму, где он представил план для турецкой войны. Говорят, что граф Милютин, который не любит видеть значительных личностей ни в своем кругу, ни в кругу императора, побыстрее отослал генерала. Последний, как известно, был отослан с тяжелой миссией в Вену и решил ее к общему удовлетворению. Он заключил там секретную конвенцию, которая имела отношение к снабжению русской армии, если бы она пересекла Дунай. Когда война в Малой Азии летом 1877 года приняла неблагоприятный оборот, генерал-лейтенант Обручев был послан туда, и многие утверждают, что наступившее вслед за этим улучшение ситуации являлось результатом его советов. Оттуда он был переведен в Ставку в Плевну, но приехал он туда лишь после принятия решения. Его последняя миссия привела его в Константинополь и Восточную Румелию. Там он должен был убедить султана, чтобы он не занимал балканскую границу, а здесь он должен был призывать христиан к спокойствию. И то, и другое на сегодняшний день ему удалось. Генерал-лейтенант Обручев возглавляет так называемый „Ученый комитет“, который, в частности, занимается сбором материала о зарубежных армиях и его обработкой»1156.

Выполняя приказ Бисмарка, Швейниц собирал информацию о поездке Обручева во Францию. Воспользовавшись пребыванием в Петербурге посла России в Париже ген. от инф. князя Н. А. Орлова, Швейниц поднял этот вопрос в личной беседе с ним. Ответ прозвучал успокаивающе: «Посол сказал мне (то есть Швейницу. – О. А.), что ничего нового о ней (то есть о миссии Обручева. – О. А.) он не знает, кроме того, что этот женатый на француженке генерал присутствовал на маневрах и без того общался много с французами, но, правда, лишь в близких его жене кругах, которые принадлежат к оппозиции. Политических поручений у генерала не было, и у него не было никаких контактов с министром Ваддингтоном, и подозрение Бисмарка, которое, впрочем, основано на замечаниях нашего (то есть германского. – О. А.) генерала Вальдерзее, полностью беспочвенно»1157.

Замечания Вальдерзее сводились к тому, что Обручев слишком активно искал контактов с высшим французским командованием. Интересно, что сам Швейниц считал ссылки на Ваддингтона и даже на Вальдерзее недостаточными для обвинения России в поиске новых союзников: «Князю Орлову, который является благородным человеком, не нужно было заверять меня в том, что император никогда не давал ни ему, ни генералу Обручеву подобных поручений и никогда их не даст»1158. Швейниц неоднократно повторял, что данная поездка Обручева не заслуживает внимания германского МИДа^1159 и что миссия Николая Николаевича не выходила за пределы исследования состояния французской армии^1160. Тем не менее запросы Бисмарка продолжались до февраля 1880 года.

Двуличие Германии начало приобретать угрожающий для России тон. Вопрос об укреплениях на западной границе империи получил в связи с этим другое звучание. 12 октября 1879 года, отчитавшись о присутствии на маневрах, Николай Николаевич уехал инспектировать укрепления на русско-германской границе в районе Ковно, Гродно, Осовца. Эта поездка позволила Обручеву вновь поднять вопрос об укреплениях в Царстве Польском и прилегающих к нему стратегически важных районах России. В мае 1880 года Николай Николаевич по высочайшему повелению возглавил Комиссию для проектирования укреплений Варшавы, Ивангорода, Зегржа. Комиссия вновь пришла к выводам Обручева четырехлетней давности, которые летом 1880 года, когда возможность войны с Германией и Австро-Венгрией не подвергалась сомнению, были приняты в качестве программы фортификационного строительства на ближайшее 25-летие (см. заверш. II главы).

Авторитет Обручева растет. Если весной 1880 года он временно выполняет обязанности помощника Начальника Главного штаба, то весной следующего года он назначен на должность Начальника Главного штаба^1161.

Начальник Главного штаба

Убийство императора Александра II 1 марта 1881 года потрясло Россию. Его следствием было изменение правительственной политики. Александр III еще в бытность наследником не одобрял реформы своего отца. Взрыв на Екатерининском канале был для Александра Александровича больше чем личной трагедией – подводился итог под прошлым царствованием. 2 марта 1881 года гр. Валуев записывает в своем дневнике: «Государь в слезах. В Николаевской зале (Зимнего дворца. – О. А.) он сказал несколько слов генералам и офицерам. В ответ прекрасное дружное долго не умолкавшее ура!!! Я видел слезы почти на всех лицах. Войско у нас еще здорово. Все прочее, увы, – гниль!.. Добрые силы только в войске!»1162. Думаю, что эти идеи разделял и Александр III, но как же тогда он должен был оценивать штатских, в том числе и Валуева, бывшего министром внутренних дел в прошлое царствование? Им не было места рядом с монархом, который в первые дни своего правления так изложил свое политическое кредо: «Я понимаю одну политику: извлекать из всего все, что нужно и полезно для России, и меньше женироваться для извлечения этой пользы, а действовать прямо и решительно. Никакой другой политики не может быть у нас, как чисто русская, национальная; никакой другой политики быть не может и не должно»1163.

Изменения, очевидно, не могли обойти и Военное министерство. Д. А. Милютин, после отказа на сделанное ему предложение занять пост кавказского наместника, подал в отставку. Дмитрий Алексеевич сказал Александру III, что намерен удалиться в Крым, в свое имение Симеиз: «Там буду писать историю царствования моего государя»1164. Многие надеялись, что Милютина заменит Обручев, но назначен был ген. – ад. П. С. Ванновский – бывший начальник штаба великого князя Александра Александровича. Еще в 1877 году о Ванновском говорили как о Военном министре будущего царствования^1165.

«Назначение вместо графа Милютина генерала Ванновского военным министром, – писал кн. Мещерский, – не было неожиданностью: все это предвидели, так как в должности начальника штаба в Рущукском отряде три года назад, коим командовал государь, бывши цесаревичем, он крепко к нему привязался и ценил в нем энергию и культ военной дисциплины»1166. Как отмечает в своем дневнике от 18 мая 1881 года государственный секретарь Е. А. Перетц, Милютин считал Ванновского человеком основательным, но не имеющим серьезного военного образования, а потому нуждающимся в хорошем начальнике Главного штаба: «Лучше всех был бы Обручев, которого желает и Ванновский»1167.

Сам Милютин несколько раньше, 9 мая, отметил в своем дневнике: «В последние годы Обручев был для меня одним из самых полезных и даровитых сотрудников. Если с выходом моим устранят и его, если не воспользуются таким человеком, каких у нас очень немного, то будет и жалко для России, и постыдно для нового правительства»1168.

Дело в том, что в окружении Александра III возникла очередная интрига, смысл которой сводился к обвинениям Обручева в либерализме. Милютин отмечает: «Несомненно, Обручев был очернен перед государем окружающей его грязною интригой. Хотят решительно оттолкнуть всех людей способных»1169. Но заступничество Ванновского, а может быть, и личные воспоминания Александра III о недавней войне, сделали свое дело – Обручев стал Начальником Главного штаба. Николаю Николаевичу пришлось по службе расстаться с Милютиным. Получив назначение, Обручев писал Милютину: «…20 лет труда под вашим руководством останутся во мне неизгладимы, как неизгладим вообще тот след, который оставит ваша деятельность, всецело посвященная пользам возлюбленной нашей России»1170.

Опальный министр был доволен. «Меня радует, – писал в ответ из своего крымского имения Симеиз, – что важное место будет занято человеком вполне достойным и способным, который доказал на деле, что ставит интересы службы выше всяких личных интересов: рад сердечно, что вам отдали должную справедливость, вопреки очевидной против вас подпольной работы»1171. Дружба Обручева и Милютина, судя по переписке, продолжалась. Именно близость Обручева Милютину, которого недолюбливал новый император, и была основной причиной неблагоприятного отношения Александра III к Николаю Николаевичу, во всяком случае, по свидетельству С. Ю. Витте^1172. Сергей Юльевич считал, что в царствование императора Александра III «ум военного министерства, конечно, составлял Обручев, а Ванновский представлял собственно характер военного министерства; они, так сказать, друг друга восполняли»1173.

Генерал-адъютанту, генерал-лейтенанту Петру Семеновичу Ванновскому в 1881 году исполнилось 59 лет – он был офицером школы Николая I. Новый военный министр имел репутацию человека, умеющего поддерживать дисциплину и наводить порядок, сурового и справедливого начальника. Обручеву в момент вступления в новую должность был почти 51 год. Он был «…человеком большого ума, – вспоминал ген. Паренсов. – Некоторые прибавляли: „деспотического“ ума. Утверждали даже, что Обручев „возражений“ не терпит, а быть „другого мнения“ – нечего и думать… Я склонен думать, что Обручев был, может быть, „деспотичен“ – но только к „неуму“ или к „незнанию“»1174.

По свидетельству того же Паренсова, Обручев обладал весьма редким, увы, качеством признавать правоту подчиненных. Зять Д. А. Милютина – Ф. К. Гершельман – считал, что Николай Николаевич вообще ценил самостоятельность сотрудников, имеющих свое личное мнение. «Когда он принял Главный штаб, – пишет Гершельман, – и надо было его заместить по прежней должности <…> когда ему предложили заместителя, он колебался в своем решении по недостаточному знакомству с предложенным кандидатом. Задумавшись, он ударил кулаком по столу и с досадой спросил: „Да будет ли он со мной спорить?“»1175.

Оба генерала были выпускниками кадетских корпусов Николаевского периода, прошли через Крымскую (Ванновский принимал участие в боевых действиях) и Освободительную войны. Ванновский имел больший опыт строевой, а Обручев – штабной службы. Таким образом, определение Витте можно считать удачным – они действительно дополняли друг друга. Однако «ум» Военного министерства был подчинен его «характеру».

Американский исследователь русской армии Брюс Меннинг считает, что «судьба Императорской армии между 1881-м и 1904 годом зависела от личностей и их отношений с царем»1176. Среди лиц, определявших лицо русской армии в последнее двадцатилетие ХIХ века, кроме Военного министра и начальника Главного штаба, было еще два человека – М. И. Драгомиров – начальник Николаевской академии ГШ (1878–1889), командующий войсками Киевского военного округа (1889–1904), и Г. А. Леер, сменивший Драгомирова на посту начальника Академии (1889–1898). Это были представители одного поколения, чрезвычайно болезненно воспринявшего остановку русского наступления у ворот Константинополя весной 1878 года. Такого же мнения придерживался и новый император. Каждая война оставляет после себя воспоминания об упущенных возможностях.

«Все более и более приходилось сожалеть, – вспоминал А. Н. Куропаткин, – что в 1878 году, стоя под стенами Константинополя, русская армия не заняла позиций на Босфоре»1177. Напомню, что Обручев был горячим сторонником этой идеи. Но тогда Россия была слаба на Западе и недостаточно сильна на Востоке. Действия ее высшего генералитета в правление Александра III были направлены на исправление этой ситуации. Подобная задача требовала значительных капиталовложений в оборону страны, а новое правление, как и предыдущее, началось с требований экономии, и прежде всего военного бюджета. «Наши задачи повторяются периодически, – писал Обручев Милютину в июле 1881 года. – Мы опять в том же положении, как в 1861 году. Неудовлетворенных потребностей масса, а средств никаких»1178.

Первая мысль Николая Николаевича на посту начальника Главного штаба была об офицерском корпусе. В годовом бюджете министерства обнаружилась небольшая экономия, которую он хотел использовать для увеличения жалования офицерам, особенно младшим. «Но если Министр Финансов наложит на нее свою руку, мы опять окажемся ни с чем», – жаловался Обручев в том же письме своему бывшему начальнику^1179. Положение младших офицеров было чрезвычайно тяжелым. Борьба с министерством финансов возобновлялась каждый год и стоила Обручеву неимоверных усилий. В 1882 году удалось повысить офицерские оклады, но уже в 1884 году Обручев опять пишет о тяжелом положении армии: «Разность офицеров по военным и мирным спискам 14 тыс., надо бы усилить состав… но нет денег. Жалование солдат менее 1 коп. в день, содержание офицеров нищенское»1180.

Даже истощенные в 1882 году в пограничных округах продовольственные запасы были пополнены на ⅔ от требуемой цифры экстраординарным способом. «А знаете ли, как мы получили этот хлебный запас? – писал Обручев Милютину в 1886 году. – Мы сократили для резервных дивизий 2-й очереди мундиры (которые они успеют частью сшить, частью получить из второсрочной одежды) и обратили мундирный кредит в зерно»1181.

Из-за строгой экономии Начальнику Главного штаба приходилось выбирать, например, между прибавкой к жалованью ротным командирам и учебными сборами запасных. «Беда, сколько у нас новых требований! – писал Обручев. – Надо прибавить содержание несчастным прапорщикам, увеличить денежные преимущества сверхсрочно служащим, дабы иметь хотя по три опытных унтер-офицера на роту; довести содержание ротных командиров хотя бы до 100 р. В месяц, привести к единству оклады нижних чинов, хоть до 1 коп. в день, смотришь – это уже 5Ѕ миллионов»1182. В 1887 году удалось поднять жалование ротным и батальонным командирам. Расходы на содержание офицеров выросли на 2,5 млн рублей^1183.

Как видно, Обручеву все же удалось значительно поднять оклады ротным командирам, хотя для этого и потребовалось вмешательство самого императора. Решить проблему недостачи офицеров и унтер-офицеров, несмотря на все усилия, также не удалось. В 1881 году разница между штатами мирного и военного времени составила 13,5 тыс. офицеров. Для пополнения этой разницы и убыли офицеров во время войны имелось 1111 прапорщиков в войсках и 700 офицеров в бессрочном отпуске, которых можно было призвать под знамена, юнкеров старших классов военных и юнкерских училищ – 1505, всего 3316^1184. К 1886 году число офицеров и генералов запаса составило всего 3249 чел. Чтобы увеличить его, в этом году было издано положение о прапорщиках запаса. Право на производство в этот чин предоставили лицам, пользующимися льготами по образованию. В течение 12 лет обязательного пребывания в запасе прапорщики призывались на учебные сборы два раза по шесть недель, но первый сбор удалось провести только в 1890 году. К 1894 году прапорщики запаса составили до 76 % младших офицеров запаса и до 42 % всего состава офицеров запаса^1185. Положение с запасом офицеров оставалось критическим. Рост числа офицеров не успевал за ростом потребностей армии. К концу 1894 года:

19 302^1186

Цифры в три опытных унтер-офицера на роту, которую упоминал Обручев, достичь также не удалось, хотя для строевых сверхсрочных удалось выделить целый ряд льгот для того, чтобы иметь одного фельдфебеля (вахмистра) и двух взводных унтер-офицеров на роту, эскадрон, батарею и парк. Но 16 тыс. таких штатных должностей к 1895 году было заполнено 8608 строевыми унтер-офицерами – их недостаток оставался хроническим^1187.

Периодичность возникающих перед армией проблем отмечена Обручевым весьма точно. Александр III, как и его отец, начинал правление с попытки сочетать режим строгой экономии средств, необходимых для развития страны, с обеспечением ее обороноспособности. Между тем сделать это в восьмидесятые – девяностые годы было несравненно труднее. Впервые за долгое время пришлось серьезно укреплять западную границу империи. Технический прогресс со второй половины ХIХ века все больше и больше определял лицо войны. Перевооружение только ручным стрелковым оружием приходилось производить примерно раз в десятилетие – на дульнозарядные винтовки, затем на казнозарядные, затем на винтовки с металлическим патроном, затем на магазинные винтовки и наконец на бездымный порох (последняя мера потребовала только смены патронов)1188.

Перевооружение каждый раз обходилось очень дорого. «Словом, – как отмечал современный обзор, – войны нет, но средства и труды к приготовлению ее во всех государствах употребляются громадные»1189. Развитие средств обороны и наступления породило гонку вооружений, в которой Россия была обречена на отставание. Ассигнования на нужды Военного министерства лишь в 1891 году приблизились к показателям 1881 года, после чего начался их стабильный рост (см. таблицу).

Реальный бюджет Военного министерства (в млн руб.)1190:

При этом цифра военных расходов из числа общегосударственных к 1898 году составила:

– в Германии —17,3 %;

– в Австро-Венгрии – 17,6 %;

– во Франции – 28,6 %;

– в Италии – 20,9 %;

– в России – 24,3 %.

С учетом дополнительных ассигнований получались несколько иные данные:

– в Германии – 18,2 %;

– в Австро-Венгрии – 19 %;

– во Франции – 29,3 %;

– в Италии – 22,5 %;

– в России – 34,5 %1191.

Очевидна закономерность – развитие вооружений обходится дороже менее развитым странам. Исключение, которое на первый взгляд составляет Франция, объясняется экстраординарными расходами на оборону ввиду постоянной опасности, исходившей от мощного германского соседа. «Всю энергию напрягаем, чтобы двигаться, – писал Обручев в 1884 году. – Строим помаленьку крепости, строим в виде опыта хозяйственным способом казармы (и, кажется, удачно), строим стратегические железные дороги. Но что надобно бы сделать в 5–10 лет, то раскладывается на 15–20. А история на носу, не даст она нам и 6–7 лет, будем опять не готовы… Французы, англичане, германцы уже летают на парах, нам же неоткуда взять и гроша, чтобы разрешить себе такую роскошь. А тут того и смотри обзаведутся соседи малокалиберными магазинными ружьями»1192.

Подготовка к переходу на магазинную винтовку шла в это время очень активно. Практически все страны столкнулись с одной и той же проблемой – куда девать накопленный запас однозарядных винтовок и патронов к ним. Предпринимались попытки модернизации имевшегося оружия. 11-мм французские Шаспо (1866) и Гра (1874) стремительно устаревали, и была сделана попытка сделать переходной вариант магазинной винтовки Гра-Кропачек (1884). Итальянская 10,4-мм винтовка Веттерли (1871) также была переделана в систему Веттерли-Витали (1887). Немецкий 11-мм «Маузер» (1871) также прошел схожую модернизацию в 1888 году. Обычно это делалось путем добавления приставного магазина, часто весьма ненадежного.

В 1886 году Франция приняла 8-мм. винтовку Лебеля, специально сконструированную как магазинную, и в том же году в Германии и Австро-Венгрии начались работы по перевооружению новым стрелковым оружием того же калибра. В результате в 1890–1891 годах австро-венгерская армия и ландвер перешли на новую, 8-мм магазинную винтовку Манлихера, Германия сделала это в 1888–1889 годах. В 1889–1892 годах на магазинную систему перешли Англия, США, Италия, Румыния, Швейцария, Дания, Голландия, Испания, Португалия^1193. В России этот процесс затянулся до 1891 года.

Разумеется, сложности, связанные с вооружением, не исчерпывали всех проблем русской армии. Стратегическое положение России трудно назвать удачным – огромные пространства, протяженность границ и разобщенность потенциальных театров военных действий. Но, пожалуй, самой сложной задачей для империи была мобилизация ее огромного потенциала. Численность обученных воинской службе людей составляла:

* 1. на действительной службе, в тыс.; 2. в запасе обученных, в тыс.; 3. слабо обученных, в тыс.; 4. в ополчении обученных, в тыс.; 5. всего около, в тыс.; 6. отношение к мужскому рабочему населению, в %.

Число вполне обученных, годных для укомплектования действующей армии людей в России равнялось запасу таковых во Франции и Германии, хотя Россия и содержала под ружьем постоянно вдвое больше солдат, чем эти страны^1194. Объяснялось это в том числе и более длинным сроком действительной службы в русской армии.

В Германии призывной возраст начинался с 20 лет, определялись следующие сроки службы:

Во Франции призывной возраст начинался с 21 года при следующих сроках службы:

В России призывной возраст начинался с 21 года, а сроки службы в армии составляли:

18 лет^1195

Таким образом, европейские армии могли пропускать через свои ряды более значительные контингенты призывников. «Наш мирный состав сам по себе уж очень невелик: 24 ряда в полуроте; понижать его даже во внутренних округах крайне неразумно», – считал Обручев^1196. Увеличить численность армии было невозможно – оставалось пойти на сокращение сроков службы, чтобы увеличить ежегодный контингент новобранцев. Начало правления Александра III отмечено сокращением числа призываемых, и уровня 1880 года армия достигла только в 1886 году:

235 тыс. чел.1197

270 тыс. чел.1198

Все это и позволило увеличить число запасных с 1009 тыс. на 1 января 1881 года до 2653 тыс. чел. к 1 января 1895 года, то есть достигнуть прироста на 164 %1199. Для того чтобы усилить боевой компонент действующей армии и запаса с 1881-го по 1894 год в 3,5 раза, было сокращено число армейских единиц, не имевших боевого значения^1200. Постоянный рост числа призываемых, рост армии отрывал значительное число наиболее работоспособных мужчин от хозяйства (во Франции – 58,4, в Германии – 48, в России – 43,4, в Австро-Венгрии – 34, в Италии – 30,2 из 1000^1201), что приводило к значительным ежегодным потерям для народного хозяйства: в России – 743 млн руб., во Франции – 632 млн руб., в Германии – 621 млн руб., в Австро-Венгрии – 288 млн руб.1202 В России эта проблема имела еще одну сторону. Тяжесть призыва в основном ложилась на русское (то есть на великорусское, малорусское и белорусское) крестьянское население империи. Обручев прекрасно понимал сложность этой проблемы и вначале попытался предложить привычный паллиативный вариант его решения – увеличивать число призывников за счет так называемых «однолеток», то есть солдат, увольняемых в запас по истечению одного года службы. Предложения Обручева вызвали критику сторонников экономии средств^1203, их не поддержал Государственный Совет^1204. Тем не менее количество однолеток было увеличено и продолжало расти вплоть до 1886 года, после чего доля «однолеток» начинает сокращаться:

6 тыс.1205

Год службы не давал достаточного уровня обучения солдата, и Обручев предложил решить задачу увеличения числа запасных путем распространения всеобщей воинской повинности на освобожденные от нее категории населения. До 1887 года все население Закавказья (русское и нерусское) и мусульмане Северного Кавказа были освобождены от повинности. По представлению Начальника Главного штаба этот вопрос рассматривался в соединенных Департаментах законов и государственной экономии в 1885-м и 1886 годах, а в мае 1886 года после ряда изменений проект Обручева был утвержден императором. С 1887 года к отбыванию воинской повинности были привлечены и христиане, и мусульмане означенных областей империи, причем первые призывались (нерусское население исключительно в войска Кавказского военного округа), а вторые участвовали в обороне империи путем выплаты налога в 500 тыс. руб., который предназначался для содержания войск, расквартированных на территории Кавказского наместничества. Близость Турции и Персии, ненадежность горцев Чечни и Дагестана была причиной отказа от распространения призыва на все население края. Тем не менее были сделаны исключения для осетин, доказавших свою лояльность России, кроме того, мусульманам было разрешено поступление на службу добровольцами^1206.

В результате принятых мер 94 % населения Империи было охвачено воинской повинностью^1207. Однако тяжесть этой повинности была распределена неравномерно. Процент участия нерусского населения в обороне общеимперского дома рос медленно, и к концу пребывания Обручева на его посту задача выравнивания норм Кавказа (по которым призывались 5,5 % населения), Финляндии (2 %) и общеимперских (84,4 %) не была решена^1208. К 1898 году у казаков могло быть призвано на службу 72 % (при том что казачий устав охватывал 2,1 % населения), основная масса населения призывалась по положению 1874 года – могло быть призвано 29 %, в Закавказье призывалось 20 % местного населения, в Финляндии – 9 %1209.

Рост числа запасных, перевооружение – все это требовало проведения учебных сборов. Жалобы на Обручева министров финансов Александра III – Н. Х. Бунге, И. А. Вышнеградского и С. Ю. Витте – были хроническими, как, впрочем, и его упреки в их адрес. «Можно ли далее отлагать учебные сборы запасных, – писал Николай Николаевич в 1886 году. – Планов для этих сборов разрабатывалось уже несколько. Но, как всегда, остановка за ассигнованием сумм из-за жалости тревожить население, которое, как говорят, переживает экономический кризис. Делать, однако, нечего, придется настаивать в Государственном Совете, чтоб на будущий год ассигновали кредит»1210. Устав 1874 года предоставлял Военному Министерству право призыва резервистов на учебные сборы до двух раз (по шесть недель каждый), но до 1887 года воспользоваться этим правом не удавалось. В 1887 году начались сборы для запасных пехоты, пешей и конной артиллерии:

722 593^1211

Очевиден постоянный рост числа призываемых, за исключением 1892 года, когда из-за эпидемии холеры сборы проводились только в двух округах. С 1890 года начались сборы ратников государственного ополчения. В течение пяти лет через сборы прошло 904 750 чел.1212 Однако интенсивность сборов была невелика, особенно по сравнению с нормами других европейских армий:

Всего недель: 2^1213

Правда, в том же 1890-м и 1891 году ратников стали созывать на четыре недели. Центром сборов были уездные города, сборы проводились в осенний и зимний периоды (до 1 апреля). Учителями выступали нижние чины кадра ополчения и командированные из войск унтер-офицеры. Ратники поначалу снабжались погонами и фуражкой с особым знаком (крестом с надписью «За веру, царя и Отечество» для христиан и восьмиугольной звездой с надписью «За царя и Отечество» для нехристиан). После сборов фуражка оставалась у ополченцев. С 1891 года им стали выдавать только знаки на собственные головные уборы на время сборов. В течение первого сбора ополченцы делали по шесть холостых и шесть боевых выстрелов, во время второго – 32 боевых^1214.

Низкие показатели русской армии были закономерными. Финансовые ограничения обрекали развитие русской армии на опоздание. Трудно назвать страну, которой гонка вооружений давалась бы с таким трудом. Однако целый ряд действий, предпринятых Военным министерством в 1881–1894 годах и имевших самые гибельные последствия для армии, был вызван к жизни не только объективными обстоятельствами.

Николай Николаевич в 1881 году оказался в тяжелом положении. Не вызывает сомнения тот факт, что в начале его карьеры начальника Главного штаба к нему подозрительно относился император, его позиции при дворе и в правительстве были слабы. Противники Обручева вспоминали то легендарные (отказ подавлять восстание 1863 года), то реальные (близость к Милютину) страницы из его биографии, которые не нравились бы Александру III. Но настоящий, живой генерал очевидно обладал рядом качеств, вызвавших симпатии нового правителя России. Прежде всего это было трудолюбие Николая Николаевича. Период с лета 1881-го по осень 1884 год он почти в буквальном смысле этого слова полностью провел на службе, работая по 10–12 часов в сутки. У постоянно работающего ручкой Обручева начала развиваться болезнь пальцев. Лишь в августе 1884 года он позволил себе съездить во Францию и отдохнуть два месяца в имении жены^1215.

Обручев был патриотом России и верноподданным солдатом. В письме Милютину он написал, убеждая Дмитрия Алексеевича приехать на коронацию Александра III в Москву: «Не для себя коронуется император, а для России, не исключайте же себя из числа лиц, которые в эту минуту, перед лицом всей России, должны стоять близ трона»1216. Столь высокое понимание долга перед страной, эти искренние слова, определявшие суть политической позиции Обручева, соответствовали духу нового правления.

Не подвергался сомнению и высокий интеллектуальный уровень генерала. В 1882 году Николаевская академия Генерального штаба праздновала свое 50-летие. 28 ноября, в 12 часов дня, в здании Академии собрались высшие чины армии и многочисленные депутации. Праздничный акт был открыт речью начальника Академии – ген. М. И. Драгомирова. Подводя итоги полувековой деятельности вверенного ему учреждения, он, в частности, отметил: «…она дала 1300 офицеров, из коих многие стяжали себе почетное имя на военном, а некоторые на ученом и на других поприщах общественной деятельности; она содействовала правильной и определенной постановке вопроса о службе генерального штаба; ее ученики являются проводниками распоряжений начальства по воспитанию и образованию войск, на всех ступенях»1217. Высочайшая грамота была прочитана ген. Ванновским. «Замечательно, что военный министр к 50-летнему юбилею военной академии оказался не из академистов!» – отметил в своем дневнике князь В. П. Мещерский^1218.

Николаевскую академию приветствовала Императорская Академия наук, Санкт-Петербургский и Московский университеты, Военно-медицинская, Военно-юридическая академии, научные журналы, всего 24 адреса. Представитель делегации Императорского Московского университета выдающийся математик заслуженный профессор В. Я. Цингер объявил об избрании генерал-адъютантов Обручева и Драгомирова почетными членами Московского университета, что было встречено присутствующими с особым воодушевлением^1219.

Вечером того же дня в Дворянском собрании праздники продолжились за столами. «Обед в Дворянском собрании ученых марсов был великолепен», – не без иронии отметил в своих дневниках Мещерский^1220. В нем участвовало 412 человек, в основном выпускники Академии (в том числе три великих князя), которые разместились по выпускам. Поднимались многочисленные тосты – за государя и членов царствующего дома, за процветание армии, генерального штаба и Академии, за военного министра; профессор Академии ген. Г. А. Леер сказал длинную торжественную речь, особо отметив вклад в русское высшее военное образование Д. А. Милютина и покойного начальника Академии ген. – лейт. А. Н. Леонтьева. Милютину в Симеиз была отправлена приветственная телеграмма.

«В заключении с особенным одушевлением были приняты прочувственные слова ген. – ад. Обручева, сказавшего, что рядом с тостами за процветание русской армии как организованной силы, за ее вождей и за дорогую академию, готовящую офицеров для боевого поприща, должно помянуть нашего несравненного героя – солдата. Громкое „ура“ было ответом на энергически провозглашенный тост „за здоровье русского солдата!“»1221.

Человек состоит не только из достоинств. Обручев был представителем милютинской школы, разъединившей штабную, научную и строевую, повседневную жизнь армии. Некоторые из ошибок, допущенных Обручевым, объясняются его принадлежностью к этой школе, некоторые – оторванностью от строевого дела. Ум Обручева – ум храброго, честного, интересно мыслящего человека, за годы службы с Милютиным усвоившего некоторые взгляды своего начальника, этот ум иногда тяготел к внешне логичным конструкциям, может быть, слишком логичным для жизни. И если большинство историков признают справедливость слов М. Д. Скобелева, сказанных им в адрес Ванновского: «Этот добрый и честный командир… командир не русских военных сил, а рот и эскадронов, армию составляющих»1222, то, на мой взгляд, почти то же самое можно сказать и об Обручеве.

У Военного министерства был ум и характер, но не было души, этого неосязаемого предмета, столь тщательно преследуемого скептиками-материалистами. Печальна судьба армии, не имеющей вождя, сочетающего в себе ум, характер и душу. Она может побеждать, но почти бессильна переносить поражения. Мрачным предчувствием кажутся сейчас слова ген. Черняева, записанные в январе 1888 года А. В. Богданович, хозяйкой петербургского салона: «…реформы Милютина сгубили армию… война неудачная может повести далеко… может появиться династический вопрос, а что война будет несчастная – в этом он (Черняев. – О. А.) не сомневается. Главнокомандующим называют вел. кн. Николая Николаевича, на Кавказе называют, что будет Дмитрий Святополк-Мирский; командующими армиями называют Ганецкого, Гурко, вел. кн. Владимира. Кроме Гурко, ни одного человека с престижем. А затем масса генералов и офицеров с немецкими фамилиями. Если один из них проиграет сражение – свои же его убьют, думая, что изменил»1223. Установившаяся система сделала невозможным появление в русской армии такого лидера, который обладал бы в ее глазах совокупностью качеств, необходимых для полководца. Ум, характер и душа армии не просто развивались отдельно, они еще враждовали друг с другом. Неудивительно, что М. Д. Скобелева не любил не только Ванновский, но и Обручев^1224.

Первое, что сделали противники милютинской системы с уходом в отставку ее творца, была попытка реформировать систему управления армией. Летом 1881 года была создана Особая комиссия по вопросам реорганизации Одесского военного округа ген. – ад. П. Е. Коцебу. Граф Павел Евстафьевич Коцебу принадлежал к сторонникам кн. А. И. Барятинского (сам генерал-фельдмаршал умер в 1879 году). В 1881 году ему исполнилось 80 лет. Он идеально подходил к той роли, которую ему уготовили сторонники прусской модели: сделать дело и уйти. В Комиссию вошло много сторонников независимого Генерального штаба. Членом ее был и Обручев. 30 июня 1881 года правая рука Барятинского ген.-м. Р. А. Фадеев в письме к будущему министру двора Александра III ген. – ад. графу И. И. Воронцову-Дашкову заметил: «Без сомнения, генерал Обручев давно бросил свой нигилизм и лично совершенно благонадежен, но может ли он преследовать людей, с которыми четверть века шел заодно, может ли порвать все связи с ними, все привычные отношения к среде, в которой взрос и в которой находит надежнейшую свою опору?»1225.

К сожалению, Николай Николаевич не смог найти в себе силы выступить против системы своего бывшего начальника. Фадеев оказался прав. Может быть, Обручев рассчитывал играть роль Милютина на посту Гейдена. Реформа по так называемому прусскому образцу могла вызвать перестановки в личном составе Военного министерства, а позиции Обручева были еще недостаточно твердыми и кресло начальника Генерального штаба могло достаться кому-либо другому. Поэтому, критикуя недостатки центрального военного управления, Николай Николаевич последовательно выступал за сохранение его единства в комиссии Коцебу^1226. Естественно, что против перемен выступал и Ванновский.

Весьма активно против существующей системы выступил ген. М. И. Драгомиров. Герой Шипки настаивал на том, что в бедах армии виновата «именно система, давшая решительный перевес бюрократическому канцеляризму над строем». Драгомиров был не одинок, но добиться изменений не удалось^1227. Трудно сказать, насколько поступился своими принципами Николай Николаевич. Судя по всему, он все же оставался сторонником идеи независимого Генерального штаба^1228. Во всяком случае, в 1894-м и в 1897 годах Обручев выступал с проектом преобразования Генерального штаба. Комиссия же Коцебу не привела ни к чему, во многом это был результат действий Обручева и Ванновского. По окончании работы Особой комиссии Николай Николаевич с нескрываемым торжеством писал Д. А. Милютину, что его система в целом сохранилась^1229. Менять ее начали по-настоящему лишь перед Первой мировой войной.

Следующей ошибкой Обручева было его участие в реформе, а точнее, в разгроме русской кавалерии как боеспособного рода войск. «Александр III, человек твердый и прямой, не имел склонности к военному делу, не любил парадов и военной мишуры, но требовал наивозможно большего усиления военной мощи России», – вспоминал А. А. Брусилов^1230. Бисмарк так отзывался об этом императоре: «Нельзя сказать, что он знает, чего он хочет, но если уж он чего-нибудь хочет, то хочет этого по-настоящему»1231. Возникла мысль о создании дешевой и многочисленной конницы путем упразднения уланских и гусарских полков и переформирования их в драгунские. Из прошлой войны был сделан вывод о том, что кавалерийский полк для действий в качестве самостоятельной единицы должен получить не четырех-, а шестиэскадронную структуру.

Часть средств, необходимых для такого усиления кавалерии, планировали получить за счет вводимого более дешевого, чем старое, драгунского обмундирования и вооружения. Еще Фридрих II мечтал о драгунах, которые сочетали бы качества и возможности кавалерии и пехоты. Ездящая пехота решила исход сражения под Лесной. Уставы и практика требовали подкреплять атаку кавалерии пехотой и развивать успех пехоты (прикрывать пехоту в случае ее неудачи) кавалерией. Отсюда закономерно стремление к сплаву, амальгаме родов войск. Оно продолжалось почти два столетия, закончившись в новых условиях появлением мотопехоты. Во второй половине XIX века развитие артиллерии и стрелкового оружия привело к резкому падению роли кавалерии на полях сражения Европы. Знаменитые массовые кавалерийские атаки этого периода были настолько же блестящи, насколько бесполезны. Новое оружие требовало новой тактики действий и кавалерии, и артиллерии, и пехоты. Однако к новой тактике пришли эмпирическим путем в годы Первой мировой войны.

C другой стороны, вторая половина XIX века – время колониальных завоеваний. Определенное количество мобильной (ездящей) пехоты появилось в этот период в ряде стран для эффективного контроля над огромными пространствами Азии и Африки, которые завоевывали европейские государства. Вопрос «ездящей пехоты» активно обсуждался в Англии^1232, преимущественно драгунской (по европейским меркам) была американская кавалерия. Один из идеологов реформы кавалерии – профессор Николаевской академии ГШ ген. Н. Н. Сухотин – сам драгун – написал диссертацию о рейдах американской конницы во время гражданской войны между Севером и Югом. По свидетельству Сухомлинова, Обручев оказался под влиянием Сухотина и поддержал его предложения^1233.

В Гражданской войне во время рейдов северян по тылам противника кавалерия генерала Вильяма Шермана успешно выводила из строя железные дороги южан. В австро-прусской и франко-прусской войнах эти приемы не использовались – не было необходимости. Еще в 1874 году Обручев предлагал использовать при отсутствии крепостей в Привислинском крае кавалерию для уничтожения железнодорожных путей потенциального противника^1234. Предполагалось, что эти действия помогут выровнять сроки сосредоточения в пограничных районах основных сил русской и австро-германской армий. Русская кавалерия с успехом разрушала турецкие железнодорожные линии во время рейда по Южной Болгарии в 1878 году.

За подготовку проекта реорганизации кавалерии Обручев принялся осенью 1881 года и закончил его летом 1882 года. 13 июля 1882 года доклад Обручева удостоился Высочайшего одобрения. В письме к Д. А. Милютину от 18 июля 1882 года Николай Николаевич подробно изложил подготовку реформы кавалерии, не упомянув, кстати, имени Сухотина^1235. Все армейские гусарские и уланские полки были переименованы в драгунские (гвардейской кавалерии реформа не коснулась), драгуны получили на вооружение шашку и винтовку, введен шестиэскадронный состав полка. Кавалерия восприняла изменения враждебно – особенно в отношении новой формы одежды. Она была удобной, практичной, дешевой, но не несла одухотворяющей традиции. В конце концов вместо многочисленной дешевой конницы армия получила ездящую пехоту.

Франко-прусская (1870–1871) и русско-турецкая (1877–1878) войны показали, насколько выросло значение и возможности стрелкового оружия на поле боя. Превосходство французов и турок в этой области было причиной значительных потерь их противников. Прусский генералитет в лице Альфреда фон Шлиффена выдвинул идею о пехоте, имеющей на вооружении настолько скорострельную винтовку, что она позволит подавить огнем обороняющегося противника. Обручев понимал опасность появления магазинной винтовки у потенциальных противников России^1236. До 1886 года Николай Николаевич не занимал какой-либо определенной позиции по вопросу о принятии этого вида оружия в русской армии. К середине восьмидесятых годов он ее выработал: «Не слишком мы затягиваем решение вопроса о многозарядном оружии?» – писал он летом 1886 года Милютину^1237. Отметив наличие в верхах армии противников магазинной винтовки, Обручев так сформулировал свою точку зрения: «Думаю, что в крепостях и при обороне это оружие полезно; но для полевых действий оно обоюдоострое; очень легко остаться вовсе без патронов как раз в минуту решительной атаки. Берданки прекрасное оружие, поводов же к отговоркам не идти вперед под убийственный огонь не избегнут ни при каком оружии»1238.

Такая позиция начальника Главного штаба вместе с традиционным дефицитом средств была не последней причиной позднего перевооружения русской армии новыми винтовками. В России так же, как и в Европе, поначалу попытались найти путь переделки имеющихся винтовок системы Бердана в магазинную, рассматривая параллельно и иные предложения. Они поступали от иностранных производителей, в том числе и от австрийского оружейника Г. Ф. Манлихера. Первый вариант свой винтовки С. И. Мосин предложил еще в 1882 году. В ходе работ и испытаний выяснилось, что ни одна из предложенных систем не соответствует представленным требованиям, а переделка имевшегося оружия слишком дорога и поэтому экономически не рентабельна^1239.

С 1882 года производство системы Бердана на русских заводах постоянно сокращается. Например, если в 1881 году на Ижевском заводе было изготовлено 143 200 таких винтовок, то в 1882-м – только 77 000, в 1886-м – уже 26 000, и в 1890-м – только 15 000^1240. 30 декабря 1889 года (11 января 1890 года) последовало высочайшее распоряжение о сформировании двух комиссий – Главной распорядительной во главе с Военным министром и Исполнительной во главе с товарищем генерал-фельдцейхмейстера генералом от артиллерии генерал-адъютантом Л. П. Софиано. Вторая комиссия должна была непосредственно вести дела по перевооружению, первая – принимать решения и ведать финансовыми вопросами^1241.

Работы ускорились, и в декабре 1890 года начались испытания трехлинейной магазинной винтовки систем Мосина и бельгийского оружейника Леона Нагана, в ходе которых выяснились претензии ко всем проектам. В результате была принята система, соединившая в себе черты винтовки Нагана, Мосина, и предложения нескольких других русских конструкторов^1242. Обручев имел к этой работе непосредственное отношение, замещая заболевшего Ванновского несколько месяцев 1890 года.

В результате работы комиссий 16 (28) апреля 1891 года Александр III «… высочайше соизволил утвердить испытательный образец новой пачечной винтовки уменьшенного калибра и патрона к ней, а также пачечной обоймы к патронам и высочайше повелеть соизволил именовать винтовку эту „трехлинейною винтовкою образца 1891 года“»1243. Началось перевооружение армии новой винтовкой. Финальным аккордом этого процесса стало введение в армии бездымного пороха – переход должен бы идти постепенно, по мере производства этого вида пороха в России. Приказ об этом вышел 6 (18) января 1895 года^1244. Процесс перевооружения затянулся, что не могло не сказаться на способности армии к наступательным действиям. Нельзя не отметить и недостаточный рост артиллерии в правление Александра III. Если в 1881 году на 1000 строевых нижних чинов приходилось 2,4 орудия, то в 1895 году на это же число солдат приходилось 2,3 орудия^1245. Рост русской артиллерии не успевал за ростом русской пехоты.

Международная обстановка в начале и середине 1880-х

Между тем опасность большой войны была достаточно велика. После Берлинского конгресса напряженность не покидала международные отношения. Один за другим в Европе, Азии и Африке следовали конфликты и почти каждый негативно отзывался на взаимоотношениях великих держав. Это было время, когда спор из-за развалин глиняной крепостицы, затерявшейся где-нибудь в песках Туркмении или на Верхнем Ниле, мог вызвать европейскую войну.

В 1877 году Англия аннексировала Трансвааль, в Преторию вошли британские войска, в 1878 году началась англо-афганская война, фельдмаршал Фредерик Слэй Робертс (Робертс Кандагарский) взял Кабул и Кандагар, но в 1880 году англичане эвакуировали страну. В 1881 году восстали буры и в феврале того же года при Маджуба Хилле разгромили англичан. Трансвааль был очищен от британских войск. В апреле-мае 1881 года Франция захватила Тунис. В 1869 году открылся Суэцкий канал. В 1875 году контрольный пакет акций канала перешел в руки англичан. В сентябре 1881 года в Египте началось движение полк. Ахмета Араби, 12 июня 1882 года вспыхнуло восстание в Александрии. В июле того же года английская эскадра адмирала Фредерика Сеймура обстреляла город, был высажен десант, в мае – сентябре 1882 года Египет и Судан были оккупированы.

10 августа 1882 года Гладстон заявил о том, что о бессрочной оккупации речи не идет, так как она «шла бы в разрез со всеми принципами и взглядами правительства Ее Величества, с обязательствами, которые оно дало Европе, и, смею сказать, со взглядами всей Европы». Британия объявила, что занятие ей этой турецкой территории будет носить временный характер и войска будут выведены сразу же после восстановления порядка в стране. С 1882-го по 1922 год это обещание повторялось 66 раз^1246. Выполнено оно было только временно и только в Судане, и отнюдь не по воле правительства Ее Величества.

В 1882 году – первом году XIV века хиджры – на небе появилась яркая комета, которая была воспринята как свидетельство прихода в мир Махди – последнего пророка, ожидаемого мусульманским миром. В том же самом году в Судане самое широкое распространение получило движение во главе с неким человеком, провозгласившим себя этим пророком^1247. 18 марта 1884 года восставшие суданцы во главе с Махди осадили Хартум. 26 января 1885 года после долгой осады они истребили английский гарнизон во главе с генералом Ч. Гордоном, оборонявший этот город. Подкрепление, шедшее по Нилу, опоздало всего на два дня. Махдисты получили 21 крупповское орудие и около 15 тыс. винтовок Ремингтона с большим количеством боеприпасов. Британцы вынуждены были отступать. Союзные им племена стали переходить на сторону победителя^1248.

В начале 1881 года ген. М. Д. Скобелев взял крепость туркменского племени текинцев Геок-Тепе. В марте 1884 года к России был присоединен Мерв^1249. В окружении лорда Биконсфилда этот оазис принято было называть «Королевой Мира», «ключом к Индии» и т. д.1250 Все это создавало обстановку, оригинально названную еще в 1882 году герцогом Джорджем Аргайлом «мервозностью»1251. На самом деле Мерв был далек от изображаемого таинственно-романтического образа. «Это жалкая деревушка, – заявлял Аргайл, не разделявший пафоса друзей Дизраэли, – или, самое большее, бедный маленький городок с грязными лачугами, не защищенный или защищенный лишь земляными насыпями. Это гнездо разбойников»1252.

Завоевание Туркмении выводило русские воска на подступы к Герату. Британские политики и военные опасались возможности быстрой переброски военных частей с Кавказа на подступы к Индии^1253. На самом деле Мерв не мог быть ключом к подступам к Индии – от Герата его отделяли три перехода по 60 верст, почти лишенные воды^1254. Герат в Англии в это время объявили «житницей и садом» Центральной Азии, пересечением путей, ведущих в Индию, Европу, Персию и Бухару. Разумеется, переход Герата под контроль России означал бы вселенскую катастрофу – «угрозу Индустану»1255. Спасти ситуацию предлагали путем возвращения Кандагара под контроль Великобритании, однако эту столь блестящую мысль так и не решились реализовать^1256.

Вслед за присоединением Мерва возникла необходимость демаркации границы с Афганистаном. Мелкие столкновения начались уже в феврале 1885 года^1257. В марте 1885 года афганцы, подстрекаемые английскими представителями, начали стягивать свои отряды к реке Кушка. Вслед за этим последовали провокации на переговорах о разграничении на Кушке^1258. Ген. Комаров распорядился избегать столкновений^1259. На русском, левом берегу находилось всего три русских поста по нескольку человек в каждом^1260. Афганцы немедленно приняли сдержанность за слабость. Они построили несколько редутов, подходили к русским постам и начинали оскорблять часовых. Отсутствие силовой реакции явно раззадоривало. 15 (27 марта) афганские часовые появились на русском берегу реки^1261.

Позже Комаров отмечал: «Когда афганцы убедились, что мы не желаем их атаковать, то день ото дня начали подвигаться к нашему лагерю… Дерзость и нахальство их постепенно возрастало»1262. В тот же день, 15 (27) марта, британский представитель капитан Иет известил русскую сторону, что афганцы откроют огонь, «как только сделана будет попытка заставить их очистить занимаемую ими позицию»1263. 18 (30) марта афганский отряд силой 2600 всадников и 1900 пехотинцев начал переходить в пределы спорной территории. Предложение вернуться было проигнорировано, и 18 (30) марта ген. А. В. Комаров разбил и отбросил афганцев^1264. Их потери были велики. Мост через Кушку и левый берег реки был завален трупами афганских солдат^1265. Дорога отступавших в Герат также представляла страшное зрелище. Выпавший снег и начавшиеся морозы довершили разгром афганского отряда – до крепости добралось около 1 тыс. чел.1266 Отряд Комарова потерял убитыми одного офицера и десять рядовых и ранеными трех офицеров и 29 рядовых^1267.

Такой сокрушительный успех 1,5-тысячного русского отряда при четырех орудиях произвел большое впечатление не только на Кабул^1268. Не меньшее впечатление произвел и последовавший дружеский жест Комарова. 20 марта (1 апреля) он обратился к губернатору Герата с письмом, извещая его о том, что всем раненым афганцам оказывается нужная помощь, а все убитые были похоронены мусульманами с соблюдением мусульманского обряда погребения. «Вы можете быть спокойным, – добавил генерал, – я добился того, чего желал, и даже не переношу своего лагеря через Кушку. Остаюсь с афганскими войсками и подданными в добрых дружественных отношениях, без всякой враждебной цели»1269.

Столкновение, само по себе почти ничтожное, демонстрировало центральной Азии, на чьей стороне сила. К Комарову начали обращаться делегации разных племен с просьбами о покровительстве^1270. Конфликт пришел неожиданно – работа англо-русской комиссии по делимитации должна была привести к решению спорных вопросов^1271. Тем сильнее была реакция на новости.

«Известие об этом событии произвело сильнейшее впечатление в Англии, – сообщал своим читателям русский журнал. – Нанесенный афганцам удар был принят англичанами на свой счет, и не без основания. Дело в том, что одновременно с столкновением на Кушке происходили торжественные празднества по поводу свидания эмира Абдурахмана с индийским вице-королем Дёфферином, причем официально выражалась решимость Англии защищать Афганистан от всяких внешних нападений»1272. Эмир Афганистана 21 марта – 12 апреля действительно гостил в летней резиденции вице-короля Индии – Равалпинди^1273. Он прибыл туда по приглашению вице-короля лорда Фредерика Дафферина, который попытался получить разрешение на пропуск британских войск через территорию Афганистана. Здесь эмира и застала новость о бое на Кушке^1274.

По словам Абдурахман-хана, он совершил поездку для того, «чтобы показать русским, что я друг англичан…»1275. Те, со своей стороны, не теряли возможности произвести впечатление. На блестящих торжественных приемах вице-король провозглашал здравицы в честь гостя, на того произвел сильное впечатление двухчасовой торжественный марш англо-индийских войск. «Смотр был блестящий, – гласило сообщение Рейтер, – и произвел сильное впечатление на эмира»1276. Результатом настроений в Форин-офис было усиление англо-индийской армии до 70 тыс. английских и 128 636 туземных войск с 414 ор.

Британское командование в Индии отказалось от планов завоевания Бирмы (оно состоялось в 1886 году). Афганистану была оказана существенная финансовая помощь, афганской армии передавались 20 тыс. винтовок, четыре тяжелых орудия и две гаубицы, горная батарея, военное снаряжение и боеприпасы. В Равалпинди эмиру был вручен почетный меч. Картинно взяв его в руки, Абдурахман заявил: «Этим мечом я надеюсь поразить любого врага Британского правительства»1277. Еще до конфликта на Кушке английская армия получила приказ быть готовой «оккупировать и защищать Герат, в случае если наступит разрыв»1278.

Столкновение между Россией и Англией казалось возможным в общей оценке ситуации в Англии: «…я убежден, что г. Гладстон и некоторые из его „дряни“ коллег не желают войны и постарались избежать ее во что бы то ни стало, но что нация, а особенно армия и флот ее желают»1279. Представляется, что Вильгельм Прусский был прав. В России также были свои сторонники войны (Ванновский), но император ее не желал. До русско-английского столкновения в этот раз дело не дошло – Великобритания не могла рассчитывать на помощь союзника в Европе, кроме того, она была обременена проблемами в Африке.

Вне системы союзов, выстроенной Бисмарком, оставалась только Франция, которая после захвата Англией Египта оставалась враждебной Лондону, где с опаской смотрели на рост французских военно-морских вооружений и на соперничество с французами в колониях и особенно в Африке. Обе стороны – Россия и Англия – нашли в себе силы пойти на уступки. В сентябре 1885 года была достигнута договоренность об определении северо-западной границы Афганистана.

Из сферы заключенных Бисмарком союзов на континенте выпадала лишь Франция. Но ее военному авторитету вскоре был нанесен очередной мощный удар. В марте 1882 года французы начали военные действия в Тонкине (северный Вьетнам). Их действия, несмотря на поддержку туземных союзников и превосходство в вооружении, с самого начала не были особо успешными^1280. Огромное значение приобретало техническое превосходство – с моря и на реках французов поддерживал флот – два броненосца и один крейсер 2-го класса, две канонерские лодки^1281. Китайцам и вьетнамцам нечего было противопоставить их артиллерии.

25 августа 1883 года после блокады и обстрела прибрежных укреплений правитель Аннама (центральный и южный Вьетнам) признал французский протекторат над Аннамом и Тонкином^1282. Мир так и не наступил. Французы продолжили блокаду побережья для того, чтобы пресечь перевозку войск и оружия^1283, вскоре последовали новые столкновения^1284.

Французская эскадра была увеличена до четырех броненосцев, пяти крейсеров 1-го и 2-го класса, 16 канонерок и шести транспортов^1285. К декабрю 1883 года численность французских войск (европейские части, африканские стрелки, местная милиция) в Тонкине выросла с 4 до 15 тыс. чел. при 88 орудиях. При помощи флота они быстро добились успеха на побережье и в районах, где реки были судоходными^1286. 11 мая 1884 года в Тяньцзине был подписан прелиминарный франко-китайский договор – Китай обязался вывести свои войска из Тонкина, а Франция в ответ отказывалась от требования уплаты военных издержек и обеспечивала безопасность границ Китая со стороны северного Вьетнама^1287. Фактически Париж получал право на контроль над Тонкином и Аннамом.

После этого французы вывели из новой колонии до 5 тыс. чел., оставив там около 6 тыс. европейских и 6 тыс. туземных вспомогательных войск, 26 военных судов, 18 речных канонерок, 10 транспортов. Как часто бывает при таких обстоятельствах, возникли проблемы с демаркацией. Французы захотели включить в состав своей колонии город Лангшон. Китайцы, считая его частью своей территории, не вывели оттуда войска и оказали сопротивление французам. В июне 1884 года военные действия возобновились, при этом формально война не была объявлена. Попытки китайской эскадры оказать сопротивление провалились ввиду явного неравенства сил. Против четырех французских броненосцев, семи крейсеров 2-го и трех крейсеров 3-го класса, десяти мореходных канонерских лодок китайцы имели девять деревянных паровых корветов (построенных с помощью французских специалистов), две железных канлодки и 12 военных джонок. 23 августа 1884 года китайская эскадра была уничтожена^1288.

К октябрю 1884 года китайцы были вытеснены из большинства спорных территорий, в ноябре французская эскадра приступила к блокаде Формозы (совр. Тайвань)1289. С конца 1884 года наступил небольшой перерыв в военных действиях. Французы наращивали свое военное присутствие, собирая значительную эскадру^1290. Французы начали высаживать десанты на Формозе. 15 февраля они атаковали и потопили шестовыми минами китайский фрегат и корвет^1291. Успешные действия на Формозе ослабили французский экспедиционный корпус в Тонкине^1292. 27–28 марта 1885 года он был разбит под Лангшоном китайцами, подтянувшими сюда наиболее боеспособные свои части^1293.

Поражение весьма серьезно ударило по военному престижу Франции и привело к правительственному кризису 30 марта^1294. Лето 1886 года в Третьей Республике было отмечено ростом реваншистских настроений, лидером которых стал военный министр генерал Жорж-Эрнест Буланже. Буланжистское движение имело и внутриполитический подтекст. «Страна ждет искупителя, – докладывал Гирсу 21 июня (3 июля) 1886 года русский поверенный в делах во Франции Э. К. Коцебу, – который избавит ее от правительства парламентских говорунов. Если Буланже возьмет на себя эту роль, она будет за ним признана. Таково впечатление большинства дипломатов, с которыми я имел случай беседовать»1295. Возникшее напряжение целиком и полностью соответствовало планам Бисмарка, так как давало ему возможность утверждать, что Германия может стать жертвой французской агрессии.

«Из прессы по ту сторону Рейна мы можем судить, – продолжал Коцебу, – с каким вниманием следит за Буланже Германия. Все немцы, с которыми я встречаюсь, утверждают, что Буланже – выдающийся военный, что он энергичен, честолюбив, что он совершенно лишен совести и готов рисковать Францией, если это только поможет ему стать диктатором. Это тревожное настроение в Германии не ускользает от внимания французского общества. Оно внушает ему страх. По распространившимся здесь частным сведениям, Германия вооружается, она угрожает Франции, и причиной этого – патриотизм, который проявляет эта последняя»1296.

Осенью того же 1886 года во Франции начал выходить журнал «Реванш», активизировалась пропаганда войны за возвращение Эльзаса и Лотарингии. МИД Франции попытался разрядить обстановку и продемонстрировать свою лояльность Германии несколько необычным путем. В октябре-ноябре 1886 года французские дипломаты начали распространять слух о том, что Петербург зондировал возможность заключения соглашения с Парижем и что правительство республики не согласилось рассматривать перспективу союза с Россией. Это был первый шаг, за которым последовало предложение ослабить напряжение между двумя странами. Париж просил оказать ему помощь в египетском вопросе против Лондона. Правительство республики, опасаясь германского соседа, надеялось успокоить общественное мнение своей страны внешнеполитическим успехом в Египте. Эти попытки ничем не помогли Франции, Бисмарк не собирался помогать ей и портить отношения с Англией, но из разговоров о России он сделал выводы и начал демонстрировать полную готовность пойти навстречу русской дипломатии в болгарском вопросе^1297. Вскоре для реализации его программы представился исключительно удачный случай.

5 (17) сентября 1885 года центральный революционный комитет в административном центре Восточной Румелии – Филиппополе провозгласил начало восстания^1298. Румелия оставалась автономной провинцией Турции. Турецкий генерал-губернатор Г. Крестович был арестован. 6 (18) сентября восставшие провозгласили создание Временного правительства провинции и объединение Румелии с Болгарией. В тот же день новые власти начали призыв в армию запасных от 18 до 40 лет^1299. Оружия на всех призванных поначалу не хватило, масса восставших была вооружена пиками. Они поддерживали порядок в провинции, ее сообщения с Турцией были прерваны^1300. Новость о событиях в Румелии вызвала необычайный подъем в Софии – на улицах начались демонстрации под лозунгом «Свобода или смерть!». От князя требовали отправиться в Филиппополь и принять Румелию под управление^1301.

События на Балканах застали Александра III врасплох. Август у российского монарха прошел в посещениях маневров гвардейских частей и приемах в Царском Селе. Единственным серьезным событием была его поездка в Кремзиер для встречи с Францем-Иосифом^1302. После встреч императоров в Австрии стало ясно – противоречия преодолены, соглашение по Афганистану достигнуто^1303. Это настраивало на спокойствие. Перед отъездом из Кремзиера Гирс дал интервью корреспонденту «Neue Freie Press», в котором было сказано: «В настоящее время не происходит ничего такого, что могло бы вызвать между Австрией и Россией переговоры насчет специальных вопросов… Свидание – это мир!»1304. Сразу же после Кремзиера глава русского МИД проследовал во Франценсбад (совр. Франтишковы Лазне, Чехия), где провел встречи с посетившими его главой правительства Румынии, адъютантом короля Сербии, и Александром Баттенбергом^1305. Князь заверял, что на встрече Гирс обещал поспособствовать примирению его с императором^1306.

После встречи Баттенберг проследовал на отдых в Варну, где его совершенно внезапно и настигло известие о перевороте^1307. Князь не мог не понимать, какими опасностями грозит этот кризис, но у него не оставалось пространства и времени для маневра. Президент Народного собрания Болгарии Стефан Стамболов поставил перед Баттенбергом простой выбор – отправляться в Пловдив или возвращаться в Дармштадт^1308. После недолгого колебания князь решил выбрать первое^1309. Уже 6 (18) сентября он сообщил Временному правительству из Варны, что не может не принять объединение^1310. 7 (20) сентября Александр Баттенбергский объявил мобилизацию, еще через два дня Народное собрание вотировало военные кредиты^1311. Болгария также тратила на армию почти треть расходного бюджета – с 1879-го по 1885 год на нее было выделено 81,6 млн левов из 225,097 млн левов общих расходов^1312.

Напряжение было очень высоким. Отношения между Болгарией и Турцией ухудшились, не исключалась и возможность военного конфликта Софии и Стамбула. Этот кризис удалось разрешить и не допустить его разрастания до войны. 13 (25) сентября из Софии на встречу с императором выехала болгарская делегация во главе во главе с митрополитом Климентом Тырновским – признанным главой русофилов. 21 сентября (3 октября) она прибыла в Копенгаген^1313.

В тот же день Александр III принял делегатов во Фреденсбурге (летней резиденции датских королей)1314. Император часто отдыхал здесь с семьей, ему явно нравилась Дания и возможность жить более простой жизнью^1315. При приеме делегатов подчеркивалось – они были приняты как частные лица, чья репутация не вызывала ни малейшего сомнения^1316. Владыка Климент воззвал к защите болгар от угрозы турецкого вторжения: «Только ты один, Государь, можешь предотвратить эти несчастья от освобожденной русской кровью Болгарии, и мы к тебе припадаем и коленопреклоненно умоляем защитить и спасти нас. Сжалься, Государь, над несчастным болгарским народом, не оставляй его в эти тяжелые для него минуты!». Ответ императора не оставлял сомнений в занятой им позиции: «О разъединении теперь и речи быть не может, но в какой форме будет соединение, это вопрос, который нужно решить»1317.

21 сентября (3 октября) Гирс отправил в Софию телеграмму следующего содержания: «Приняв сегодня болгарскую депутацию и милостиво выслушав просьбу о покровительстве, Государь Император изволил сказать, что чувства России к болгарскому народу не изменились, несмотря на принятое в последнее время болгарским правительством направление. Мысль о соединении обеих частей Болгарии понятна: его желала и Россия. Но Его Величество никак не может одобрить средств, к которым прибегли болгары вопреки воле Государя. Настоящим поступком они повергли себя в крайне опасное положение. Императорское правительство употребит все старания к предохранению Болгарии от угрожающей опасности и упрочению в ней порядка, согласно ее интересам; но достичь этого можно лишь при условии, чтоб болгары оставались в ожидании, пока вопрос не решится окончательно»1318.

После встречи с императором болгарская делегация направилась в Петербург. Сразу же стало ясно – в Румелии новости из Дании вызвали радостную реакцию. «Возвращаясь в Болгарию, – писало „Новое Время“, – депутаты повезут с собою новое доказательство великодушия русского царя, но было бы очень желательно, чтобы они не перетолковали неправильным образом мотивов этого великодушия»1319. Между тем император был далеко не в восторге от того, что произошло на Балканах, но еще более – как все это было сделано.

В письме к Обручеву Александр III изложил свою позицию по болгарскому кризису следующим образом: «Настоящее движение болгар я не одобряю, они нас не слушались, действовали втихомолку, советов не спрашивали, пусть теперь сами расхлебывают кашу, ими же заваренную. По-моему, пока кн. Александр будет распоряжаться судьбами болгарского народа, наше вмешательство в дела Болгарии совершенно невозможно и бесполезно. Из-за последнего движения, нами не одобряемого и нам нежелательного (в настоящую минуту), ссориться и вести войну с Турцией, а может быть, и с Европой – было бы непростительно и даже преступно в отношении к России. По-моему, у нас должна быть одна и главная цель: это занятие Константинополя, чтобы раз навсегда утвердиться на проливах и знать, что они будут постоянно в наших руках. Это в интересах России и это должно быть наше стремление; все остальное, происходящее на Балканском полуострове, для нас второстепенно. Довольно популярничать в ущерб истинным интересам России. Славяне теперь должны сослужить службу России, а не мы им. Вот мой взгляд на теперешние политические обстоятельства… Что же касается собственно проливов, то, конечно, время еще не наступило, но надо нам быть готовым и к этому и приготовлять все средства. Только из-за этого вопроса я соглашусь вести войну на Балканском полуострове, потому что он для России необходим и действительно полезен»1320. Это письмо интересно не только как документ, достаточно откровенно свидетельствующий о взглядах императора, но и как доказательство откровенных отношений между Александром III и Обручевым.

Меж тем славяне и не думали о службе интересам России. На Балканах началась сербско-болгарская война. Новость о событиях в Румелии застала князя Милана Обреновича на лечении в Германии, которое он прервал, отправившись в Вену. Сербия к этому времени фактически превратилась в австрийский протекторат. Здесь на встрече с министром иностранных дел графом Густавом Кальноки он получил заверения в том, что Австрия поддержит Сербию, и в том, что болгары с помощью России фактически свели к нулю положения Берлинского трактата^1321. Поначалу он думал о возможности начать действовать против турок, в направлении Старой Сербии, но боязнь повторения 1876 года и доводы австрийцев сделали свое дело^1322. Немаловажное значение имел и тот факт, что австрийцы выделили Белграду помощь в 40 млн динаров. Резерв сербской казны к этому времени составлял только 60 тыс. динаров^1323.

В результате в Белграде решили выступить самостоятельно, даже без поддержки настроенной весьма воинственно Греции. Там рассчитывали на небольшую победоносную прогулку^1324, которая должна была завершиться взятием Софии, планировавшимся на 8 (20) ноября – на «славу» Милана, то есть день его святого покровителя. По расчетам сербского монарха, это должно было укрепить его авторитет в стране. После Зайчарского восстания 1882 года он был невелик, и король не решился мобилизовать всю армию – под знамена было призвано около 35 тыс. чел.1325

В ночь с 30 октября (12 ноября) на 1 (13) ноября болгарская команда из 70 чел. попыталась организовать засаду для таких нарушителей, которая была раскрыта сербами, атаковавшими ее силами до роты. Это событие было использовано Белградом в качестве повода к войне^1326. Уже 2 (14) ноября вышел циркуляр сербского правительства, обвинявший болгарскую армию в обстреле сербской части. Сербия объявила войну Болгарии. В тот же день Милан обратился к народу с призывом поддержать «справедливые» претензии к соседу^1327. Объявление войны было передано в Софию по телеграфу открытым текстом в адрес греческого дипломатического агента за подписью Ильи Гарашанина. Представитель Афин и должен был поставить болгарское правительство в известность, что с 06:00 2 (14) ноября Болгария находится в состоянии войны с Сербией^1328.

Война формально продлилась 3,5 месяца, но период активных боев был кратковременным. В Болгарию потянулись добровольцы из-за границы, в том числе из России^1329. 5–7 (17–19) ноября на позициях под Сливницей болгары остановили основные силы сербов^1330. Бой за Сливницу носил весьма упорный характер. За три дня сербы потеряли около 3 тыс. чел., болгары – 2,5 тыс. Решительного успеха оборонявшихся не было, но ясно было, что сербский план провалился. 8 (20) ноября Милан приказал отступать^1331. Король оказался человеком, который не смог вынести первых же неудач. В конечном итоге он бросил армию и бежал в Белград^1332. При отходе в армии, лишившейся командования, начался хаос^1333, и порядок так уже и не удалось восстановить^1334.

Ситуация на болгаро-сербском фронте постоянно менялась. 10 (22) ноября болгары контратаковали, и теперь уже они вторглись в Сербию^1335. Попытка сербов организовать оборону на границе провалилась^1336. 15 (27) ноября болгарская армия заняла город Пирот, где в начале войны расположил свой штаб Милан, открыв себе дорогу на Ниш и далее на Белград^1337.

15 (27) ноября в болгарской штаб-квартире в Пироте получили письмо от австрийского посланника в Белграде графа Рудольфа фон Кевенхюллера. Он сообщал князю Александру, что имеет к нему сообщение от императора Франца-Иосифа, и просил об аудиенции и проезде через линию фронта^1338. До Сербии Кевенхюллер служил генеральным консулом в Софии, где довольно близко сошелся с Баттенбергом^1339. 28 ноября австрийский дипломат прибыл в Пирот^1340. Граф играл в Сербии совершенно исключительную роль. Самое главное – он обеспечивал правительство Милана австрийскими кредитами, договаривался о заказах. Король ничего не предпринимал без его санкции^1341.

Недвусмысленно угрожая вмешательством со стороны Австро-Венгрии, Кевенхюллер ультимативно потребовал прекращения военных действий. В противном случае, по словам графа, «болгарские войска встретятся уже не с сербскими войсками, а с императорско-королевской армией»1342. 9 (21) декабря 1885 года Сербия подписала перемирие с Болгарией на условиях status quo.Стороны обязались провести обмен пленными и назначить делегатов для переговоров^1343. 10 (22) декабря Баттенберг отдал приказ по армии, в котором среди прочего отметил вклад русских инструкторов в подготовку «наших молодых воинов и в развитие в них чувства дисциплины, храбрости и любви к отечеству»1344. Тем не менее оснований для радости у Петербурга было немного. 15 (27) декабря победители покинули Пирот^1345.

«Сейчас они начинают терять болгар», – отметил 7 декабря 1885 года британский посол в Турции^1346. Очень скоро эти слова подтвердились. 9 (21) августа 1886 года в Софии произошел государственный переворот, к власти пришли русофилы во главе с митрополитом Климентом. Баттенберг и его брат были арестованы^1347 и высланы в Россию, в порт Рени^1348. 11–12 (23–24) августа в Софии произошел контрпереворот, начались аресты лидеров русофилов, некоторым из них удалось бежать^1349. Вернувшийся в страну Баттенберг обратился к Александру III с телеграммой:

«Ваше Величество, вновь взяв в руки управление моею страною, осмелюсь представить Вашему Императорскому Величеству выражение моей почтительнейшей признательности за то, что представитель Вашего Императорского Величества в Рущуке своим официальным присутствием на моем приеме обнаружил перед болгарским народом, что императорское правительство не может одобрить направленного против моей особы революционного акта; в то же время испрашиваю соизволения повергнуть перед Вашим Императорским Величеством мою благодарность за посылку генерала, князя Долгорукова, с чрезвычайным поручением от Вашего Императорского Величества, так как, приняв вновь законную власть, я считаю моим долгом заявить Вашему Императорскому Величеству о моем твердом намерении принять на себя все жертвы, дабы способствовать великодушному намерению Вашего Императорского Величества вывести Болгарию из тяжкого кризиса, который она переживает. Прошу Ваше Императорское Величество разрешить князю Долгорукову войти непосредственно и как можно скорее со мной в соглашение. Я буду счастлив представить Вашему Императорскому Величеству окончательное доказательство моей неизменной преданности Августейшей Особе Вашей. Монархический принцип вынудил меня восстановить законность в Болгарии и Румелии. Россия даровала мне мою корону, и эту корону я готов вернуть ее монарху»1350

Бывший князь Болгарский понимал, что без поддержки России он не сможет удержаться в Болгарии, и надеялся, что император одобрит его возвращение. В этом случае он мог бы продолжить старую линию поведения, укрепляя свою личную власть, прикрываясь одобрением и авторитетом императора Всероссийского^1351. Ответная телеграмма Александра III от 20 августа (1 сентября) была предельно ясной: «Я получил телеграмму Вашего Высочества. Не могу одобрить возвращения Вашего, предвидя злополучные последствия для страны, уже подвергшейся стольким испытаниям. Миссия князя Долгорукова становится несвоевременною. Я буду воздерживаться от всякого вмешательства в печальное положение дел, до которого доведена Болгария, пока Вы будете там оставаться. Вашему Высочеству предстоит решить, что Вам надлежит делать. Предоставляю Себе судить о том, к чему обязывает Меня чтимая Мною память Моего родителя, интересы России и мир на Востоке»1352. После этих слов у Баттенберга не могло остаться сомнений в том, как относится к нему император.

26 августа (7 сентября) он подписал текст отречения и указ об образовании регентства, покинул страну. В отречении выражалась надежда, что данный акт будет способствовать улучшению отношений между Россией и Болгарией^1353. Регентство возглавил Стефан Стамболов (в его состав первоначально входили еще С. Муткуров и П. Каравелов, но с 15 октября 1886 года последний подал в отставку и был заменен Г. Живковым)1354.

Русско-болгарские отношения резко ухудшились. 10 октября 1886 года в обстановке острой борьбы между русофилами и сторонниками Стамболова, а также политическими репрессиями, которые развязали власти, в Болгарии прошли выборы в Великое Народное собрание, которые дали абсолютное большинство стамболовистам – 420 депутатов из 590. Активность избирателей была низкой, административное давление – открытым. Все это дало основание представителю императора генерал-майору барону Н. В. Каульбарсу отказаться признать выборы^1355. Перед началом работы Собрания резко обострилась обстановка в стране. 8 октября, то есть еще накануне выборов, в Варне начались аресты болгар-русофилов и русских подданных, возникла реальная угроза нападения со стороны стамболовистов на здание русского консульства.

В результате 8 октября было принято решение о направлении в этот порт клипера «Забияка» и крейсера «Память „Меркурия“». 12 октября «Забияка» бросил якорь на внешнем рейде Варны. 16 октября к нему присоединился «Память „Меркурия“». Несмотря на попытки верного Стамболову гарнизона сдержать проявление доброго отношения к русскому флагу, его приветствовали тысячи горожан. Присутствие военных кораблей вынудило сторонников регента временно прекратить провокации против русских подданных^1356.

18 (30) октября Каульбарс официально предупредил власти, что, если нападения на русских подданных продолжатся, он вынужден будет покинуть страну вместе с составом консульств и дипломатического представительства. Это заявление сразу же получило высочайшее одобрение^1357. После ультимативного требования генерала были освобождены все арестованные ранее офицеры – участники движения против Баттенберга^1358. К сожалению, успокоение было временным. 22 октября (3 ноября) 1886 года в Бургасе началось восстание во главе с капитаном запаса болгарской армии русским подданным Н. А. Набоковым. Восставшие овладели городом без какого-либо насилия и жертв, но подошедшие правительственные войска вскоре без труда подавили выступление. Поначалу жертв также не было^1359. Петербург был в высшей степени недоволен самодеятельностью в Бургасе, но изменить что-то было уже поздно^1360.

Ответ стамболовистов был жестким. Карательными действиями руководил назначенный военным прокурором майор Коста Паница, уже отметившийся судами над участниками переворота 9 (21) августа 1886 года^1361. Вокруг здания русского консульства были выставлены караулы, а местной тюрьме истязали заключенных, их крики заглушал игравший перед зданием духовой оркестр. Иностранные консулы, за исключением английского, протестовали против пыток, протесты игнорировались. 26 октября (7 ноября) в бургасский порт пришел «Забияка», в результате власти вынуждены были снять оцепление вокруг русского консульства и приостановить репрессии. В течение двух недель своего пребывания в двух главных портах Болгарии русские корабли, самим фактом присутствия, останавливали террор, проводимый сторонниками регентства^1362. 28 октября (9 ноября) префект Бургаса решил передать Набокова русским представителям^1363.

Впрочем, это был частный успех, не оказавший особого влияния на дальнейший ход событий. Каульбарсу удалось добиться амнистии для участников переворота и спасти русского подданного, но правительство Стамболова отказалось перенести выборы князя. В Великом Народном собрании преимущество также получили стамболовисты. Большинство и решало вопрос о престоле. Предложение о личной унии с Румынией было отвергнуто королем Карлом I^1364. Возникла кандидатура Вольдемара Датского, который приходился родственником и Александру III, и Виктории. Стамболов понимал, что Россия не одобрит выбора, и не ошибся^1365. Принц сразу же предупредил о том, что болгарский княжеский престол не входит в его планы^1366. Фактически это был отказ, но принц после долгих споров все же был избран. 1 (13) ноября последовал официальный ответ короля Христиана IX – при существующих обстоятельствах он не соглашался на принятие сыном болгарского трона^1367. В отказах и Карла, и Вольдемара очевидно присутствовал учет негативной реакции со стороны России^1368.

В Болгарии начались нападения на русских подданных, было нанесено оскорбление русскому флагу^1369. На адрес Каульбарса стали приходить многочисленные анонимные письма – позже он поблагодарил через прессу авторов за марки, которые собирала его дочь^1370. В ночь с 29 на 30 октября (с 10 на 11 ноября) в Пловдиве был избит охранник русского консульства – по болгарской версии, он нарушил комендантский час^1371, по русской – нападение произошло днем, когда пострадавший отвозил телеграммы на почту. Толпа напала на фаэтон, сотрудник консульства был избит до потери сознания^1372. 2 (14) ноября Каульбарс потребовал извинений, увольнения старших воинских начальников Пловдива, наказания виновных. На выполнение требований давалось 3 дня. 6 (18) ноября 1886 года болгарское правительство попросило отсрочку до 10 (22) ноября, на что последовал отказ. Генерал заявил о разрыве русско-болгарских отношений^1373.

На следующий день последовало официальное о том сообщение – было «признано нужным прервать дипломатические сношения с нынешним правительством»1374. 9 (21) ноября Каульбарс покинул Болгарию и после аудиенции у султана 14 (26) ноября 1886 года отправился в Одессу. Часть консулов и дипломатических сотрудников последовали за ним, часть аппарата консульств эвакуировались на кораблях, стоявших в Варне и Бургасе, вместе с отпущенными накануне из болгарских тюрем офицерами-болгарами^1375.

В Европе заговорили об опасности русской оккупации Болгарии. «Что бы ни говорили некоторые газеты, – писал Солсбери графу Андраши 2 октября 1886 года, – очевидно, что английские интересы будут значительно затронуты любыми важными изменениями в Константинополе или на Балканском полуострове. Физическое, а может быть, еще более моральное продвижение России угрожает нашим коммуникациям с восточными владениями и может прямо или косвенно подорвать нашу власть над нашими мусульманскими подданными»1376. Лучшим выходом из ситуации Солсбери считал вторжение русской армии в Болгарию, что, по его мнению, подорвало бы русское влияние на Балканах и позволило Англии возглавить протестующую Европу^1377. Мечтам Солсбери не дано было сбыться – русское правительство вовсе не собиралось восстанавливать свое влияние штыками^1378, но зато оно все больше внимания уделяло Босфору.

Планирование в новых условиях

В октябре 1885 года Обручев составил записку «Основные исторические вопросы России и наша готовность к их решению». Управляющий Морским министерством адм. И. А. Шестаков, ознакомившийся с ней одним из первых, дал записке и первую верную оценку: «Н. Н. Обручев представил записку, в которой, вдаваясь в историю сформирования России, указав отпадение от нее части, доказывает, что только ложная политика бесцельного вмешательства в европейские дела заставила нас до сих пор выносить отпадение от России Галиции и Буковины, что это в соединении с польским вопросом только и составляет существенные для России цели. Все остальное, даже заступничество за славян – сети, в которые нас втягивала Европа для ослабления. Еще цель – завладение Босфором защиты ради, но не Константинополем и Дарданеллами, которые должны остаться за султаном malgrй tous et contre tous (наперекор всему и всем). Странно, что автор жаждет разрешения польского вопроса окончательно, и, находя нужным для того предъявить исторические права наши на части Австрии, не ставит занятие Босфора на первый план. Война с Австрией значит война с Европой – а это возможно, только защитив Юг босфорскою позициею. Государь, прочтя и пометив „Согласен“, велел дать прочесть Гирсу и мне»1379.

Это была последняя программа Обручева, получившая поддержку и понимание императора. Фактически это был ответ на цитируемое выше письмо Александра III от сентября 1885 года. Опубликовавшая эту записку проф. И. С. Рыбаченок отнесла время ее написания к началу 1885 года, тогда как Шестаков указывает на октябрь 1885 года, в пользу осени свидетельствует и упоминание о новом болгарском кризисе^1380. Николай Николаевич, развивая чужие мысли, научился соединять их со своими и с блеском защищать получившееся. При этом Обручева нельзя назвать простым исполнителем – его взгляды действительно претерпели существенное изменение. Он решительно выступил как против расширения азиатских границ России, так и против чрезмерного увлечения активной европейской политикой. Позитивная программа Обручева, по сути дела, сводилась к определению приоритетного направления военно-политической активности России – это Юго-Восточная Европа – и к попытке выяснения внутри этого направления идеального соотношения естественных и национальных границ Российской империи, то есть соотношения польского и восточного вопроса.

Польский вопрос в понимании Обручева сводился к необходимости присоединения к России Галиции и Закарпатья, то есть в границе по Карпатам с небольшим плацдармом за ними. Естественная граница здесь идеально совпадала с национальной – Обручев считал галичан и русинов русскими. Учитывая опыт восстания 1863 года, когда именно Галиция была оплотом повстанцев, действовавших в Царстве Польском, принимая во внимание австрийскую политику, давшую польскому элементу Галиции почти полную автономию, Обручев делает вывод об опасности, угрожающей России отсюда: «Так или иначе мы должны сокрушить Галицийско-польский вертеп. Единственным же к тому средством может служить лишь раздел Галиции и воссоединение остатков кровного русского народа Прикарпатья с остальною Русью, причем общее решение вопроса может коснуться и прочих земель собственной Польши»1381.

Обручев не возражал в принципе против четвертого раздела Польши, который дал бы России территории с преимущественным «русским» населением, а часть коренных польских земель передал бы в руки немцев^1382. Последнее замечание носило, безусловно, характер благого пожелания. Итак, наступление предполагалось на австрийской границе. Это уже предполагало необходимость обеспечения его стратегических флангов. Со стороны Германии это можно было сделать традиционным путем – строительством укреплений, но опыт Крымской войны свидетельствовал о правоте слов Обручева: «Безопасность же наша прежде всего зависит от владения проливами (выделено Обручевым. – О. А.). Пока они в руках турок, а не наших, всему Югу России при всякой европейской компликации может угрожать внезапное нападение морских держав, а Кавказу – попытки возмущения горских народов, и это в течение круглого года, а не как в Балтийском море, где зимой действия должны прекращаться»1383.

Русская политика на Проливах должна быть подчинена, по мнению Обручева, одной цели – занятию оборонительной позиции на Босфоре. Ни Балканы, ни Дарданеллы не должны привлекать внимание России – увлечение делами полуострова скорее ослабляет, чем усиливает империю, а овладение наступательной по положению Дарданелльской позицией не дает России оперативного простора: острова Архипелага, Мальта, Гибралтар, Суэц не давали флоту России возможность выйти в океан, да и военно-морские силы империи и ее потенциальных противников здесь были несопоставимы. Отсюда Обручев делает вывод о необходимости захвата Босфора и перехода здесь к твердой обороне: «Не осложняя и не отягчая русской исторической задачи условием непременного обладания обоими проливами, не следовало бы, без крайней необходимости, вводить в задачу и овладение Константинополем. Атака Константинополя может быть необходима лишь как средство вынудить султана уступить нам Босфор»1384.

Традиционно русская армия двигалась к Константинополю через Балканы, однако Турцию отделяли от России уже две границы, румынская и болгарская. Над балканскими коммуникациями русской армии по-прежнему нависала враждебная Австро-Венгрия. Вмешательство в балканские дела, по мнению Обручева, вообще лишь ослабляет Россию. Для нее остается только один выход из сложившейся ситуации – десант на Босфор. Осуществление такого десанта технически сложно, но все же возможно. Значительно облегчила бы эту операцию, считает Обручев, благоприятная внешнеполитическая ситуация: «Желательно, чтобы, пока горючие элементы в Боснии еще не совсем потушены, Австрия вынуждена была сунуться еще более вперед и предприняла бы намеченный ею (или Бисмарком) поход на Митровицу и Салоники. Славянофильские органы могут при этом с отчаяния кричать. Но для русского дела, с военной точки зрения, это было бы наиблагоприятнейшим обстоятельством для решительных действий. Растянув войска к Эгейскому морю, взявши на себя обузу держать в повиновении босняков, сербов, албанцев, частью греков и болгар с значительной примесью мусульманского элемента и при неизбежных происках Италии, Австрия уже не могла бы быть сильна в Карпатах. Не она у нас, а мы у нее стояли бы в тылу и могли бы разом наверстать все то, что утратили в прошлые войны… Все искусство нашей дипломатии должно клониться к тому, чтобы заставить Австрию начать играть в восточных событиях первую (выделено Обручевым. – О. А.) роль и выдвинуться ранее нас (выделено Обручевым. – О. А.) вперед»1385.

Фактически Обручев предлагает проводить политику «блестящей изоляции», правильно предсказывая конец Австро-Венгрии как результат ее балканской политики. «При растянутых силах Австрии, найдем чем дать отпор и Германии, тем более что ринуться на нас всей массой ей нельзя, не развязавшись прежде с Францией»1386. «Только за Босфор и Карпатскую Русь безусловно и стоит лить русскую кровь», – повторяет он в этой записке^1387. С теми же словами он обращается в доверительном письме летом 1886 года к Д. А. Милютину^1388. Можно смело утверждать, что изложенные Обручевым мысли стали основой военной политики России на десятилетие с 1885-го по 1895 год.

Практически сразу же после окончания русско-турецкой войны русские военные моряки приступили к исследованию гидрографических условий Проливов с целью определить возможность эффективного использования минных заграждений на Босфоре в случае реализации плана десантной операции^1389. Конечно, это была работа с расчетом на будущее. Черноморский флот в это время был слаб. На 1 (13) января 1880 года в его составе числилось четыре винтовых корвета, 13 винтовых шхун, яхта «Штандарт», семь морских колесных и 12 малых пароходов^1390.

С 1880 года в Константинополе в качестве стационера стоял пароход «Тамань», командир которого капитан 1-го ранга Макаров в 1881–1882 годах провел огромную работу по сбору гидрографических, метеорологических, топографических данных по берегам Босфора, изучил возможности минирования пролива и провел разведку возможных районов десанта, а также турецких укреплений. В 1883 году результаты этих исследований были поданы в Главный Морской штаб^1391.

Работа по изучению Босфора не прекращалась. Следующим русским стационером была шхуна «Псезуапе» – небольшое старое тихоходное (скорость около 7 узлов) винтовое судно с парусным вооружением, давно уже выслужившее все сроки деревянного корабля^1392. У местных властей оно не могло вызвать и тени опасения. 19 (31) мая 1884 года Военный министр ген. П. С. Ванновский подал на высочайшее имя «Прибавление к отчетной записке о военной готовности», в котором подводился итог проделанной работе: «Исследования моряков (флигель-адъютантов Макарова и Дикова) дали отличные результаты относительно возможности заграждения проливов на всякой глубине и притом автоматическим способом»1393. Проводимые одновременно морскими и армейскими офицерами инспекции русского Причерноморья привели их к выводу о том, что транспортные возможности позволяют осуществить перевозку до 40 тыс. чел., а Одесский Военный округ в состоянии выделить для десанта около 30 тыс. чел. из числа войск, находящихся в непосредственной близости от морских берегов^1394.

Ванновский рекомендовал усилить техническую подготовку к десантной операции, даже за счет восстановления Черноморского флота: «Ни одно государство в Европе не имеет такой короткой операционной линии к Константинополю, как Россия морем из Одессы и Севастополя. Но выгода пользования столь неоцененным условием вся зависит от внезапности. Поэтому подготовка десантных и минных средств, прежде всего требующихся для внезапности, должна иметь все преимущества перед развитием собственно броневых черноморских судов, постройка которых может затянуться еще надолго и может опоздать к той минуте, когда для решения дела достаточно было бы и одной внезапности. В сих видах казалось бы необходимым, чтобы Военное и Морское министерства, с высочайшего соизволения, безотлагательно озаботились отысканием в своих бюджетах тех сравнительно ограниченных средств, которые обеспечили бы возможность, в потребную минуту, внезапно явиться на Босфор. Прошлогодние события близки были к тому, чтобы подобная же потребность внезапного прибытия наших войск проявилась и в Бургасе или в Варне. Чем более затруднены нам ныне сухопутные операции по направлению к Стамбулу или даже в близкую к нам Болгарию, тем энергичнее должны быть подготовляемы и развиваемы наши способы действия морем»1395. Резолюция императора была ясной: «Весьма желательно и необходимо, чтобы мы в скором времени были совершенно готовы к этой внезапной перевозке войск»1396.

В начале января 1886 года штаб Одесского Военного округа окончил работу над стратегическим описанием Босфора, которая была передана в Военное министерство^1397. Начиная с 1886 года оно приступает к внимательному изучению состояния укреплений Босфора. Весной этого года в Константинополь с разведывательной миссией был отправлен А. Н. Куропаткин. Описывая настроения конца 1885-го – начала 1886 года, он отметил имевшее место сожаление по поводу упущенных возможностей захвата Босфора в 1878 году и наличие планов его атаки в новой ситуации. «Возможен был такой случай, при котором турки просили бы помощи России, причем позиции на Босфоре могли бы достаться нам без войны»1398. Эти соображения, по свидетельству Куропаткина, были причиной начала усиленной подготовки десанта в Одесском военном округе^1399. Куропаткин разделял идею захвата входа в Черное море, его рекогносцировка наметила основные направления возможных боевых действий здесь.

В упомянутой записке Обручева есть одно противоречие. С одной стороны, он считает весьма желательным выждать время и подготовиться, способствовать созданию благоприятной военно-политической обстановки, с другой – явно торопится, считая, что решающий момент может наступить еще до реализации судостроительной программы России на Черном море в 1887 году. «Если будем ждать до 1887 года броненосцев, можем быть пообыграны; волей-неволей нам следует быть безотлагательно готовыми, хоть на ладьях, идти к Босфору и брать его, как достояние России»1400. Общую готовность Обручев намечал на весну-лето 1886 года. В конце апреля – начале мая 1886 года в Севастополь с инспекционной поездкой прибыли Александр III и П. С. Ванновский. Результаты были не в пользу предложений Обручева. Куропаткин отмечает: «По-видимому, то, что государь видел в Севастополе по морской и сухопутным частям, убедило его в нашей неготовности для выполнения десантной операции в сколько-нибудь серьезных размерах»1401.

Это, конечно же, не означало отказа от продолжения подготовки десанта, начавшейся в Одесском военном округе в 1884 году. В 1885, 1891, 1893 годах имитировалась высадка десанта у Одессы, в 1886-м в юго-западной части Крыма у с. Байдары, в 1887-м и 1892 годах у Севастополя, в 1893 году у Очакова и в 1890 году у Судака. Десант обычно состоял из трех родов оружия: 3–4,5 батальона пехоты, 0,5–1 эскадрона кавалерии и 4–8 орудий^1402. Войска накапливали опыт перевозки на пароходах и шхунах РОПиТа, выгрузки на берег, использования десантных средств – сборных мостов и понтонов^1403. С первых же учений командование приходит к выводу о неподготовленности войск к этой операции и необходимости накапливания навыков^1404. Постепенно они приходили, отрабатывались новые формы десантирования^1405. Проблема перевозки воинских грузов и тяжелой артиллерии в это время вообще вызывала значительный интерес в армии^1406.

Одновременно создавалась и достаточно мощная эскадра. В 1888–1889 годах Черноморский флот должен был быть усилен тремя броненосцами и шестью канонерскими лодками. В результате осуществления судостроительной программы должна был быть создана достаточно внушительная сила, состоявшая из восьми броненосцев (не считая двух «поповок», 12 канонерских лодок, 12 миноносцев, одного контрминоносца, восьми миноносцев, двух минных крейсеров^1407.

Планы Обручева определили ход развития военного строительства России по всему периметру европейской границы империи. Николай Николаевич еще в семидесятые годы выступил с идеей модернизации укреплений «польского треугольника». Реальное крепостное строительство, планы стратегического планирования и маневры свидетельствуют о том, что на германской границе готовилась оборона, а на австро-венгерской – наступление.

Существовавшие к 1881 году крепости на европейской границе: Динабург (с 1893 года – Двинск), Новогеоргиевск, Варшавская цитадель, Ивангород, Брест-Литовск, Киев, Бендеры и Бобруйск устарели и могли быть использованы лишь для контроля над местным населением (в Польше). К 1885 году в Варшаве, Новогеоргиевске, Ковне (преграда на пути к С-Петербургу), Осовце (загораживал Граево-Брестскую ж/д) были окончены фортификационные работы первой очереди, в 1886 году в последних двух крепостях был поднят Кайзер-флаг (то есть они были введены в строй). В том же году на правом, западном берегу Вислы в Варшаве были введены в строй четыре новых форта. В 1885 году начато строительство Дубненской крепости, оконченное в 1889 году. В том же году закончено строительство Новогеогриевска, а в 1890 году – Зегржа^1408. Бобруйская, Двинская и Бендерская крепости были упразднены.

Таким образом, к 1895 году германский участок русской границы был хорошо укреплен, его морской фланг получил дополнительное укрепление в Либаве (к 1895 году еще не законченное). Кроме того, тут существовали две укрепленные промежуточные позиции – на Нареве и Немане. Юго-западный участок границы был гораздо менее подготовлен для обороны. Существовавший здесь укрепленный треугольник Луцк – Дубно – Ровно идеально прикрывал сосредоточение русских сил, нацеленных на Львов. Под его прикрытием находились основные силы Волынской армии, предназначенной для захвата Галиции и Закарпатья. В пользу наступательного характера русских планов на австрийской границе свидетельствует и то, что в 1885 году (именно в этот год!) при Киевской крепостной артиллерии были сформированы три горные батареи, развертывавшиеся при мобилизации в шесть батарей. В 1891 году эти горные батареи были сведены в горный артиллерийский полк^1409.

Очевидно, что появление и рост горной артиллерии здесь не случайны и явно указывают на Карпаты как на цель будущего наступления. Это, кстати, понимали и австрийцы, активно укреплявшие пути через горы (прежде всего крепости Краков (с 1855 года и с 1862 года активно) и Перемышль (с 1881 года активно)1410), перевалы и создавшие в галицийском предполье Карпат укрепленный лагерь во Львове^1411.

Все планы стратегического развертывания русской армии в «обручевский» период были подчинены идеям Николая Николаевича образца 1885–1886 годов. По словам А. М. Зайончковского, «борьба за Константинополь и за проливы перекинулась «постепенно с юга на запад и должна была решиться на полях Галиции и на берегах Вислы»1412. Эта мысль Зайончковского красива, но верна лишь наполовину, ибо можно сказать, что и судьба Галиции и берегов Вислы решалась на Проливах. В этом, как представляется, и состояла главная мысль Обручева. Поэтому он отказался от простого удара по Босфору или простой обороны европейских границ. «Поэтому генерал Обручев задался иной идеей, невзирая на превосходство сил противников, на оборону, комбинировать расположение русских сил так, чтобы, уступая противнику в числе в одних пунктах, быть в других сильнее его и на неприятельское вторжение ответить таковым же»1413.

О наличии таких планов свидетельствуют география и общие задачи больших маневров войск двух смежных округов, которые также начали проводиться с 1886 года. Впоследствии, ввиду их дороговизны (они обходились казне в 500 тыс. руб.), маневры проводились через год. В 1886 году состоялись 12-дневные маневры в Гродненской губ. между войсками Варшавского и Виленского военных округов (118 бат., 85 эск. и сотен, 210 ор.), в 1888 году – шестидневные маневры под Елисаветградом войск Харьковского и Одесского округов (78,5 батарей, 79 эск. и сотен, 170 ор.), в 1890 году – девятидневные маневры на Волыни между войсками Варшавского и Киевского округов (191 бат., 143 эск., 468 ор.), в 1892 году – у Ивангорода в Варшавском военном округе шесть дней проходили учения 74,75 бат., 67 эск. и сот., при 216 ор. В 1894 году планировалось провести маневры с участием войск Виленского и Московского округов, но они не состоялись из-за болезни Александра III^1414.

Эти маневры и учения на Черном море говорят о планах будущей войны – атака Босфора и Галиции, оборона германской границы. Это были планы Военного министерства и Обручева, конечно, не разделяемые МИДом. Николай Николаевич готов был и корректировать свои взгляды. Вот как оценивал их в январе 1878 года государственный секретарь А. А. Половцов: «Прогуливаясь утром, встречаю кн. Имеретинского, который излагает мне план того, что он называет партией войны, во главе коей стоит Обручев. По мнению этих близоруких людей, война между Францией и Германией была бы выгодна для нас, потому что мы могли бы, пользуясь этой войной, броситься на Австрию и, разбив ее, занять выходы в Карпатских горах. Ведение войны с Австрией именно теперь они считают выгодным, потому что, по их понятиям, усовершенствования в вооружении последнего времени еще не усвоены австрийцами, чем мы и должны воспользоваться. Экономические, нравственные соображения для этих людей не существуют»1415.

Схожие замечания в адрес Обручева исходили от министра иностранных дел Н. К. Гирса и товарища министра графа В. Н. Ламздорфа. Последний, судя по всему, вообще относился к предложениям Николая Николаевича весьма скептически^1416. Записи в дневнике гр. Ламздорфа в конце 1886-го – начале 1887 года подтверждают информацию, данную Половцеву ген. – ад. кн. А. К. Имеретинским. Запись от 31 декабря 1886 года:

«Надо не забыть записать переданный мне Влангали[13] любопытный разговор с Обручевым. Встретив товарища министра в Совете, генерал развил ему новый план политики, который он рекомендует со всем присущим ему пылом. Ему хотелось бы, чтобы было признано, что спокойствие в Европе нарушается Англией и что она разоряет все правительства, вынуждая их постоянно оставаться вооруженными. Поэтому он желал бы соглашения с Германией для внезапного нападения на Англию, которую он считает в настоящий момент настолько ослабленной и дезорганизованной, что ее можно было бы низвести на роль второстепенной державы и взять с нее контрибуцию в несколько миллиардов, крайне нужных для наших и даже для германских финансов.

Так как Влангали не мог удержаться от улыбки, Обручев настаивал на своей мысли. Он говорит, что это серьезный вопрос и что он, Обручев, готов в случае если бы его уполномочили, ехать вести переговоры о союзе с князем Бисмарком! Надо сознаться, что достойный генерал ни перед чем не останавливается!»∗1417

Вряд ли можно полностью доверять словам Влангали и Ламздорфа, но искренняя антипатия МИДа и Военного министерства на уровне первых и вторых лиц очевидна, как и стремление Обручева модулировать внешнеполитическую ситуацию, в которой возможен был бы удар по Босфору и Галиции. Уже 10 января 1887 года Ванновский в разговоре с Гирсом также заявил о желательности войны с Австрией, «которую мы бы славно раскатали…». Он уверяет, что говорил об этом с государем, который якобы ему возразил: «Да, но немцы нас в Вену не пустят». На что военный министр будто бы заметил: «Я не имею в виду Вену, а Карпаты, нам надо взять Галицию, а там я проложу границу»1418.

В целом же разногласия сводились к тому, что военные исходили из возможности войны с коалицией европейских держав, дипломаты исключали подобную возможность. При этом военные, условно говоря, готовились к прошлой войне, а точнее, к ситуации между Сан-Стефано и Берлином. Отсюда и рамки этой враждебной России коалиции, определенные сферами приоритетной военной активности Вооруженных сил империи: Англия, Австро-Венгрия и Турция. Гонка вооружений, в которой Россия уступала своим западным соседям, иногда подталкивала руководство Военного министерства к агрессивной позиции в моменты, когда Обручев и Ванновский считали, что очередные русские военные программы выполнены. Германо-французские отношения рассматривались ими преимущественно с точки зрения того, как эти отношения могут повлиять на реализацию босфорско-галицийской программы русской армии.

6 (18) июня 1887 года был подписан секретный русско-германский «договор о перестраховке». Обе империи обязались соблюдать благожелательный нейтралитет в случае войны одной из них с третьей державой. Это обязательство не относилось к войнам России против Австро-Венгрии или Германии против Франции, если они начнутся по инициативе Петербурга или Берлина. Германия признавала «исторически приобретенные» права России на Балканах, обе стороны обязались не допускать на полуострове территориальных изменений, следить за соблюдением режима Проливов. В случае если Турция отступила бы от принципа их закрытия для военных судов, она теряла преимущества территориальной неприкосновенности, гарантированной ей Берлинским конгрессом, а Германия и Россия обязались считать себя с ней в состоянии войны. Договор заключался сроком на три года с автоматической пролонгацией в случае, если одна из сторон не откажется от него^1419.

К договору прилагался секретный протокол, по которому Германия обязалась оказать дипломатическую поддержку России «в целях восстановления в Болгарии правильного и законного правительства», обе страны согласились не допускать реставрации Баттенберга в Болгарии. Кроме того, секретная часть соглашения содержала следующее положение: «В случае, если бы Его Величество Император Всероссийский оказался вынужденным принять на себя защиту входа в Черное море в целях ограждения интересов России, Германия обязуется соблюдать благожелательный нейтралитет и оказывать моральную и дипломатическую поддержку тем мерам, к каким Его Величество найдет необходимым прибегнуть для охраны ключа к своей империи»1420.

Между тем у Германии был и другие обязательства. 7 октября 1879 года в Вене был подписан австро-германский союз. Его первая статья предусматривала, что в случае нападения России на одну из сторон другая немедленно придет на помощь всеми вооруженными силами; союзники обязались при этом не заключать сепаратного мира. В случае нападения на союзников какой-либо другой державы предусматривался лишь благожелательный нейтралитет. В случае поддержки этой державы Россией автоматически вступала в действие статья № 1. Договор заключался сроком на пять лет, с последующей автоматической пролонгацией на трехлетие, если одна из сторон не заявит до этого о своем желании выйти из соглашения^1421.

Договор «о перестраховке» с Германией давал определенное основание для расчетов Обручева, тем более что содержание австро-германского союза, «точный смысл его статей», выражаясь словами Гирса^1422, оставалось неизвестным даже русской дипломатии. В целом эта ситуация была, конечно, более выгодна для Германии, чем для России. Бисмарковский баланс делал Берлин центром политического равновесия сил. Русская дипломатия и сам император Александр III, не отличавшийся, как известно, прогерманскими настроениями, как его отец, были готовы к улучшению русско-германских отношений, однако немцев не устраивала программа «союза двух императоров». Между тем развитие политических отношений в Европе в начале девяностых годов XIX века грозило перевести положение России в изоляцию.

Дорога к русско-французскому союзу

В феврале 1888 года скончался 91-летний император Вильгельм I, его 57-летний сын и наследник Фридрих-Вильгельм был неизлечимо болен. Под именем Фридриха III он правил Германией 99 дней, с 9 марта по 15 июня 1888 года. Впрочем, это было формальное правление. Большую часть времени он находился в Сан-Ремо. То, что наследный принц болен раком, не составляло секрета ни для кого, хотя официальных заявлений не делалось^1423. На престол вступил 29-летний Вильгельм II. Первым заявлением молодого императора стало обращение к армии. Уже 15 июня он заявил: «Мы принадлежим друг другу – я и армия, – мы рождены друг для друга, и мы будем неизменно держаться вместе, будет ли, по воле Божьей, мир или буря». Обращение к народу последовало лишь в день похорон Фридриха III – 18 июня^1424. 25 июня в обращении к рейхстагу Вильгельм изложил основы своей внешней политики: «Наши соглашения с Австро-Венгрией и Италией позволяют мне, к моему удовлетворению, старательно поддерживать мою личную дружбу к российскому императору и существующие в течение ста лет мирные отношения с соседнею российскою державою, которые согласуются одинаково с моими собственными чувствами и интересами Германии»1425.

19–24 июля 1888 года последовал визит молодого кайзера в Россию^1426. 14 июля он вместе с принцем Генрихом Прусским отбыл из Киля на яхте «Гогенцоллерн», которую сопровождали четыре броненосца, четыре фрегата, крейсер и авизо. Немецкую эскадру ждала в Кронштадте торжественная встреча, высоких гостей – праздничные приемы, обеды, парады^1427. 12 (24) июля эскадра ушла из Кронштадта. «Император Вильгельм, – гласил отчет, – стоя на мостике яхты „Гогенцоллерн“, долго посылал прощальные приветствия»1428. 3–10 октября император посетил Австро-Венгрию, 11–19 октября – Италию^1429. Эти поездки, а также сопровождавший Вильгельма министр иностранных дел граф Герберт фон Бисмарк, казалось, свидетельствовали о том, что не следовало ожидать и опасаться изменений в политике Германии. В тронной речи от 22 ноября император заявил, что «не хочет навлечь на Германию бедствия войны, хотя бы и победоносной»1430.

Тем не менее вскоре выяснилось, что молодой германский император намеревается вести собственную внешнюю политику, не считаясь с «железным канцлером» своего деда. Опасения возможных перемен во внешнеполитическом курсе Берлина стали причиной предупредительного демарша со стороны Александра III. В 1889 году Петербург посетил Николай Черногорский^1431. 18 (30) мая, на празднике л. – гв. Конно-Гренадерского и л. – гв. Уланского Ея Величества полков в Петергофе, русский император в присутствии своего гостя поднял тост: «Пью за здоровье Николая Черногорского – единственного верного и искреннего друга России»1432. Эффект этого тоста был очень велик. Без преувеличений можно сказать, что его услышали все^1433. На самом деле этот друг искренне любил в России только одно – ее деньги^1434. В тот же день великий князь Петр Николаевич был помолвлен с дочерью «искреннего друга» – Милицей^1435. Вместе с сестрой Анастасией она стала мощной опорой интересов отца в русской столице. Впрочем, смысл этой краткой речи не сводился к отношениям империи с Черногорией. Это была демонстрация самодостаточности России и ее готовности встретить вызов ухудшения отношений с Германией в случае, если таковые последуют.

Вильгельм II не счел необходимым прислушаться к этим словам. В январе 1889 года, на полях донесения Швейница, напротив слов о том, что Гирс убежден, что хорошие отношения между Германией и Россией сохранятся на долгие годы, молодой кайзер отметил: «я нет»1436. В августе 1889 года он посетил Англию, где принял участие в смотре на Спитхедском рейде. Королева Виктория произвела своего внука в звание адмирала британского флота. В Германии и Англии заговорили о возможности присоединения Лондона к Тройственному союзу^1437. В том же месяце Берлин посетил Франц-Иосиф, и Вильгельм II лично заявил ему, что независимо от причины австрийской мобилизации, если таковая последует, она немедленно будет поддержана мобилизацией германской армии. Это было первым подобного рода заявлением, исходившим не от начальника Генерального штаба. В октябре 1889 года в Берлин прибыл и русский монарх, его встреча с Вильгельмом прошла довольно холодно – немцев особенно задел тот факт, что тост за здоровье кайзера Александр III произнес по-французски^1438.

В обстановке взаимных упреков и подозрений, обмениваясь колкостями, Россия и Германия приступили к переговорам о продлении «договора о перестраховке». Они вновь были поручены ген. – ад. графу П. А. Шувалову. 1 (13) марта 1890 г. русскому послу было приказано возобновить вопрос о пролонгации, а 13 (25) марта были утверждены секретные инструкции: Александр III предложил срок его действия с трех до пяти лет и согласился отказаться от секретного приложения о Балканах^1439. К этому моменту обстановка в Берлине резко изменилась. 17 марта 1890 года Бисмарк предупредил Шувалова о предстоящей отставке, которая состоялась на следующий день. Тем не менее кайзер заявил русского посла, что «договор о перестраховке» будет продлен, и даже предложил перенести переговоры о пролонгации в Петербург, поручив их известному стороннику улучшения русско-германских отношений послу Германии в России генералу фон Швейницу. Эти предложения были поддержаны императором и Гирсом, не ожидавшим особых сложностей. Тем временем в Берлине шли совещания по вопросу о новом курсе внешней политики. Преемник Бисмарка – 59-летний пехотный генерал Георг Лео фон Каприви, бывший корпусной командир и образцовый пример прусского офицера, придя в германский МИД, не знал ни о существовании русско-германского союза, ни о позиции своего предшественника и своего монарха^1440. Шувалов поначалу был весьма рад переменам в Германии и считал, что с преемником Бисмарка «будет гораздо легче ладить»1441.

Между тем противники «русского» договора в Берлине считали, что он может завести германо-австро-венгерские отношения в тупик или даже втянуть Берлин в русско-английский конфликт. Для консультации из Петербурга был вызван Швейниц. «Если бы Бисмарк был по-прежнему во главе, – сказал он, – я бы рекомендовал возобновить договор. При изменившихся обстоятельствах было бы опасным продолжать настолько двусмысленную политику»1442. В результате было принято решение отказаться от продолжения договора. Швейниц вернулся в Петербург, но без полномочий на проведение переговоров. 30 марта генерал сообщил Гирсу, что его правительство, по всей видимости, не желает продлить договор. Вильгельм II, надеясь на возможность установления союзных отношений с Лондоном, окончательно отказался от договора с Россией. Русская дипломатия испытала внезапный неприятный шок. Казалось бы, совсем недавно Каприви убеждал Шувалова «передать г. Гирсу его глубочайшее почтение и передать уверения, что он сделает все в интересах поддержания наилучших отношений между Германией и Россией. Говоря о князе Бисмарке, он якобы сравнил своего предшественника с атлетом, держащим на голове и в каждой руке по земному шару, он, Каприви, удовольствуется и тем, если ему удастся удержать в руках хотя бы два из них»1443.

Потерянный Каприви «шар» и был Россией. Следует отметить, что генерал жил под дамокловым мечом собственных угроз, в реализацию которых он внес немалый вклад. «Каприви был типичным генштабистом, – вспоминал Тирпиц. – Этот мало кому понятный человек жил и действовал исходя из мысли, которую он в разговорах со мной часто выражал следующим образом: „Будущей весной у нас будет война на два фронта“. Каждый год он ждал войны следующей весной»1444. Каприви был не одинок. Таковыми были настроения германских военных. Начальник Большого Генерального штаба Гельмут фон Мольтке также смотрел в будущее без оптимизма.

14 мая 1890 года он обратился к депутатам рейхстага с призывом поддержать проект усиления мирного состава германской армии: «Господа, если война, которая уже свыше десяти лет висит над нашими головами, как дамоклов меч, и если эта война, наконец, вспыхнет, то никто не сможет предугадывать ее продолжительность и ее конец. В борьбу друг с другом вступят величайшие европейские державы, вооруженные, как никогда. Ни одна из них не может быть сокрушена в один или два похода так, чтобы она признала себя побежденной, чтобы она была вынуждена заключить мир на суровых условиях, чтобы она не могла воспрянуть и возобновить борьбу. Господа, это, может быть, будет семилетняя, а может, и тридцатилетняя война, и горе тому, кто воспламенит Европу, кто первый бросит фитиль в пороховую бочку… Господа, мирные заявления обоих наших соседей, на востоке и на западе, – впрочем, неустанно продолжающих развивать свою военную подготовку, – и все прочие мирные данные, конечно, представляют большую ценность; но обеспечение своей безопасности мы можем искать только в собственных силах»1445.

Итак, среди соседей Германии, вызывавших опасения «мозга» ее армии, публично были названы Россия и Франция, не связанные еще никакими взаимными обязательствами. В тот же день, 14 мая, Вильгельм II, находившийся тогда в Кенигсберге, поднял тост за Восточную Пруссию: «Я желаю, чтобы провинция избегла войны. Но если бы, по воле Провидения, император был вынужден защищать границы, шпага Восточной Пруссии сыграла бы в борьбе с врагом ту же роль, как и в 1870 году»1446. На этот раз в Петербурге начались серьезные сомнения по поводу желания Германии пролонгировать договор о ненападении. Молчание в ответ на русские предложения и весьма недвусмысленные угрозы со стороны молодого кайзера отнюдь не свидетельствовали о возможности продолжения Берлином старого курса в отношениях с Россией^1447. 29 мая 1890 года новый канцлер Германии официально известил Швейница об отказе от пролонгации русско-германского договора. 4 июня Швейниц сообщил об этом Гирсу^1448.

Объявив Бисмарка и Мольтке-старшего всего лишь «инструментами» в руках своего великого деда, кайзер заявил, что будет своим собственным министром иностранных дел и начальником Генерального штаба^1449. Теперь Берлин строил свои расчеты на использовании противоречий в колониях для усиления своих европейских позиций. Благодаря этому лето 1890 года стало наилучшим периодом в германо-английских отношениях. 1 июля 1890 года в столице Германии был подписан англо-германский договор о разграничении сфер интересов двух государств в Восточной и Юго-Восточной Африке. Идя на значительные уступки Лондону в Уганде и в районе озера Виктория, отказываясь от претензий на Занзибар, Германия получала остров Гельголанд^1450. Остров некогда принадлежал Дании, но в 1814 году был занят Великобританией как потенциальная база против будущей континентальной системы, если кто-либо рискнет повторить ее вновь. После того как опасность восстановления французской империи исчезла, остров утратил всяческое значение для Лондона, и он передал Берлину важнейшую военно-морскую позицию в Северном море, значение которой в будущем для создаваемого немецкого флота не поддавалась переоценке.

В это время Лондон еще не пугала перспектива диалога с Берлином. Вильгельм II был очень доволен приобретением Гельголанда, министр иностранных дел Великобритании также был удовлетворен получением Занзибара взамен на «абсолютно бесполезный кусок камня»1451. Это и было основной задачей, которую ставила перед собой германская дипломатия. Правительство Солсбери демонстрировало свою готовность к сближению с Германией. Русский посол в Лондоне 1 июля 1890 года отреагировал на новость о заключенном англо-германском соглашение следующим образом: «Союз с Германией фактически осуществлен»1452. Это в корне меняло расклад сил на континенте, самые искренние сторонники союза с Германией забили тревогу.

В. Н. Ламздорф записал в своем дневнике от 6 июля 1891 года: «Бесспорно, что материальным (выделено автором. – О. А.) результатом этого положения будет мир, но такой мир, который заключает в себе постоянную угрозу для держав, оставшихся вне союза, и который поэтому не произведет никакого морального (выделено автором. – О. А.) успокоения. Присоединение Англии к этой „лиге мира“, в какой бы форме оно ни произошло, не подлежит сомнению: настолько центральные державы и главным образом обе немецкие державы заинтересованы в сохранении status quo, настолько же и Англия желает, чтобы нынешнее равновесие сил не было нарушено в бассейне Средиземного моря в пользу Франции»1453.

Англо-германское сближение продолжалось недолго, но достаточно для того, чтобы сделать невозможным возвращение Германии и России к прошлым отношениям. Сразу же после отказа Берлина от «договора о перестраховке» Гирс предложил возобновить переговоры о возможности возобновления договора в какой-либо иной форме. Гирс был искренен в своем нежелании дрейфовать в сторону союза с Францией, который был единственной альтернативой соглашению с Германией. 15 июня 1888 года он писал русскому послу в Берлине: «Союз с Францией в настоящий момент – полная бессмыслица не только для России, но и для любой страны»1454. Однако Александр III был непреклонен. «Раз Германия не желает возобновить наше секретное соглашение, – отметил он 11 (23) июня 1890 года, – то достоинство наше не позволяет нам запрашивать, почему и отчего… Нет сомнения, перемена в политике Германии произошла, и нам надо быть готовым ко всяким случайностям»1455. Это был запрет на инициативу Гирса.

Вслед за отказом от продления переговоров на юго-западных границах империи, на Волыни, в июле 1890 года начались девятидневные военные учения Варшавского и Киевского округов. Вслед за ними большие маневры в августе 1890 года были проведены под Нарвой. Русская армия отрабатывала план наступательной войны против Австро-Венгрии и оборонительной – против Германии и демонстрировала свою силу. «Новый курс» Каприви буквально подталкивал Россию к сближению с Францией. Уже летом 1890 года Швейниц отмечает неожиданное появление на большом параде в Красном Селе помощника начальника французского Генерального штаба генерала Рауля Буадефра: «Вероятно, его пригласили по совету генерала Обручева. Он был отозван из отпуска в Южной Франции и в большой спешке прибыл сюда»1456. Швейниц не ошибался – Буадефр был приглашен на маневры в Нарву по приглашению Обручева^1457. «Обыкновенно его величество стоит на стороне военных», – отметил как-то Ламздорф^1458. Этот случай не был исключением.

На маневры прибыл и Вильгельм II, который в качестве шефа Выборгского полка должен был участвовать в них, защищая Санкт-Петербург от «немцев». Маневры продолжались десять дней, 10 (23) августа все было кончено. Их скоротечность объяснялась ожиданием скорого отъезда Вильгельма. Перед тем как он покинул Россию, в присутствии императора Александра III был дан грандиозный спектакль. На окопавшихся на трехверстном фронте «немцев» был обрушен удар русской кавалерии: «На широком фронте загромыхали орудия и около двух часов дня у сел. Черневицы на небольшом сравнительно пространстве, – вспоминал участвовавший в них капитан М. В. Алексеев, – чтобы завершить последнюю эффектную картину: 10 кавалерийских полков из леса бросаются в атаку, сотня орудий и тысяч 25 винтовок своей трескотней и громыханием заглушали разговоры рядом стоящего и дым совершенно закрыл и деревню, и лес, и войска. Неправдоподобно, но красиво, эффектно, что же желать большего?»1459. Подобные учения и были нацелены на достижение красивого эффекта. Впрочем, на Вильгельма II ожидаемого впечатления учения не произвели, и инициативы к возобновлению русско-германских переговоров кайзер не проявил.

Зато это сделал представитель Франции. В августе 1890 года Буадефр пробыл в России 15 дней. В секретном донесении Военному министру Франции Шарлю де Фрейсине Буадефр сообщал о том, что он вел в России беседы о возможном союзе, которые носили частный и сугубо конфиденциальный характер. Точное их содержание генерал хотел, именно в силу характера этих бесед, изложить в приватном разговоре с Фрейсине^1460. Как на участника этих частных бесед Буадефр указывает на Обручева. Но если французский генерал вел политический зондаж с санкции своего правительства, его русские коллеги, судя по всему, действовали на своей страх и риск. Однако важно другое – уже летом 1890 года произошел довольно откровенный обмен мнениями двух сторон, определивший разницу в направленности основных военных усилий Франции и России.

С самого начала выяснились противоречия между французской и русской точками зрения на возможное военное сотрудничество. Обручев предлагал в случае нападения основных сил (⅔) Германии на Францию нанести удар по Восточной Пруссии, предоставив Франции роль обороняющейся стороны. В случае если ⅔ германской армии ударят по России, предполагалось, что русская армия начнет медленное отступление, а наступать со своей стороны должны были французы. Но в любом случае основные силы русской армии должны были быть нацелены против Австро-Венгрии, быстрый разгром которой, вслед за которым ожидался и распад Дунайской монархии, полностью изменил бы положение в центре Европы. После этого Германия осталась бы в изоляции против Франции и России. Подобный подход не очень понравился Буадефру, по понятным причинам предпочитавшим сосредоточение всех усилий исключительно на германском направлении. Без комментариев француз оставил и рассуждения своего русского коллеги о возможных послевоенных приобретениях: Эльзас и Лотарингия для Франции, Галиция и Босфор для России^1461.

Однако важно другое – уже летом 1890 года произошел довольно откровенный обмен мнениями двух сторон, определивший разницу в направленности основных военных усилий Франции и России. Франция боялась повторения 1870 года, Россия – 1878 года. Тем не менее Буадефр сделал следующий вывод: «Подводя итоги, выражу свое мнение, что в настоящий момент император России решил не повторять ошибки, допущенной его отцом в семидесятом году»1462. Беседы в Нарве и Красном Селе между Буадефром и Обручевым имели свое продолжение, и во многом благодаря действиям германской дипломатии.

В 1891 году был продлен Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, вслед за германо-английским договором, опасность полноценного присоединения к нему Англии казалась в Петербурге вполне реальной. Отказ от «договора о перестраховке» и демонстративное сближение Германии с Англией совпали с очередной фазой русско-германской таможенной войны. В 1890 году в торговом обороте Германии Россия прочно занимала третье место по импорту (580 млн марок против 677 млн у Великобритании, 599 млн у Австро-Венгрии, 457 млн у США и 262 млн у Франции), но всего лишь пятое по экспорту (262 млн марок против 696 в Великобританию, 358 млн в США, 348 млн в Австро-Венгрию, 268 млн в Голландию, 238 млн во Францию), причем положительный баланс в пользу России (318 млн марок) значительно превосходил таковые же показатели союзной Австро-Венгрии (251 млн марок)1463.

Берлин решил защитить свои торговые интересы. «Это началось со времени германского (то есть Берлинского. – О. А.) конгресса. Русские не могут простить, – записывает в своем дневнике 4 ноября 1891 года князь Х. Гогенлоэ, – что мы вырвали у них из рук добычу. Англия никогда не решилась бы одна вести войну с Россией. К тому же присоединяются материальные убытки, принесенные Бисмарком русским финансам. Наконец, изгнание русских рабочих переполнило чашу. Тем не менее Россия не хочет войны, в особенности же это нежелательно при дворе, где недовольны русофильским гримасничаньем французов»1464. В 1891 году в России был принят протекционистский тариф. Общая сумма таможенных повышений на все импортируемые товары увеличилась с 14,7 % в 1877 году до 32,7 % в 1892 году.

Таможенная война и создание блока, охватившего Германию, Австро-Венгрию, Италию, Сербию, Румынию, привели Россию в состояние далеко не блестящей изоляции. Следует отметить, что с середины восьмидесятых и по начало девяностых годов XIX века Германский Большой Генеральный штаб и при Гельмуте фон Мольтке, и при Альфреде фон Вальдерзее исходил из идеи нанесения превентивного удара по России основными силами германской и австро-венгерской армий^1465 при обороне против Франции вместе с Италией (предусматривалась даже возможность отправки части итальянской армии на верхний Рейн)1466. Демонстрация развития русской военной мощи летом 1890 года вместе с другими несомненными успехами в области обороны, достигнутыми Россией, все же не остались незамеченными в Берлине. В начале 1891 года Вальдерзее сказал о планах кайзера: «Он хочет быть собственным начальником Генерального штаба. Боже, храни Отечество»1467. В феврале 1891 года генерал-фельдмаршал был смещен с поста начальника Генерального штаба, на его место назначили 58-летнего генерала, имевшего репутацию одного из лучших штабных работников германской армии. Это был граф Альфред фон Шлиффен.

В декабре 1892 года он изложил свои взгляды на причины, диктующие, по его мнению, необходимость отказа от плана нанесения удара по России, принятого его знаменитыми предшественниками: «Выполнение этого плана уже представлялось сомнительным, когда русские начали укреплять переправы через Нарев, а именно – сооружать укрепления у Ломжи. Если эти укрепления и не обладают значительной способностью сопротивления, то преодоление их все же обусловлено привлечением тяжелой артиллерии, бомбардировкой, штурмом и, следовательно, потерей времени, которая благоприятствует сосредоточению неприятельских боевых сил к угрожаемым пунктам. Предположение, что из этих боевых сил ко времени нашего наступления против Ломжи немногие еще могли быть на месте – ныне больше не оправдывается. Россия в течение многих лет работы так целесообразно организовала свою мобилизацию, приспособила дислокацию своей армии в мирное время к потребностям войны и до такой степени усовершенствовала и умножила свои железные дороги, что, несмотря на свое огромное протяжение и редкое население, мало или даже вовсе не уступает в готовности к войне своим находящимся в более благоприятных условиях западным соседям. Поскольку, кроме того, она достаточно осторожна, чтобы производить свое стратегическое развертывание за укрепленной речной линией, то ей приходится меньше, чем какой-либо другой державе, опасаться неожиданностей или внезапных нападений. Прибавьте к этому, что России довольно точно известны наши намерения и что, в соответствии с этим, она недавно разместила свои силы»1468.

В результате активного крепостного и железнодорожного строительства в правление императора Александра III была создана принципиально новая стратегическая обстановка на востоке Европы, и русская дипломатия получила мощную опору для самостоятельной позиции в «европейском концерте». Изучив обстановку, Шлиффен пришел к выводу, что превентивная война против России стала бесперспективной, так как германское наступление могло теперь в лучшем случае привести только к фронтальному оттеснению русских сил в глубь империи^1469. Между тем новый начальник германского Генерального штаба был принципиальным противником такого рода действий. Он считал, что «…для достижения решающего и сокрушительного успеха требуется наступление с двух или с трех направлений, то есть с фронта и с одного или обоих флангов противника»1470.

Вывод напрашивался сам по себе – раз русская оборона на восточных границах Германии становилась труднопреодолимой и исключала возможность решающего и сокрушительного успеха, то необходимо было перенацелить германскую армию на Запад. Теперь оборону на Востоке должна была обеспечить Австро-Венгрия, в то время как количество германских войск на русской границе сокращалось. Немцам нужны были ресурсы для действий на западном направлении. Это не вызвало радости у австрийцев, по-прежнему настаивавших на том, что основным противником является Россия, однако Шлиффен был неумолим – сначала должна быть разгромлена Франция^1471. Так, внешне несколько парадоксально, усиление русской военной мощи заложило основание в зарождение плана молниеносного разгрома Франции – знаменитого плана Шлиффена. Но, к сожалению, переоценка военных возможностей России германским генералитетом не касалась собственно русской угрозы Германии. Берлин рассчитывал успеть разгромить французскую армию до сосредоточения русской и поэтому не нуждался в русском союзе.

«Новый курс» германской политики достаточно последовательно подталкивал Россию к сближению с Францией. «После отставки Бисмарка и непродления договора „перестраховки“ нас не удивило, – отмечал весной 1891 года посол Германии в России генерал фон Швейниц, – что Россия проявляла большую склонность к Франции. Это не было расчетом с ее стороны. Она была принуждена к этому»1472. «Нет ничего обманчивее отвлеченных принципов, – убеждал императора в декабре 1886 года Катков, говоря о необходимости сохранения хороших отношений и с Берлином, и с Парижем. – Для русских государственных деятелей обязателен только один принцип, единственно верный и плодотворный: сама Россия»1473.

4 (16) июля 1891 года в разговоре с французским послом в России Антуаном де Лабуле Гирс предложил предпринять шаги к сближению двух стран. 12 (24) июля французский проект договора, составленный министром иностранных дел Александром Рибо, был отправлен в Петербург. Начало переговоров совпало с демонстрацией русско-французского сближения. 12 (25) июля 1891 года французская Северная эскадра под командованием контр-адмирала Альфреда Жерве прибыла в Кронштадт. Русским военным морякам было приказано воздерживаться от приветствий, слушать, но не говорить речей^1474, что могло быть использовано французской и германской прессой. Действительно, во Франции сам факт этого визита и оказанного французским морякам теплого приема, в том числе и то, что император Александр III выслушал гимн Республики – «Марсельезу» – с непокрытой головой, вызвал явно неадекватную реакцию. Раздавались голоса о том, что Россия таким образом продемонстрировала свой протест против Франкфуртского мира^1475.

Визит французской эскадры произвел весьма сильное впечатление в Вене и Берлине, австрийский канцлер граф Кальноки в разговоре с советником русского посольства в Австро-Венгрии князем Г. Л. Кантакузеном 24 июля (5 августа) 1891 года заявил, что «раз Россия не предпочла стать на сторону мирного союза среднеевропейских держав, о чем венский кабинет искренно сожалеет, то понятно, что она не желала остаться слишком продолжительное время в положении, подвергающем ее опасностям полной изоляции», добавив к этому, что его озабочивает «…воинственная позиция, занятая державами в отношении друг друга и принимающая угрожающую форму. Может наступить момент, когда это тягостное положение станет невыносимым, и в этом случае опасность будет велика»1476. Во время пребывания французской эскадры в России Солсбери пригласил французский флот на обратном пути посетить Портсмут, заверив Париж в отсутствии каких-либо антипатий к нему в Англии. Без сомнения, это был намек о возможности выйти из изоляции вне договоренности с Россией^1477. Под аккомпанемент угроз и сожалений Петербург вынужден был продолжить переговоры по заключению русско-французского союза.

Как и любое вынужденное действие, они шли с трудом. Французская сторона добивалась включения в текст соглашения точных формулировок и обязательств, и стремилась ограничить сферу действия договора Европой, в то время как Россия настаивала на формулировке, предполагающей сохранение «всеобщего мира»1478. Поскольку положение Франции было в этот момент более уязвимым, она уступила, и была принята русская редакция спорной части документа. 28 июля (9 августа) 1891 года Александр III утвердил окончательную редакцию текста, и 15 (27) августа 1891 года путем обмена письмами между министрами иностранных дел русско-французское политическое соглашение стало свершившимся фактом: страны договорились консультироваться по всем вопросам, которые могут «угрожать всеобщему миру»1479.

Обручев и военная составляющая русско-французского сближения

Летом 1890 года Обручев изменил свой взгляд на возможность союза с Францией. Определенные изменения в конце восьмидесятых – начале девяностых годов произошли и в служебном положении Обручева. Великий труженик, он работал день и ночь, успевая заниматься не только казармами, шоссе, крепостями, резервом, совещаниями командующих округами, маневрами, но и искусством. Николай Николаевич очень любил зодчество, ваяние, живопись. Из современных художников он особенно выделял Поленова, картина которого «Грешница» ему нравилась больше всего^1480. В 1887 году Обручев был произведен в генералы от инфантерии, а в 1888 году избран почетным членом Императорской Академии наук. Под его личным надзором с мая 1889-го по февраль 1890 года реставрировалось и украшалось здание Главного штаба на Дворцовой площади. Начались работы в церкви Св. Георгия Победоносца, расположенной в этом здании. Парусный свод, заменявший купол церкви, изображал небо со звездами из граненого хрусталя, небо над станцией Борки на 12 часов 14 минут 17 октября 1888 года, то есть на момент крушения императорского поезда^1481. Южную стену храма украшала фреска академика И. К. Макарова «Проповедующий Христос», причем лица из народа изображали членов императорской фамилии. На противоположной стороне стену украшали два ряда белых мраморных досок с черной каймой. На них были выбиты имена офицеров Генерального штаба и корпуса военных топографов, убитых и раненых в войнах, которые вела Россия^1482. Парадная лестница Главного штаба также была перестроена по проекту Обручева.

Ее украшали колонны розового итальянского мрамора и статуя Петра Великого работы М. М. Антокольского (авторская копия петергофского оригинала), выбранная лично Обручевым. Под статуей были выбиты слова Полтавского приказа первого русского императора, который когда-то так вдохновлял молодого измайловского офицера: «А о Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, жила бы только Россия в славе и благоденствии». На балюстраде лестницы напротив Петра I располагались четыре бюста русских фельдмаршалов – Шереметьева, Меньшикова, Румянцева и Потемкина. По двум сторонам входной двери в особых нишах располагались бронзовые статуи Суворова и Кутузова работы академика И. Н. Шредерона, выполнявшего их также по личному заказу Обручева, причем Николай Николаевич лично ездил в мастерскую и даже руководил работами по созданию скульптур. Под статуей Суворова была сделана надпись «Измаил у ног Вашего Величества», а под статуей Кутузова – «Теперь ни шагу назад».

Ротонда среднего этажа Главного штаба перед входом в церковь была превращена в Георгиевский зал, стены которого украшали белые мраморные доски с именами офицеров-колонновожатых, свиты Его Величества по квартирмейстерской части и Генерального штаба, награжденных орденом Св. Георгия^1483.

С 1891 года начинается последний период активной политической деятельности Обручева и, может быть, период наибольшего его влияния не только на военную, но и на внешнюю политику России. Два наиболее важных события этого времени – заключение русско-французского союза и военной конвенции и проект захвата Босфора – были тесно связаны с деятельностью Николая Николаевича (интересный факт: П. С. Ванновский узнал о русско-французском соглашении только через год, при составлении конвенции^1484).

В начале 1891 года в русском МИДе еще были живы надежды на то, что Тройственный союз не будет возобновлен. Гирс и Ламздорф критически восприняли предложения посла России в Константинополе А. И. Нелидова о немедленном заключении соглашения с Францией, включающего договоренность о совместных действиях на Ближнем Востоке и даже создания с помощью французов русской военно-морской станции в Средиземном море^1485. Но вскоре стали приходить сообщения о досрочном продлении германо-австро-итальянского союза^1486.

Начались активные переговоры, приведшие к соглашению и визиту эскадры адмирала Жерве в Кронштадт 25 июля 1891 года. В середине июля того же года Обручев, находившийся в Париже как частное лицо, имел там ряд встреч и весьма откровенных разговоров с Буадефром. Обручев, кстати, заверил своего французского коллегу в русской помощи в случае нападении Германии на Францию^1487. Буадефр не дал ему равноценного ответа на вопрос о перспективах русской атаки на Австро-Венгрию. Николай Николаевич заявил при этом, что у России в Европе есть «два серьезных интереса»: Галиция и Проливы (без Константинополя)1488. Буадефр высказался за главный удар по Германии и за необходимость заключения военной конвенции. Он изложил свой разговор с Обручевым в секретном рапорте на имя начальника французского Генерального штаба ген. де Мирибеля, а тот довел эту информацию до премьер-министра. Фрейсине был неприятно удивлен этими беседами и выразил Буадефру свое неудовольствие. «Он назвал этот избыток рвения со стороны генералов, не снабженных на то полномочиями, неловким и находит весьма прискорбным, что они не могли избежать огласки своих частных доверительных бесед (выделено Моренгеймом. – О. А.)», – записал в своем дневнике Ламздорф сообщение русского посла в Париже барона А. П. Моренгейма^1489.

Несмотря на это, русско-французское соглашение было заключено в августе 1891 года. К концу года стал вопрос о заключении военной конвенции. При ее выработке Обручев, которого упрекали во франкофильстве^1490, сумел правильно оценить интересы России и настоять на том, чтобы его проект приняли французы. «Обручеву с его выдающимся государственным умом, – писал А. М. Зайончковский, – было бы по силам охватить вопрос широко и в политическом и в военном отношениях, и, вопреки противодействию Гирса и заминке французов, ему удалось конвенцией 1892 года обеспечить поддержку Францией России в случае нападения на нее Австрии, поддержанной Германией. Он пророчески предвидел то, что смущало Европу и в особенности Россию в 1908-м, 1912 годах и окончательно смутило в 1914 году. От такого „diplomate de carriиre“, каким был Гирс, все это ускользнуло. Но уже ближайший заместитель Обручева Сахаров отказался в 1900 году от той равноценности союза для обеих сторон, которой с трудом добился Обручев»1491.

Французы предпочитали заключить договор если не исключительно на случай войны с Германией, то обеспечить в случае такой войны максимальную концентрацию сил против немцев. Русская сторона (во всяком случае, военные) предпочитали заручиться союзником на случай конфликта с Австро-Венгрией и Англией и осложнений, которые он мог вызвать. Интересы стран сходились в одном: желании избежать изоляции. Образной иллюстрацией разницы стратегических и политических устремлений России и Франции можно назвать визит французской эскадры в Кронштадт и русской – в Тулон. Если центр тяжести государственных интересов Франции лежал на северо-западе, то русские государственные интересы были сконцентрированы в районе восточного Средиземноморья и подступов к нему.

Это противоречие проявилось в очередной раз и в процессе выработки военной конвенции. Приехавший на летние 1892 года маневры ген. Буадефр привез с собой французский проект этого документа, не предусматривавший обязательств Республики на случай мобилизации одной Австро-Венгрии. Еще в начале 1892 года проницательный Ламздорф так оценил действия новоявленных союзников России: «Французы, по-видимому, желают располагать нами со всей бесцеремонностью навязчивых друзей»1492.

Внутреннее положение России в 1892 году также не располагало в пользу заключения соглашений, чреватых военными тревогами. Неурожай 1891 года привел к голоду, охватившему несколько десятков губерний. Ситуация была исключительно сложной, но все же предложенный 24 февраля (7 марта) 1891 года французским послом графом Густавом де Монтебелло проект военной конвенции был благосклонно принят императором. Документ предполагал в случае опасности войны одновременную мобилизацию Франции и России и направление против Германии большей части сил союзников.

Александр III поначалу был настроен весьма решительно. 25 февраля (8 марта) в разговоре с Гирсом он сказал: «Нам действительно надо сговориться с французами и в случае войны между Францией и Германией тотчас броситься на немцев, чтобы не дать им время разбить сначала Францию, а потом обратиться на нас. Надо исправить ошибки прошедшего и разгромить Германию при первой возможности… когда Германия распадется, Австрия уже ничего не посмеет»1493. Впрочем, эти слова не стоит переоценивать. Они были всего лишь минутным всплеском эмоций, и в центре внимания императора по-прежнему были Балканы, где, оставшись один на один с Веной, Александр III рассчитывал получить свободу рук^1494.

Гирс был более спокоен, и в диалоге с монархом его доводы звучали убедительно: «„Что же выиграем мы, если, поддержав Францию, мы ей поможем разгромить Германию?“ – „Как что? А именно то, что Германии не станет и она распадется, как прежде, на мелкие и слабые государства“. Но ведь в этом и заключается вопрос. Едва ли Германия распадется, когда речь пойдет о ее независимости; скорее можно предвидеть конец империи и вообще монархического правления в Германии, торжество республиканских и социалистических начал в случае поражения, но возвращение к прежнему порядку вещей немыслимо. Франция в случае успеха, раз удовлетворенная реваншем, не будет более в нас нуждаться, а враждебное сильное племя останется в непосредственном соседстве вдоль длинной, совсем открытой границы. Министр обратил затем внимание государя на опасность разоблачений, на которые французы вполне способны. Мы имели столько доказательств этому! Так как государь пока желает прежде всего сохранения мира, будет ли удобно оставлять в руках столь непрочного правительства столь компрометирующее нас соглашение, как намечено в записке графа Монтебелло? Не в тысячу ли раз лучше ограничиться принципами, изложенными в документах, обмен которыми состоялся осенью прошлого года? Это соображение, по-видимому, произвело на нашего монарха некоторое впечатление, он сохраняет у себя записку, может быть, чтобы переговорить о ней с военным министром, и высказывает намерение вынести решение позже»1495.

Предложения, привезенные Буадефром, были переданы на экспертизу Обручева. Его записка хорошо известна, она глубоко проанализирована А. М. Зайончковским еще в 1926 году в работе «Подготовка России к мировой войне в международном отношении». Тем не менее мне хотелось бы воспроизвести ее основные доводы. Первое требование Обручева – одновременность мобилизации – многое объясняет не только в позиции России в этих переговорах, но и в его, Обручева видении будущей войны. Без сомнения, он ожидал, что будущая война будет быстротечной, а ключом к победе в ней он считал то, что позже назовут «большим пограничным сражением».

«Весь успех борьбы, – писал Николай Николаевич, – (при равных других условиях) рассчитывается ныне на возможно скорейшей выставке возможно большей массы войск и на упреждении противника в действии (выделено Обручевым. – О. А.). Кто скорее собрал свои войска и скорее ударил на не готового еще противника, тот и обеспечивает себе наибольшую вероятность первой победы, за которой облегчается выигрыш целой кампании»1496. Таким образом, мобилизация рассматривается Обручевым как реальное начало войны: «Приступ к мобилизации не может уже ныне считаться как бы мирным еще действием, это самый решительный акт войны»1497. Мобилизация, по мысли Обручева, уже означает начало боевых действий, и у противных сторон она должна начинаться одновременно, «ибо та сторона, которая промедлит хотя сутки, может уже горько за это поплатиться»1498.

Читая эти слова, невозможно удержаться от мысли о том, как верно Николай Николаевич предвидел ситуацию лета 1914 года и последствия, которыми грозили русской армии колебания Николая II. Из этих соображений вытекало требование Обручева к французскому проекту конвенции: «Все решения дипломатии должны быть установлены заранее с вполне ясным определением военно-политической стороны борьбы»1499. Угроза войны означает одновременную мобилизацию союзников.

Второе требование Обручева исходило из его понимания невозможности изолированного конфликта между великими державами Европы. Характерно, что Николай Николаевич, ссылаясь на опыт Освободительной войны и Берлинского конгресса, писал о двух вариантах изолированных конфликтов России – с Германией или Австрией и Турцией, и хотя Англия не упоминалась напрямую, образ традиционного островного противника присутствовал в подтексте: «Берлинский конгресс был достаточным в этом отношении для нас уроком и научил, кого нам следует считать опаснейшим врагом: того ли, кто непосредственно с нами сталкивается, или того, кто выжидает нашего ослабления, чтобы предписывать потом условия мира»1500.

Конечно же, эти слова Обручева прежде всего относились к двум основным державам Тройственного союза, но в начале девяностых годов их с таким же основанием можно было адресовать и Англии. Ведь конфликт с Австрией, по мысли Обручева, был возможен только из-за Галиции, а галицийская проблема была напрямую связана с босфорской. Будущая война, полагал Обручев, при настоящем положении в Европе может быть только коалиционной, и любые попытки локализовать ее будут невыгодны России. Готовность вести большую войну, противопоставить коалиции коалицию должна подействовать умиротворяюще и на противников, и на колеблющихся союзников.

Обручев не протестовал против заключения военной конвенции, но требовал ввести в нее условие одновременной мобилизации французской и русской армии в случае нападения любой из держав Тройственного союза. Россия при этом должна была сохранить свободу выбора направления решительного удара^1501. В результате переговоров военная конвенция была подписана с учетом требований Обручева, принявшего в них самое непосредственное участие. Даже Ламздорф, всегда критиковавший действия Обручева, упрекавший его во франкофильстве, на этот раз высоко оценил Николая Николаевича: «К счастью, военный министр и ген. Обручев стали, по-видимому, более разумными. Настойчивость французов вывела наконец их из себя. Наоборот, ген. Буадефр, возвращающийся в Париж, весьма удручен. Он признался близким ему людям, что его миссия закончилась почти неудачей»1502.

20 июля (1 августа) 1892 года на летние маневры русской армии вновь приехал Буадефр. Он привез с собой окончательно утвержденный французским правительством проект военной конвенции. В случае нападения на Францию Германии или Италии, поддержанной Германией, и в случае нападения на Россию Германии или Австро-Венгрии, поддержанной Германией, Россия должна была выставить на германский фронт 700–800 тыс. чел. из общего числа мобилизуемых в 1,6 млн чел., Франция – 1,3 млн чел. В случае начала мобилизации в одной из стран Тройственного союза Франция и Россия немедленно приступали к мобилизации, союзники брали на себя обязательство не заключать сепаратного мира в случае войны, установить постоянное сотрудничество между Главным штабом русской и Генеральным штабом французской армий. Русско-французский союз заключался на то время, пока существует Тройственный союз. 5 (17) августа 1892 года военная конвенция, после внесения некоторых изменений во французский проект, была подписана Обручевым и Буадефром^1503.

Переговоры шли с большим трудом и постоянно находились на грани срыва, но стороны в конечном итоге пошли на уступки. Секретность договора была беспрецедентно высокой, Александр III предупредил правительство Франции, что в случае разглашения тайны союз будет расторгнут^1504. Это делалось для того, чтобы сохранить возможность нормализации отношений с Германией в будущем. Кроме того, обе стороны не торопились с ратификацией этого документа. Для того чтобы смягчить эффект слишком громких и неприятных для русской политики заявлений во французской прессе, в ноябре 1892 года наследник-цесаревич проследовал с официальным визитом в Вену, а в январе 1893 года – в Берлин, где для демонстрации добрососедских отношений прошли встречи с Францем-Иосифом и Вильгельмом II.

Только после этого, 13 октября 1893 года, русская эскадра под командованием контр-адмирала Ф. К. Авелана в составе эскадренного броненосца «Император Николай I», крейсеров «Адмирал Нахимов», «Память „Азова“», «Рында» и канонерской лодки «Терец» посетила Тулон^1505. 80-тысячный город уже накануне был забит делегациями, русскую эскадру за 15 миль от порта встретили французские корабли^1506. Безусловно, это был антианглийский, а не антинемецкий жест – Средиземное море оставалось еще чрезвычайно далеким от интересов Германии, а летом 1893 года Франция и Англия находились на грани столкновения в Сиаме (Таиланде)1507.

Реакция на визит русской эскадры была весьма бурной. Французская пресса в ожидании прихода русских кораблей энергично и многословно изливала свою любовь к Российской Империи. Происходившее в столице республики по праву получило название «тулонской лихорадки» или «русского периода»1508. «Россия и Франция в 1892–1893 годах: бывшая революционерка обнимает будущую», – записал в свой дневник летом 1893 года В. О. Ключевский^1509.

Без сомнения, русско-французский договор был, после ратификации конвенции в 1893 году, промежуточной позицией для дальнейшего развития с учетом возможного улучшения русско-германских отношений. Режим секретности и равенство обязательств при большей уязвимости Франции должны были облегчить эту задачу русской дипломатии. Улучшения не наступило, и русско-французский договор стал развиваться в другом направлении.

Парадокс ситуации состоял в том, что в мирное время от политической изоляции больше всего проигрывала Франция, и именно ввиду ущербности своего военно-стратегического положения. Но в военное время роли менялись. Россия, в силу своего географического положения лишенная выхода в океан, не имевшая незамерзающего открытого порта, который позволил бы свободно связываться с мировой торговлей, оказывалась изолированной. Русская экономика, менее развитая по сравнению с потенциальными противниками и союзниками, больше страдала от этой, по сути дела, блокады. Россия неподвижная была более важным фактором мировой политики, чем Россия в движении, тем более что ей приходилось двигаться сразу в нескольких направлениях. Трудно не согласиться с ген. – ад. В. А. Сухомлиновым, отметившим: «Для России союз с Францией имел существенное значение лишь в мирное время»1510.

Не последнее значение для судеб этого союза имели события случайные, а именно болезнь Александра III, которая свела этого человека с богатырским телосложением в могилу. 20 октября (2 ноября) 1894 года, в самый разгар японо-китайской войны, он скончался. 28 октября (9 ноября) 1894 года министр иностранных дел отправил циркулярное письмо русским представителям за рубежом, заявляя о полной преемственности внешнеполитического курса империи^1511. «В начале славного царствования, сделавшегося ныне достоянием истории, – писал Н.К. Гирс, – преднамеченные цели сводились к осуществлению идеала России, мощной и успевающей для ее собственного блага, а не в ущерб другим. Ныне, на заре нового царствования, мы с неизменной искренностью объявляем, что будем следовать тем же началам, призывая благословление Всевышнего на плодотворное и непреложное их применение в течение долгих лет»1512. 14 (26) января 1895 года после длительной и тяжелой болезни умер и Гирс, долгие годы возглавлявший МИД^1513.

Начало нового царствования. Новый курс

Царь-миротворец умер, когда война, к которой готовилась его армия, была близка и когда готовность вооруженных сил к осуществлению босфорского проекта была высока как никогда. Однако его наследник не был преемником его идей, его внешнеполитического курса. Тому было много причин, из которых две, по моему мнению, могут быть поставлены на первое место: 1) Николай Александрович в бытность наследником-цесаревичем не был посвящен в ряд важнейших государственных секретов (например, русско-французский союз), то есть был плохо подготовлен к наследованию; 2) если жизнь и интересы Александра III, Ванновского, Обручева были тесно связаны с активной политикой России на направлении Проливов, то наследие Крымской и Освободительной войн были для Николая II уже историей, которую он, по собственному признанию, знал плохо^1514. Выводы, которые он сделал из этого исторического опыта, казалось бы, были близки позиции его отца. В августе 1897 года он изложил их в беседе с фон Бюловом: «К балканским народам царь, по его словам, не чувствовал особенной симпатии: они стоили России много крови и денег, но Россия не встретила в ответ за это действительной благодарности и подлинной верности. Балканские народы думают только о себе, они настроены крайне эгоистично. Но, конечно, Россия как православная славянская держава не может допустить гибели своих братьев по вере и крови на балканском полуострове»1515. Но сходство было кажущимся.

Для людей эпохи Александра II и Александра III Средний и Дальний Восток были разменной монетой для большой европейской игры, для давления или даже имитации давления на подступы к Индии. Но именно в Туркестане вырос, условно говоря, «колониальный генералитет», имевший собственную систему взглядов на азиатскую политику империи. Это был конфликт поколений, происходивший на историческом фоне передела мира и создания колониальных империй. Судя по всему, идеи движения, колониального расширения были близки Николаю II в начале его правления. «Вдохновляемый мыслями таких людей, как Пржевальский и Ухтомский, – совершенно правильно отмечает голландский историк Д. Схиммелпенник ван дер Ойе, – император позволял втягивать себя в авантюры на Востоке, приведшие в итоге к катастрофе Цусимы»1516.

Дневник императора, вообще сухой и лапидарный, полон вполне эмоциональных записей о присутствии Николая II на закладке или спуске того или иного корабля.

20 мая 1895 года: «В новом Адмиралтействе были совершены закладки: брон. лодки „Храбрый“ и брон. берег. об. „Генерал адмирал Апраксин“. Отсюда пошли на Петергоф, в галерную гавань, где произошел замечательно удачный спуск эскад. броненосца „Севастополь“. Затем на Балтийском заводе были еще две закладки учеб. судна „Верный“ и громадного крейсера „Россия“»1517.

29 мая 1895 года: «Посетили и подробно осмотрели: „Рюрик“ и „Имп. Александр II“… „Рюрик“ поражает своими размерами и радует русскую душу сознанием, что до сих пор из плавающих это самый большой крейсер в мире!»1518.

10 октября 1895 года: «На большом рейде посетил последовательно: эскадр. брон. „Наварин“; крейсеры 1-го р. „Рюрик“, „Дмитрий Донской“, брон. бер. об. „Адмирал Ушаков“ и морех. лодку „Грозящий“. Первое и четвертое судно не совсем готовы, остальные на днях уходят в Тихий океан. Душа радовалась видеть таких прекрасных представителей нашего флота!»1519.

Море, флот, будущее России на морях, выбор места для базирования океанского флота, флота открытого моря – эти идеи вели Николая II далеко в сторону от единственной открытой незамерзающей гавани России – Мурманска.

Россия не была исключением. Достигнув разумного максимума расширения своих европейских границ в конце XVIII века, она даже несколько превысила его в правление Александра I (Царство Польское, Финляндия). Пределы возможного продвижения на кавказско-малоазиатском направлении (не столько выгодном, сколько вынужденном для России) были в целом очерчены при Николае I, а при Александре III стало ясно, что дальнейшее продвижение вперед в Средней Азии невозможно без большой, то есть европейской войны. «Малая», азиатская война, перекинувшись с Кавказа в Туркестан, логично продолжила свое движение дальше. Схожие по природе процессы можно заметить в колониальном движении Англии, Франции и Италии. Исключение составляет только бисмарковская Германия. В то время как Европа экономически и политически покоряла Африку и Азию, Германия предпочитала делать то же самое с самой Европой. Вильгельм II, как известно, не придерживался взглядов своего первого канцлера.

Для активизации азиатской политики России были и другие основания. Разумная политика Александра III начала приносить экономические результаты. В 1891 году в сберегательных кассах страны хранилось 150 млн руб. наличности, в 1895–1896 годах – уже 300 млн руб.; бюджет 1891 года составлял неполный миллиард рублей, бюджет 1896 года – 1,5 млрд руб.; в 1894 году была введена винная монополия, которая сразу дала прибыль; в 1895 году была получена первая чистая прибыль от эксплуатации железных дорог – 2 млн руб., выросшая к 1998 году до 13 млн руб. (и это в условиях активного железнодорожного строительства – в 1891 году начато строительство Великой Сибирской железной дороги)1520. В 1895 году был учрежден Учетно-ссудный банк Персии, начавший успешную борьбу с Шахиншахским банком (Англия), действовавшим с 1889 года.

С другой стороны, активно развивающаяся после революции Мейдзи (1868) Япония не могла не двинуться на континент. Естественной дорогой туда была Корея. Страна Восходящего Солнца неоднократно пыталась овладеть ею. Попытки оккупации предпринимались Токио в 1875, 1882 и 1884 годах. Как правило, они начинались восстаниями корейцев против иностранцев и завершались введением китайских войск, умиротворявших Корею для того, чтобы лишить японцев повода к вторжению^1521. Каждый раз, начиная с договора 2 февраля 1876 года, Токио пытался навязать Сеулу договор о подданстве и свободе рук для подданных микадо на полуострове^1522. Последний кризис завершился двусторонним соглашением между Японией и Китаем, по которому оба государства обязались не вводить в Корею войска без взаимного предупреждения. На самом деле в стране по-прежнему хозяйничали китайские чиновники и их ставленники. Высокие налоги и коррупция привели к росту недовольства и уже в начале 1890-х годов оно начало формироваться в антикитайское движение на юге страны^1523.

Япония наращивала усилия по экономическому развитию и созданию современных вооруженных сил. Она строила свой флот по британскому, а армию – по германскому образцу. 28 декабря 1872 года в Японии был принят закон об обязательной всесословной трехлетней службе для всех мужчин, достигших двадцатилетнего возраста. По окончанию службы солдаты и матросы переходили в резерв 1-го и 2-го класса (по два года) и затем в ополчение^1524. 21 ноября 1875 года император издал указ, подтверждающий этот закон и особо отмечающий необходимость службы всем без всяких исключений^1525. В начале 1880-х годов японская армия стала переходить с винтовок системы Снайдерса и Пибоди-Мартини на собственную однозарядную винтовку системы полковника Мурато^1526. Она была официально принята на вооружение 20 марта 1880 года и была признана русскими специалистами одной из лучших в своем классе. Удобная, простая и надежная, четырехлинейная (10,25 мм) винтовка Мурато объединила сильные стороны немецкого «Маузера» и французских систем Гра и Бомона^1527.

В 1884 году группа офицеров японской армии совершила поездку по европейским странам, уделив особое внимание Германии и ее Генеральному штабу. В результате профессор германской Военной академии полковник Я. Меккель был приглашен для чтения лекций в Токийской Военной академии^1528. Ученики были старательными. Через тридцать с небольшим лет после появления первых прусских инструкторов японская армия превратилась в точную копию германской. В ней царил культ умения, знания и дисциплины^1529. Немцы работали и в китайской армии, но так и не смогли добиться схожих результатов^1530.

С помощью германской военной и британской военно-морской миссий Япония сумела добиться значительных успехов в военном строительстве. Она имела шесть армейских и одну гвардейскую дивизию – 80 батальонов пехоты, семь инженерных батальонов и 20 эскадронов, 40 батарей с 240 орудиями, не считая крепостной артиллерии. Кроме того, в распоряжении японского правительства находилось еще шесть территориальных дивизий. В мирное время численность армии составляла 57 тыс. чел., но в военное она могла быть увеличена до 102 тыс., или до 190 тыс., в случае использования территориальных дивизий и милиции^1531.

Летом 1877 года в Японию прибыли первые современные броненосные корабли, построенные в Англии, – броненосец «Фусо» и броненосные крейсера «Хиэй» и «Конго»1532. Они и стали ядром будущего современного японского флота, который уже стал превосходить силы Сибирской флотилии, в строю которой на 1 (13) января находились один клипер, четыре морские канонерские лодки, три винтовые шхуны, два старых винтовых транспорта (подлежавших списанию), четыре малых парохода, четыре паровых баркаса – всего 18 паровых судов с 41 орудием и ни одного броненосного корабля^1533. В 1882 году была принята восьмилетняя судостроительная программа стоимостью в 27 млн иен, по которой к 1890 году было построено 32 корабля водоизмещением в 30 000 т. В 1890 году ежегодные расходы на армию были увеличены с 10 до 15 млн иен^1534.

В начале 1890-х высокие налоги и коррупция привели к росту недовольства в Корее, на юге страны начало формироваться антикитайское движение^1535. Посланник в Токио М. А. Хитрово 9 (21) февраля 1894 года докладывал в Петербург о том, что в подготовке беспорядков принимают участие японцы^1536. 26 февраля (10) марта о том же доложил и посланник в Пекине граф А. П. Кассини, правда, он считал, что волнения будут носить антияпонский характер^1537. Их последствия были совершенно очевидны для русского дипломата.

«Очевидно, – писал Кассини, – что возбуждение и беспорядки, совершающиеся в Корее, сильно тревожат китайское правительство, которое более всего боится, чтобы беспорядки эти, приняв широкие размеры, не послужили предлогом для вмешательства третьей державы»1538. Пекин готовился к интервенции, признавая за собой «исключительное право вмешательства». Эта позиция Китая создавала условия для весьма жесткой японской реакции. Посланник предупреждал: «…я сильно сомневаюсь, чтобы Япония, у которой в Корее есть весьма серьезные интересы и большое количество водворившихся там подданных, согласилась быть безучастным зрителем событий, непосредственно затрагивающих ее интересы, и добровольно вверила их защиту китайскому правительству»1539.

Глава правительства Японии Ямагата, в отличие от 1873 года, когда на требования Токио принять дипломатическую миссию в Сеуле последовал отказ, не был настроен миролюбиво – созданная им армия уже была вполне готова к действиям^1540. В мае 1894 года в Корее началось восстание, и король Кореи Коджон обратился за помощью к Китаю. Видный китайский сановник Ли Хунчжан, фактически продолжавший исполнять функции вице-короля Кореи, приказал отправить туда китайские войска – первый их отряд составлял 1500 чел.1541

В ответ на действия Китая Токио немедленно отправил в Корею такое же количество солдат и сосредоточил у ее берегов свой флот. В конце июня численность японских солдат на полуострове продолжало неуклонно возрастать, значительно превысив число китайских войск. Восстание было уже подавлено, но теперь вполне реальным стало столкновение между силами, поддерживающими порядок, то есть между оккупантами. 10 (22) июня Ли Хунчжан обратился к Кассини с предложением о посредничестве в предлагаемых Пекином переговорах об одновременном выводе войск из Кореи^1542. В Петербурге решили действовать, ограничившись исключительно рекомендациями, но попытки Хитрово склонить японцев к принятию этой схемы не увенчались успехом. Сам он считал, что дело зашло слишком далеко, так как в Японии фактически началась мобилизация^1543. 25 июня (7 июля) 1894 года русский посланник в Китае известил Н. К. Гирса: «Хитрово конфиденциально сообщил мне ответ японского правительства на наше представление в Токио. Из этого ответа усматриваю, что Япония вежливо, но решительно отклоняет наше представление»1544.

События в Корее и вокруг нее быстро развивались по сценарию, делавшими войну неизбежной. 10 (22) июля японцы атаковали дворец короля в Сеуле, Коджон и его семья фактически стали их пленниками^1545. В ответ на это в Пекине немедленно приняли решение об усилении своих войск на полуострове. Самым быстрым способом выполнения этой задачи была признана переброска по морю. Китайцы зафрахтовали три парохода. Два из них – «Ирен» и «Фейшинг» – перевезли солдат в Корею. За ними вышел быстроходный пароход «Коушинг», приписанный к Лондонскому порту. Из 75 человек его команды семь были англичанами. На борту находилось 1200 солдат и два генерала с конвоем из 150 чел. Утром 13 (25) июля 1894 года японские корабли успешно атаковали небольшую китайскую эскадру в Корейском заливе. Минный крейсер выбросился на берег, канонерка сдалась, один крейсер с боем прорвался в Вейхайвей. В порт пришло жалкое подобие корабля – он был почти целиком разрушен артиллерией японцев.

Вслед за этим боем в тот же день крейсер «Нанива» под командованием капитана Х. Того атаковал и потопил «Коушинг», шедший в Корею. Солдаты отказались сдаваться, и японцы открыли огонь. Нападение состоялось до объявления войны. Великобритания позже приняла извинения японского правительства. Японцы спасали в воде только европейцев, шлюпки с китайцами расстреливались. Вслед за этими действиями на море японцы высадили на юге Кореи пятитысячный десант^1546. И только 19 (31) июля 1894 года последовало официальное объявление войны Японией Китаю^1547. Начало японо-китайской войны застало МИД России врасплох, более того, никто не мог предусмотреть цели Токио на континенте^1548. Это довольно удивительно, потому что в русской прессе открыто писали о том, что японо-китайская война началась из-за борьбы за Корею, которая продолжалась не одну сотню лет^1549.

Символично – последние Особые совещания царствования Александра III и первые – Николая II были посвящены дальневосточным проблемам. 9 (21) августа 1894 года под председательством Министра иностранных дел было проведено Особое совещание по вопросу о начавшейся войне, в котором участвовали Военный министр генерал П. С. Ванновский, управляющий Морским министерством адмирал Н. М. Чихачев, Министр финансов С. Ю. Витте, товарищ Министра иностранных дел Н. П. Шишкин и директор Азиатского департамента граф Д. А. Капнист. Председатель совещания сообщил участникам об отказе на поступившее предложение Ли Хунчжана принять участие в решение вопроса об устройстве Кореи наравне с Китаем и Японией.

Петербург еще не имел желания вмешиваться в конфликт. На первом этапе кризиса Гирс предпочел ограничиться консультациями с Лондоном, Парижем, Вашингтоном, Римом и Берлином с целью выяснения взглядов на положение на Дальнем Востоке и после этого принять британское предложение рекомендовать сторонам совместную оккупацию Кореи, но к этому времени война уже началась. Участники совещания единодушно высказались против какого-либо вмешательства в японо-китайской конфликт, отметив при этом, что для России наиболее желательным его исходом будет сохранение довоенного порядка. Александр III одобрил эти предложения^1550.

15 сентября 1894 года 16,5 тыс. японцев атаковали и разгромили 15 тыс. китайцев, оборонявшихся на позициях под Пхеньяном. Китайская армия не использовала длительной, почти шестинедельной передышки для создания укреплений. Значительная часть солдат бежала почти сразу же после начала боя. Японские войска действовали образцово^1551. Японская армия превосходила китайскую дисциплиной и выучкой. Уровень подготовки японского солдата был высоким – японцы служили три года «под знаменами», четыре года находились в запасе армии и пять лет – в запасе территориальных войск. Раз в год запасные призывались на сборы до 60 суток и еще одни сутки выделялись на проверочную явку^1552. Японцы быстро вытеснили противника из Кореи. Центр тяжести противостояния сместился на пограничную реку Ялу.

Погрузив в Талиенване на пяти транспортах от 4 до 5 тыс. человек, китайцы перевезли их в устье Ялу под прикрытием своего флота. 17 сентября 1894 года его основные силы (два старых эскадренных броненосца, три тяжелых и три легких крейсера и два миноносца) здесь столкнулись с японской эскадрой (основные силы: четыре бронированных и четыре легких крейсера) под командованием вице-адмирала С. Ито. Японцы обладали преимуществом в качестве судов, выучки экипажей. Ударная сила их эскадры – броненосные крейсеры были новыми и однотипными, японские корабли были вооружены скорострельной артиллерией.

Китайские моряки уступали японским в выучке и возможности вести беглый огонь. Концентрация огня на китайских судах была поставлена безобразно. Японская артиллерия превосходила китайскую по весу залпа в два раза и по скорострельности в 5,6 раза. Если учитывать качество снарядов (китайцы начиняли свои углем), то это превосходство будет еще более впечатляющим. Это сразу же сказалось в бою. Китайцы наступали клином, имея в центре броненосцы и тяжелые крейсера. Они и оказались под сосредоточенным огнем японской эскадры. В результате были потоплены один китайский броненосец, три тяжелых крейсера и еще тяжелый крейсер был выведен из строя. Японский флагман получил несколько попаданий крупнокалиберными снарядами, вызывавшими тяжелые повреждения, но сохранил боеспособность. Японская эскадра покинула место боя, что дало возможность китайцам говорить о победе, но китайский флот больше уже не сможет противостоять японскому в море^1553. 24–25 октября успех японского флота вновь получил поддержку на суше. Японская армия разбила китайцев на Ялу, опять проявив свое полное преимущество над противником^1554.

Уже 20 января (1 февраля) 1895 года в Петербурге вновь было собрано Особое совещание по Дальнему Востоку. На этот раз на нем председательствовал генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович. В ходе обсуждения возможных действий была отмечена необходимость подготовки к вмешательству в конфликт с целью ограждения интересов России^1555. Временно управляющий МИДом Н. П. Шишкин призывал не торопиться: «…так как Печилийский залив входит более или менее в сферу влияния России, то, само собой разумеется, утверждение японцев на берегах этого залива в портах Артур и Вейхайвей должно в известной степени затрагивать наши интересы. Но более всего наши интересы были бы задеты, если бы Япония завладела Кореею, чего, впрочем, опасаться пока преждевременно ввиду данных нам японским правительством заверений, что оно не намерено посягать на независимость Кореи»1556. Тем не менее точной информации о целях Японии и возможной позиции, которая будет занята Англией, в Петербурге не было, и поэтому было рекомендовано подготовить почву для совместного выступления всех европейских держав в пользу сохранения status quo, если же эта попытка окончится неудачей, то еще раз вернуться к обсуждению возможных действий, а пока ограничиться тем, что «увеличить нашу эскадру в водах Тихого океана до таких размеров, чтобы наши морские силы в тех водах были по возможности значительнее японских»1557.

Русская эскадра на Тихом океане имела в своем составе восемь крейсеров обоих рангов, пять канонерских лодок и четыре миноносца. Эти суда были рассредоточены по разным пунктам стоянок, кроме того, Россию ослабляло отсутствие в этих водах броненосцев, поэтому еще 24 января (5 февраля) 1895 года кораблям Средиземноморской эскадры во главе с эскадренным броненосцем «Император Николай I» был отдан приказ следовать на Дальний Восток. 6 (18) апреля контр-адмирал С. О. Макаров привел их на соединение с эскадрой Тихого океана^1558. Он считался знатоком местных вод, именно им в 1891 году был подготовлен план действий флота на случай войны. Правда, тогда подразумевалась война с Англией и обойтись думали исключительно крейсерскими действиями^1559.

21 февраля (5 марта) 1895 года на Тихий океан была отправлена инструкция Морского министерства (она была получена на кораблях только 11 (23) марта): «Усиление нашей эскадры в Тихом океане имеет целью поддержать наш авторитет при обсуждении условий мира между воюющими державами. Предсказать трудно, куда поведет нас отстаивание наших интересов на Востоке; во всяком случае нужно держать суда в готовности ко всяким случайностям, с полными запасами. Наметьте себе порт Корейского архипелага или Китая как базис при надобности сосредоточить эскадру, не подавая повода раньше времени другим державам предугадать намеченный вами порт, держа ваши предположения в строжайшем секрете от ваших подчиненных»1560.

Тем временем японцы полностью овладели инициативой в ведении военных действий. После разгрома при Ялу китайский флот укрылся в Луйшунькоу (Порт-Артуре) и перестал быть угрозой для японских военных перевозок на континент^1561. Оставшийся броненосец «Чин-Иен» получил 200 попаданий, но ни один из снарядов не преодолел защиты. 14-дюймовая германская броня показала весьма хорошие результаты. Тем не менее основная ударная сила китайского флота практически вышла из строя^1562. Порт-Артур был выбран в качестве основной базы для военно-морских сил империи Цин немецкими инструкторами в начале восьмидесятых годов XIX века, к началу девяностых годов он получил весьма серьезные укрепления береговой линии и считался неприступным с моря. Подступы с суши были слабо защищены^1563. Солдаты гарнизона были плохо обучены, их вооружение было весьма разномастным – от устаревшего до современного. У пехоты было семь разных систем винтовок^1564.

Остатки китайского флота не пытались уже помешать действиям японского флота и были уведены в Вейхайвей, где и оставались до конца военных действий^1565. 3–4 ноября японский десант высадился на Квантунском полуострове и уже 5 ноября овладел воротами на Квантун – перешейком и городом Цзиньжоу^1566. При штурме японцы потеряли всего 17 человек^1567. На следующий день пал Талиенвань – небольшой городок в 20 милях от базы китайского флота. С началом войны ее сухопутный фронт активно укреплялся, но сделать все необходимое не удалось^1568. Бухта Талиенваня оценивалась экспертами как идеальное «место для высадки и операционная база» для армии, осаждающей Порт-Артур^1569. 21 ноября 1894 года, после пятичасового штурма, японцы овладели этой крепостью^1570. Японская армия потеряла всего 400 чел., китайцы – около 4 тыс. Столь большая разница объяснялась тем, что захватившие город солдаты обнаружили расчлененные тела пленных японских солдат, после чего устроили резню. В течение трех дней победители грабили, жгли и убивали, не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей^1571. Тела уничтоженных китайцев были позже кремированы – командование опасалось распространения эпидемий^1572.

После падения Луйшунькоу японское командование приступило к подготовке экспедиции на Шаньдун. Для этого нужно было время. Японский торговый флот имел 179 паровых судов водоизмещением 88 838 тонн и 260 парусных водоизмещением 159 085 тонн. Токио не мог одновременно обеспечивать потребности метрополии, армий, действовавших на континенте, и организовывать масштабные десанты^1573. 10 января 25-тысячная армия была отправлена из Хиросимы на 50 транспортах. Десант шел уже без охраны военных кораблей, китайского флота японское командование не опасалось. 14 января десант подошел к Квантуну, а оттуда транспорты взяли курс на Шаньдун. 20–22 января 1895 года японская армия высадилась на полуострове^1574. 2 февраля начался штурм Вейхайвея, и 12 февраля, после нескольких дней ускоренной осады, крепость была взята, остатки китайского флота перестали существовать. Два броненосца, два крейсера и 12 миноносцев были потоплены, десять крупных судов – один броненосец, один броненосный крейсер, крейсер, минный крейсер и шесть канонерских лодок, большое количество малых перешли в руки победителей. Китайский адмирал Тинг и офицеры его штаба совершили самоубийство. Японцы потеряли один миноносец^1575.

Успехи армии и флота микадо не ограничивались этими победами. Японцы заняли не только значительную часть южной Манчжурии, но и острова Пехуледао и Тайвань. Китай был быстро разгромлен, а ресурсы его противницы были далеко не исчерпаны. Для войны Япония мобилизовала шесть дивизий, но к началу 1895 года отправила на континент только пять из них, то есть 75 тыс. чел.1576 В 1886 году население островной империи насчитывало 39 млн чел. (из них 3,5 млн горожан)1577. Через девять лет оно выросло до 41 122 899 человек, а число молодых ее подданных, достигших призывного возраста и признанных годными к несению военной службы, в 1893 году равнялось 248 429 чел., в 1894 году – 248 424 чел., в 1895 году – 241 913 чел., в 1896 году – 286 637 чел.1578

В отличие от своего противника, китайцы практически не имели обученных резервов. В результате Пекин был вынужден признать свое поражение и пойти на переговоры, которые начались в японском городе Симоносеки. 19 марта сюда на германском пароходе прибыло китайское посольство во главе с Ли Хунчжаном. Переговоры шли без особого успеха. 23 марта японцы приступили к высадке десантов на Пескадорские острова и к концу месяца заняли их. Это было сделано несмотря на то, что 24 марта, после покушения японского националиста Койямо Рокуоносуки на главу китайской делегации, микадо согласился на перемирие^1579. 25 марта он даже издал указ, запрещавший своим подданным любые акты, которые могли бы повредить достоинству империи. Но формально перемирие сроком на три недели было заключено только 30 марта. Переговоры вскоре возобновились, еще до их начала правительство Японии получило информацию о возможном посредничестве со стороны европейских держав и потому имело все основания торопиться^1580.

Еще на заседании совета Гэнро[14] 27 января 1895 года в Хиросиме премьер-министр маркиз Х. Ито заявил: «Если мы огласим наши условия мира, мы не можем быть уверены, что это не вызовет вмешательство держав извне. Оно почти неизбежно, но мы не можем быть уверены, какую форму оно примет, и застраховать себя и предупредить его». О том, насколько в Токио не представляли себе, откуда можно ожидать неприятностей, можно судить по тому, что японский МИД начал консультироваться с русским посланником в Японии М. А. Хитрово о возможных действиях в случае вмешательства со стороны Великобритании15811582.

В этом не было ничего необычного – с конца шестидесятых годов в Японии установилось сильное недоверие к Англии. Держава, обладающая мощнейшим военным флотом, легко могла стать угрозой для японских берегов. Кроме того, в Англии уже в девяностые годы начали раздаваться голоса, призывающие задуматься о возможной угрозе британским интересам на море со стороны новой силы на Тихом океане^1583. Казалось, ничто не свидетельствовало об угрозе со стороны северного соседа – представитель Петербурга сразу согласился с присоединением к островной империи Тайваня^1584. Между тем именно Россия и стала центром вмешательства в урегулирование японо-китайского конфликта. 22 марта (3 апреля), еще до заключения мира, сведения о японских требованиях к Китаю поступили в Петербург от русского посланника в Китае графа А. П. Кассини^1585.

25 марта (6 апреля) министр иностранных дел кн. А. Б. Лобанов-Ростовский представил Всеподданнейшую записку, в которой сообщал о том, что эти требования, особенно в отношении Кореи, чью независимость предполагалось провозгласить, были бы крайне нежелательными для России. Затрагивали русские интересы, по мнению Лобанова, и японские планы присоединения Порт-Артура. С другой стороны, было ясно, что надежды на совместное выступление европейских держав в пользу status quo ante bellum не оправдались, так как Англия отказалась от враждебной Японии демонстрации, готовность сочувствующей русским планам Франции к каким-либо действиям оставалась под вопросом, а позиция Германии по вопросу Дальнего Востока – неясной^1586.

В тот же день министр иностранных дел представил императору проект возможных действий России. «Главный и самый опасный противник наш в Азии – бесспорно, Англия, – утверждал он. – Чувства недоброжелательности и зависти, с которыми она смотрит на каждый шаг наш вперед на Дальнем Востоке, не подлежат сомнению. Как скоро возникали какие-либо азиатские затруднения, друзья Англии всегда были нашими врагами, и наоборот. При столкновении с Россиею Великобритания привыкла рассчитывать на посильное воздействие Китая в ее пользу. Япония, напротив того, как преимущественно морская держава, не может не вступить рано или поздно соперничество с англичанами, по крайней мере, в своих собственных водах»1587.

В основу предложений Лобанова были положены два условия: приобретение незамерзающего порта на Тихом океане (это требование было тем более необходимо, что в 1894 году, перед началом войны с Китаем, японское правительство ввело новые правила для пребывания иностранных судов в своих гаванях, которыми число кораблей одной страны, одновременно находящихся в японских портах, ограничивалось двумя вымпелами. Реально оно начало действовать позднее, уже после Симоносекского мира, но растущая военная мощь Японии не позволяла надеяться на длительное сохранение status quo) и части северной Маньчжурии для строительства Сибирской железной дороги. Так как Китай эти условия не выполнил бы добровольно, то министр рекомендовал соглашение с Японией. «Мы, конечно, можем, – завершал свой доклад министр, – заботиться вместе с другими державами, и преимущественно с Великобританией, о том, чтобы Япония не усилилась чрезмерно вследствие настоящей войны; но в то же время мы должны всячески воздерживаться от всякого враждебного Японии воздействия, помимо других держав, чтобы не повредить в будущем нашим хорошим отношениям к японскому правительству»1588.

Уже через пять дней после подачи этого документа, 30 марта (11 апреля) 1895 года, на Особом совещании министров под председательством великого князя Алексея Александровича было принято решение придерживаться политики дружбы со слабым соседом – Китаем. К этому времени стало ясно, что русское выступление в пользу status quo поддержат Франция и Германия^1589. Участвовавший в совещании С. Ю. Витте стал одним из самых убежденных сторонников предъявления Японии ультиматума об очищении Манчжурии. Позже он вспоминал: «Я пришел тогда к заключению, которого держался все время, а именно, что России наиболее выгодно иметь около себя соседом сильный, но неподвижный Китай, что в этом заключается залог спокойствия со стороны Востока, а следовательно, и будущего благоденствия Российской Империи; поэтому мне стало ясно, что невозможно допустить, чтобы Япония внедрилась около самого Пекина и приобрела столь важную область, как Ляодунский полуостров, который в известном отношении представлял собою доминирующую позицию. Вследствие этого я поднял вопрос о том, что необходимо воспрепятствовать осуществлению сказанного договора между Японией и Китаем»1590.

«Если мы теперь допустим японцев в Манчжурию, – утверждал Витте на совещании, – то для охраны наших владений и Сибирской дороги потребуются сотни тысяч войск и значительное увеличение нашего флота, так как рано или поздно мы неизбежно придем к столкновению с японцами. Отсюда вытекает вопрос: что для нас лучше – примириться с занятием Японией и вознаградить себя за это после окончания Сибирской дороги или теперь же решиться активно воспрепятствовать таковому занятию? …для нас представлялось бы более выгодным перейти к активному образу действий теперь же и, не стремясь пока к исправлению нашей амурской границы и вообще к каким-либо захватам, дабы не иметь против себя одновременно и Китай, и Японию и быть корректными по отношению к Европе, заявить решительно, что мы не можем допустить занятия Японией южной Манчжурии и что в случае неисполнения нашего требования мы будем вынуждены принять соответствующие меры. Имеется значительная вероятность предполагать, что дело и не дойдет до войны, когда Япония, а равно и европейские державы убедятся, что мы действительно готовы, в случае если к тому нас вынудят, действовать энергично. Если же, сверх ожидания, Япония не послушает наших дипломатических настояний, то следует предписать нашей эскадре, не занимая никаких пунктов, начать враждебные действия против японского флота и бомбардировать японские порты. Мы приобрели бы при этом роль спасителя Китая, который оценил бы нашу услугу и согласился бы потом на исправление мирным путем нашей границы»1591.

Против нового направления русской политики выступили только военные – генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, Военный министр ген. Ванновский и Начальник Главного штаба ген. Обручев^1592. Еще в начале японо-китайской войны он предельно ясно изложил свой взгляд на последствия возможного вмешательства России в этот конфликт: «Кое-что демонстративное мы можем еще сделать, но серьезного и прочного ничего. Ввязываться же ради демонстраций (коим на каждом шагу может мешать Англия) в войну с державой, удаленной от средоточия сил России на десять тысяч верст – слишком рискованно и разорительно. Допустив даже временный с нашей стороны успех, мы создаем себе из Японии злейшего врага и обратим ее всецело в английское против нас орудие. У России достаточно уже врагов в Европе и Средней Азии, чтоб создавать ей еще нового могущественного противника на Дальнем Востоке, опирающегося на 40-миллионное население, на сильный флот, на хорошо организованную армию и на широко развитые культурные средства страны, тогда как у нас, при ничтожном населении всей восточносибирской территории[15], нет там еще и признаков заводской промышленности. У Японии все под рукой, в двух шагах от наших тихоокеанских владений, у нас же все средства в другой части света. Обративши Японию во врага, мы еще более расширим круг возможных против России коалиций, и потому, пока мы не обеспечены еще стратегически на западе и на Кавказе (вследствие замедлений в сосредоточении армий), всякое усложнение политических наших отношений на Дальнем Востоке может поставить Россию в крайне опасное положение. Отсюда вывод, что в настоящем случае нам никак не следует ссориться с Японией, а подобает удовлетворить насколько возможно наши интересы, опираясь на соглашение с нею. После дружелюбных советов Японии очистить Манчьжурию, в случае их отвержения, не следует ли вместо бескорыстной политики, поддерживаемой угрозой войны, попытаться начать переговоры о компенсации, никак не вынуждая Японию отдаться в руки Англии».

Взгляды Начальника Главного штаба не претерпели изменений – генерал был противником активных действий России в этом регионе и расходился с молодым императором в мнениях, выступая за отказ от приобретения новых территорий15931594. На Особом совещании по вопросам дальневосточной политики от 20 января (1 февраля) 1895 года он высказался против совместного англо-русского выступления здесь в пользу коллективного демарша европейских держав с целью оказания давления на Японию (это предложение было принято ОСО)1595. При этом Обручев, верный своей методе, сделал ряд дополнительных замечаний: 1) он выступил против присоединения «каких-либо корейских островов», а фактически против изменения границы в Приамурье^1596; 2) Обручев возражал против переброски кораблей Балтийского флота на Тихий океан^1597.

Пророческими оказались мысли Обручева, высказанные им на Особом совещании 30 марта (11 апреля) 1895 года: «По мнению начальника главного штаба, для нас в высшей степени важно ни под каким видом не впутываться в войну. Необходимо иметь в виду, что нам пришлось бы воевать за десять тысяч верст с культурной страной, имеющей 40 миллионов населения и весьма развитую промышленность. Все предметы военного снаряжения Япония имеет у себя на месте, тогда как нам пришлось бы доставлять издалека каждое ружье, каждый патрон для наших войск, расположенных на огромной некультурной территории с населением не более полутора миллионов. Ближайшие войска могут прибыть к месту военных действий лишь через три месяца, а из Омска и Иркутска только через пять. Генерал-адъютант Обручев высказывает убеждение, что необходимо действовать дипломатическим путем; впутаться же ныне в войну, на которую нас будут, вероятно, наталкивать европейские державы, было бы для нас величайшим бедствием, тем более что мы не обеспечены ни на западе, ни на Кавказе… Генерал-адъютант Обручев заявляет, что мы могли бы достигнуть всего, что нам нужно, в согласии с Японией, а Китай нам не страшен. По соглашению с Японией мы могли бы занять северную Маньчжурию»1598.

На совещании победила точка зрения Витте, которую он изложил следующим образом: «Тогда я сказал, что Японии необходимо поставить ультиматум, что мы не можем допустить нарушения принципа целости и неприкосновенности Китайской империи, а потому не можем согласиться на тот договор, который состоялся между Японией и Китаем; конечно, согласие Китая на этот договор было вынужденным, так как Китай является стороной побежденной. Затем я сказал, что Японии, как стороне победившей, надо предоставить вознаградить свои расходы посредством более или менее значительной контрибуции со стороны Китая. Если же Япония на это не согласится, то нам ничего не остается делать, как начать активные действия; что теперь еще не время судить о том, какие активные действия предпринимать, но я того убеждения, что можно дойти и до бомбардировки некоторых японских портов»1599. Удержаться в рамках политики невмешательства России не смогла. Было принято решение добиваться восстановления status quo ante bellum, сначала советами в Токио, а затем требованиями^1600. Основой для последних должно было стать русско-франко-германское выступление.

И вновь редкое для дневника императора исключение – довольно подробная запись о совещании, сделанная 4 (16) апреля 1895 года: «Решили: настоять энергично на очищении японцами южной части Маньчжурии и Порт-Артура; если же они не послушаются совета, то принудить их к тому силой. Дай Бог только не втянуться в войну!»1601. В. Н. Ламздорф отмечает в своем дневнике личное отношение Николая II к проблеме: «Государь проявляет, вообще говоря, симпатию к китайцам и определенное недоверие к японцам»1602. Позже, в 1897 году, сам Николай II так подведет итог своим суждениям о дальневосточной политике России и проблеме выхода в Мировой океан: «Я всегда был того мнения, что будущий наш открытый порт должен находиться или на Ляодунском полуострове, или в северо-восточном углу Корейского залива»1603.

17 апреля 1895 года, через шесть дней после Особого совещания, в Симоносеки был подписан японо-китайский мирный договор. Китай признавал независимость Кореи (ст. 1), что открывало дорогу японской экспансии в этой стране, передавал японцам южную часть провинции Мукден (совр. Шеньян, КНР) от Ялу до Инкоу – таким образом, Ляодунский полуостров, побережье Маньчжурии и прилегающие к нему острова в Желтом море переходили к Японии. Китай также уступал о-ва Пенхуледао и Тайвань (ст. 2), обязался в семь лет выплатить 200 млн лян серебра (около 300 млн рублей по тогдашнему курсу) контрибуции (ст. 4), японские подданные получали право заниматься любым видом деятельности в торговых портах и городах Цинской монархии (ст. 6). Гарантией уплаты контрибуции стала оккупация японскими войсками Вейхайвея (ст. 8), при этом ј всех расходов на содержание японского гарнизона (по соглашению численность его ограничивалась бригадой) брал на себя Китай (отдельная статья 1)1604.

5 (17) апреля 1895 года, то есть в день подписания Симоносекского мира, Вильгельм II заверил Николая II в том, что поддержит его действия, а на следующий день известил русского императора о следующем своем решении: «Германский адмирал, командующий крейсирующей в водах Китая эскадрой, получил приказ сконцентрировать свои суда в порту Северного Китая и завязать сношения с русским адмиралом. Был бы очень признателен тебе, если бы ты не отказал предписать своему адмиралу сообщить нашему свое местопребывание, а также заранее уведомлять меня о тех действиях, которые ты желал бы предпринять, чтобы я мог дать своему адмиралу соответствующие инструкции». Ответ последовал в тот же день: «Дам приказ нашему адмиралу войти в сношение с германским, но сильно надеюсь, что наша интервенция кончится миром»1605.

8 (20) апреля 1895 года условия Симоносекского мира стали известны в Петербурге, а 11 (23) апреля 1895 года Россия, Германия и Франция по предложению русского МИДа организовали совместное дипломатическое выступление в Токио с целью пересмотра условий мира. Посланники этих стран заявили о том, что их правительства рекомендуют Японии отказаться от Ляодунского полуострова^1606. Наиболее жестко действовал представитель Германии: в отличие от своих французского и русского коллег, он угрожал Токио войной^1607. Вмешательство трех ведущих европейских государств буквально шокировало Токио^1608. Особенно неожиданным было присоединение Берлина к действиям Парижа и Петербурга. «Я не знаю, чем объяснить участие Германии, – говорил один из опытнейших японских дипломатов – посол в Париже. – Я могу только предположить, что причиной этого является временное помешательство кайзера»1609.

На самом деле Вильгельм II был абсолютно здоров, и более того – трезв в своих расчетах. Германия в лице своего императора активно подталкивала Россию на Дальний Восток. «Я сделаю все, что в моей власти, – писал Вильгельм своему кузену 14 (26) апреля, – чтобы поддержать спокойствие в Европе и охранить тыл России, так чтобы никто не мог помешать твоим действиям на Дальнем Востоке. Ибо несомненно, что для России великой задачей будущего является дело цивилизации Азиатского материка и защиты Европы от вторжения великой желтой расы. В этом деле я буду всегда по мере сил своих твоим помощником»1610. Кайзер надеялся, что вслед за пересмотром Симоносекского договора Россия захватит порт в Корее, вслед за чем немцы займут Вейхайвей. «Примеру всегда легче потом последовать», – писал он 31 августа 1895 года канцлеру принцу Гогенлоэ^1611.

Уже 24 апреля микадо провел совещание с премьер-министром, морским и военным министрами, в ходе которого было принято решение принять требования европейских держав. На следующий день на заседании правительства мнения разделились. Часть министром надеялись на возможность посредничества США или поддержки со стороны Великобритании^1612. Положение Японии исключало возможность сопротивления с шансом на успех. Три европейские державы имели в тихоокеанских водах 53 судна против 69 японских (меньшей мощности). На момент заключения мира с Китаем Япония имела 26 миноносцев и 43 более крупных корабля, из них десять трофейных китайских, в том числе и один башенный броненосец («Чин-Иен», германской постройки, спущен на воду в 1882 году, не был готов к использованию по причине повреждений, полученных в битве на Ялу). До этого таких мощных судов в составе японского флота не было, заказанные в Англии два эскадренных броненосца – «Фудзи» и «Яшима» (типа «Роял Соверен», один из наиболее удачных проектов того времени) – еще не были готовы. Среди других трофеев были и два стальных крейсера, шесть стальных и одна деревянная канонерская лодка^1613. Договоренности о совместных с французами и немцами действиях не было^1614, но даже без учета германских и французских судов наличие в русской эскадре современного эскадренного броненосца и трех броненосных крейсеров превращало ее в серьезную угрозу для японского флота^1615. Впрочем, положение русской эскадры было не идеальным – ее корабли были рассредоточены по японским портам, боеприпасов не хватало, а в Нагасаки хранился месячный неприкосновенный запас для русских кораблей^1616.

«До последней японо-китайской войны, – отмечал через год после этих событий Макаров, – предполагалось, что наш флот назначается главным образом для действия против Англии. События 1894–1895 годов открыли нам другого врага, более опасного на Востоке, чем Англия»1617. 21 апреля (3 мая), ввиду возможности разрыва дипломатических отношений с Японией, русские корабли (один эскадренный броненосец, три крейсера, четыре канонерские лодки и миноносец) покинули пункты своей стоянки – Нагасаки, Иокогаму и Кобе – и ушли к берегам Китая. Через два дня они прибыли в Чифу, где простояли до окончания кризиса^1618. Это были тревожные дни. 25 апреля эскадра получила приказ привести суда в полную боевую готовность^1619. Положение было сложным – никаких планов действий против Японии не существовало, планы армии командованию флота были неизвестны^1620. Для обороны Владивостока, например, имелось пять линейных батальонов, три роты крепостной артиллерии, минная рота и сотня уссурийских казаков^1621.

Навигационные условия Владивостока были довольно тяжелыми – на подходах к нему часты были туманы, которые делали невозможным вход и выход в порт, и корабли вынуждены были ожидать хорошей погоду по 2–5 дней в открытом море^1622. Зимой гавань по-прежнему замерзала на несколько месяцев, и поэтому в 1892 году из Кронштадта сюда был переведен ледокол «Силач»1623. Вскоре оказалось, что этот ледокол слишком слаб для местного льда. Прокладывать канал во льду пришлось с помощью нижних чинов, подпиливавших лед для «Силача»1624. Специальные команды, снятые с судов, готовили таким образом канал, по которому шел ледокол. Лед за кормой мгновенно замерзал^1625. В 1896 году специально для Владивостока в Дании был заказан более мощный ледокол «Надежный»1626. На побережье Южно-Уссурийского края было выделено два линейных батальона, сотня казаков и горная полубатарея, Сахалин поручался местным командам и ополчению, устье Амура было практически беззащитно^1627.

К счастью, в 1895 году до войны не дошло. 30 апреля Япония приняла предложения Франции, Германии и России, но с оговорками – Токио предлагал очистить Ляодун, кроме Квантунского полуострова, увеличить сумму контрибуции и удержать часть китайской территории до выполнения Пекином условий мира в качестве залога. Этот контрпроект был сочтен неприемлемым – союзники настаивали на том, чтобы японцы очистили континент. 4 мая в Киото было проведено совещание императора, правительства и высших чинов армии и флота. Было принято решение пойти на уступки. 6 мая предложения Берлина, Парижа и Петербурга были приняты^1628. Это было первое столкновение России и Японии по вопросу о территориях.

Предыдущий спор был решен 25 апреля (7 мая) 1875 года Петербургским договором, когда Россия уступила Японии гряду из 18 Курильских островов, получив взамен в полное владение остров Сахалин^1629. Раздражение в Токио было тем более сильным, потому что накануне войны России было сделано предложение заключить соглашение о нейтралитете с готовностью учесть интересы Петербурга в Китае. Японцы опасались возможного вмешательства, но на их предложение не последовало ответа до начала военных действий, а после произошло совместное выступление трех европейских держав^1630.

25 сентября (7 октября) 1895 года Токио отказался от Ляодуна, но контрибуция была повышена на 30 млн лян серебра^1631. 27 октября (8 ноября) того же года в Пекине была подписана японо-китайская конвенция о возвращении Китаю южной части Маньчжурии на этих условиях^1632. Это нисколько не улучшило положения и не гарантировало мир на Дальнем Востоке. Вмешательство трех европейских держав стало поворотным пунктом в новой истории Японии^1633. «Вся нация, включая императора, – пишет современный японский историк, – почувствовала себя униженной. Чтобы сдержать гнев народа, правительству пришлось просить императора издать вердикт, предостерегающий его подданных от проявлений ярости. На этом горьком опыте возрос новый национализм. Лозунгом дня стало „гасин сётан“ – „нехватка возмездия“»1634. Страна единодушно считала, что сосредоточиться следует на возмездии именно России^1635.

Современники не могли этого не заметить. «Обстоятельства так сложились, – докладывал управляющему Морским министерством вице-адмиралу Авелану 20 апреля (2 мая) 1896 года Макаров, – что японцы в настоящее время считают Россию истинным врагом для естественного, по их мнению, развития страны. Им представляется, что Россия задалась задачей препятствовать Японии во всех отношениях, и поэтому в настоящее время в стране существует озлобление против нас. Война с Россией будет чрезвычайно популярна в Японии и вызовет с первой ее минуты полное напряжение сил ее»1636.

Николай II воспринял разрешение конфликта как личную победу и все более стремился к активному личному руководству внешней политикой империи.

Босфорский проект. Последние попытки Обручева

Без сомнения, Обручев по-прежнему думал в первую очередь о Босфоре. В июне 1895 года он составил документ «Наши вооруженные силы на Черном море», переданный в ноябре того же года министру иностранных дел князю А. Б. Лобанову-Ростовскому. Обручевская записка свидетельствовала о готовности России осуществить захват Босфора в 12 часов после получения соответствующего приказа. «Овладев входом в Босфор, – утверждал Николай Николаевич, – Россия выполнила бы самую великую из своих исторических задач; в таком случае она будет сковывать Англию, станет полной хозяйкой Балканского полуострова, не будет больше опасаться за берега Черного моря, ни за Кавказ; она сможет распределять все свои силы по границам: с одной стороны – по границам с Австрией и Германией и с другой стороны – на Дальнем Востоке с целью прочного утверждения своего господства на Тихом океане»1637.

Представляется, что последняя мысль была введена Обручевым специально для молодого императора, который, кстати, одобрил эту записку. «Обручев относился довольно равнодушно к этому вопросу (Дальневосточному. – О. А.), так как он всегда увлекался возможными столкновениями на Западе и исключительно предавался этой идее»1638. Это свидетельство С. Ю. Витте имеет многочисленные подтверждения. Более того, Н. Н. Обручева никогда особо не увлекала и идея флота открытого моря. Так, например, он активно выступал за устройство военно-морской базы в Либаве (которая была нужна ему как гарантия безопасности западного фланга системы укреплений на европейской границе России) и, следовательно, против строительства базы на Мурманском берегу^1639. Обручев стремился убедить Николая II сосредоточить все внимание на осуществлении проекта захвата Босфора. Как писал в своих воспоминаниях Витте, «…у Обручева захват Босфора – а если окажется возможным, то и Константинополя – был всегда его идефиксом»1640.

В. Н. Ламздорф дал весьма пессимистическую оценку записке Обручева: «Все это кажется великолепным, но подернуто налетом политических иллюзий, от которых никогда не свободны проекты генерала Обручева»1641. Еще более категоричной была критика предложений Николай Николаевича со стороны Витте, утверждавшего, что «…Обручев хочет захватить Босфор, передвигая туда войска на плотах»1642. Таким образом, Ламздорф упрекал генерала в политической, а Витте – в профессиональной некомпетентности. В историографии устоялся негативный взгляд на готовность русской армии и флота к осуществлению босфорской операции. Был ли прав Обручев, утверждая обратное?

К 1895 году в составе Черноморского флота имелось пять эскадренных броненосцев, в постройке – два броненосца, один минный крейсер и два миноносца, а по программе 1895 года была намечена постройка еще одного эскадренного броненосца («Князь Потемкин-Таврический») и двух крейсеров водоизмещением по 5600 тонн^1643. Русские броненосцы были вполне современными: «Екатерина II» – корабль введен в строй в 1888 году; «Синоп» – в 1889 году; «Чесма» – в 1888 году; «Двенадцать апостолов» – в 1892 году; «Три святителя» – в 1895 году; а в 1896 году в строй был введен и «Георгий Победоносец»1644. Эскадра представляла собой внушительную силу, броненосцы имели на вооружении 32 двенадцатидюймовых и 40 шестидюймовых орудий. Их суммарный залп превосходил по весу 12 тонн – 12 257,6 кг.

Турецкий флот состоял из шести больших – водоизмещением от 6400 до 9120 тонн (водоизмещение русских броненосцев – от 8443 до 13 318 тонн) и десяти малых броненосцев, водоизмещение одного из которых составляло 4887 тонн, а девяти остальных – от 2000 до 2760 тонн. Только один из турецких броненосцев – «Гамидие» (6700 тонн) – был построен в 1892 году, но по морально устаревшему проекту, остальные корабли были введены в строй до 1874 года^1645. Они не могли соперничать с русской эскадрой.

Преимущество русского броненосного флота над турецким было очевидно. В состав русской эскадры входил также крейсер «Память „Меркурия“» (вступил в строй в 1882 году, шесть шестидюймовых орудий) и минные крейсера «Капитан Сакен» (с 1889 года), «Казарский» (с 1890 года), «Гридень» (с 1895 года)1646, которые вполне справились бы с задачей минирования Босфора (общая длина 28,5 км, средняя ширина 650 м, максимальная 3,3 км). Коме того, русские силы на Черном море включали в себя два устаревших броненосца береговой обороны – так называемые «поповки» – «Новгород» и «Вице-адмирал Попов», канонерские лодки и миноносцы.

Для перевозки десанта могли быть привлечены пароходы Добровольного флота. Устав Общества Добровольного флота был утвержден 9 (21) мая 1879 года. Оно находилось под покровительством наследника престола. Цели его были изложены в следующих параграфах Главы 1 Устава:

«Пар. 2. Цель общества: заведовать в мирное время снаряженными на пожертвования судами добровольного флота; постоянно поддерживать эти суда и, по возможности, команды их в таком состоянии, при котором они были бы способны нести в военное время крейсерскую службу; заботиться о постепенном увеличении числа судов на средства общества; изыскивать занятия и перевозочные для судов операции и вообще способствовать упрочению и развитию всего дела добровольного флота.

Пар. 3. В случае войны общество обязано по первому требованию правительства предоставить в его распоряжение с возможной скоростью все свои суда. Правительство пользуется ими по своему усмотрению для военных целей, пока в них может быть надобность, а затем сдает их обратно обществу»1647.

Активное развитие общества началось с 1889 года, что позволило практически полностью обновить его состав в кратчайшие сроки^1648. В результате к середине девяностых годов в составе Доброфлота имелись:

1) «Кострома» – построен в Англии (Ньюкасл), число пассажиров 1327, скорость – 13 узлов;

2) «Орел» – Ньюкасл, 1890 год,1840 чел., 19,4 узла;

3) «Нижний Новгород» – Ньюкасл, 1891 год, 1470 чел., 10,5 узла;

4) «Саратов» – Ньюкасл, 1891 год, 2046 чел., 18,75 узла;

5) «Ярославль» – Шотландия (Думбартон), 1893 год, 2068 чел., 12,5 узлов;

6) «Тамбов» – Думбартон, 1893 год, 2239 чел., 12,5 узлов;

7) «Петербург» – Ньюкасл, 1894 год, 2094 чел., 19 узлов;

8) «Хабаровск» – нет данных, с 4 февраля 1895 года, нет данных;

9) «Владимир» – Думбартон, с 19 августа 1895 года, 2508 чел., 13 узлов;

10) «Воронеж» – Думбартон, с 9 апреля 1895 года, 2506 чел., 13 узлов;

11) «Киев» – Шотландия (Клайдбанк), с 6 мая 1896 года, 2508 чел., 13 узлов;

12) «Екатеринослав» – Ньюкасл, с 20 июня 1896 года, 2550 чел., 19,5 узлов;

13) «Херсон» – Ньюкасл, с 21 августа 1896 года, 2194 чел., 20 узлов^1649.

Обращает на себя внимание тот факт, что шесть судов из 13, введенных в состав Доброфлота в 1888–1896 годах, были приобретены в 1895–1896 годах. Пароходы были построены на верфях, имевших репутацию лучших в мире. Подобные покупки во многом стали возможны благодаря государственной поддержке. Казна установила высокую помильную плату, что приносило Доброфлоту около 600 тыс. руб. в год^1650. Летом 1895 года военные рассчитывали использовать девять пароходов, которые могли бы взять на борт 441 офицера и 16 500 солдат^1651.

Кроме того, имелись суда «Русского общества пароходства и торговли» – в 1889 году их было 67 общим водоизмещением 164 650 тонн^1652. Наиболее крупные пароходы были задействованы на линиях вне Черного моря и не было гарантии использования всех транспортных возможностей РОПиТ. Тем не менее 33 парохода и 12 шхун Общества могли перевезти без обоза 1611 офицеров и 48 541 нижних чинов, а с обозом – 1517 офицеров, 23 432 нижних чина, 7373 лошадей и 4899 повозок^1653. Проблема заключалась лишь в одном – значительная часть этих пароходов постоянно находилась в заграничном плавании, трудно было собрать необходимое для десанта количество транспортов в Черном море. Во всяком случае, незаметно для противника^1654.

Для лучшего ознакомления с местом проведения планируемой операции с лета 1892 года по предложению командующего Черноморским флотом вице-адмирала Н. В. Копытова на Босфор под видом путешественников стали по очереди командироваться офицеры и адмиралы флота: начальник штаба, старший и младший флагманы, командиры эскадренных броненосцев, мореходных канонерских лодок, минных транспортов, командир крейсера «Память „Меркурия“» – всего три адмирала и 14 штаб-офицеров. Активизировалось и изучение вод и островов Греческого архипелага^1655. Войска имели наработанный на маневрах опыт десантирования. Уже в 1890 году результаты учений вызвали удовлетворение императора, в 1891 году перед Черноморским флотом была поставлена задача добиться 12-часовой готовности броненосцев к походу, а перед командованием Одесского округа – сократить срок мобилизации 13-й дивизии, которая должна была войти в авангард десанта – до суток. Оставалось решить технические проблемы, связанные с концентрацией транспортных средств, так как значительная часть судов Доброфлота постоянно находилась в плавании, и обеспечить взаимодействие армейцев и моряков^1656.

Последним вопросом в декабре 1894 года начала заниматься Комиссия по обороне черноморского побережья (создана в 1885 году). Общее руководство операцией возлагалось на вице-адмирала Копытова. Численность первого эшелона десанта первоначально была определена в границах от 16 до 23 тыс. чел., артиллерийский запас для него составил 148 орудий (включая 36 тяжелых и 20 облегченных девятидюймовых мортир, 20 тяжелых и 20 легких шестидюймовых пушек, 20 батарейных пушек и 32 57-мм скорострельных береговых орудия)1657. Летом 1895 года состав десанта был окончательно установлен в 51 батальон (13-я и 15-я пехотные дивизии, бригада 14-й пехотной дивизии, 4-я стрелковая бригада, один крепостной артиллерийский и два саперных батальона), четыре сотни казаков, 80 полевых орудий – всего 35 тыс. чел., 1816 лошадей и 432 повозки. Отряд был снабжен всем необходимым для перевозки, высадки на берег вместе с запасом всего необходимого на две-три недели^1658.

Помощник Главного инспектора Минного дела в Морском Техническом комитете капитан 2-го ранга Г. Ф. Цывинский участвовал в работе и дал весьма подробное и верное описание разработанного в ней плана атаки Босфора: «Россия под видом учебного сбора проводит десантные маневры, перевозя несколько десантных дивизий в один из своих кавказских портов. Этот отряд сопровождается Черноморской эскадрой. На транспорты нагружаются орудия и мортиры со своими платформами – „особый запас“, заготовленный для сего в Одессе (около 100 орудий. – О. А.): для чего должен быть мобилизован весь Черноморский коммерческий флот – „Добровольный флот“, „Русское общество мореходства и торговли“ и другие. В назначенный момент внезапно прерываются все телеграфные провода Черноморского побережья с Европой, и вся армада выходит в море и на пути вместо Кавказа следует в Босфор. Эскадра врывается в пролив и форсирует его ночью, пройдя до Буюк-Дере, где становятся на якорь»1659. Вслед за боевыми судами транспорты должны были высадить десант и подготовить минно-артиллерийские позиции для обороны против действий английской Средиземноморской эскадры, подход которой ожидался через 72 часа.

Цывинский по окончании совещаний в комиссии был послан под видом туриста на купальный сезон на Принцевы острова в Мраморном море. По его оценкам, семь турецких фортов, прикрывавших вход в Босфор со стороны Черного моря, были расположены крайне неудачно, и обстреливаемый участок русская эскадра могла пройти за половину часа, оказавшись в тылу турецких укреплений. «Генеральный штаб был в этом отношении прав, что форсировать Босфор не трудно, – вспоминал этот офицер, – но затем трудно его удерживать за собою с атакующего с юга флота (британского. – О. А.)»1660.

В состав турецкой армии, по данным 1894 года, входили: 1) полевые войска: а) пехота: 14 дивизий, 28 бригад, 61 полк, 282 батальона, 1128 рот.

б) кавалерия: шесть дивизий, 18 бригад, 37 полков, 197 эскадронов.

в) полевая артиллерия: 15 бригад, 33 полка, 65 отделений, 169 ездящих, 44 горных и 18 конных батарей.

г) инженерные войска: десять батальонов и 36 рот, пять телеграфных и 15 рабочих рот, 18 обозных эскадронов, 39 рот крепостной артиллерии.

2) жандармерия – 397 пеших и 200 конных рот.

3) резервные кадровые войска – 352 батальона.

4) курдская кавалерия – 57 полков.

Общая численность армии в мирное время составляла 220–252 тыс. чел., из них 175 тыс. строевых, через две-три недели после мобилизации Турция могла, по подсчетам русских военных, выставить 400 тыс. солдат, и еще 400 тысяч в случае продолжительной войны^1661. Таким образом, мобилизационный потенциал Турции после войны 1877–1878 годов практически не изменился, однако ускорились темпы мобилизации, что было прямым результатом успешной работы германской военной миссии во главе с Кольмаром фон дер-Гольц-пашой. Она начала работу по реорганизации турецкой армии с 1883 года^1662.

В Константинопольском округе было дислоцировано 34 батальона (примерно 13 600 чел.), 30 эск., 30 ездящих, шесть горных, три конных батареи. В западной части Балканского полуострова турки имели 39 батальонов (15 600 чел.), 30 эск., 30 ездящих, шесть горных, три конных батареи^1663. К лету 1895 года турки провели мобилизацию армии. Критское восстание, угроза войны с Грецией, беспорядки в Македонии и Армении были причиной этого шага. На интересующем Обручева участке Османской империи находилось три корпусных округа: Константинопольской, Адрианопольский и Монастырский (Македония)1664.

Отмобилизованный турецкий корпус состоял из двух пехотных дивизий (26–34 батальона, 72 ор.), кавалерийской дивизии (24–30 эск., 18 ор.), корпусной артиллерии (36 ор.) и вспомогательных подразделений. Его численность колебалась от 1150 до 1400 офицеров и от 32 000 до 40 300 солдат. Во всех трех корпусах было еще по шесть батарей гаубиц (36 ор.)1665. Турецкая армия имела на вооружении крупповскую артиллерию, ее артиллеристы, как показала турецко-греческая война, были неплохо обучены фон Грумбков-пашой. Таким образом, турки могли задействовать для обороны Босфора, без угрозы для своего положения в Македонии, два корпуса примерно по 40 тыс. чел. при 162 и 198 (Адрианополь) орудиях^1666. Это была солидная сила, вполне соотносимая с тем, что могла перебросить сюда Россия.

Слабой стороной турецкой армии в середине 1890-х было вооружение пехоты. В 1887 году благодаря активности германского посольства и взяткам турецкая армия стала перевооружаться немецкими винтовками Маузера^1667. Было заказано 500 тыс. винтовок и 50 тыс. карабинов по цене 64 марки за штуку (33 рубля по курсу того времени)1668. Это была весьма выгодная сделка, Германия продавала переходной вариант винтовки, но при этом по просьбе турецкого правительства калибр был сокращен с 11 до 9,5 мм^1669. Уже в 1890 году Турция решила принять новую винтовку, «Маузер» калибра 9,65 мм. К началу девяностых в вооружении турецкой армии царил полный разнобой^1670. Формально перевооружение ее магазинными винтовками Маузера началось с марта 1888 года, но в войска они начали поступать только в 1897 году.

В результате большая часть турецкой пехоты имела до этого на вооружении винтовки Генри-Мартини (времени войны 1877–1878 годов). Кроме них, на вооружении числились винтовки: «Маузер» образца 1888 года (7,65 мм), «Маузер» образца 1887 года (9,5 мм), однозарядные – Снайдера, небольшое количество винчестеров и 235 тыс. винтовок типа Ремингтон, Венекер, Энфилд. К недостаткам турецкой армии можно было отнести не только положение со стрелковым оружием, но и низкий уровень подготовки офицеров, недостаточное их количество (особенно в резерве: 10–12 на полк)1671. Русская армия могла рассчитывать на значительное огневое преимущество над противником.

Артиллерийская обороны Босфора не была солидной. В восьмидесятые годы ХIХ века турецкие работы по укреплению Проливов были сосредоточены преимущественно на Дарданеллах, на Босфоре турки ограничились постройкой двух батарей береговой обороны^1672. Подступы к Константинополю в Европе непрерывно укреплялись – Адрианопольский лагерь был усилен фортами, непосредственно турецкую столицу защищала Чаталджинская позиция – непрерывная цепь отдельных укреплений, обстреливающих ярусным огнем впереди лежащую местность^1673.

В начале девяностых годов турецкие укрепления осматривал бельгийский генерал Анри Бриальмон – автор оборонительных сооружений Мааса, Немюра, Люттиха. Он предложил план перестройки обороны Проливов, принятый турецким правительством, но весьма медленно реализовавшийся по причине бедственного положения финансов. Интенсивность строительства на Дарданеллах была в два раза выше, чем на Босфоре (два инженерных полка по четыре батальона против одного полка такого же состава)1674. Оборона Босфора в целом была слабой.

Западнее его устья находилась береговая батарея и форт Килия, восточнее – форты Рива и Элмас-табия. Их вооружение состояло из нескольких современных 150-мм орудий, но преимущественно здесь стояли старинные орудия. Следовательно, стык Чаталджинских позиций, не рассчитанных на атаку с тыла, и собственно береговых укреплений Босфора, имевших тот же дефект, был почти обнажен. Большая часть орудий стояла открыто и могла быть легко подавлена огнем с моря. Обзор укреплений Босфора, опубликованный в восьмом номере «Военного сборника» за 1893 год, почти открыто указывал на план десантной операции: «Длинный горный хребет Истранджа-Даг, образующий водораздел Черного и Эгейского, или Мраморного морей, подходит, между Деркосом и Босфором, настолько близко к берегу Черного моря, что гребень его, удаленный на 3 км от моря, представляет легко доступную и весьма выгодную позицию для высадившихся войск. У Деркоса отделяется вторая значительная линия холмов, идущая к юго-востоку и достигающая у Стамбула берега Мраморного моря; она служит водоразделом Мраморного моря и Босфора. Поэтому все водные потоки южных склонов Истранджа-Дага текут в узких долинах к столице, и бухта, в которую они вливаются, – Золотой Рог – делит столицу на две части: Перу и Стамбул. Вполне понятно, таким образом, насколько очертания местности благоприятствуют наступлению войск, высадившихся на Черноморском побережье (выделено мной. – О. А.). Восточная оконечность Истранджа-Дага образует два плато, простирающиеся к юго-востоку до Берегов Босфора, разделенные небольшой, но глубокой долиной и граничащие с юго-запада с долиной Буюк-Дере; высота этих плато достигает 260 м над уровнем моря. Названные плато (Серекикой и Кабат-Даг) обхватывают с тыла все укрепления европейского берега Босфора, находящиеся севернее Калафата, и фланкируют группу укреплений у Терапии. Если десантный отряд завладеет этими плато, находящимися в 9 км от пункта высадки, то наступающий разрешит первую часть своей задачи. Вместе с тем отсюда он будет командовать над водными резервуарами, берущими начало в лесистых верховьях долины, а следовательно, захватит в свои руки источники снабжения столицы водой. Сооружение группы фортов на этих высотах и усиление, сообразно требованиям времени, береговых укреплений, лишит высадку на Черноморском побережье и форсирование флотом Босфора всякой возможности успеха»1675.

Обращает на себя внимание тот факт, что указанное в процитированном отрывке место десантирования почти полностью совпадает с предложениями, сделанными А. Н. Куропаткиным после рекогносцировочной поездки 1886 года в район Проливов^1676. Неудивительно, что подобные аналитические обзоры в русской военной печати вызвали беспокойство турок, продолживших укрепление Проливов, а после мобилизации 1895 года дополнивших их установкой морских мин^1677.

Тем не менее можно утверждать, что десантная операция на Босфор была в высшей степени хорошо подготовлена и имела все шансы на успех. Артиллерия, мины, перевозная железная дорога длиной в три версты, даже такая новинка, как пулеметы, опыт, накопленный за десятилетие учебных десантов, и, наконец, абсолютное огневое превосходство над противником позволяли надеяться на разгром турок и создание эффективной системы обороны до возможного подхода англичан^1678.

В начале 1890-х годов Лондон был настроен весьма решительно. Уверенность в собственных силах не покидала британских политиков. В сентябре 1891 года Солсбери считал, что в случае посылки русского десанта на Босфор он не успеет ранее англичан захватить Дарданеллы и поэтому будет обречен на судьбу военнопленных^1679. До начала девяностых годов британское Адмиралтейство не находило оснований для беспокойства. При этом англичане внимательно наблюдали за ростом русского Черноморского флота и компенсировали введение в его состав новых судов усилением своей Средиземноморской эскадры. В 1890 году она выросла с 22 до 27 судов, не считая миноносцев (в том числе 11 эскадренных броненосцев, два броненосных крейсера, броненосный таран, 13 неброненосных судов), количество орудий большого калибра увеличилось со 150 до 190, численность экипажей – с 5500 до 7700 чел. В 1890 году эта эскадра, по оценкам русских экспертов, в три раза превосходила русский Черноморский флот (три эскадренных броненосца, две поповки, шесть канонерских лодок, три крейсера и 14 миноносцев – 61 орудие большого калибра и около 3 тыс. чел. экипажа)1680.

Естественно, что командование английской эскадрой не могло направить все свои корабли к Константинополю, не озаботившись прикрытием тылов, то есть позиций у берегов Египта, на Мальте, Гибралтаре, Кипре, в Дарданеллах и т. п. По расчетам русских специалистов, к Босфору на пятый день после объявления войны из Мальты могли подойти (не считая миноносцев) четыре броненосца, четыре крейсера и минный транспорт^1681. Правда, уже через день эта эскадра могла значительно усилиться – до семи броненосцев, трех броненосных крейсеров, семи неброненосных судов, не считая угольщиков, транспортов и миноносцев. Следовательно, самым важным условием успеха русского десанта становился фактор времени^1682.

При незначительном преимуществе английских судов над русскими в орудиях тяжелого калибра (25 орудий от 10 до 16,5 дюйма против 22 от 10 до 12 дюймов), превосходство в артиллерии среднего калибра было впечатляющим – 114 против 33^1683. «Парализовать подавляющее превосходство англичан в орудиях малых калибров, – гласил отчет штаба Одесского округа за 1891 год, – артиллерией наших судов невозможно. Для достижения этой цели надо, одновременно с прибытием нашего флота и десанта к проливу, доставить туда достаточное число орудий соответствующей силы для вооружения ими береговых высот занятой нами части пролива. Для этого более всего пригодны дальнобойные орудия шестидюймовые и особенно полевые батарейные пушки и шестидюймовые полевые мортиры, так как орудия последних двух типов, при большой подвижности, имеют и то важное преимущество, что могут действовать почти повсюду, не требуя устройства платформ или возведения больших укреплений»1684. Не меньшим было превосходство англичан и в торпедных аппаратах – 104 против 43, и оно также должно было быть компенсировано за счет установки торпедных батарей на берегах пролива^1685.

Итак, русский флот мог обеспечить высадку на Босфоре, но удержать позиции в проливе он сумел бы лишь при поддержке береговых батарей, которые необходимо было создать до прихода англичан. Неудивительно, что при подобной, достаточно очевидной, расстановке сил решающим и с точки зрения британских политиков и моряков был также фактор времени, и поэтому через посредство консульских служб и торговых судов было установлено внимательное наблюдение над русскими Черноморским и Добровольными флотами. В случае их опасного для Проливов сосредоточения или подготовки десанта, которую трудно было бы скрыть, планировалась отправка шифрованной телеграммы, через 48 часов после получения которой британская Средиземноморская эскадра, по планам Адмиралтейства, должна была подойти к Дарданеллам из Мальты^1686. Таким образом, русские и британские расчеты относительно возможности появления англичан у Проливов расходились на 24 часа. Между тем уже со второй половины девяностых годов XIX века фактор времени постепенно начал терять свою остроту. Вмешательство со стороны Лондона в возможное столкновение на Проливах в изменившейся ситуации не было столь неизбежным.

Слабой стороной Британии было отсутствие возможности быстрой поддержки действий флота сколько-нибудь значительными сухопутными силами. Ее армия была рассредоточена: Индия, Египет, Восточные и Африканские колонии, метрополия. Самой сильной считалась англо-индийская армия, но она не могла отправить за пределы Индии более 35 тыс. чел (это доказала вскоре война с бурами), армия метрополии на ⅔ состояла из необученных кадров и была слабо укомплектована офицерами^1687. Самым отрицательным образом на качестве английской армии сказывалась практика продажи офицерских званий.

Что же касается английского флота, то он начал терять свое господствующее положение в Мировом океане, которое прочно удерживал после Трафальгара. Оставаясь в абсолютном измерении самым сильным флотом мира (к 1897 году – 62 броненосных судна водоизмещением свыше 5 тыс. тонн), он имел потенциальных противников, в совокупности вполне сравнимых с ним по силе (Франция – 32, Россия – 18, Германия – 12 броненосных кораблей водоизмещением свыше 5 тыс. тонн)1688.

Будучи мировой морской империей, Великобритания весь ХIХ век следовала политике абсолютного господства над мировыми коммуникациями. Технический прогресс многократно усложнил военное кораблестроение, сократил сроки морального старения военных кораблей, значительно увеличил их стоимость. К концу ХIХ века появились новые морские державы (Италия, Германия, Аргентина, Уругвай, Чили, США, Япония). Даже Китай обзавелся двумя вполне современными броненосцами.

Военные флоты некоторых держав, как например, США, развивались особенно бурно. В январе 1890 года Конгресс принял программу развития флота на 14 лет, предполагавшую введение в строй к 1903 году ста миноносцев, десяти мореходных броненосцев 1-го класса, восьми броненосцев 1-го класса с ограниченным запасом угля, 20 броненосцев 2-го и 3-го классов, 39 крейсеров разного типа, а всего 227 судов^1689. До этого состояние американского флота было таковым, что правительство «едва ли могло похвастаться хоть одним судном, способным состязаться даже с третьеклассными боевыми судами главнейших европейских держав…»1690. Для сравнения стоит отметить, что в 1890 году в этом флоте числился всего один мореходный миноносец и одна миноноска 2-го класса. Постоянный рост миноносного флота, предназначенного именно для обороны побережья и прилегающей к нему акватории, был весьма показателен^1691. Впрочем, и выросший американский флот, имевший в середине девяностых все классы кораблей, уступал еще германскому даже по численности матросов и офицеров – 13 460 против 21 387 чел.1692

Ни одна из перечисленных держав не претендовала на господство в Мировом океане, но каждая стремилась к контролю над «своей» частью акватории. Это ставило перед политикой Британской империи новые задачи. Ни одна империя не может быть сильна сразу на всех направлениях. Если раньше Англия нуждалась лишь в сухопутном союзнике, то теперь Лондон вынужден был искать союзников для перераспределения сфер ответственности на морских коммуникациях (Средиземноморская Антанта, англо-японский, англо-французский договоры конца ХIХ – начала ХХ века). Английские станционеры в дальних морях были, по словам адм. Джона Фишера, слишком слабыми для того, чтобы сражаться, и слишком тихоходными, чтобы бежать. Иначе говоря, они были устаревшими. Из фактора присутствия силы английские суда превращались в фактор демонстрации ее присутствия. Лучшие, наиболее современные корабли концентрировались в европейских водах. Эскадра Ла-Манша (the Channel Squadron), например, выглядела вполне внушительно – 165 вымпелов, среди них 11 эскадренных броненосцев 1-го класса, пять крейсеров 1-го класса, 13 крейсеров 2-го класса^1693. Правда, и ответственность этого флота простиралась на всю Атлантику.

Средиземноморская эскадра Великобритании, базировавшаяся на Мальте, конечно же, состояла из вполне современных кораблей. В 1896 году в ее состав входили 11 эскадренных броненосцев, отличительной особенностью которых было слабое палубное бронирование^1694. При попытке прорыва через Дарданеллы или через минно-артиллерийскую позицию на Босфоре (которую должен и мог создать в краткое время русский десант) эти корабли были обречены на существенные потери от навесного огня артиллерии при весьма ограниченных возможностях для маневра.

Неудивительно, что командование английского флота ответило на первый запрос премьер-министра Солсбери о готовности противостоять возможной русской акции в районе Проливов категорически отрицательно. На повторные запросы Адмиралтейство выдвинуло следующие условия: 1) разрешение на атаку и уничтожение французской эскадры в Тулоне, где, кстати, в это время находились и три русских эскадренных броненосца. Следует пояснить, что страх перед возможностью нанесения удара по коммуникационной линии Гибралтар – Мальта со стороны Тулона или по Мальте со стороны Бизерты (французская военно-морская база в Тунисе) был навязчивой идеей английского военно-морского командования этого периода (Д. Фишер, Ч. Бересфорд). 2) переход турецких укреплений на Дарданеллах в английские или дружественные англичанам руки. Трудно оспорить утверждение английского историка Гренвилла: «На деле это означало, как предвидел Солсбери, что Британия будет не в состоянии вовремя противостоять русскому захвату Константинополя»1695.

Солсбери был сторонником активного противодействия России, но командование флотом и Кабинет были против – это заставило его изменить свою позицию^1696. Кроме ситуационного превосходства России на Босфоре, на него сильно подействовало увеличение сети русских железных дорог, особенно в Туркестане^1697. По мнению Солсбери, изложенному им в письме от 20 января 1897 года, состояние укреплений на Проливах (сильно укрепленные Дарданеллы и почти открытый Босфор) наглядно демонстрировало тот факт, что султан «предпочел возможность русского вторжения шансу получения помощи со стороны западных держав»1698.

Из всего этого английский премьер-министр делал логическое умозаключение: «…наши военно-морские эксперты в высшей степени отрицательно отнеслись к любой попытке форсировать Дарданеллы ударом флота без сопровождающих его действий против фортов на суше. Если это так, мне кажется, надо оставить идею, что Англия может одна форсировать Дарданеллы»1699. Еще ранее Солсбери заявил в парламенте, что Британия поставила «не на ту лошадь, поддержав Турцию против России в Крымскую войну»1700. Представляется, что в год 40-летия Парижского мира 1856 года эти слова были не просто экскурсом в историю.

Подведем итоги. Предложения Обручева не были утопичными, а основывались на трезвом анализе сил и возможностей России и ее потенциальных противников в секторе Восточного Средиземноморья.

1895–1897. Отказ от Босфорского проекта

Судьба проекта захвата Босфора была решена в конце 1896 года, на пике очередного кризиса Османской империи. Режим Абдул-Гамида провоцировал их один за другим. С начала 1890-х настало время «армянского вопроса». В 1891 году из числа кочевников-курдов была начата реформа по созданию иррегулярной кавалерии «хамидие» – 40 полков («Хамидие Аширет Хафиф Сувари», то есть племенная легкая кавалерия хамидие), прежде всего предназначенная для контроля над русско-турецкой и турецко-персидской границ и поддержания контроля в районах, где турки не могли прочно рассчитывать на лояльность местного населения^1701. Формирование курдских полков шло с проблемами – оружие и деньги племена брали, но получить из них надежную опору или организованную по образцу казаков иррегулярную кавалерию не получилось. Контроль со стороны властей был условным. В ряде районов некоторые аширетные полки начали сводить друг с другом старые счеты^1702.

Постоянно растущие в числе и численности отряды иррегулярной курдской конницы были фактически выведены из-под контроля местной администрации и развернули террор против христианского населения. Вымогательства, грабежи, насильственные переселения, – все эти традиционные приемы турецкого администрирования привели к нарастающему исходу армянского населения из пограничной полосы в Россию. Оставленные земли заселялись курдами. Но этот результат уже не казался властям достаточным^1703.

С 1890 года одно за другим следовали массовые убийства армян, в 1890 году – в Самсуне, в 1891 году – в Анкаре. В 1893 году местные оттоманские власти потребовали выплаты налогов от армянских деревень в Сасуне, недалеко от Муша. Армянские общины, уже заплатившие их хамидие, отказались делать это дважды. В ответ на это курды и турки атаковали Сасун, разгромили город и деревни рядом с ним. По данным международной комиссии, в состав которой входили русский, французский и английский консулы, в резне погибло около 900 человек^1704.

В 1894–1895 годах в Малой Азии прошла новая и массовая резня армянского населения, в ходе которой погибло около 300 тыс. человек. «Хиос, Сирия, Болгария. Армения, – отмечал британский историк конца XIX столетия, – это воистину имена, которые ассоциируются с наиболее характерными делами турок за последние три четверти века»1705. В августе 1895 года эти действия получили жесткую оценку со стороны Великобритании. Протест шести европейских держав (Англии, России, Франции, Австро-Венгрии, Германии и Италии) привел к подписанию султаном 20 октября 1895 года рескрипта, провозглашавшего реформы в Западной Армении. Этот документ остался лишь листком бумаги. Его появление вызвало новую волну погромов и убийств, начавшихся в Константинополе и за три последних месяца 1895 года прокатившихся по 15 вилайетам Малой Азии; наиболее масштабный характер резня приняла в столице империи, Трапезунде, Эрзеруме, Диарбекире, Арабкире, Битлисе, Урфе. Во всех случаях резня начиналась по сигналу, проходила 24–48 часов с участием полицейских и жандармерии и проводилась исключительно по религиозному принципу с целью максимального сокращения армяно-григорианской общины. Единственным спасением для армян, которое предлагали местные власти, был переход в ислам^1706.

Весной 1896 года история с Сасуном повторилась в округе Зейтун, правда, здесь армянское население успело организовать оборону, отбить атаки мародеров и даже осадить местный гарнизон. Широкомасштабной резни удалось избежать только после энергичного вмешательства британского посольства. В июне 1896 года турецкими властями была организована резня в городе Ван. 26 августа 1896 года армянские националисты в качестве протеста и привлечения внимания к положению своего народа предприняли захват здания банка «Оттоманский кредит» в Константинополе^1707. Это был удар по наиболее очевидному инструменту европейской политики в империи Османов.

Банк возник как результат Мухарремского декрета 20 декабря 1881 года как инструмент вывода Турции из дефолта. Государственный долг Османской империи сокращался с 5,2 млрд франков до 2,6 млрд франков, а для уплаты процентов и амортизации кредитов долг обеспечивался доходами с акциза на соль, спиртные напитки, табак, шелк, рыбные промыслы, гербовый сбор, дань от балканских вассалов (около ⅓ всех государственных доходов). Формально во главе Исполнительного комитета Администрации Оттоманского долга стояло шесть делегатов, представлявших британских, голландских, французских, немецких, итальянских и австро-венгерских держателей оттоманских кредитных облигаций, а также седьмой кандидат, представлявший интересы держателей тех бумаг, которые выпустил собственно Оттоманский банк

Фактически в стране возникло государство в государстве – в 1886 году в банке и его структурах по стране работало 3040 чиновников (2719 мусульман, 266 восточных христиан, 55 европейцев), в 1901 году – 4843 чиновника (4471 мусульманин, 317 православных и 55 европейцев). Число собственно европейцев никогда не превышало 7 или 8 % от общего количества служащих, но это не имело значения – банк был образцом европейского ведения дел в Турции и защитником финансовых интересов влиятельных подданных великих держав^1708. Банк был захвачен в 13:00 и очищен в 24:00. После переговоров террористы были вывезены за пределы Турции, а в ее столице два дня шли погромы христиан и армян – по данным британского посольства, было убито около 5,5 тыс. человек^1709. Точных цифр не было, потому что тела жертв массами вывозили в море и топили (эти отвратительные сцены наблюдали свидетели на иностранных судах, оказавшихся в порту Константинополя^1710), тем не менее русское представительство не расходилось в оценках последствий резни с британцами.

19 (31) августа русский военный агент в Турции докладывал в Петербург: «В Константинополе убито за два дня более 5500 беззащитных армян, в том числе много других христиан; положительно выяснено, что избиения совершались заранее правительством организованными шайками под руководством чинов полиции. Благодаря решительным представлениям дипломатического корпуса, а особенно нашего посла, вчера и сегодня спокойнее, но паника продолжается»1711. По данным информированного сотрудника американского колледжа, турецкие власти имели информацию о захвате банка и не препятствовали ему, предпочитая подготовить вместо этого масштабную резню^1712. «Армянское население Стамбула, – писал русский журналист, – было поражено известием о захвате банка гораздо более, чем сами турки; оно совершенно не было подготовлено к охране своей безопасности, и этот ужас неожиданности среди армян бросался всем в глаза во время разыгравшихся волнений. Все вообще армяне внезапно очутились вне закона; их настигали повсюду, где они показывались»1713.

«Это была не стычка, – отмечала русская свидетельница событий, – война, подавление восстания, а просто какое-то отвратительное, повальное, массовое убийство, охота на человека (выделено автором. – О. А.); по крайней мере, такой вид имело избиение в той части города, которую мы могли наблюдать; но от других приходилось слышать, что и там было то же самое»1714. 30–40 греков, европейцев и турок тоже стали жертвами этой охоты, так как были приняты за армян. Своеобразным паролем для резни, по свидетельству французского свидетеля событий, была фраза «Господин позволил убивать армян»1715. В результате убийств, арестов, депортаций и других форм преследования за короткий промежуток времени армянское население города было сокращено на 75 тыс. чел.1716

Взаимопонимание между державами ограничилось лишь констатацией результата этой массовой «охоты на человека», организованной турками. Попытки Великобритании прибегнуть к угрозе и военно-морским демонстрациям не были поддержаны ни Петербургом, ни Парижем. Первый не желал обострения ситуации в районе Проливов, второй стремился удержать территориальную целостность своего должника – Османской империи. Что касается Германии, то Вильгельм II возмущался событиями только в узком кругу приближенных, одновременно заявив султану, что считает «подавление армянского восстания его правом и его обязанностью как суверена»1717. По предложению России было принято паллиативное решение – в Константинополь каждая из великих держав направила по второму стационеру (то есть военному судну, постоянно находившемуся на рейде столицы на основании договора с Турцией). Предполагалось, что в случае необходимости экипажи кораблей смогут составить силу, способную если не остановить погромы, то защитить жизнь и имущество европейцев^1718.

Создалась удачная ситуация для реализации обручевских предложений. В Петербурге колебались. Один из авторов проекта и горячий сторонник экспедиции – ген. Н. Н. Обручев – 23 июня (5 июля) 1895 года в докладе на высочайшее имя вновь подчеркнул как неизбежность решения этой задачи, так и ее сложность: «Очевидно, что в будущем, нам волей-неволей остается одно: обосновать действия против Турции на сильном десанте, который бил бы прямо в Босфор. Операция эта трудная, крайне рискованная. Но при 36–40-часовом расстоянии Константинополя от Черноморских наших портов она гораздо короче и Балканского и Малоазийского сухопутных походов, – а по выбору времени и внезапности гораздо более находится в наших руках и во всяком случае требует менее жертв и не имеет в тылу все портящей Австрии. Без риска ничего не удается; в сухопутном же штурме Константинополя едва ли еще не более риска, чем в быстром, возможно внезапном нападении на Босфор»1719. Генерал предлагал усилить состав транспортной флотилии путем строительства казенных пароходов, специально предназначенных для перевозки кавалерии, пехоты, артиллерии и ее запасов, улучшить минный и артиллерийский запас, с тем чтобы быть окончательно готовыми через два-три года^1720. 24 июня (6 июля) эти предложения получили полную поддержку императора^1721.

13 (25) февраля 1896 года под председательством генерал-фельдмаршала И. В. Гурко было проведено Особое совещание по вопросам определения численности десантного отряда и окончательного распределения его сил на случай проведения операции. В нем приняли участие Военный министр, управляющий Морским министерством, министр финансов, начальники Морского и Главного штабов, командующие Одесским Военным округом и Черноморским флотом, а также ряд старших офицеров флота и армии. В целом прежде всего обсуждалась транспортная проблема. При том что общее количество пароходов Добровольного флота и РОПиТа было признано достаточным для перевозки, участники совещания признали невозможным их незаметную концентрацию в портах Черного моря и поддержали предложения Обручева о необходимости приобретения дополнительных пароходов, которые использовались бы как военные транспорты, специально подготовленные для перевозки войск и воинских грузов. Против этого предложения категорически восстал Витте, не желавший увеличивать бюджет армии и флота. В результате было принято решение ходатайствовать о приобретении этих судов. Протоколы совещания были доложены императору 27 февраля (11 марта) председательствующим и получили высочайшее одобрение^1722. Итак, реализация проекта Босфорской экспедиции была вновь отложена.

В июле 1896 года Нелидов находился в Петербурге, где он получил инструкции по проведении в Турции политики, направленной на сохранение status quo^1723. «Но с тех пор, – докладывал он 6 (18) сентября из Константинополя, – благодаря стараниям армян дела приняли здесь столь быстрое течение, политическое разложение сделало такие громадные успехи, что, на мой взгляд, продолжение подобного порядка вещей едва ли возможно, и какой-нибудь переворот, в том или другом виде, весьма вероятен. Положение здесь так тревожно, так непрочно, что, по всеобщему сознанию, новые волнения почти неизбежны. Вызовут ли их армяне, – что, впрочем, ими открыто заявлено, – возбудит ли их мусульманская чернь, или недовольные турки – софты (то есть духовенство. – О. А.) или военные – попытаются произвести революцию, о которой все открыто говорят, – уличные беспорядки легко могут возникнуть, и напуганные до крайности иностранные колонии, особенно английская и французская, громко требуют защиты от своих правительств»1724. Ввиду того, что эти события могли привести к увеличению числа станционеров в Золотом Роге или даже прорыву флота европейской державы или держав в Мраморное море и десанту в Константинополе, Нелидов предлагал повысить готовность Черноморского флота к походу, с тем чтобы в случае необходимости он смог бы прийти в Верхний Босфор раньше англичан^1725.

Восточный кризис вынудил Николая II совершить поездку по Западной Европе^1726. В сентябре 1896 года в замке Балмораль (Шотландия) состоялась встреча императора с английским премьером. Дневник Николая II краток: «Имел разговор с Salisbury»1727. Существует и английская версия описания этой встречи^1728. Разговор на этой встрече шел преимущественно о Восточной политике. Лорд Роберт Артур Сесиль, третий маркиз Солсбери был опытным политиком, к этому времени он уже в третий раз возглавлял правительство. Свой разговор с Николаем II он начал с зондажа, предложив открыть Проливы для судов всех наций, но встретил резко отрицательную реакцию собеседника. Николай II заявил, что он выступает за сохранение status quo. «Россия не хочет иметь Константинополь или иную часть турецкой территории на любой стороне проливов, – заключил царь. – Она хочет только владеть дверью и иметь возможность укреплять ее»1729.

Двойственность позиции Николая II очевидна. Солсбери предложил соглашение. Англия шла на уступки в вопросе о Проливах, а Россия обязывалась поддержать Лондон в Египте^1730. С лета 1891 года Турция неоднократно поднимала вопрос об эвакуации британских войск из Египта, от своих претензий на особую роль в этой стране не отказалась и Франция^1731. Солсбери не доверял правящему хедиву и явно хотел сменить его, что было невозможно сделать в одиночку и без санкции Константинополя. Поэтому он совершил экскурс в историю, вспомнив о предложении Николая I о разделе Османской империи, по которому Англия получала бы Египет, а Франция – Сирию^1732.

Экскурс в историю привел к тому, что Николай II намекнул на желательность расширения французской доли, после чего подчеркнул, что у России никогда не было никаких воинственных планов в отношении Индии. В отношении Персии и Западной Армении император также подчеркнул свою привязанность к политике сохранения status quo. Его не устраивала перспектива оккупации последней, так как это было бы весьма дорогостоящим предприятием, которое, по мнению Николая II, не помогло бы армянам, так как оставшаяся часть армянской диаспоры в Османской империи превратилась бы в заложника и жертву такого решения. Status quo был обещан и в отношении дальневосточных дел, где Россия собиралась провести железную дорогу через Маньчжурию исключительно в интересах торговли. Все это не вызывало никаких возражений у Солсбери^1733. Гораздо большую проблему вызвала судьба Проливов. «Россия не хочет иметь Константинополь или иную часть турецкой территории на любой стороне проливов, – заключил император. – Она хочет только владеть дверью и иметь возможность укреплять ее»1734. При этом он подчеркнул, что Россия не собирается ни свергать султана, ни создавать новую морскую державу на Средиземном море^1735.

Двойственность позиции Николая II была очевидна, и его собеседник отплатил ему такой же монетой. Солсбери начал ссылаться на необходимость учитывать интересы других стран, и прежде всего Франции и Австро-Венгрии. Последний довод явно вывел императора из равновесия, и он отметил, что Дунайская монархия сохраняется только лишь личностью правящего монарха, после смерти которого Венгрия и Богемия (то есть Чехия. – О. А.), а также остальные славянские провинции станут независимыми, а у Габсбургов останется только «Австрийская марка»[16]. Солсбери констатировал полное совпадение взглядов, за исключением Проливов, где британская позиция, по его словам, претерпевала изменения и зависела теперь исключительно от союзников, которых Англия, опять же по словам ее премьера, не могла покинуть, во всяком случае на момент его беседы с русским самодержцем17361737. Столь необычная беседа могла означать только одно: Англия перестала чувствовать себя всесильной в районе Проливов. В январе 1897 года Вильгельм II прямо обратился к британскому военному агенту в Германии с вопросом, не ведутся ли между Англией и Россией переговоры по вопросу о разделе Османской империи, на что получил следующий ответ: «Ну, вы видите, ваше величество, мы не можем одни бороться за Стамбул, и так как другие не будут бороться за него, то у нас нет никого, кто бы помог нам»1738.

После Великобритании императорская чета проследовала во Францию. 12 сентября (5 октября) она прибыла в Шербур и проследовала в столицу Франции. Встреча была очень бурной. К двухмиллионному населению Парижа добавилось 930 тыс. приезжих^1739. Все, что происходило в Париже, получило название «русской недели»1740. Тут же, с совершенно неожиданной для Берлина, Лондона и Петербурга стороны, пришло сопротивление (во всяком случае, пассивное) внешнеполитическим проектам императора. Против русского плана активизации действий на Проливах самым категорическим образом выступило правительство Франции, максимальными его уступками русскому союзнику было согласие на дипломатическую поддержку^1741. Впрочем, союз был еще секретом, и даже его сторонники публично вынуждены были называть его «так называемым»1742. Впрочем, все было более или менее ясно, и многие понимали, что существенной разницы между словом «союз» и словосочетанием «неизменная дружба» нет^1743.

Точки над «i» были поставлены в августе 1897 года, во время ответного визита президента Франции Ф. Фора. Он также приветствовался, хоть и не столь бурно. Тем не менее это был первый приезд президента республики в Российскую Империю^1744. 11 (23) августа в Кронштадт прибыла небольшая французская эскадра – два броненосных и один легкий крейсер. Так начиналось посещение Фором Петербурга и его окрестностей. 14 (26) августа, выступая с ответным тостом в честь гостя на борту крейсера «Потюо», император сказал: «Я счастлив, что ваше пребывание между нами создает новые узы между нашими народами, дружественными и союзными, одинаково решившими содействовать всеми своими силами сохранению всеобщего мира, основанного на законности и справедливости»1745. Впрочем, важные сами по себе, эти слова не сделали отношения союзников более доверительными.

Так или иначе, во второй половине девяностых не только Великобритания не имела прочной поддержки союзника. В этой обстановке император Николай II временно отказался от планов экспедиции на Босфор и выбрал традиционную политику «слабого соседа» по отношении к Турции. Следует отметить, что в Петербурге сохранялись настороженность и недоверие к нежеланию морских держав действовать, и, как следствие, сохранялась и готовность к действиям, правда, вынужденным. В 1896 году часть держав все же отправила свои суда к берегам Османской империи – английская эскадра находилась у Дарданелл, австрийская – у Салоник, французская – у Бейрута. Зоны особых интересов стран на случай распада или раздела Турции были продемонстрированы довольно явно^1746.

18 (30) ноября 1896 года Нелидов вновь подал записку о необходимости подготовки захвата Проливов^1747. 23 ноября (5 декабря) под председательством императора в Царском Селе было собрано Особое совещание, в котором приняли участие Военный министр ген. П. С. Ванновский, управляющий Морским министерством вице-адмирал П. П. Тыртов, начальник Главного штаба ген. Н. Н. Обручев, управляющий МИДом Н. П. Шишкин, Министр финансов С. Ю. Витте и вызванный в Россию А. И. Нелидов^1748. Министр финансов энергично возражал против изолированных действий в районе Проливов, считая их крайне рискованными. В результате было принято решение действовать исключительно в случае прорыва европейских флотов в Мраморное море и нарушения, таким образом, международных договоров об их закрытии для военных судов. В такой ситуации Нелидов получал право вызвать суда русского Черноморского флота секретной телеграммой. Столь экстраординарные полномочия объяснялись опасностью внезапного развития событий^1749. 11 (23) января 1897 года проект десанта на верхний Босфор был окончательно утвержден императором. Зона его возможных действий не затрагивала Константинополь. В тот же день Николай II утвердил на этот случай и общий план действий – проект «Общей инструкции командующему войсками Одесского военного округа»1750.

Опасность действительно была велика, однако кризис на Проливах так и не состоялся. В итоге единственной страной, немедленно извлекшей из этих событий выгоду, была Германия. Еще в сентябре 1896 года Вильгельм II вновь посетил Константинополь с частным визитом. На сопровождавшего кайзера статс-секретаря по иностранным делам Бюлова османский монарх произвел впечатление патологически подозрительной личности: «Особое недоверие султан питал к своим иностранным миссиям, к своему флоту и к электричеству. Для своих заграничных представительств султан изобрел сложную систему шпионажа. За главой миссии следил секретарь, за секретарем – военный атташе, за военным атташе – его товарищ морской атташе, за морским атташе – посол… Всех этих вещей Вильгельм II не видел или, скорее, не хотел видеть в своем пристрастии к султану и всему турецкому»1751. Возможно, причиной слепоты кайзера было отсутствие у султана предубеждений к железнодорожным концессиям.

Выбор Германией времени для установления контактов с Абдул-Гамидом был выбран исключительно благополучно. «После армянской резни (1893–1896 годов. – О. А.) султан воспринимался своими братьями-монархами как-то холодно, – вспоминал Чарльз Элиот, секретарь британского посольства в Константинополе в 1893–1898 годах, – и этот спонтанный визит христианского императора по пути к Святому Городу вызвал большие толки. Он завершился предоставлением Германии концессии на строительство Багдадской железной дороги…»1752 Следует отметить, что моральная поддержка Германии пришла как нельзя кстати для турок, опасавшихся, что эскадры европейских держав перейдут от демонстрации флагов к действию.

18 октября 1898 года германский кайзер вместе со своей супругой снова посетил Константинополь. Это был уже государственный визит, и в столице Оттоманской империи чета Гогенцоллернов задержалась на четыре дня. Султан отдал особый приказ – не останавливаться ни перед какими затратами и усилиями, чтобы императорская чета осталась довольна визитом. Именно во время этого посещения Турции германская промышленность получила концессию на строительство железнодорожного пути от Константинополя в Малую Азию, который положил начало дороге Берлин – Багдад – Басра^1753. Первоначальное немецкое название проекта – «Berlin – Bizancium – Basra». Средний топоним выпал по понятным соображениям. Слишком многое было на кону. Немцы начали вытеснять англичан из Турции.

От сближения между двумя странами образца начала девяностых годов XIX века к середине 1890-х уже практически ничего не осталось. 31 декабря 1895 года в Берлине получили известие, что доктор Леандр Джемсон, один из агентов Сесила Родса, совершил набег на Трансваальскую республику с целью ее уничтожения. Эта попытка с треском провалилась. Поколебавшись между планами мобилизации морской пехоты и начала военных действий против Англии, «…но только на суше», Вильгельм II решил ограничиться политическим выступлением^1754. 3 января 1896 года он отправил президенту республики Полю Крюгеру телеграмму, поздравляя его с тем, что удалось сохранить независимость страны, «не обращаясь за помощью к дружественным державам»1755. Реакция британской дипломатии была чрезвычайно болезненной, кризис в отношениях между Германией и Великобританией был все же преодолен, но в 1897 году Лондон отказался продлить срок действия «Средиземноморской Антанты».

1896 год был отмечен и обострением англо-французских отношений. Париж был заинтересован в территориальной целостности Османской империи – одного из главных должников Франции. Дипломатические осложнения были неизбежны, отсутствие договоренности среди великих держав продлевало жизнь Блистательной Порты.

Интересна оценка ситуации, данная самим Обручевым в письме к Д. А. Милютину от 16 января 1897 года: «Думается, если Бог даст и февраль пройдет спокойно, и существование Турции продлится еще на несколько лет. Но все же надо быть готовым, если история призовет нас к экзамену. Первые шаги, как будто и не представляют опасности, ибо решено обратиться к употреблению силы не иначе как с совокупного согласия держав, обоснованного лишь крайними обстоятельствами. Но что будет дальше? Тут является серьезная опасность, ибо трудно представить, чтобы взгляды держав не разошлись при окончательном решении восточного вопроса. С нашей стороны установлен лишь твердо тот факт, что мы не хотим ни Константинополя, ни Дарданелл, а удовольствуемся лишь гарантией нашего положения в верхнем Босфоре»1756.

Как видно, именно по политическим, а не по военным соображениям планируемая акция на Босфоре так и не была осуществлена. Уже к концу 1896 года план захвата Босфора был окончательно отменен^1757. Это был крах дела, которому Обручев посвятил больше десяти лет своей жизни. Новая политика, которую вел молодой император, была чужда старому Начальнику Главного штаба, упорно выступавшему против дальневосточных увлечений Николая II.

Завершение службы. Отставка

В конце 1897 года в отставку подал Ванновский. По свидетельству А. А. Поливанова, он назвал трех кандидатов на свой пост – Н. Н. Обручева, И. Л. Лобко и А. Н. Куропаткина, «но относительно первого добавил: „здоровье надорвано и не знает войск“, относительно второго: „драгоценный администратор, но не знает войск“, и относительно третьего: „молод, имеет боевую, строевую и административную опытность и потому долго и много может быть полезен“»1758. Примерно такую же картину со слов самого П. С. Ванновского рисует в своих воспоминаниях и С. Ю. Витте^1759. Первоначально планировалось назначить на пост военного министра Обручева, а А. Н. Куропаткин должен был занять место начальника Главного штаба^1760.

К удивлению Обручева, вечером 21 декабря 1897 года его посетил А. Н. Куропаткин, сообщивший Николаю Николаевичу о своем назначении управляющим Военным министерством. При этом Куропаткин просил Обручева остаться при нем в прежней должности. «Ответом на эту форму отношения свыше со стороны Н[иколая] Н[иколаевича] была немедленная подача прошения об отчислении от должности и немедленный же переезд на частную квартиру. С той поры его обширным опытом по обороне государства никогда не пользовались, как не пользовались и опытом другого отстраненного от дел просвещеннейшего государственного деятеля – графа Д. А. Милютина»1761.

Это была классическая отставка эпохи Николая II. 13 июня 1898 года исполнялось 50 лет службы Обручева. Еще 21 октября 1897 года последовало высочайшее разрешение открыть подписку к этому юбилею среди чинов Главного штаба, Николаевской академии Генерального штаба, военно-топографического училища, фельдъегерского корпуса, офицеров, причисленных к Генеральному штабу. Проценты с 6 тыс. руб. должны были пойти в помощь нуждающимся офицерам, а проценты со второй половины собранной суммы должны были распределяться на премии за лучшие работы офицеров – учащихся Академии Генерального штаба. 13 июня 1898 года последовал приказ о переименовании форта «В» Кронштадтской крепости в форт «Генерал-адъютант Обручев»1762. Так были отмечены заслуги Николая Николаевича, внесшего, кстати, значительный вклад в процесс создания новых, бетонированных укреплений Кронштадтской крепости^1763.

Было решено повесить в Главном штабе портрет Н. Н. Обручева кисти художника Н. А. Ярошенко^1764. Хотя отставка и состоялась в обидной для Обручева форме (император не известил его лично о своем решении), Николай Николаевич все же оказался в состоянии трезво оценить ситуацию. В письме к Д. А. Милютину от 8 января 1898 года он писал: «На 50-м году службы, на 68-м году жизни мне не следовало и думать об ответственном несении более тяжких обязанностей. Молодому Государю нужны и молодые силы; нужны на посту (так у Обручева. – О. А.) В[оенного] м[инистра] человек, который служил бы не 1 и 2 года, а как вы, 20 и более лет. Выбор Куропаткина все же хорош; думаю, что он отлично справится с своей задачей, особенно если не будет расходовать себя на самые мелкие подробности. Мое же личное положение определилось столь благоприятно, что могу лишь радоваться. Я награжден Государем свыше всяких заслуг и получил неоценимую возможность пользоваться жизнью и отдыхом»1765.

1 (13) января 1898 года Куропаткин был назначен Военным министром. Через три дня он встретился с сотрудниками его ведомства – ему представлялись чины министерства. Генерал обратился к ним с речью: «Сознавая огромность и ответственность предстоящей мне деятельности, я нахожу утешение и поддержку в том глубоком убеждении, что мне, в особенности в первое время, предстоит не созидать, а поддерживать и развивать уже созданное в течение многих поколений. Наша военная система получила определенность, устойчивость и законченность за последние 37 лет, во время управления военным министерством высокочтимых всею Россией государственных работников: графа Дмитрия Алексеевича Милютина и только что простившегося с нами нашего бывшего отца-начальника Петра Семеновича Ванновского»1766. Новый министр добавил, что впереди у него – неустанная работа, но действовал он скорее по словам, сказанным позже, когда он дал следующую характеристику состоянии русской армии: «достоинства ее единственные (то есть уникальные. – О. А.), а недостатки поправимы»1767. Этим принципом он и вдохновлялся до поражения в войне, после которого он взялся за сочинения, обвиняя всех, кроме себя, в случившемся.

Вскоре Обручев уехал во Францию, в имение жены, замок Жор. Судя по всему, ему нравилось там отдыхать, работать на винограднике. Имение находилось в департаменте Дордонь, примерно в половине пути между Кутре и Перигё, в 12 км от станции Неви. Петербург Николай Николаевич не забывал. Оставив казенную квартиру при здании Главного штаба, он переехал на ул. Миллионную, дом 10. Обручев по-прежнему пользовался авторитетом среди французских и русских военных. Здесь, в Петербурге, его навещал и А. Н. Куропаткин, советовавшийся с Николаем Николаевичем по вопросам внешней политики. Отставной генерал внимательно следил за событиями. Куропаткин отмечает в своем дневнике 17 ноября 1902 года: «Обручев, только что приехавший из Франции, указал, что охлаждение к нам уже замечается. Что социалисты и радикалы, в руках коих теперь находится власть, с недоверием относятся к России, ибо самодержавный режим им ненавистен»1768.

Обручев дожил до русско-японской войны и скончался во Франции 25 июня 1904 года, под влиянием несчастных для России событий на Дальнем Востоке^1769. Генерал мучился болезнью сердца и водянкой в легком – страдания были столь сильными, что Николай Николаевич в последние дни просил близких покончить с ним. Местный епископ отказал даже в короткой надгробной молитве, ссылаясь на то, что покойный был «схизматиком». Это произвело чрезвычайно тяжелое впечатление на приехавшего в Перигё русского военного агента полковника В. П. Лазарева. Справедливости ради следует отметить, что активную поддержку Лазареву и вдове Обручева оказали представители государства – префект и его сотрудники^1770. Несколько ранее своего бывшего подчиненного, 16 февраля 1904 года, из жизни ушел П. С. Ванновский.

Похоронен Николай Николаевич Обручев был в Петербурге, на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры. Чинами Главного и Генерального штаба на могиле был воздвигнут памятник-часовня с неугасимой лампадой. При входе в церковь св. Георгия Победоносца в Главном штабе была помещена икона св. Николая Чудотворца, окруженная венками, положенными на могилу Обручева. Под иконой на особой доске помещалась надпись: «Обновителю Св. Храма Генерал-адъютанту Обручеву Вечная память. Ревность дому Твоего снiеде меня»1771.

Заключение

«Быть больше, казаться меньше» – этот афоризм Мольтке-старшего пришел мне на ум, когда в 1991 году вместе с моим другом ленинградским историком В. Ю. Зуевым мы старались привести в порядок заброшенную и незаметную могилу Н. Н. Обручева на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры. «Русский Мольтке», как его называли современники, прошел путь служения России, заполненный беспрестанной работой. «Ich dien» – «Я служу» – этот девиз ордена Подвязки вполне применим к Обручеву. Он был служилым человеком, чьи заслуги перед родиной забыты в бурном ХХ веке. Главным же делом жизни Обручева было стратегическое планирование. Обручев явился основоположником целых отраслей русской военной мысли, он заложил основы подготовки России к Первой мировой войне как в военном, так и в политическом отношении, правильно, по моему мнению, отметил приоритеты империи и сделал все от него зависящее для их достижения. Однако ему не удалось преодолеть традиционную болезнь русского государственного механизма – его недостаточную структурированность, то есть расчлененность по функциям отдельных его подразделений. Отсутствие в России независимого органа управления и планирования, каким был в Пруссии Большой Генеральный штаб, сказалось в трагических последствиях Освободительной, русско-японской и особенно мировой войны.

Вопреки распространенной легенде, Обручев не был революционером, но в молодости он, судя по всему, увлекался либеральными идеями, как, впрочем, и многие его сверстники. Подобно большинству представителей своего поколения, он отошел от этих идей, однако ничто в жизни человека не проходит бесследно… Взгляды Николая Николаевича на будущее земских учреждений, на роль личности и масс в истории (представления о которых, необходимо оговориться, базируются на отрывочных источниках) свидетельствуют о том, что либеральные оценки не были чужды генералу. Но были ли близки ему либеральные ценности? Как мне представляется, вряд ли. Николай Николаевич был патриотом своей страны, понимавшим значение самодержавия для дальнейшего существования России. Именно последнее позволяет мне отрицательно ответить на поставленный выше вопрос.

Русская военная наука только формировалась во второй половине ХIХ века, многие достаточно специфические ее отрасли только-только появлялись в эпоху Великих реформ. В этом, на мой взгляд, кроется одна из причин многогранной деятельности Обручева, внесшего свой вклад и в военную журналистику, и в военную статистику, успевавшего при этом заниматься вопросами истории и архитектурой. Однако главной цели своей жизни он так и не достиг – Россия не стала хозяйкой Босфора, увлечение дальневосточной политикой привело не только к поражениям в русско-японской войне, но и к существенному дисбалансу между европейским и азиатским направлениями, ослаблению империи и развитию русско-французского союза в более выгодном для Франции русле. Новое время выдвигало новые требования, но для них не находились новые люди. Можно ли удивляться тому, что карьера «русского Мольтке» была забыта?

Примечания

1 Paszkiewicz P. Pod berlem Romanowow. Sztuka rosyjska w Warszawie. 1815–1915. Warszawa, 1991. S. 41.

2 Смит Ф. История польского восстания и войны 1830 и 1831 годов. СПб., 1863. Ч. 1. С. 115–116, 125; Военский К. Император Николай и Польша в 1830 году. Материалы для истории польского восстания 1830–1831 гг. Перевод с рукописи Фаддея Вылежинского. СПб., 1905. С. 148.

3 Карнович Е. П. Цесаревич Константин Павлович. 1779–1831 // Русская старина (далее РС). 1878. Том 21. Вып. 2. С. 239.

4 Там же.

5 Княгиня Н. И. Голицына о польском восстании 1831 г. // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах (далее РоА). М., 2004. Т. 13. С. 70.

6 Бильдерлинг А. Памяти Николая Николаевича Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 493.

7 Архив семьи Обручевых. Обручев Н. А. Заметки о нашем семействе. С. 26.

8 Там же. С. 118.

9 Дворянский адрес-календарь на 1898 г. СПб., 1897. Т. 1. С. 193.

10 Архив семьи Обручевых. Обручев Н. А. Заметки о нашем семействе. С. 218.

11 Интересна судьба этого рода: в начале ХIХ века он был связан с именами блестящих военных, а в конце ХIХ – начале ХХ века – с именами ученых: сам Н. Н. Обручев – почетный академик, его двоюродный брат – академик А. Ф. Бычков, двоюродная сестра – доктор Базельского университета, была женой Сеченова, его племянник – В. А. Обручев – известный географ, академик и внучатый племянник С. В. Обручев – чл. – корр. АН СССР.

12 РО РНБ. Ф. 120. Ед. хр. 1017. Л. 1.

13 Бооль В. Г. Воспоминания педагога // РС. 1904. Том 117. Вып. 3. С. 623.

14 Бооль В. Г. Воспоминания… // РС. 1904. Том 118. Вып. 5. С. 383.

15 Фирсов Н. Н. Трагический конец благого начинания (Из материалов шестидесятых годов) // Исторический вестник (далее ИВ). 1909. № 7. С. 142–155.

16 РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. № 5818. Л. 102.

17 Редигер А. Комплектование и устройство вооруженной силы. СПб., 1900 (3-е изд.). С. 181.

18 Роштейн Д. А. Воспоминания об императоре Николае I. ИВ. 1889. Т. 36. № 5. С. 35.

19 Крылов Н. А. Кадеты сороковых годов. ИВ. 1901. Сентябрь. С. 944.

20 Там же. С. 945.

21 Зыков С. П. Наброски из моей жизни // РС. 1910. Том 141. Вып. 3. С. 631.

22 Бооль В. Г. Воспоминания… // РС. 1904. Том 118. Вып. 5. С. 387.

23 Там же.

24 Там же.

25 Там же. С. 384.

26 Крылов И. А. Указ. соч. С. 955.

27 Там же.

28 Там же. С. 961.

29 Там же.

30 Бооль В. Г. Воспоминания… // РС. 1904. Том 119. Вып. 7. С. 215.

31 Крылов И. А. Указ. соч. С. 962.

32 Бооль В. Г. Воспоминания… // РС. 1904. Том 119. Вып. 7. С. 221.

33 Крылов И. А. Указ. соч. С. 963.

34 Бооль В. Г. Воспоминания… // РС. 1904. Том 119. Вып. 7. С. 227.

35 Военная энциклопедия. СПб., 1912. Т. 6. С. 553.

36 РГВИА. Ф. 314. I кадетский корпуС. № 5818. С. 102.

37 Там же. С. 35–36.

38 Там же. С. 64.

39 Там же.

40 Там же. С. 82.

41 Там же. С. 102.

42 Там же. С. 95.

43 Там же. С. 226.

44 Там же. С. 285.

45 Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое 25-летие благополучного царствования Государя Императора Александра Николаевича (1855–1880). СПб., 1879. Т. 1. Приложение 18.

46 Зносско-Боровский Н. Э. История л. – гв. Измайловского полка. СПб., 1882. С. 124.

47 Наумов В. Д. Эпизод из жизни императора Николая I (Записки очевидца) // ИВ. 1882. № 1. С. 156–160.

48 Столетие Военного министерства. Императорская главная квартира. История Государевой свиты. Царствование императора Александра II. СПб., 1914. Т. 2. С. 918.

49 Обручев Н. Н. Обзор рукописных и печатных памятников, относящихся до истории военного искусства в России по 1725 год. СПб., 1853. С. 150.

50 Там же. С. 2.

51 Там же. С. 3.

52 Там же. С. 4.

53 Там же.

54 Для того чтобы убедиться в этом, достаточно просмотреть подшивку «Военного журнала», «Инженерных записок» и «Артиллерийского журнала» за 1826–1856 годы.

55 Обручев Н. Н. Обзор рукописных и печатных памятников. С. 8.

56 Исторический очерк… СПб., 1879. Т. 2. С. 64.

57 Там же.

58 Глиноецкий Н. П. Исторический очерк Николаевской академии Генерального штаба. СПб., 1882. Т. 2. С. 62.

59 Там же.

60 Редигер А. Указ. соч. С. 234.

61 Там же. С. 183.

62 Письма Е. Б. Фукса о последней войне французов с пруссаками // Вестник Европы. М., 1810. № 9. С. 21.

63 Клаузевиц К. 1806 год. М., 1938. С. 189.

64 Bucholz A. Moltke, Schlieffen and Prussian War Planning. Oxford. 1993. P. 21–22.

65 Редигер А. Указ. соч. С. 183.

66 ОРГПБ. Ф. 169. Оп. 12. Ед. хр. 4. С. 147.

67 Глиноецкий Н. П. Указ. соч. С. 106.

68 Там же.

69 Глиноецкий Н. П. Указ. соч. Приложение 2. С. 365.

70 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 12. Ед. хр. 4. С. 167.

71 Там же. С. 170.

72 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 17. Ед. хр. 16. Л. 1 и об.

73 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 12. Ед. хр. 4. С. 204.

74 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 17. Ед. хр. 22. Л. 1 и об.

75 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 4. С. 46.

76 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 17. Ед. хр. 23. Л. 2.

77 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 4. С. 48–49.

78 РГВИА. Ф. 409. Оп. 362–386. Л. 2.

79 Исторический очерк… Т. 1. С. 37.

80 Там же.

81 Приказы Военного министра за 1854 г. Приказ № 3 от 17 марта 1854 г.

82 Там же.

83 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 4. С. 65.

84 Приказы Военного министра за 1854 г. Приказ № 83 от 20 авг. 1854 г.

85 Там же.

86 Там же. Приказ № 84 от 17 сент. 1854 г.

87 Там же. Приказ № 70 от 27 июля 1854 г.

88 Наставление для обучения пехоты стрельбе в цель // Артиллерийский журнал (далее АЖ). 1849. № 3. С. 211–212.

89 Ростковский Ф. История л. – гв. Финляндского полка. СПб., 1881. Ч. II. С. 113.

90 Там же. С. 114.

91 Там же. С. 113.

92 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 20. Ед. хр. 33. Л. 1 и об.

93 Исторический очерк… Т. 1. С. 40. То же: Ростковский Ф. Указ. соч. Ч. II. С. 104.

94 Обручев Н. Н. Наше финансовое положение. СПб., 1866. С. 8.

95 Эгерштром Н. Сведения, относящиеся до введения в русской армии ручного оружия уменьшенного калибра // Оружейный сборник (далее ОСб). 1861. № 1. С. 22.

96 Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие. СПб., 1911. С. 83.

97 О солдатском ружье // Военный журнал. 1827. № 4. С. 3, 28; Прочность солдатских ружей // АЖ. 1839. № 4. С. 171.

98 Военные действия. Из Италии // АЖ. 1859. № 4. С. 26.

99 Holmes R. Redcoat. The British soldier in the age of horse and musket. Lnd., 2001. P. 12, 30, 32.

100 Описание бельгийского способа приготовления ударных колпачков // АЖ. 1845. № 3. С. 25.

101 О новых французских карабинах и об их употреблении // АЖ. 1847. № 6. С. 4–35.

102 Игольчатое оружие. Материалы для критики оружия, заряжающегося с казенной части, Вильгельма Пленника // ОСб. 1867. № 2. С. 59–60.

103 О нарезном стрелковом оружии // Инженерный журнал (далее ИЖ). 1858. № 1. С. 34–35.

104 McElwee W. The art of war. Waterloo to Mons. Lnd., 1974. P. 16.

105 Эгерштром Н. Сведения, относящиеся до введения в русской армии ручного оружия уменьшенного калибра // ОСб. 1861. № 1. С. 22.

106 McElwee W. Op. cit. P. 31.

107 Смесь. Лугинин В. Ручное огнестрельное оружие французских, английских и сардинских войск, бывших в Крыму // АЖ. 1857. № 1. С. 24, 27, 30.

108 Краткое обозрение состояния артиллерии с 1798 по 1848 г. // АЖ. 1853. № 1. С. 207.

109 Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие. С. 37, 79.

110 Взгляд на состояние русских войск в минувшую войну // Военный сборник (далее ВС). 1858. № 1. С. 10.

111 Шателен. Атака и оборона Аландских укреплений в 1854 г. // ИЖ. 1866. № 5. С. 662–680.

112 Имеретинский Н. Из записок старого преображенца // Русский архив (далее РуА). М., 1884. Вып. 6. С. 388–389.

113 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 4. С. 121.

114 Русская военная старина. По следственному делу о бывшем Аландском коменданте генерал-майоре Бодиско // ВС. 1908. № 3. С. 263–274.

115 Из писем Александры Осиповны Смирновой (ур. Россет). Сентябрь 1855 года // РуА. М., 1897. Вып. 9. С. 125–126.

116 Из записок сенатора К. Н. Лебедева // РуА. М., 1889. Вып. 1. С. 144.

117 Curtiss J. S. Russia’s Crimean war. Duke University Press, Durham, N. C., 1979. P. 473.

118 Из дневных записок Владимира Алексеевича Муханова // РуА. М., 1897. Вып. 5. С. 88.

119 Из писем Александры Осиповны Смирновой (ур. Россет) // РуА. М., 1897. Вып. 8. С. 415–416.

120 Некоторые подробности о кончине императора Николая Павловича // РуА. М., 1906. Вып. 9. С. 143–145.

121 Ф. Ф. Вигель и А. О. Смирнова // РуА. М., 1897. Вып. 8. С. 631–632.

122 Записки графа М. Д. Бутурлина // РуА. М., 1898. Вып. 7. С. 408.

123 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 1. С. 191.

124 Тютчев Ф. И. Л., 1987. С. 193. Ранее, в 1829 году, поэт иначе оценивал деяния Николая I, – там же, С. 83.

125 Список генерального штаба на 1 ноября 1856 г. СПб., 1856. Приложение. С. 5.

126 Ian Stella-Sawicki. Moje Wspomnenia (1831–1910). Lwow, 1921. S. 20.

127 Приказы Военного министра за 1856 г. Приказ № 147 от 13 июля.

128 Там же. Приказ № 175 от 4 августа.

129 Там же. Приказ № 183 от 18 августа

13 °Cписок генерального штаба на 1 июля 1856 г. СПб., 1856. Приложение.

131 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 362–386. Л. 2.

132 РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. № 435. Л. 3.

133 Там же. Л. 5.

134 РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. № 454. Л. 3.

135 Супонев А. Н. После Крымской войны. Из моих воспоминаний // РуА. М., 1897. Вып. 5. С. 101–102.

136 Там же. С. 102–104.

137 Там же. С. 104.

138 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 3. С. 18.

139 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 21. Ед. хр. 35. Л. 3 и об.

140 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 1. С. 113.

141 Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. М., 1991. С. 312.

142 Критика Обручев Н. История войны 1799 г. между Россией и Францией в царствование императора Павла I, составленная Д. Милютиным // Отечественные записки (далее ОЗ). 1858. № 2. С. 1–22.

143 Там же. С. 3.

144 Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 312.

145 Из записок Марии Агеевны Милютиной // РС. 1899. Том 99. Вып. 1. С. 40.

146 Берви-Флеровский В. В. Три политические системы: Николай I, Александр II и Александр III. Берлин, 1897. С. 122.

147 Шильдер Н. К. Граф Э. И. Тотлебен. Его жизнь и деятельность. СПб., 1886. Т. 2. С. 584–585.

148 Венюков М. И. Из воспоминаний. Амстердам, 1895. Кн. 1. С. 63.

149 Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 112.

150 Критика. С. Д. Об отношении литературы 1857 года к общественному мнению // ОЗ. 1858. № 2. С. 24.

151 Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. Т. 31. Отделение 1. 1856 г. СПб., 1857. № 30273. С. 132.

152 Критика. С. Д. Об отношении литературы 1857 года к общественному мнению // ОЗ. 1858. № 2. С. 24.

153 Меньков П. К. Записки Петра Кононовича Менькова. Т. II. Дневник. СПб., 1898. С. 267.

154 Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. 2. С. 585.

155 О причинах тактического превосходства французов в кампанию 1854 и 1855 годов // Русский инвалид. 22 апреля 1858 г. № 86. С. 369–371.

156 О причинах тактического превосходства французов в кампанию 1854 и 1855 годов // Русский инвалид. 23 апреля 1858 г. № 87. С. 375–377.

157 Д-р Бергштрессер. Краткий взгляд на уничтожение крепостного состояния в некоторых европейских государствах // Русский инвалид. 7 мая 1858 г. № 97. С. 417–419.

158 Генерал-адъютант граф Ржевуский. О переходном состоянии крестьян в России // Русский инвалид. 14 мая 1858 г. № 101. С. 431–433.

159 Несколько слов о литературных новостях // Русский инвалид. 3 июня 1858 г. № 117. С. 527.

160 Генерал-адъютант граф Сумароков. Ответ безымянному автору статьи, посвященной в «Военном сборнике» // Русский инвалид. 8 июня 1858 г. № 122. С. 545.

161 Критика. Современная хроника России // ОЗ. 1858. № 8. С. 35.

162 Зыков С. П. Наброски из моей жизни // РС. 1910. Том 142. Вып. 4. С. 144–145.

163 РО РНБ. Ф. 1000. № 3. Ед. хр. 935. С. 5–6.

164 Список полковникам по старшинству. СПб. 1857. С. 79.

165 Зыков С. П. Наброски из моей жизни // РС. 1910. Том 142. Вып. 4. С. 143.

166 Паренсов П. Из прошлого. Эпизод из жизни «Военного сборника» // РС. 1908. Том 134. Вып. 5. С. 285.

167 Там же. С. 292.

168 Паренсов П. Из прошлого. Эпизод из жизни «Военного сборника» // РС. 1909. Том 140. Вып. 12. С. 563–564.

169 Паренсов П. Из прошлого. Эпизод из жизни «Военного сборника» // РС. 1908. Том 136. Вып. 10. С. 119–120.

170 Там же. С. 122–125; 127.

171 Макшеев Ф. А. К 50-летию «Военного сборника». СПб. 1910. С. 44.

172 Паренсов П. Из прошлого. Эпизод из жизни «Военного сборника» // РС. 1908. Том 134. Вып. 5. С. 285.

173 Обручев Н. Н. О Вооруженной силе и ее устройстве // ВС. 1858. Т. 1. № 1. С. 16.

174 Завещание Николая I сыну // Красный архив (далее КА). 1923. Т. 3. С. 293.

175 Столетие Министерства иностранных дел. СПб. 1902. С. 134.

176 Обручев Н. Н. О Вооруженной силе и ее устройстве // ВС. 1858. Т. 1. № 1. С. 19.

177 Там же. С. 18.

178 Там же. С. 19.

179 Там же. С. 21.

180 Там же. С. 28.

181 Там же. С. 21, 29.

182 Там же. С. 42.

183 Там же. С. 29.

184 Там же. С. 42.

185 Там же. С. 48.

186 Там же.

187 Там же. С. 49.

188 Там же.

189 Там же.

190 Клаузевиц К. О войне. М., 1936. Т. 1. С. 200.

191 Современное обозрение // Современник. 1858. № 7. С. 143.

192 Обручев Н. Н. Изнанка Крымской войны // ВС. 1858. Т. 1. № 2. С. 586.

193 Там же.

194 Критика. Современная хроника России // ОЗ. 1858. № 8. С. 36–42.

195 Шевырев А. П. Русский флот после Крымской войны. МГУ. 1990. С. 41.

196 Н. О. Л. «Русский инвалид» и «Венный сборник». К 50-летию «Военного сборника» // РС. 1908. Том 134. Вып. 5. С. 285.

197 Венюков М. И. Исторические очерки России со времени Крымской войны до заключения Берлинского договора. Лейпциг, 1879. С. 36.

198 Обручев А. А. Памяти Николая Николаевича Обручева. Военный сборник. Париж. № 13. С. 29.

199 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 4. С. 6.

200 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 3. С. 20.

201 Там же.

202 Там же.

203 Там же.

204 Шевырев А. П. Указ. соч. С. 158.

205 Там же.

206 Захарова Л. Г. Россия на переломе (Самодержавие и реформа 1861–1874). В сб.: История Отечества: люди, идеи, решения. М., 1991. С. 300.

207 Шевырев А. П. Указ. соч. С. 6.

208 Захарова Л. Г. Указ. соч. С. 301.

209 Там же. С. 20.

210 Шевырев А. П. Указ. соч. С. 29.

211 Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права. МГУ. 1984. С. 49–50.

212 Шевырев А. П. Указ. соч. С. 38.

213 Там же.

214 Там же.

215 Цит. по: Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М., 1991. С. 97.

216 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 3. С. 270.

217 Из дневника и записной книжки графа П. Х. Граббе // РуА. М., 1889. Вып. 10. С. 712.

218 Герцен А. И. Полное собрание сочинений и писем. Под ред. М. К. Лемке. М., 1920. Т. ХVI. С. 72.

219 Миф интересен сам по себе, так как он живет и развивается по своим законам, имеет свою историю: так как биографии Обручева нет, то вехами его развития могут служить статьи из энциклопедий, в которых Обручев постепенно вырос из сподвижника Чернышевского до руководителя военной организации «Земли и Воли» шестидесятых годов. В позднейших работах наметилась тенденция к смягчению определений, например: «…полковник Н. Н. Обручев, причастный к деятельности подпольной революционной организации „Земля и Воля“ 1861–1862 гг.» Литвак Б. Г. Указ. соч. С. 248.

220 Новикова Н. Н. Революционеры 1861 года (Великорусс и его комитет в революционной борьбе 1861 г.). М., 1968. С. 222.

221 ГАРФ. Ф. 109. Оп. 1 (Секретный архив). № 1985. Л. 1 и об.

222 Тучкова-Огарева Н. А. Воспоминания. Л., 1929. С. 311–312.

223 Литературное наследство. Герцен и Огарев. М., 1955. Т. 62. С. 422.

224 Там же. С. 424.

225 Новикова Н. Н. Указ. соч. С. 225.

226 Архив семьи Обручевых. Пакет: Хлопоты маменьки о судьбе Володи.

227 В. А. Обручев. После ссылки 1872–1906. ВЕ. 1908. Кн. 10. С. 526.

228 Там же.

229 Там же. С. 541.

230 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 3. С. 108.

231 Глиноецкий Н. П. Указ. соч. С. 154.

232 Там же.

233 РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. № 494. Л. 5 и об.

234 Там же. Л. 11 и об.

235 Там же. Л. 21 и об.

236 Там же. Л. 5 и об.

237 Там же. Л. 14 и об.

238 Бильдерлинг А. Памяти Николая Николаевича Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 480–481.

239 РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. № 494. Л. 32, об.

240 Там же. Л. 35.

241 Обручев Н. Н. Заметка о снаряжении пехоты 5 первостепенных европейских армий: русской, французской, английской, австрийской и прусской // ВС. 1862. № 3. С. 141.

242 Там же.

243 Там же. С. 145–146.

244 Там же. С. 186.

245 Там же. С. 146–147.

246 Там же. С. 147.

247 Бильдерлинг А. Памяти Николая Николаевича Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 481.

248 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 362–386. Л. 6 и об.

249 ГАРФ. Ф. 109. Оп. 1. Ед. хр. 226. Л. 1–2.

250 Там же. Л. 1, об.

251 Напр.: Процесс Н. Г. Чернышевского. Архивные документы / Ред. и примечания И. А. Алексеева. Саратов, 1939. С. 51.

252 Черняк Я. З. Был ли Н. Н. Обручев адресатом письма, взятого при аресте Чернышевского? // Литературное наследство. Герцен и Огарев. Т. 62. М., 1955. С. 432.

253 Айрапетов О. Р. Царство Польское в политике Империи в 1863–1864 гг. // Русский сборник: исследования по истории России. 2013. Т. 15. С. 13–45.

254 Восстание 1863 года. Материалы и документы. Переписка наместников королевства Польского январь – август 1863 г. Wroclaw-Warszawa-Krakow-Gdansk, 1964. С. 6.

255 Берг Н. В. Польское восстание в 1863–1864 гг. Записки Н. В. Берга // РС. 1879. Том 24. Вып. 2. С. 205.

256 Журнал военных действий в Царстве Польском с 6/18 по 13/25 января 1863 года. Б. м. Б. д. С. 6.

257 Л. Д. Пережитое (Отрывочные воспоминания за 25 лет службы) // РС. 1907. Том 131. Вып. 8. С. 340.

258 Омелянский Л. Нападение повстанцев на Яблочинский православный монастырь в 1862 году // ИВ. 1893. № 4. С. 157–160.

259 Восстание 1863 года. Материалы и документы. Переписка наместников королевства Польского январь – август 1863 г. С. 6.

260 Русский инвалид. 15/27 января 1863 г. № 11. С. 50.

261 Достоевский Ф. И. Бесы. Тула, 1991. С. 29.

262 Там же. С. 42.

263 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 3. С. 175.

264 Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 234.

265 Восстание 1863 года. Материалы и документы. Переписка наместников королевства Польского январь – август 1863 г. С. 214.

266 Берг Н. Повстанские похождения Сигизмунда Сулимы // ИВ. 1884. № 1. С. 111.

267 Дополнения к журналу военных действий в Царстве Польском с 17 по 25 апреля 1863 года. Б. м. Б. д. С. 5–6.

268 Бутковский Я. Н. Из моих воспоминаний // ИВ. 1883. № 11. С. 335.

269 Ягмин А. Воспоминания польского повстанца 1863 года // ИВ. 1892. № 11. С. 422; Серно-Соловьевич Ф. Ф. Эпизод из польского мятежа 1863 года // ИВ. 1898. № 9. С. 975–976.

270 Гейнс А. К. Мемуары о Польском восстании 1863–64 годов // Собрание литературных трудов Александра Константиновича Гейнса. СПб., 1899. Т. 3. С. 136.

271 Буланцов. Записки лазутчика во время усмирения мятежа в Польше в 1863 году. СПб., 1868. С. 14.

272 Любарский И. В. Из польского восстания 1863 года (Рассказ крестьянина-очевидца) // ИВ. 1899. № 6. С. 887–890.

273 Воспоминания прусского министра Верди-дю-Вернуа о пребывании в России в 1863–1865 годах // ИВ. 1900. № 6. С. 878.

274 Берг Н. В. Польское восстание в 1863–1864 гг… // РС. 1879. Том 25. Вып. 5. С. 65.

275 Россия под надзором: Отчеты III отделения 1827–1867 / Составители: М. В. Сидорова, Е. И. Щербакова. М., 2006. С. 610–611.

276 Берг Н. В. Морская экспедиция повстанцев 1863 г. // ИВ. 1881. № 1. С. 96–98; М. А. Бакунин по отчетам III отделения // КА. М., 1923. Т. 3. С. 201–205; М. Бакунин и экспедиция на пароходе «Ward Jackson» // КА. М., 1925. Т. 7. C. 108–145.

277 Потто [В. А.] Походные записки о кампании 1863 года против польских мятежников // ВС. 1868. № 2. С. 141.

278 Воспоминания князя Эмилия Витгенштейна // РС. 1900. Том 102. Вып. 5. С. 430.

279 Берг Н. В. Повстанская экспедиция Сигизмунда Милковского в 1863 г // ИВ. 1881. № 4. С. 79–84; Гросул В. Я. Деятели польского освободительного движения в Юго-Восточной Европе (первая половина 60-х годов XIX в.) // Международные отношения на Балканах. М., 1974. С. 107–109.

280 Кельсиер В. И. Польские агенты в Цареграде // Русский вестник (далее РуВ). 1869. Том 81. № 6. С. 539.

281 Кельсиер В. И. Польские агенты в Цареграде // РуВ. 1869. Том 83. № 9. С. 299.

282 Дегоев В. В. Кавказский вопрос в международных отношениях 30–60-х гг. XIX в. Владикавказ, 1992. С. 214–215, 220, 222, 224.

283 Кельсиер В. И. Польские агенты в Цареграде // РуВ. 1869. Том 83. № 9. С. 299; Том 84. № 11. С. 152.

284 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1864. SPb., 1864. P. 107–109.

285 Essays by the late Marquess of Salisbury. Foreign politics. Lnd., 1905. P. 60.

286 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1864. P. 115–116.

287 Ibid. P. 118.

288 К. Н. В. К истории польского восстания 1863 года (Депеши итальянского посла при русском дворе, маркиза Педоли) // ИВ. 1884. № 9. С. 518.

289 Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. Л., 1957. С. 200–211.

290 Московские ведомости. 7 апреля 1863. № 74. С. 2.

291 Ягмин А. Воспоминания польского повстанца 1863 года // ИВ. 1892. № 10. С. 94.

292 Ягмин А. Воспоминания польского повстанца 1863 года // ИВ. 1892. № 11. С. 415.

293 Колокол. 1 апреля 1863. № 160.

294 К. Н. В. К истории польского восстания 1863 года (Депеши итальянского посла при русском дворе, маркиза Педоли) // ИВ. 1884. № 9. С. 539.

295 Особое прибавление к № 86 «Русского инвалида». 21 апреля / 5 мая 1863 г.

296 Там же.

297 Там же.

298 Там же.

299 Hallberg Ch. W. Franz Joseph and Napoleon III. 1852–1864. A study of Austro-French relations. N. Y., 1973. P. 324.

300 Колокол. 1 мая 1863. № 162.

301 Герцен А. И. Л. Пьянчени, 4 (16) марта 1855 г. // Соч. в 30 т. Т. 25. М., 1961. С. 248.

302 Восстание 1863 года. Материалы и документы. М., 1963. Т. 1. Русско-польские революционные связи. С. 16.

303 Восстание 1863 года. Материалы и документы. Переписка наместников королевства Польского январь – август 1863 г. С. 191.

304 Внутреннее обозрение. Настоящее положение польского вопроса // Современник. 1863. № 4. С. 347.

305 Московские ведомости. 9 апреля 1863. № 75. С. 1.

306 Essays by the late Marquess of Salisbury… P. 196.

307 Бисмарк О. Мысли и воспоминания. М., 1940. Т. 1. С. 227.

308 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1864. P. 171–172.

309 Edwards S. H. Sir William White. For six years ambassador at Constantinople. His life and correspondence. Lnd., 1902. P. 133.

310 Горяинов С. [М.] Босфор и Дарданеллы. Исследование вопроса о проливах по дипломатической переписке, хранящейся в Государственном и С.-Петербургском архивах. СПб., 1907. С. 129.

311 Там же.

312 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1864. P. 189–198.

313 Московские ведомости. 10 июля 1863 г. № 150. С. 1–2.

314 Письма Ф. И. Тютчева к его второй жене, урожд. баронессе Пфеффель // СиН. Пгр., 1916. Кн. 21. С. 197.

315 Милютин Д. А. Воспоминания. 1863–1864. М., 2003. С. 212–214.

316 Восстание 1863 года. Материалы и документы. Переписка наместников королевства Польского январь – август 1863 г. С. 331.

317 Милютин Д. А. Воспоминания. 1863–1864. М., 2003. С. 218.

318 Русский инвалид. 6/18 сентября 1863 г. № 195. С. 833.

319 Милютин Д. А. Воспоминания. 1863–1864. М., 2003. С. 276–277.

320 Тэйлор А. Дж. П. Борьба за господство в Европе 1848–1918. М., 1958. С. 171.

321 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1864. P. 199.

322 Ibid. P. 205.

323 Московские ведомости. 5 мая 1863 г. № 97. С. 1.

324 Московские ведомости. 14 мая 1863 г. № 103. С. 1.

325 Нольде Б. Э. Внешняя политика. Исторические очерки. Пгр., 1915. С. 183.

326 Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 285.

327 По словам Д. А. Милютина, во Франции русофобия дошла до мономании. См.: ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 13. Ед. хр. 4. С. 176.

328 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 3. С. 179.

329 Шильдер Н. К. Граф Э. И. Тотлебен. Его жизнь и деятельность. СПб., 1885. Т. 1. С. 522.

330 Русский инвалид. 15/27 января 1863 г. № 11. С. 50.

331 Современная хроника России // ОЗ. 1863. № 2. С. 44.

332 Московские ведомости. 1863. 15 янв. № 11. С. 2.

333 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 3. С. 279.

334 Ведомость судам, находящимся в заграничном плавании // Морской сборник (далее МС). 1863. № 3. С. 48–49; Ведомость судам, находящимся в заграничном плавании // МС. 1863. № 5. С. 247–248.

335 Спуск однобашенных броненосных лодок «Лава», «Перун» и «Тифон», двухбашенной лодки «Смерч» и 24-пушечной батареи «Не тронь меня» // МС. 1864. № 7. С. 1–2; Спуск броненосного фрегата «Севастополь» // МС. 1864. № 9. С. 1–2.

336 Мордовин П. Русское военное судостроение в течение последних 25 лет // МС. 1881. № 10. С. 67, 69.

337 Русские броненосцы // МС. 1865. № 1. С. 7, 16.

338 Русский инвалид. 10/22 августа 1863 г. № 175. С. 750.

339 Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л., 1988. С. 245.

340 Там же.

341 Столетие Военного министерства 1802–1902. СПб., 1914. Т. 4. Главный штаб. Исторический очерк. Ч. 3. Кн. 1. Отдел. 2. Комплектование войск с 1855 по 1902 г. С. 56, 60.

342 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 4. С. 4.

343 Там же. С. 108.

344 Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в 1914–1918 гг. М., 1922. Ч. 2. С. 96–98.

345 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 4. С. 4.

346 Блиох И. С. Финансы России XIX столетия. История-статистика. СПб., 1882. Т. 2. С. 195.

347 Там же. С. 115, 117.

348 Термин «партизан» я употребляю в привычном для нас значении ХХ века, тогда как для офицера ХIХ века партизанский отряд – это часть регулярной армии, выполняющая диверсионные или какие-то другие задания в тылу противника в форме своей армии, то есть на законных (для ХIХ века) основаниях: «Партизанская война представляет самостоятельные действия выделенных армией отрядов, прервавших с ней связь, хотя бы и временно, преимущественно в тылу» (ВЭ. Т. 17. Пгр., 1914. С. 308.). Кстати, все войны ХХ века, в которых регулярные армии сталкивались с вооруженным сопротивлением народа, продемонстрировали зыбкость и неясность границы между терминами «бандит» и «партизан», так что и сегодня их использование зависит от политики, а не от права.

349 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 3. С. 248.

350 Там же.

351 Там же. С. 72.

352 Там же. С. 77.

353 Газенкампф М. А. Мой дневник 1877–1878 гг. СПб., 1908. С. 169.

354 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 14. Ед. хр. 4. С. 293.

355 Там же.

356 Там же. С. 294.

357 Газенкампф М. А. Мой дневник… С. 281.

358 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 362–386. Л. 6 и об.

359 Там же. Л. 1, об. 2.

360 Там же.

361 РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Ед. хр. 601. Л. 1 и об.

362 Там же. Л. 2.

363 Обручев Н. Н. Сеть русских железных дорог, участие в них земства и войска. СПб., 1864. С. 75.

364 Современное обозрение. Несколько числовых данных о возрастах офицеров нашей армии // ВС. 1865. № 1. С. 56.

365 РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Ед. хр. 615. Л. 3 и об.

366 Там же. Л. 12 и об.

367 Там же. Л. 17.

368 РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Ед. хр. 621. Л. 10.

369 Там же.

370 Газенкампф М. А. Устройство Генерального штаба в первостепенных европейских армиях. СПб., 1884. Вып. 1. С. 2.

371 Об этом см.: Айрапетов О. Р. Испытание войной: реформы и вооруженные силы России и Турции в 1860–1870-е гг. // Российская история. 2016. № 6. С. 21–27.

372 Редигер А. Комплектование и устройство вооруженной силы. СПб., 1900. С. 276.

373 Клаузевиц К. 1806 год. М., 1937. С. 15.

374 Редигер А. Указ. соч. С. 28.

375 Шапошников Б. М. Мозг армии. М., 1927. Кн. 1. С. 127.

376 Там же.

377 См.: Акинин. Очерк датской войны 1864 года // Военный сборник(далее ВС). 1865. № 11; фон Блом [М.] [О.] Война 1864 года в Дании. СПб., 1895.

378 Драгомиров М. Австро-прусская война 1866 года // ВС. 1867. № 3. С. 55–56.

379 McElwee W. The art of war Waterloo to Mons. Lnd., 1974. P. 53.

380 Rothenberg G. E. The army of Francis Joseph. Purdue University Press. West Lafayette, Indiana. 1976. P. 61.

381 McElwee W. Op. cit. P. 56.

382 Путилов Н. 1866 год. Австрия и ее союзники в войне против Пруссии и Италии. СПб., 1889. Т. 1. С. 82.

383 Rothenberg G. E. Op. cit. P. 63.

384 Ibid. P. 38.

385 Доппельмайр К. Австро-прусская война с артиллерийской точки зрения // Артиллерийский журнал (далее АЖ). 1866. № 12. С. 623–625.

386 Червинка Я. В. Страничка из истории Австро-Прусской кампании 1866 года // Офицерская жизнь. Варшава. 23 января (5 февраля) 1910 г. № 203. С. 1521.

387 Путилов Н. Указ. соч. СПб., 1889. Т. 1. С. 328, 393–394.

388 Обзор военных действий в Италии и Германии // Русский инвалид. 14 (26) июля 1866 г. № 180. С. 2.

389 Там же.

390 Отчет о веденной в ноябре и декабре 1905 г. Начальником Прусского Генерального штаба военной игре. Варшава. 1910. С. 20.

391 Отзывы о Прусской армии французского военного агента, полковника Стоффеля, перед нынешнею войною // ВС. 1871. № 3. С. 141.

392 Там же. С. 149.

393 Там же. С. 160.

394 Редигер А. Указ. соч. С. 276.

395 Волоцкий Н. Ружье Шасспо // Оружейный сборник (далее ОСб). 1868. № 2. С. 5.

396 Вооружения Прусии // ОСб. 1868. № 3. С. 4.

397 Kennedy P. The rise and fall of the Great Powers. Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. Lnd., 1989. P. 238.

398 McElwee W. Op. cit. P. 143.

399 Процент поражений, произведенных разными видами оружия в войну 1870–1871 годов // ОСб. 1887. № 2. С. 1.

400 Мольтке Г. История германо-французской войны 1870–1871 гг. М., 1937. С. 317–319.

401 Трофеи немцев после взятия Парижа // АЖ. 1871. № 2. С. 253.

402 Клаузевиц К. 1812 год. М., 1937. С. 54.

403 Шапошников Б. М. Указ. соч. М., 1927. Кн. 1. С. 138.

404 Там же. С. 59.

405 Берг Л. Фельдмаршал Мольтке. М., 1914. С. 10.

406 Bucholz A. Moltke, Schlieffen and Prussian War Planning. Oxford. 1993. P. 23–25.

407 Ibid. P. 27–28.

408 Шапошников Б. М. Указ. соч. М., 1927. Кн. 1. С. 14.

409 Газенкампф М. А. Устройство Генерального штаба в первостепенных европейских армиях. СПб., 1884. Вып. 1. С. 2.

410 Макшеев Ф. А. Генеральный штаб. Сравнительный очерк современного устройства в армиях: русской, германской, французской и австрийской. СПб., 1899. С. 101.

411 Bucholz A. Op. cit. P. 31, 39.

412 Шапошников Б. М. Указ. соч. М., 1927. Кн. 1. С. 128.

413 Редигер А. Указ. соч. С. 455.

414 Зайончковский П. А. Военные реформы 1860–1870 гг. в России. М., 1952. С. 99.

415 Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 310.

416 Там же. С. 312.

417 Denkwurdigkeiten des Botshafters General von Schweinitz. Berlin, 1927. Band II. S. ь68.

418 Ibid.

419 Венюков М. И. Исторические очерки России со времени Крымской войны до заключения Берлинского договора. Лейпциг, 1879. Т. II. С. 56.

420 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 17. Ед. хр. 23. Л. 1 и об.

421 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 21. Ед. хр. 35. Л. 1 и об.

422 Кавтарадзе А. Г. Из истории русского Генерального штаба // ВИЖ. 1971. 12. С. 77.

423 Приказ № 349 Военного министра от 16 октября 1863 г. // ВС. 1863. № 12. С. 141.

424 Там же. С. 144.

425 Там же. С. 142.

426 Там же. С. 143.

427 Там же. С. 145.

428 Леонтьев Д. Оборона Парижа (Записки очевидца) // ВС. 1871. № 6. С. 257.

429 Persson G. Learning from foreign wars. Russian military thinking 1859–73. Helion and Company Ltd., 2010. P. 58.

430 Зайончковский П. А. Военные реформы… С. 101.

431 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 15. Ед. хр. 3. С. 3.

432 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Ед. хр. 340. Л. 8 и об.

433 Там же. Л. 9–11.

434 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Ед. хр. 362–386. Л. 2.

435 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Ед. хр. 340. Л. 20. об.

436 Там же.

437 Там же. Л. 24.

438 Обручев Н. Н. О Вооруженной силе и ее устройстве // ВС. 1858. № 1. С. 48–49.

439 А. Е. К. М. И. Драгомиров во время Австро-Прусской войны(Из воспоминаний) // Русская старина. 1911. Том 148. Вып. 10. С. 189.

440 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Ед. хр. 340. Л. 24 об.

441 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Ед. хр. 431. Л. 6 и об.

442 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 15. Ед. хр. 3. С. 330.

443 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Ед. хр. 431. Л. 9 и об.

444 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Ед. хр. 416. Л. 1 и об.

445 Зайончковский П. А. Военные реформы… С. 119.

446 Там же. С. 120–121.

447 Обручев Н. Н. Сеть русских железных дорог, участие в них земства и войска. СПб., 1864. С. 4.

448 Там же. С. 5.

449 Там же.

450 Там же.

451 Там же.

452 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 5. об.

453 Обручев Н. Н. Наше финансовое положение. СПб., 1866. С. 3.

454 Там же. С. 5.

455 Там же. С. 4.

456 Там же. С. 5.

457 Там же.

458 Там же. С. 6.

459 Там же.

460 Там же. С. 9.

461 Там же. С. 11.

462 Там же. С. 28.

463 Там же. С. 29.

464 Там же. С. 30.

465 Там же. С. 32.

466 Там же. С. 33.

467 Там же. С. 59.

468 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Ед. хр. 382–386. Л. 2.

469 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Ед. хр. 416. Л. 30.

470 Зайончковский П. А. Военные реформы… С. 121–122.

471 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 14. С. 1.

472 Газенкампф М. А. Устройство и служба русского генерального штаба. СПб., 1888. Вып. 2. С. 8.

473 РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. № 343. Л. 5 об.

474 Там же. Л. 6 и об.

475 Там же. Л. 8 и об.

476 Там же. Л. 10 и об.

477 Там же. Л. 8 об.

478 Там же. Л. 40.

479 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 16. Ед. хр. 3. С. 68.

480 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 382–386. Л. 1. об.

481 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 16. Ед. хр. 3. С. 324.

482 Там же.

483 Там же. С. 325.

484 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 16. Ед. хр. 4. С. 162.

485 Зайончковский П. А. Военные реформы… С. 280–288.

486 Там же. С. 288.

487 Там же.

488 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 6. С. 26.

489 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 4. С. 50.

490 Там же. С. 41.

491 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 362–386. Л. 1 об.

492 Там же. Л. 7.

493 РГВИА. Ф. 401. Оп. 2/926. Ед. хр. 49. Л. 1 об.

494 Там же. Л. 11 об.

495 Там же. Л. 13 об.

496 Там же. Л. 14 об.

497 Там же. Л. 26.

498 Там же. Л. 15.

499 Там же. Л. 16 об.

500 Там же. Л. 17 об.

501 Там же. Л. 19.

502 Там же.

503 Там же. Л. 20.

504 Там же. Л. 20 об.

505 РГВИА. Ф. 846. Оп. 3. Ед. хр. 110. Л. 183.

506 РГВИА. Ф. 846. Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 1 об.

507 Шильдер Н. К. Граф Эдуард Иванович Тотлебен. Его жизнь и деятельность. СПб., 1885. Т. 1. С. 522, 524.

508 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 93.

509 Там же.

510 РГВИА. Ф. 846. Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 2 и об.

511 Там же. Л. 5 об.

512 Там же. Л. 6 об.

513 Там же. Л. 7.

514 Там же. Л. 9.

515 Там же. Л. 9 об.

516 Милютин Д. А. Дневник 1873–1875 годов. М., 1947. Т. 1. С. 194.

517 Милютин Д. А. Дневник 1878–1880 годов. М., 1950. Т. 3. С. 208.

518 РГВИА. Ф. 846. Оп. 3. Ед. хр. 110. Л. 183.

519 Blaisdell D. C. European financial control in the Ottoman Empire. A study of the establishment, activities, and significance of the Administration of the Ottoman Public Debt. N. Y., 1929. P. 76.

520 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. Lnd., 2002. P. 390.

521 Glenny M. The Balkans 1804–1999. Nationalism, war and the Great Powers. Lnd., 1999. P. 89–90.

522 Щебальский П. Турция и ее реформы по отношению к России // Русский вестник (далее РуВ). 1870. Том 85. № 1. С. 213.

523 Clay Chr. State borrowing and Imperial Ottoman bank in the bankruptcy era (1863–1877) // East meets West – banking, commerce and investment in the Ottoman Empire (Studies in banking and financial history) / Ed. By Philip L. Cottrell. Cornwall, 2008. P. 121.

524 Eldem E. Ottoman financial integration with Europe: foreign loans, the Ottoman bank and the Ottoman public debt // European review. 2005. Vol. 13. № 3. P. 439.

525 Теплов В. Адрианополь и Фракия в 1874 году (Из воспоминаний путешественника) // РуВ. 1880. Том 147. № 5. С. 428–429.

526 Фадеева И. Е. Мидхат-паша. Жизнь и деятельность. М., 1977. С. 24.

527 С. Н. Константинопольские письма (1861–1866) // РуВ. 1867. Том 69. № 5. С. 59–60.

528 Восстание в Боснии и Герцеговине // Отечественные записки (далее ОЗ). 1875. № 10. С. 125.

529 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 390.

530 Issawi Ch. The economic history of Turkey 1800–1914. Chicago and London, 1980. P. 361; Autheman A. A General survey of the history of the Imperial Ottoman Bank // East meets West – banking, commerce and investment in the Ottoman Empire (Studies in banking and financial history) / Ed. By Philip L. Cottrell. Cornwall, 2008. P. 105.

531 Sevket P. The Ottoman Empire and European capitalism, 1820–1913. Cambridge University Press, 1987. P. 60.

532 Clay Chr. Gold for Sultan… P. 279–280.

533 Ibid. P. 285.

534 Blaisdell D. C. European financial control in the Ottoman Empire… P. 80.

535 ВосстаниевБосниииГерцеговине // ОЗ. 1875. № 10. С. 125.

536 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 390.

537 Улунян А. А. Апрельское восстание 1876 года в Болгарии и Россия (Очерки). М., 1978. С. 8–9.

538 Clay Chr. Gold for Sultan… P. 312–313.

539 Глиноецкий Н. Краткое военное обозрение северо-западной Турции // Военный сборник (далее ВС). 1862. № 10. С. 443.

540 Бобриков Г. Очерки Герцеговины // ВС. 1875. № 10. С. 395, 409; Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 397, 399; Pavlovich S. K. A History of the Balkans 1804–1945. NY, 1999. P. 107; Освободительная борьба народов Боснии и Герцеговины и Россия. 1865–1875. Документы. М., 1988. С. 195, 324–328.

541 Edwards S. H. Sir William White. For six years ambassador at Constantinople. His life and correspondence. Lnd., 1902. P. 82.

542 Освободительная борьба народов Боснии и Герцеговины и Россия. 1865–1875. Документы. М., 1988. С. 313–314.

543 Там же. С. 361.

544 Rothenberg G. E. The army of Francis Joseph. Purdue University Press. West Lafayette, Indiana, 1976. P. 92.

545 Loftus A. Diplomatic reminiscences. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 120–122.

546 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 83.

547 Тэйлор А. Дж. П. Борьба за господство в Европе 1848–1918. М., 1958. С. 257; Rothenberg G. E. Op. cit. P. 92.

548 Виноградов К. Б. Боснийский кризис 1908–1909 гг. Пролог Первой мировой войны. Л., 1964. С. 21.

549 Rothenberg G. E. Op. cit. P. 93.

550 Записки графа Н. П. Игнатьева // Исторический вестник (далее ИВ). 1914. № 3. С. 814.

551 Освобождение Болгарии от турецкого ига. М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 21, 47.

552 Россия и национально-освободительная борьба на Балканах 1875–1878. М., 1978. С. 47.

553 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 152.

554 Ibid. P. 154.

555 Мартенс Ф. [Ф.] Восточная война и Брюссельская конференция 1874–1878 г. СПб., 1879. С. 147.

556 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 155.

557 Очерк Герцеговинского восстания 1875 г. // ВС. 1899. № 12. С. 130; Соловьев Н. Очерк герцеговинского восстания 1875 г. и турецко-черногорской войны 1876 и 1877 гг. // ВС. 1899. № 12. С. 238–240.

558 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 47.

559 Осман-бей. Заметки о турецкой армии // ВС. 1874. № 6. С. 338.

560 Pavlovich S. K. A History of the Balkans… P. 109.

561 Восстание в Боснии и Герцеговине // ОЗ. 1875. № 10. С. 122.

562 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 36.

563 Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 2. С. 293.

564 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 136–137.

565 Милютин Д. А. Дневник 1873–1875 гг. М., 1947. Т. 1. С. 215.

566 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 176–177.

567 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 254.

568 Милютин Д. А. Дневник 1873–1875 гг. М., 1947. Т. 1. С. 225.

569 Мартенс Ф. [Ф.] Восточная война и Брюссельская конференция… С. 183.

570 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 18.

571 Kofos E. Greece and the Eastern crisis 1875–1878. Thessaloniki, 1975. P. 36.

572 Ibid. P. 36, 43, 69.

573 Никольский С. Народный патриотизм // Русский архив (далее РуА). М., 1914. Вып. 10. С. 213–214.

574 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 181.

575 Denkwьrdigkeiten des Botschafters General von Schweinitz. Band I. Berlin. 1927. S. 317.

576 Ibid. S. 318.

577 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 19.

578 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 180.

579 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 24.

580 Там же. С. 25.

581 Столетие Военного министерства 1802–1902. СПб., 1914. Т. 4. Главный штаб. Исторический очерк. Ч. 3. Кн. 1. Отдел. 2. Комплектование войск с 1855 по 1902 г. С. 106.

582 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 34.

583 Татищев С. С. Император Александр II… СПб., 1903. Т. 2. С. 302.

584 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 40.

585 Denkwurdigkeiten… Band I. S. 320.

586 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 183.

587 Barnwell K. G. The Russo-Turkish war: comprising an account of the Servian insurrection, the dreadful massacre of Christians in Bulgaria, and other Turkish atrocities, with the transaction and negotiations of the contending powers preliminary to the present struggle, the military resourses and defences of the combatants and the stirring battles and thrilling incidents of the War. Philadelphia, 1877. P. 396.

588 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 204.

589 Barnwell K. G. The Russo-Turkish war… P. 289; Davison R. H. Reform in the Ottoman empire… P. 324.

590 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 160–161, 165–166.

591 Гирс А. А. Указ. соч. С. 160; Barnwell K. G. The Russo-Turkish war… P. 391.

592 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 234.

593 Россия и Англия в Турции в 1877–1878 гг. // Русская старина (далее РС). 1896. Том 87. Вып. 7. С. 33.

594 Edwards S. H. Op. cit. P. 100.

595 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 341.

596 Двухмесячное пребывание в Константинополе в Смутное время с 3 мая по 3 июля 1876 года. Воспоминания русского туриста // РуВ. 1876. Том 124. № 7. С. 878.

597 Митев Й. История на Априлското въстание 1876. София, 1999. Т. 3. С. 26, 38, 102–103.

598 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 379–380, 390; Edwards S. H. Op. cit. P. 103; Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 170.

599 Батуринский В. Г. Польские планы в 1876–1877 годах (Страничка из истории польско-русских отношений) // ИВ. 1905. № 2. С. 517–525.

600 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 342.

601 Barnwell K. G. The Russo-Turkish war… P. 397–398.

602 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 170–171.

603 Selected speeches of the late right honourable the earl of Beaconsfield. Lnd., 1882. Vol. 2. Bulgarian atrocities. August 11, 1876. P. 154–155.

604 Ibid. P. 156.

605 Россия и национально-освободительная борьба на Балканах 1875–1878. С. 106.

606 Нольде Б. Э. Петербургская миссия Бисмарка. Прага. 1925. С. 41.

607 Татищев С. С. Император Александр II… СПб., 1903. Т. 1. С. 48.

608 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 41, 48.

609 Мартенс Ф. [Ф.] Восточная война и Брюссельская конференция… С. 188.

610 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 402.

611 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. Appendix. The Earl of Derby to Lord Odo Russel. P. 308–309.

612 Мартенс Ф. [Ф.] Восточная война и Брюссельская конференция… С. 189.

613 Russia in the East 1876–1880. The Russo-Turkish war and the Kuldja crisis as seen through the letters of A. G. Jomini to N. K. Giers. Edited by Chrales and Barbara Jelavich. Leiden, 1959. P. 7–8.

614 Деволлан Г. Недавняя старина. Поездка в Сербию в 1876 году // РуА. М., 1879. Вып. 7. С. 341–342.

615 М. Г. Черняев в Москве. 1876. Современная запись // РуА. М., 1906. Вып. 3. С. 486–487.

616 Черняева А. Письма властителей Сербии к М. Г. Черняеву // РуА. М., 1914. Вып. 1. С. 35.

617 MacKenzie D. The lion of Tashkent. The career of general M. G. Chernyaev. University of Georgie press, 1974. P. 123.

618 Ibid. P. 128–130.

619 Шемякин А. Л. Генерал М. Г. Черняев и Сербская война // Русский сборник: Исследования по истории России. Редакторы-составители: О. Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М. А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти (далее РуСб). М.: Модест Колеров. 2006. Т. 2. С. 203.

620 Карцов Ю. С. За кулисами дипломатии // РС. 1908. Том 134. Вып. 4. С. 70.

621 Драгневич Н. Страничка из воспоминаний старой студентки // ИВ. 1901. № 8. С. 534.

622 Карцов Ю. С. За кулисами дипломатии // РС. 1908. Том 134. Вып. 4. С. 70.

623 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 402–403.

624 Лаврентьев А. Очерки вооруженных сил европейских государств. Турция // ВС. 1862. № 2. С. 320–322.

625 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 167.

626 Иностранное военное обозрение Вооруженные силы Сербии // ВС. 1876. № 6. С. 186, 193.

627 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 366.

628 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 62.

629 Мещерский В. П. Мои воспоминания. СПб., 1898. Ч. 2. С. 287.

630 Мещерский В. П. Один из наших Мольтке. СПб., 1890. С. 298–300.

631 Шемякин А. Л. Генерал М. Г. Черняев… // РуСб. М., Модест Колеров. 2006. Т. 2. С. 204.

632 MacKenzie D. The lion of Tashkent… P. 134.

633 Черняева А. Письма властителей Сербии к М. Г. Черняеву // РуА. М., 1914. Вып. 1. С. 45.

634 Браилко Н. И. Накануне нашей последней войны (Переписка между Москвой и Белградом) // РуА. М., 1897. Вып. 6. С. 278–281; Кузьмичева Л. В. Русские добровольцы в сербо-турецкой войне 1876 г. // Россия и восточный кризис 70-х годов XIX в. М., 1981. С. 80–81; Россия и национально-освободительная борьба на Балканах 1875–1878. С. 193.

635 Кузьмичева Л. В. Указ. соч // Россия и восточный кризис 70-х годов XIX в. М., 1981. С. 83.

636 Де Воллан Г. А. Очерки прошлого // РС. 1916. Том 166. Вып. 5. С. 316.

637 Восточный вопрос во внешней политике России / Под ред. Киняпиной Н. С. М., 1978. С. 207.

638 Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны на Балканском полуострове. Не подлежит оглашению / Под ред. Домонтовича М. А. СПб., 1899. С. 87.

639 Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. 2. С. 390.

640 Обручев привез с собой, кроме своей, и записку полк. ГШ Артамонова «О наивыгоднейшем в стратегическом отношении способе действий против турок», составленную в мае 1876 года после прочитанных Артамоновым в марте того же года лекций. Основные мысли записки таковы: 1) в столкновении с турками бой в поле предпочтительнее осады крепостей; 2) неудачи в русско-турецких войнах бывали у русских войск именно при таких осадах; 3) главные враги русской армии на Балканах – болезни и «невнимание к элементу времени (выделено Артамоновым. – О. А.), то есть к тому, чтобы не потерян был даже не один день на действия второстепенные, не ведущие прямо к самой главной цели войны (выделено Артамоновым. – О. А.) – к овладению… важнейшим стратегическим пунктом страны – Константинополем». См.: Особое прибавление… СПб., 1901. Вып. IV. С. 40. Обручев представил Александру II записки, свою и Артамонова, 4 октября 1876 года на совещании в Ливадии. См.: Особое прибавление… СПб., 1901. Вып. IV. С. 1.

641 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 годов. М., 1949. Т. 2. С. 92–93.

642 Записки Константина Дмитриевича Хлебникова // РуА. М., 1907. Вып. 5. С. 9–12.

643 Куломзин А. Н. М. Х. Рейтерн. СПб., 1910. С. 158.

644 Записки графа Н. П. Игнатьева // ИВ. 1914. № 5. С. 446.

645 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 362–386. Л. 7.

646 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 1. См.: Приложение: Кандидатские списки на случай войны. Л. 41–43.

647 Газенкампф М. А. Мой дневник 1877–1878 гг. СПб., 1908. Приложение 1. С. 1.

648 Айрапетов О. Р. Сан-Стефанская Болгария как историко-географическая традиция // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1998. № 6. С. 84–94. Более расширенный вариант этой статьи – Айрапетов О. Р. О причинах начертания Сан-Стефанских границ Болгарии // Etudes Balkanique. София, 2007. Кн. 4. С. 41–53.

649 Газенкампф М. А. Указ. соч. Приложение 1. С. 1.

650 Там же.

651 Там же.

652 Там же. С. 4.

653 Там же. С. 2.

654 Там же.

655 Там же.

656 Там же. С. 5.

657 Там же. С. 3.

658 Орда А. Очерк действий русских войск против турецких крепостей и укрепленных пунктов // Инженерный журнал (далее ИЖ). 1877. № 6. С. 629.

659 Балканы / Под ред. Обручева Н. Н. М., 1877. С. 38.

660 Там же. С. 39.

661 Исторический очерк деятельности Военного управления… СПб., 1881. Т. 6. С. 47.

662 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 34.

663 Степанов В. Л. Михаил Христофорович Рейтерн // Российские реформаторы (XIX – начало XX в.). М., 1995. С. 159–160.

664 Блиох И. С. Финансы России XIX столетия. История-статистика. СПб., 1882. Т. 2. С. 195, 228.

665 Степанов В. Л. Михаил Христофорович Рейтерн // Российские реформаторы (XIX – начало XX в.). М., 1995. С. 160.

666 Степанов В. Л. Цена победы: Русско-турецкая война 1877–1878 гг. и экономика России // Российская история. 2015. № 6. С. 100.

667 Блиох И. С. Указ. соч. СПб., 1882. Т. 2. С. 227, 229.

668 Степанов В. Л. Михаил Христофорович Рейтерн // Российские реформаторы (XIX – начало XX в.). М., 1995. С. 172, 174.

669 Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 159.

670 Дневник государственного секретаря А. А. Половцева. М., 1966. Т. II. С. 187.

671 Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 188.

672 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 179–185; Tcharykow N. V. Glimpses of high politics. Through war and peace 1855–1929. Lnd., 1931. P. 145.

673 Россия и национально-освободительная борьба на Балканах 1875–1878. С. 184.

674 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 191–192.

675 Ibid. P. 194.

676 News of the week // The Spectator. November 11, 1876. № 2524. P. 1395.

677 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 195.

678 Иностранные известия // Правительственный вестник. 29 октября (10 ноября) 1876. № 241. С. 2.

679 Записки графа Н. П. Игнатьева // ИВ. 1914. № 5. С. 447.

680 Мещерский В. П. Мои воспоминания. СПб., 1898. Ч. 2. С. 308.

681 Слова, произнесенные Государем Императором, при приеме московского дворянства и городского общества, в Москве, 29 октября 1876 года // Правительственный вестник. 31 октября (12 ноября) 1876. № 243. С. 1; Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны 1877–1878 гг. СПб., 1899. Вып. I. С. 32.

682 Записки графа Н. П. Игнатьева // ИВ. 1914. № 5. С. 448.

683 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. P. 194–195.

684 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 106.

685 Анучин Д. Князь В. А. Черкасский и гражданское управление в Болгарии в 1877–1878 гг. // РС. 1895. Том 83. Вып. 2. С. 19.

686 Полное Собрание законов Российской империи (далее ПСЗ). Собрание второе. СПб., 1878. Т. 51. Законы 1876 года. Отд. 1. № 56523. С. 400–405.

687 Внутреннее обозрение // ВЕ. 1876. № 12. С. 858.

688 Там же. С. 859.

689 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 507–508.

690 Tcharykow N. V. Op. cit. P. 93.

691 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 195; Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 107.

692 ПСЗ. Собрание второе. СПб., 1878. Т. 51. Законы 1876 года. Отд. 1. № 56534. С. 410–411.

693 Столетие Военного министерства 1802–1902. СПб., 1914. Т. 4. Главный штаб. Исторический очерк. Ч. 3. Кн. 1. Отдел. 2. Комплектование войск с 1855 по 1902 г. С. 168.

694 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 483–484.

695 Зайончковский П. А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М., 1952. С. 273.

696 Столетие Военного министерства 1802–1902. СПб., 1914. Т. 4. Главный штаб. Исторический очерк. Ч. 3. Кн. 1. Отдел. 2. Комплектование войск с 1855 по 1902 г. С. 109.

697 Russia in the East 1876–1880… P. 35.

698 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 104.

699 АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Ед. хр. 129. Канцелярия МИД. 1876 г. Л. 266.

700 Там же.

701 Там же. Оп. 470. Ед. хр. 128. Л. 325, об.

702 Там же. Оп. 470. Ед. хр. 129. Л. 268.

703 Русско-германские отношения. Доклады кн. А. М. Горчакова Александру II // Красный архив. М., 1922. Т. 1. С. 29.

704 Там же. С. 31, 33, 35.

705 Там же. Оп. 470. Ед. хр. 127. Л. 329.

706 Гронский П. Железные дороги в последнюю войну // ИЖ. 1879. № 2. С. 145.

707 Зубчанинов. Очерки военной деятельности железных дорог в 1877–1878 гг. // ИЖ. 1883. № 5. С. 619–620.

708 Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1994. Т. 1. С. 106.

709 Зубчанинов. Очерки военной деятельности железных дорог в 1877–1878 гг. // ИЖ. 1883. № 5. С. 644.

710 Там же. С. 636, 647.

711 Аффанасович В. Воспоминания о времени, прожитом вместе со 2-ю гвардейскою пехотною дивизиею в турецкую войну 1877 года // ВС. 1880. № 9. С. 137.

712 Энкель К. 3-я гвардейская дивизия в войну 1877–1878 гг. // ВС. 1880. № 10. С. 451.

713 Там же. С. 648.

714 Гавронский В. Материалы для истории 4-го Железнодорожного батальона (1877–1897) // ИЖ. 1897. № 6–7. С. 760.

715 АВПРИ. Оп. 470. Ед. хр. 128. Л. 342, об.

716 Там же.

717 Там же. Л. 344, об.

718 Там же. Оп. 470. Ед. хр. 60. Л. 20 и об.

719 Там же. Оп. 470. Ед. хр. 129. Л. 282.

720 Зубчанинов. Очерки военной деятельности железных дорог в 1877–1878 гг. // ИЖ. 1883. № 5. С. 636.

721 АВПРИ. Оп. 470. Ед. хр. 128. Л. 355, об.

722 Там же. Л. 358, об.

723 Там же. Л. 359, об; Л. 360.

724 Там же. Оп. 470. Ед. хр. 37. Л. 205.

725 Особое прибавление… СПб., 1899. Вып. I. С. 87.

726 Бобриков Г. И. Записки. СПб., 1913. Часть I. С. 13.

727 ГАРФ. Ф. 646. Оп. 1. Ед. хр. 128. Л. 1–2.

728 Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 187.

729 Barnwell K. G. The Russo-Turkish war… P. 425.

730 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 202.

731 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 391.

732 Ibid. P. 406.

733 Миллер А. Ф. Краткая история Турции. М.-Л., 1948. С. 95.

734 Edwards S. H. Op. cit. P. 113.

735 Алиев Г. З. Турция в период правления младотурок (1808–1918 гг.). М., 1972. С. 32–34.

736 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 577, 603–604.

737 Washburn G. Fifty years in Constaninople and recollections of Robert College. Boston and NY, 1909. P. 118.

738 Теплов А. В. Греко-болгарский церковный вопрос по неизданным источникам // РуВ. Том 160 № 8. С. 685.

739 Washburn G. Op. cit. P. 118.

740 Kofos E. Greece and the Eastern crisis 1875–1878. P. 103.

741 Россия и Англия в Турции в 1877–1878 гг. // РС. 1896. Том 87 Вып. 7. С. 42.

742 Татищев С. С. Император Александр II… СПб., 1903. Т. 2. С. 353.

743 Edwards S. H. Op. cit. P. 121–123.

744 Манфред А. З. Образование русско-французского союза. М., 1975. С. 116–117.

745 Edwards S. H. Op. cit. P. 115.

746 Barnwell K. G. The Russo-Turkish war… P. 426–428.

747 Россия и национально-освободительная борьба на Балканах 1875–1878. С. 212.

748 Особое прибавление… СПб., 1899. Вып. I. С. 87.

749 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 137.

750 Там же. С. 139.

751 Газенкампф М. А. Указ. соч. Приложение № 2. С. 1–2.

752 Там же. С. 2.

753 Там же.

754 Там же. С. 3.

755 Там же.

756 Там же.

757 Там же. С. 4.

758 Там же. С. 5.

759 Там же.

760 Там же.

761 Там же.

762 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 139.

763 ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 112. С. 63.

764 Валуев П. А. Дневник 1876–1877 гг. Пгр., 1919. С. 6.

765 Там же.

766 Denkwurdigkeiten… Band I. S. 317.

767 Особое прибавление… СПб., 1899. Вып. I. С. 87.

768 Там же. С. 93.

769 Там же.

770 Там же. С. 94.

771 Там же.

772 Там же.

773 Бобриков Г. И. Указ. соч. Часть I. С. 16–17.

774 Особое прибавление… СПб., 1899. Вып. I. С. 94.

775 Там же. С. 95.

776 Там же.

777 Восточный вопрос… С. 213.

778 Особое прибавление… СПб., 1899. Вып. I. С. 95.

779 Там же.

780 Там же. С. 39.

781 Там же. Вып. IV. С. 70.

782 Там же. С. 72.

783 Газенкампф М. А. Указ. соч. Приложение № 4. С. 2.

784 Особое прибавление… СПб., 1899. Вып. I. С. 110

785 Газенкампф М. А. Указ. соч. Приложение № 4. С. 2.

786 Бобриков Г. И. В Сербии. Из воспоминаний о войне 1877–1878 гг. СПб., 1891. С. 10.

787 Газенкампф М. А. Указ. соч. Приложение № 4. С. 1.

788 Там же. С. 2.

789 Там же.

790 Там же.

791 Там же.

792 Там же. С. 3.

793 F. S. Roberts of Kandahar. 41 years in India. London, 1900. P. 341.

794 Газенкампф М. А. Указ. соч. Приложение № 4. С. 3.

795 Там же. С. 4.

796 Там же.

797 Там же. С. 5.

798 Там же.

799 Там же. С. 6.

800 Там же. С. 7.

801 Там же. С. 8.

802 Золотарев В. А. Россия и Турция. Война 1877–1878 гг. М., 1983. С. 35.

803 Там же.

804 Газенкампф М. А. Указ. соч. Приложение № 3.

805 Там же. С. 2.

806 Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие. СПб., 1911. С. 119–120.

807 Субботин М. Об Ижевском оружейном заводе // Оружейный сборник (далее ОСб). 1863. № 2. С. 163–167.

808 Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие. С. 120.

809 Огронович А. Нечто о 6-линейной винтовке // ОСб. 1866. № 4. С. 42.

810 Бильдерлинг П. Русская игольчатая винтовка (Исторический очерк постепенных совершенствований над системою Карле и Закса) // ОСб. 1868. № 1. С. 1–4.

811 Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие. С. 175–176.

812 Буняковский В. Русская игольчатая винтовка // ОСб. 1868. № 1. С. 36–38.

813 Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие. С. 189–190, 210.

814 Буняковский В. Несколько слов о свойствах русской 4,2-лин. винтовки, об испытании оной в Америке, об улучшениях, произведенных в ней и о преимуществах оной перед другими образцами оружия, заряжающегося с казны // ОСб. 1869. № 4. С. 1, 5.

815 Чебышев В. Современное положение ружейных заводов в Англии, Бельгии, Пруссии и Австрии // ОСб. 1873.№ 1. С. 2.

816 Аргамаков В. О русском переделочном скорострельном оружии // ОСб. 1875. № 2. С. 26.

817 Ижевский оружейный завод // ОСб. 1885. № 3. С. 25.

818 Перевооружение нашей армии // Артиллерийский журнал (далее АЖ). 1871. № 9. С. 150, 152.

819 Соловьев А. М. В память столетнего юбилея основания Ижевского оружейного завода 1807 г. 10 июня – 1907 г. 10 июня. Исторический очерк. Ижевск. 1907. С. 47–48.

820 Исторический очерк деятельности военного управления в первое двадцатипятилетие благополучного царствования Государя Императора Александра Николаевича (1855–1880). Под ред. ген. – лейт. Богдановича. СПб., 1881. Т. 6. С. 69.

821 Там же. С. 179.

822 Там же. С. 177.

823 Исторический очерк деятельности военного управления… СПб., 1880. Т. 5. С. 69.

824 Там же.

825 Исторический очерк деятельности военного управления… СПб., 1881. Т. 6. С. 69.

826 Витмер А. Н. Что видел, слышал, кого знал // Морской сборник (далее МС). 1914. Т. 382. № 5. С. 21.

827 Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 312.

828 Меньков П. К. Записки Петра Кононовича Менькова в 3 томах. СПб., 1898. Т. 2. С. 321.

829 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 9. Л. 1, об.

830 Там же. Л. 2 и об.

831 Там же.

832 Клаузевиц К. О войне. М., 1936. Т. 1. С. 283.

833 Р ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 9. Л. 7.

834 Клаузевиц К. О войне. М., 1936. Т. 1. С. 236.

835 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 9. Л. 6.

836 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 10. Л. 1 и об.

837 ГАРФ. Ф. 646. Оп. 1. Ед. хр. 128. Л. 17.

838 Особое прибавление… Вып. IV. С. 1.

839 Газенкампф М. А. Указ. соч. С. 281.

840 Особое прибавление… Вып. IV. С. 82.

841 Забытый фельдмаршал (Очерк деятельности главнокомандующего в русско-турецкую войну 1877–1878 гг. на Балканском полуострове) // РС. 1907. Том 132. Вып. 11. С. 249.

842 РГВИА. Ф. 846. ВУА. Оп. 16. Ед. хр. 8472. Л. 24 и об.

843 Особое прибавление… СПб., 1911. Вып. VI. С. 151.

844 Особое прибавление… Вып. IV. С. 11–12.

845 Там же. С. 15.

846 Там же. С. 17.

847 Там же.

848 Там же. С. 18.

849 Там же. С. 19.

850 Там же. С. 27.

851 Там же. С. 28.

852 Сборник материалов по русско-турецкой войне 1877–78 годов на Балканском полуострове. СПб., 1899. Вып. 22. С. 365.

853 Там же.

854 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 37. Ед. хр. 9. Л. 10, об.

855 Сборник материалов…Вып. 22. С. 365.

856 Там же.

857 Там же. С. 366.

858 Там же.

859 Сборник материалов… СПб., 1899. Вып. 12. С. 1.

860 Там же. С. 3.

861 Там же. С. 4.

862 Описание русско-турецкой войны 1877–78 годов на Балканском полуострове. СПб., 1912. Т. 8. Ч. I. С. 39.

863 Мартынов Е. Как возникла Плевна. СПб., 1900. С. 1.

864 Там же. С. 18.

865 Поездка графа Н. П. Игнатьева по европейским столицам перед войной 1877–1878 гг. // РС. 1914. Т. 157. Вып. 3. С. 502.

866 Barnwell K. G. The Russo-Turkish war… P. 433–434.

867 Зыков С. К статье Карцева «За кулисами дипломатии» // РС. 1909. Том 139. Вып. 7. С. 93.

868 Поездка графа Н. П. Игнатьева… // РС. 1914. Т. 157. Вып. 3. С. 505.

869 Там же. С. 506–507.

870 То же // РС. 1914. Т. 158. Вып. 4. С. 15–16.

871 То же // РС. 1914. Т. 158. Вып. 5. С. 241–242.

872 То же. С. 243.

873 То же. С. 243, 245.

874 То же // РС. 1914. Т. 158. Вып. 6. С. 446–447, 454–458.

875 То же // РС. 1914. Т. 159. Вып. 7. С. 6–10.

876 Там же. С. 14.

877 Gladstone W. E. Lessons in massacre; or, the conduct of the Turkish government in and about Bulgaria since May, 1876. Chiefly from the papers presented by command. Lnd., 1877. P. 55.

878 Иностранная политика. Россия и протокол // ВЕ. 1877. № 4. С. 796.

879 Barnwell K. G. The Russo-Turkish war… P. 436–440.

880 Washburn G. Op. cit. P. 119.

881 Поездка графа Н. П. Игнатьева… // РС. 1914. Т. 159. Вып. 8. С. 195, 197–199.

882 Там же. С. 200.

883 Там же.

884 Ali Haydar Midhat bey. The life of Midhat-pasha. A record of his services, political reforms, banishment, and judicial murder. Lnd., 1903. P. 156–157.

885 Алиев Г. З. Указ. соч. С. 33, 37, 39; Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 392.

886 Поездка графа Н. П. Игнатьева… // РС. 1914. Т. 159. Вып. 8. С. 205.

887 То же // РС. 1914. Т. 159. Вып. 9. С. 402–403.

888 Там же. С. 403.

889 Там же. С. 404–406.

890 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1877. P. 489–491; Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. С. 156–158.

891 Поездка графа Н. П. Игнатьева… // РС. 1914. Т. 159. Вып. 9. С. 407.

892 Жигарев С. [А.] Русская политика в восточном вопросе (ее история в XVI–XIX веках, критическая оценка и будущие задачи). Историко-юридические очерки. М., 1896. Т. 2. С. 165–166.

893 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 208.

894 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 148.

895 Русско-германские отношения. Дополнительная конвенция // КА. М., 1922. Т. 1. С. 59, 61.

896 Rothenberg G. E. Op. cit. P. 95.

897 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 269.

898 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 192.

899 Там же. С. 197.

900 Иностранное военное обозрение. Вооруженные силы Румынии // ВС. 1876. № 8. С. 219.

901 Гарф. Участие румын в кампанию 1877–1878 годов (Извлечение из сочинения подполковника румынской службы Вакареску) // ВС. 1889. № 5. С. 37–38.

902 Иностранное военное обозрение. Вооруженные силы Румынии // ВС. 1876. № 8. С. 219.

903 Гарф. Участие румын в кампанию… // ВС. 1889. № 5. С. 42; Татищев С. С. Император Александр II… М., 1996. Т. 2. С. 358, 364.

904 Паренсов П. Из прошлого. Воспоминания офицера Генерального штаба. СПб., 1901. Ч. 1. На войне. С. 112–116.

905 Морская хроника. Известия о плавании наших судов за границею // МС. 1877. № 5. С. 16.

906 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 633.

907 Морская хроника. Известия о плавании наших судов за границею // МС. 1877. № 5. С. 16.

908 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 155.

909 ПСЗ. Собрание второе. СПб., 1879. Т. 52. Законы 1877 года. Отд. 1. № 57155. С. 371.

910 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1878. SPb., 1878. P. 172.

911 Воейков В. В. От Дуная до Царьграда. 1877–1878. Воспоминания участника // РуА. М., 1899. Вып. 11. С. 322–323.

912 Внутреннее обозрение // ОЗ. 1877. № 2. С. 109.

913 Записки Константина Дмитриевича Хлебникова // РуА. М., 1907. Вып. 4. С. 497–498.

914 Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 483.

915 Колюбакин Б. Эриванский отряд в кампанию 1877–1878 гг. // ВС. 1888. № 5. С. 13.

916 Гиппиус В. Осады и штурм Карса в 1877 г. Исторический очерк. СПб., 1885. С. 131.

917 Гейнс К. К. Славное Баязетское сидение в 1877 г. // РС. 1885. Том 45. Вып. 1. С. 167–168; Гиппиус В. Указ. соч. С. 300; Колюбакин Б. Эриванский отряд… // ВС. 1888. № 6. С. 232; То же // ВС. 1893. № 6. С. 227.

918 Зивинское сражение 13-го июня (Рапорт генерал-лейтенанта Геймана командующему Действующим корпусом в Азиатской Турции) // ИЖ. 1878. № 12. С. 889–909; Гиппиус В. Указ. соч. С. 218–219.

919 Norman C. B. Armenia and the campaign of 1877. Lnd., 1878. P. 166–167, 194.

920 Гиппиус В. Указ. соч. С. 260; Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 191.

921 Шнеур Н. Год на войне. Воспоминания офицера генерального штаба о войне 1877 и 1878 года // ВС. 1880. № 4. С. 472–473.

922 Колюбакин Б. Эриванский отряд… // ВС. 1908. № 2. С. 82.

923 Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 на Кавказско-Малоазиатском фронте / Под ред. Чернявского. СПб., 1904. Т. 2. Приложение № 10. С. 17.

924 Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 214–215.

925 Ковалевский П. И. Восстание Чечни и Дагестана в 1877–1878 гг. Зелим-хан. СПб., 1912. С. 14–16.

926 Андреев А. П. Восстание в Дагестане в 1877 году (По рассказам очевидца) // ИВ. 1903. № 11. С. 547–548; Ковалевский П. И. Указ. соч. С. 58–59.

927 Лезгинский мятеж в южном Дагестане. Из заметок очевидца // РуВ. 1880. Том 150. № 12. С. 665–666, 674.

928 Андреев А. П. Восстание в Дагестане в 1877 году… // ИВ. 1903. № 11. С. 549–552; Ковалевский П. И. Указ. соч. С. 44.

929 Wellesley F. A. With the Russians in peace and war. Lnd., 1905. P. 220; Газенкампф М. А. Указ. соч. С. 169.

930 Скалон Д. А. Мои воспоминания 1877–1878 гг. СПб., 1913. Т. 2. С. 98–99.

931 Кишмишев С. О. Война в Турецкой Армении 1877–1878 гг. СПб., 1884. С. 294–296.

932 Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 483.

933 Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 316.

934 Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 на Кавказско-Малоазиатском фронте / Под ред. Чернявского. СПб., 1904. Т. 2. Приложение № 10. С. 164.

935 Там же. С. 187.

936 Там же. С. 193.

937 Гиппиус В. Указ. соч. С. 305, 325.

938 Аноев А. А. Боевое крещение // РуА. М., 1908. Вып. 4. С. 607.

939 Бобровский П. Авлияр 3-го октября 1877 года (Эпизод войны в Азиатской Турции 1877 года) // ВС. 1898. № 7. С. 7.

940 Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 на Кавказско-Малоазиатском фронте / Под ред. Чернявского. СПб., 1904. Т. 2. Приложение № 10. С. 188.

941 Комаров К. В. Ардаганский отряд // РС. 1907. Т. 132. Вып. 11. С. 337.

942 Norman C. B. Op. cit. P. 361.

943 Аноев А. А. Боевое крещение // РуА. М., 1908. Вып. 4. С. 607.

944 Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 на Кавказско-Малоазиатском фронте. Под ред. Чернявского. СПб., 1904. Т. 2. Приложение № 10. С. 244.

945 Комаров К. В. Ардаганский отряд // РС. 1907. Том 132. Вып. 11. С. 337.

946 Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 333.

947 Там же. С. 339.

948 Там же. С. 347.

949 Там же. С. 359.

950 Там же. С. 354. См. также: Комаров К. В. Указ. соч. С. 337.

951 Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 на Кавказско-Малоазиатском фронте / Под ред. Чернявского СПб., 1904. Т. 2. Приложение № 10. С. 251.

952 Беляев Н. И. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. М., 1956. С. 382.

953 Там же. С. 383.

954 Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 на Кавказско-Малоазиатском фронте / Под ред. Чернявского СПб., 1904. Т. 2. Приложение № 10. С. 243.

955 Бобровский П. Авлияр 3-го октября 1877 года… // ВС. 1898. № 7. С. 7.

956 Там же. С. 13.

957 Балуев Н. Воспоминания кавказского артиллериста // АЖ. 1881. № 1. С. 42–43.

958 Описание боевой жизни Кавказской гренадерской артиллерийской бригады в войну 1877–1878 годов // АЖ. 1885. № 8. С. 107–108.

959 Колюбакин [Б. М.] Очерки боевой и походной службы 3-й батареи Кавказской гренадерской Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича артиллерийской бригады // АЖ. 1880. № 8. С. 829.

960 Описание боевой жизни Кавказской гренадерской артиллерийской бригады в войну 1877–1878 годов // АЖ. 1885. № 8. С. 109.

961 Norman C. B. Op. cit. P. 387.

962 Шнеур Н. Год на войне… // ВС. 1880. № 7. С. 219; Марков М. Действия русской конницы в Закавказье в турецкую войну 1877–1878 годов // ВС. 1896. № 3. С. 34.

963 Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 382–383.

964 Аноев А. А. Боевое крещение // РуА. М., 1908. Вып. 4. С. 612–613.

965 Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 на Кавказско-Малоазиатском фронте. Под ред. Чернявского СПб., 1904. Т. 2. Приложение № 10. С. 243.

966 Аноев А. А. Боевое крещение // РуА. М., 1908. Вып. 4. С. 615.

967 Гиппиус В. Указ. соч. С. 347.

968 Бобровский П. Авлияр 3-го октября 1877 года… // ВС. 1898. № 7. С. 22.

969 Выдержки из писем с театра военных действий в Азиатской Турции, в кампанию 1877 года // ИЖ. 1879. № 9. С. 80.

970 Маслов А. Карс. 1877–1878 гг. // ИЖ. 1893. № 3. С. 286.

971 Шлиффен А. Канны. М., 1938. С. 375.

972 Глебов Н. Краткий очерк похода отряда генерала Геймана за Саганлуг осенью и зимою 1877 года // АЖ. 1879. № 9. С. 1031.

973 Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 390–393.

974 Глебов Н. Краткий очерк похода отряда генерала Геймана за Саганлуг осенью и зимою 1877 года // АЖ. 1879. № 9. С. 1031–1032, 1036; Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 400–405.

975 Norman C. B. Op. cit. P. 395, 400.

976 Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 416.

977 Глебов Н. Краткий очерк похода отряда генерала Геймана за Саганлуг осенью и зимою 1877 года // АЖ. 1879. № 9. С. 1045–1047; Гиппиус В. Указ. соч. С. 360, 363–364.

978 Norman C. B. Op. cit. P. 408.

979 Духовской С. Русские в Эрзеруме в 1878 году. СПб., 1878. С. 9; Глебов Н. Краткий очерк похода отряда генерала Геймана за Саганлуг осенью и зимою 1877 года // АЖ. 1879. № 9. С. 1053, 1063; Любимский. От гор Кавказа до фортов Эрзерума… // РуВ. 1880. Том 146. № 4. С. 655; Андреевский Е. К. От Эрзерума до Тифлиса в 1878 году // ИВ. 1880. № 5. С. 55.

980 Гиппиус В. Указ. соч. С. 381.

981 Ф. А. Выдержки из писем с театра военных действий в Азиатской Турции, в кампанию 1877 г. // ИЖ. 1881. № 1. С. 6–7; Белозерский М. Блестящее дело, открывшее дорогу к штурму Карса // РС. 1914. Том 159. Вып. 7. С. 79.

982 Гиппиус В. Указ. соч. С. 382–384, 450.

983 Кишмишев С. О. Указ. соч. С. 442–443.

984 Шнеур Н. Год на войне… // ВС. 1880. № 9. С. 194.

985 Аноев А. Штурм Карса в 1877 году (Из записок участника) // ИВ. 1904. № 4. С. 162–163.

986 Шнеур Н. Год на войне… // ВС. 1880. № 9. С. 199, 211; Моисеев. Штурм форта Араба при взятии крепости Карса с 1 по 5 ноября (Участие в штурме 160-го пехотного Абхазского полка) // ВС. 1881. № 10. С. 228–229; Тхоржевский [К. В.] Имеретинский и Кутаисский полки при штурме Карса в 1877 году // ВС. 1883. № 8. С. 328–339; М. К. Колонна полковника Букчеева при штурме крепости Карса 5–6 ноября 1877 г. // ВС. 1886. № 7. С. 156–161; Штурм Карса в ночь с 5-го на 6-е ноября 1877 г. // ВС. 1902. № 11. С. 18–21, 24; Маслов А. Карс. 1877–1878 гг. // ИЖ. 1893. № 3. С. 316–339; Подерни. Вторая блокада и штурм Карса в 1877 г. // ИЖ. 1901. № 12. С. 1487–1493; Аноев А. Штурм Карса в 1877 году (Из записок участника) // ИВ. 1904. № 4. С. 168. Гиппиус В. Указ. соч. С. 450, 525.

987 Шнеур Н. Год на войне… // ВС. 1880. № 9. С. 211–212; Ф. А. Выдержки из писем с театра военных действий в Азиатской Турции, в кампанию 1877 г // ИЖ. 1881. № 5. С. 36–37, 44; Штурм Карса в ночь с 5-го на 6-е ноября 1877 г // ВС. 1902. № 11. С. 23–24.

988 6 ноября // РС. 1882. Том 36. Вып. 11. С. 288–289.

989 Шнеур Н. Год на войне… // ВС. 1880. № 9. С. 212.

990 Колодеева О. Поездка в Деве-Бойну во время русско-турецкой войны // ВС. 1903. № 7. С. 206–207.

991 ГАРФ. Ф. 649. Оп. 1. Ед. хр. 214. Л. 2, об.

992 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 236–237.

993 Газенкампф М. А. Указ. соч. С. 169.

994 Там же.

995 Особое прибавление… Вып. IV. СПб., 1901. С. 90.

996 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 248.

997 Особое прибавление… Вып. IV. СПб., 1901. С. 90.

998 Милютин Д. А. Дневник 1876–1877 гг. М., 1949. Т. 2. С. 248.

999 Цит. по: Описание русско-турецкой войны 1877–78 гг. на Балканском полуострове. СПб., 1912. Т. 8. Ч. I. С. 30.

1000 Там же. С. 31.

1001 Особое прибавление… Вып. IV. СПб., 1901. С. 90.

1002 Там же.

1003 Шлиффен А. Указ. соч. С. 364.

1004 Описание русско-турецкой войны 1877–78 гг. на Балканском полуострове. СПб., 1912. Т. 8. Ч. I. С. 56.

1005 Газенкампф М. А. Указ. соч. С. 281.

1006 Там же. С. 284.

1007 Там же. С. 281.

1008 ГАРФ. Ф. 649. Оп. 1. Ед. хр. 128. Л. 30 и об.

1009 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 362–386. Л. 2.

1010 Там же.

1011 Там же. Л. 2 и об.

1012 Дневник Д. А. Милютина 1878–1880. М., 1950. Т. 3. С. 23.

1013 ПСЗ. Собрание второе. СПб., 1880. Т. 53. Законы 1878 года. Отд. 1. № 58264. С. 156–164.

1014 Десятилетняя годовщина Сан-Стефанского договора 1878–1888. Историческая поминка // РС. 1888. Том 57. Вып. 2. С. 540.

1015 Освобождение Болгарии… М., 1967. Т. 3. Борьба России и болгарского народа за создание болгарского государства 1878–1879. С. 55.

1016 Бобриков Г. И. В Сербии… С. 167.

1017 Edwards S. H. Op. cit. P. 129.

1018 Сан-Стефано. Записки графа Н. П. Игнатьева. С. 248.

1019 Ковачевиђ Д. М. Србиja и Русиjа 1878–1879. От Берлинского конгресса до абдикациjе кральа Милана. Београд. 2003. С. 23, 25.

102 °Cан-Стефано. Записки графа Н. П. Игнатьева. С. 105, 130.

1021 Овсяный Н. Р. Русское управление в Болгарии… СПб., 1906. Т. 1. Заведывавший гражданскими делами при Главнокомандовавшим Действующей армии д. с. с. князь В. А. Черкасский. С. 46–47.

1022 Данченко С. И. Развитие сербской государственности и Россия 1878–1903 гг. М., 1996. С. 37.

1023 Ковачевиђ Д. М. Србиja и Русиjа 1878–1879… С. 28.

1024 Там же. С. 77.

1025 Данченко С. И. Развитие сербской государственности и Россия… С. 39.

1026 Освобождение Болгарии… М., 1961. Т. 1. Освободительная борьба южных славян и Россия. 1875–1877. С. 640.

1027 Kofos E. Greece and the Eastern crisis 1875–1878. P. 191–193.

1028 Пузыревский А. Воспоминания офицера… // ВС. 1879. № 5. С. 181.

1029 Kofos E. Greece and the Eastern crisis 1875–1878. P. 157–158, 169–171.

1030 A history of the Hellenic Army 1821–1997. An army directorate publication. Under direction of Liet.-Gen. Kyrochistos Ioannis. Athens, 1999. P. 45, 48.

1031 В. Н. Иностранное военное обозрение. Греция // ВС. 1880. № 9. С. 84..

1032 Сан-Стефано. Записки графа Н. П. Игнатьева. С. 43.

1033 Освобождение Болгарии… М., 1964. Т. 2. Борьба за национальное освобождение Болгарии в период русско-турецкой войны. 1877–1878. С. 565.

1034 Сан-Стефано. Записки графа Н. П. Игнатьева. С. 28.

1035 Освобождение Болгарии… М., 1964. Т. 2. Борьба за национальное освобождение Болгарии в период русско-турецкой войны. 1877–1878. С. 444.

1036 П. А. Шувалов о Берлинском конгрессе 1878 г. // КА. М., 1933. Т. 4 (59). С. 95.

1037 Дневник Д. А. Милютина 1878–1880. М., 1950. Т. 3. С. 26.

1038 Освобождение Болгарии…. М., 1967. Т. 3. Борьба России и болгарского народа за создание болгарского государства 1878–1879. С. 37.

1039 После Сан-Стефано. Записки графа Н. П. Игнатьева. Пгр., 1916. С. 3–6.

1040 Там же. С. 9.

1041 Там же. С. 17–18, 23–27, 29, 31, 38–40.

1042 Loftus A. Op. cit. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. Appendix. Correspondence respecting the affairs of Turkey. Despatch adressed by the Marquis of Salisbury to Her Majecty’s Embassies. Foreign Office, April 1, 1878. P. 316–317.

1043 Ibid. Appendix. Prince Gortchakow to Count Schouvaloff., March 28 (o. s.), 1878. P. 320–321.

1044 Ibid. P. 326–327.

1045 Ibid. P. 329.

1046 Российский Государственный военно-исторический архив (далее РГВИА). Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 4–6.

1047 Сан-Стефано и Константинополь в феврале 1878 г. Заметки князя В. Д. Дабижа // РС. 1888. Том 57. Вып. 2. С. 361.

1048 Гримм. Заметки военного врача (Из опыта войны) // ВС. 1879. № 4. С. 396–399, 405; Пузыревский А. Воспоминания офицера… // ВС. 1879. № 6. С. 396, 398; Б. 3-я гренадерская дивизия… // ВС. 1882. № 2. С. 412–413; Епанчин Н. [А.] Очерк действий Западного отряда… // ВС. 1893. № 4. С. 190–191; Шильдер Н. К. Граф Эдуард Иванович Тотлебен… СПб., 1886. Т. 2. С. 883.

1049 Дневник Д. А. Милютина 1878–1880. М., 1950. Т. 3. С. 40.

1050 Баланин Д. Турецкий поход… // ВС. 1897. № 10. С. 256.

1051 Greene F. V. Op. cit. P. 365.

1052 Максимович А. Минные заграждения на Нижнем Дунае во время войны в 1877–1878 годах // ИЖ. 1884. № 6–7. С. 573.

1053 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. № 362–386. Л. 2; Л. 7 и об.

1054 РГВИА. Ф. 846 ВУА. Оп. 3 С. Ед. хр. 31. Л. 56–57.

1055 Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1994. Т. 1. С. 106.

1056 Гронский П. Железные дороги в последнюю войну // ИЖ. 1879. № 2. С. 151, 157.

1057 Зубчанинов. Очерки военной деятельности железных дорог в 1877–1878 гг. // ИЖ. 1883. № 5. С. 621–622.

1058 Гавронский В. Материалы для истории 4-го Железнодорожного батальона (1877–1897) // ИЖ. 1897. № 6–7. С. 774–776.

1059 Максимович А. Минные заграждения на Нижнем Дунае во время войны в 1877–1878 годах // ИЖ. 1884. № 6–7. С. 573.

1060 РГВИА. Ф. 846. ВУА. Оп. 3 С. Ед. хр. 31. Л. 56–57.

1061 Там же. Л. 60.

1062 Там же.

1063 Витмер А. И. Что видел, слышал, кого знал // МС. 1914. Т. 382. № 6. С. 3.

1064 ОР ГПБ. Ф. 90. Карт. 51.

1065 Обзор деятельности военного министерства в царствование императора Александра III. СПб., 1903. С. 2.

1066 Там же.

1067 Там же. С. 11.

1068 Исторический очерк деятельности военного управления… СПб., 1880. Т. 5. С. 59.

1069 Обзор деятельности… С. 18.

1070 Там же. С. 143.

1071 Исторический очерк деятельности военного управления… СПб., 1880. Т. 5. С. 184.

1072 Обзор деятельности… С. 152.

1073 Исторический очерк деятельности военного управления… СПб., 1880. Т. 5. С. 181.

1074 Там же. С. 196.

1075 Loftus A. Diplomatic reminiscences. Lnd., 1894. Vol. 2. 1862–1879. P. 244.

1076 Морская хроника. Английские приготовления к войне // МС. 1878. № 4. С. 62, 68–69, 72.

1077 Авилов Р. С., Аюшин Н. Б., Калинин В. И. Владивостокская крепость: войска, фортификация, события, люди. Владивосток, 2013. Ч. 1. «Назло надменному соседу» 1860–1905 гг. С. 18–21.

1078 Драке Л. Л. Из жизни русских войск в Финляндии в 70-х и 80-х годах // РС. 1909. Том 137. Вып. 3. С. 597.

1079 Осмотр новых орудий, поставленных в Кронштадте // АЖ. 1877. № 10. С. 2–5; Мелкие заметки из Свеаборга // АЖ. 1877. № 10. С. 918–920.

1080 Освобождение Болгарии… М., 1967. Т. 3. Борьба России и болгарского народа за создание болгарского государства 1878–1879. С. 57.

1081 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 209.

1082 РГВИА. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 1237.

1083 РГВИА. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 1346. Л. 28 и об.

1084 Там же. Л. 1–2.

1085 Кюи Ц. Путевые записки инженерного офицера на театре военных действий в Европейской Турции // ИЖ. 1878. № 8–9. С. 661.

1086 Иванов И. С. Из заметок об Южной Болгарии во время оккупации ее русскими войсками в 1878–1879 гг. и последующих событиях в княжестве Болгарском // РС. 1892. Том 75. Вып. 9. С. 666.

1087 РГВИА. Ф. 846 ВУА. Оп. 2 С. Ед. хр. 17. Л. 26.

1088 Там же. Л. 61 и об.

1089 Овсяный Н. Устроители Болгарии: князь Черкасский, князь Дондуков-Корсаков и Столыпин // РС. 1909. Том 138. Вып. 5. С. 252–253.

1090 Освобождение Болгарии… М., 1967. Т. 3. Борьба России и болгарского народа за создание болгарского государства 1878–1879. С. 511.

1091 Розов Н. Очерк организации военных сил Южной Болгарии (Посвящается Царству Болгарскому) // РС. 1911. Том 146. Вып. 5. С. 555.

1092 Маджаров М. Спомени. София, 1968. С. 386.

1093 Розов Н. Очерк организации военных сил Южной Болгарии… // РС. 1911. Том 146. Вып. 5. С. 552, 555.

1094 РГВИА. Ф. 846 ВУА. Оп. 2 С. Ед. хр. 17. Л. 61, об.

1095 Там же. Л. 60.

1096 Там же. Л. 60.

1097 Там же. Л. 82.

1098 Там же. Л. 47.

1099 Там же. Л. 59.

1100 Козменко И. В. Руската дипломация и формирането на Българската държавност след освобождението. София, 1982. С. 206.

1101 РГВИА. Ф. 846 ВУА. Оп. 2 С. Ед. хр. 17. Л. 132, об.

1102 Там же. Л. 133, об.

1103 Там же. Л. 213.

1104 Освобождение Болгарии… М., 1967. Т. 3. Борьба России и болгарского народа за создание болгарского государства 1878–1879. С. 564.

1105 Там же. С. 568.

1106 Р-ч И. К характеристике принца Баттенберга // ИВ. 1887. № 2. С. 421.

1107 Almanach de Gotha. Annuaire gйnйalogique, diplomatique et statistique. 1876. 113 annйe. Gotha, 1876. P. 33–34.

1108 Almanach de Gotha. Annuaire gйnйalogique, diplomatique et statistique. 1886. 123 annйe. Gotha, 1886. P. 236.

1109 К новейшей истории Болгарии: материалы по внутренней политике 1881–1883 гг. // РС. 1886. Том 52. Вып. 9. С. 704.

1110 Дневник Александър Батенберг. София, 1992. С. 75–77.

1111 РГВИА. Ф. 846 ВУА. Оп. 2 С. Ед. хр. 17. Л. 344.

1112 Там же. Л. 344, об.

1113 Там же. Л. 329.

1114 Там же. Л. 363.

1115 Там же. Л. 364.

1116 Там же. Л. 353.

1117 Eldem E. Ottoman financial integration with Europe: foreign loans, the Ottoman bank and the Ottoman public debt // European review. 2005. Vol. 13. № 3. P. 440.

1118 Autheman A. A General survey of the history of the Imperial Ottoman Bank // East meets West – banking, commerce and investment in the Ottoman Empire (Studies in banking and financial history). Ed. By Philip L. Cottrell. Cornwall, 2008. P. 105.

1119 Eldem E. Ottoman financial integration… // European review. 2005. Vol. 13. № 3. P. 31–33.

1120 Бобриков Г. И. На Босфоре // РС. 1913. Том 154. Вып. 6. С. 457.

1121 Бобриков Г. И. На Босфоре // РС. 1913. Том 155. Вып. 7. С. 39.

1122 Blaisdell D. C. European financial control in the Ottoman Empire… P. 90.

1123 Issawi Ch. he economic history of Turkey 1800–1914. Chicago and London. 1980. P. 361.

1124 РГВИА. Ф. 846 ВУА. Оп. 2 С. Ед. хр. 17. Оп. 2 С. Л. 400.

1125 После Берлинского конгресса. 1879. Речь генерал-адъютанта Обручева // РуА. М., 1912. Вып. 11. С. 412–413.

1126 РГВИА. Ф. 846 ВУА. Оп. 2 С. Ед. хр. 17. Л. 400.

1127 Там же. Л. 400, об.

1128 Яшеров В. В. Воспоминание о Скобелеве и занятии Южной Болгарии // РуВ. 1884. Т. 174. № 12. С. 616.

1129 Там же. С. 617.

1130 Козменко И. В. Указ. соч. С. 191.

1131 Символично, что этот период жизни Обручева закончился и признанием его заслуг Турцией – 15 мая ему было разрешено принять и носить пожалованный Султаном орден Османие 1-й степени.

1132 Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // Русская старина (далее РС). 1914. Том 158. Вып. 6. С. 480–481.

1133 Редигер А. Комплектование и устройство вооруженной силы. СПб., 1900. С. 74.

1134 Тарле Е. В. Сочинения в 12 т. М., 1958. Т. 5. С. 40.

1135 Редигер А. Указ. соч. С. 74.

1136 Там же. С. 46.

1137 Тарле Е. В. Соч. М., 1958. Т. 5. С. 85.

1138 Редигер А. Указ. соч. С. 28.

1139 Там же. С. 460.

1140 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 61. Л. 1 и об.

1141 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Ед. хр. 362–386. Л. 2, об.

1142 Иностранное военное обозрение // Военный сборник (далее ВС). 1880. № 1. С. 42.

1143 Там же. С. 67.

1144 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 61. Л. 1, об.

1145 Там же.

1146 Там же.

1147 Бисмарк О. Мысли и воспоминания. М., 1940. Т. 2. С. 101.

1148 Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 2. С. 426.

1149 Милютин Д. А. Дневник 1878–1880 гг. М., 1950. Т. 3. С. 324.

1150 Сказкин С. Д. Конец австро-русско-германского союза. М., 1974. С. 128.

1151 Там же. С. 127.

1152 Там же.

1153 Там же. С. 128.

1154 Милютин Д. А. Дневник 1878–1880 гг. М., 1950. Т. 3. С. 234.

1155 Denkwurdigkeiten… Berlin, 1927. Band II.

1156 Ibid. S. 68.

1157 Ibid. S. 75.

1158 Ibid.

1159 Ibid. S. 92.

1160 Ibid. S. 97.

1161 РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Ед. хр. № 362–386. Л. 7, об.

1162 Валуев П. А. Дневник 1877–1884 гг. Пгр., 1919. С. 148.

1163 Цит по: Сказкин С. Д. Конец австро-русско-германского союза. М., 1974. С. 198.

1164 Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1990. С. 74.

1165 Зыков С. П. Наброски моей жизни // РС. 1910. Том 143. Вып. 9. С. 400–401.

1166 Мещерский В. П. Мои воспоминания. Ч. 3. 1881–1894. СПб., 1912. С. 51.

1167 Перетц Е. А. Дневник государственного секретаря 1880–1883. М.-Л., 1927. С. 75.

1168 Милютин Д. А. Дневник 1878–1880 гг. М., 1950. Т. 4. С. 72.

1169 Там же. С. 81.

1170 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 61. Л. 1.

1171 Письмо Д. А. Милютина Н. Н. Обручеву // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 498.

1172 Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1994. Т. 1. С. 300.

1173 Там же.

1174 Паренсов П. Н. Н. Обручев // РС. 1908. Том 136. Вып. 10. С. 55.

1175 Цит по: Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия на рубеже ХIХ – ХХ столетий. М., 1973. С. 62.

1176 Bruce W. Menning. Bayonets before bullets. The imperial Russian army, 1861–1914. Indiana University Press, 1992. P. 87.

1177 Куропаткин А. Н. Разведывательная миссия в Турцию // Военно-исторический журнал (далее ВИЖ). 1995. № 4. С. 69.

1178 ОРГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 61. Л. 1, об.

1179 Там же. Л. 2.

1180 ОРГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 2, об.

1181 Там же. Л. 11, об.

1182 Там же. Л. 13, об.

1183 Обзор деятельности военного министерства императора Александра III. СПб., 1903. С. 91.

1184 Там же. С. 18.

1185 Там же. С. 19.

1186 Там же. С. 20.

1187 Там же. С. 11.

1188 Юрлов. Заметка о перевооружении больших армий // Оружейный сборник (далее ОСб). 1891. № 1. С. 39.

1189 Попов А. Краткий обзор вооружения европейских государств // ОСб. 1890. № 1. С. 56.

1190 Обзор деятельности военного министерства императора Александра III. С. 323.

1191 Редигер А. Указ. соч. С. 7.

1192 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 2, об.

1193 Новейшее вооружение иностранных армий // ОСб. 1889. № 1. С. 1–3, 24–25; Новейшее вооружение иностранных армий // ОСб. 1889. № 2. С. 1–2; Ручное огнестрельное оружие иностранных государств в начале 90-х годов // ОСб. 1893. № 4. С. 1, 16, 21, 26, 34–35, 37, 39, 41, 43, 45–46, 51, 61.

1194 Редигер А. Указ. соч. С. 149.

1195 Там же. С. 94.

1196 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 11, об.

1197 Обзор деятельности… СПб., 1903. С. 2.

1198 Там же. С. 4.

1199 Там же.

1200 Там же. С. 54.

1201 Редигер А. Указ. соч. С. 7.

1202 Там же.

1203 Половцев А. А. Дневник государственного секретаря 1883–1886. М., 1966. Т. 1. С. 72.

1204 Там же. С. 487.

1205 Обзор деятельности… СПб., 1903. С. 4.

1206 Редигер А. Указ. соч. С. 127.

1207 Там же.

1208 Там же.

1209 Там же. С. 129.

1210 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 13, об.

1211 Обзор деятельности… СПб., 1903. С. 6.

1212 Там же. С. 9.

1213 Редигер А. Указ. соч. С. 148.

1214 Приказ № 56. С.-Петербург. Февраля 21-го дня 1890 года. (По Главному штабу) // Алфавитный указатель Приказов по Военному ведомству и циркуляров главного штаба за 1890 год. СПб., 1891. С. 162–164.

1215 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 1.

1216 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 62. Л. 11, об.

1217 Русское военное обозрение // ВС. 1883. № 1. С. 29.

1218 Дневник кн. В. П. Мещерского за 1882 г. СПб., 1883. С. 528.

1219 Русское военное обозрение // ВС. 1883. № 1. С. 30.

1220 Дневник кн. В. П. Мещерского за 1882 г. СПб., 1883. С. 529.

1221 Русское военное обозрение // ВС. 1883. № 1. С. 34.

1222 Дневник государственного секретаря А. А. Половцева. М., 1966. Т. 1. С. 459.

1223 Богданович А. В. Указ. соч. С. 80.

1224 Denkwurdigkeiten… Berlin, 1927. Band II. S. 186.

1225 Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия… М., 1973. С. 61.

1226 Там же. С. 97–98.

1227 Юдин С. С. Генерал Драгомиров и проекты реформирования военной администрации в 1881 г. // Российская история. 2016. № 6. С. 47–48.

1228 Denkwurdigkeiten… Berlin, 1927. Band II. S. 292.

1229 Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия… М., 1973. С. 102..

1230 Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1941. С. 49.

1231 Суворин А. С. Дневник. М., 1992. С. 203.

1232 Современное обозрение. Библиография. Ездящая пехота // ВС. 1883. № 1. С. 12.

1233 Сухомлинов В. Воспоминания. Берлин. 1924. С. 53.

1234 Там же. С. 13.

1235 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 61. Л. 16–17.

1236 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 2, об.

1237 Там же. Л. 14.

1238 Там же.

1239 Юрлов Н. Обзор опытов, предшествовавших перевооружению нашей армии 3-х лин. винтовками образца 1891 г. // ОСб. 1900. № 1. С. 14–22; То же // ОСб. 1900. № 2. С. 19–20; То же // ОСб. 1900. № 4. С. 1–6; То же // ОСб. 1901. № 1. С. 26–27.

1240 Соловьев А. М. В память столетнего юбилея основания Ижевского оружейного завода 1807 г. 10 июня – 1907 г. 10 июня. Исторический очерк. Ижевск, 1907. С. 47–48.

1241 Приказ № 3. С.-Петербург. Января 2-го дня 1890 года. (По Главному Артиллерийскому управлению) // Алфавитный указатель Приказов по Военному ведомству и циркуляров главного штаба за 1890 год. СПб., 1891. С. 2–3.

1242 Юрлов Н. Обзор опытов… // ОСб. 1902. № 4. С. 92–93; То же // ОСб. 1903. № 1. С. 68–69; То же // ОСб. 1903. № 2. С. 7.

1243 Приказ № 3124 С.-Петербург. Мая 11-го дня 1891 года. (По Главному Артиллерийскому управлению) // Алфавитный указатель Приказов по Военному ведомству и циркуляров главного штаба за 1891 год. СПб., 1892. С. 185.

1244 Приказ № 5. С.-Петербург. Января 6-го дня 1895 года. (По Главному Артиллерийскому управлению) // Алфавитный указатель Приказов по Военному ведомству и циркуляров главного штаба за 1895 год. СПб., 1896. С. 6.

1245 Обзор деятельности… СПб., 1903. С. 57.

1246 Тэйлор А. Дж. П. Борьба за господство в Европе 1848–1918. М., 1958. С. 308–309.

1247 Tcharykow N. V. Glimpses of high politics. Through war and peace 1855–1929. Lnd., 1931. P. 179.

1248 Недзвецкий В. Иностранное военное обозрение. Английская экспедиция в Судан // ВС. 1885. № 7. С. 118–121.

1249 Лиссар П. М. О занятии Мерва и о пограничных с Афганистаном туркменских племенах // Туркестанский сборник (далее ТС). СПб., 1884. Т. 364. С. 19.

1250 Marvin Ch. Merv, the queen of the world; and the scourge of the man-stealing Turcomans. With an exposition of the Khorossan question. Lnd., 1881. P. 360–361.

1251 Tcharykow N. V. Op. cit. P. 161.

1252 Мартенс Ф. Ф. Россия и Англия в Средней Азии. СПб., 1880. С. 63.

1253 Roberts of Kandahar F. S. 41 years in India. London, 1900. P. 503.

1254 Гродеков Н. И. Чрез Афганистан. Путевые заметки. СПб., 1880. С. 114.

1255 Malleson G. B. Herat: the granary and garden of Central Asia. Lnd., 1880. P. 10, 19.

1256 De Colyar H. A. Candahar: our right and duty to retain it. Lnd., 1881. P. 28–35.

1257 Афганское разграничение. Переговоры между Россией и Великобританией 1872–1885. СПб., 1886. № 62. С. 187–189.

1258 Тихомиров М. Н. Присоединение Мерва к России. М., 1960. С. 171.

1259 Горный М. Поход на афганцев и бой на Кушке (1885 г.). М., 1901. С. 79–80.

126 °Cражение на Кушке. Новое Время. 1885. № 3313 // ТС. СПб., 1885. Т. 390. С. 23.

1261 Там же. С. 23–25.

1262 Телеграмма из Асхабад от генерал-лейтенанта Комарова военному министру от 29-го марта 1885 г. // Русский инвалид. 31 марта 1885 г. № 67. С. 1.

1263 Прасолов В. Мургабский поход 1885 г. завершившийся боем с авганцами на Кушке 18 марта. СПб., 1910. Приложение VIII. Переписка подполковника Закржевского с капитаном Иетом. С. 150.

1264 Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 171.

1265 От Зеравшана до Таш-Кепри (Из записок бывшего командира 3-го туркестанского линейного батальона (ныне покойного отставного генерал-майора) Михаила Михайловича Казанцева) // ВС. 1905. № 1. С. 64; Карандаков Н. Мургабский отряд и Кушкинский бой // ВС. 1910. № 3. С. 217.

1266 Петров [В.] Кушкинский бой 18 марта 1885 г. Сообщение, читанное в Асхабадском военном собрании, по случаю 25-летнего юбилея боя, Генерального штаба подполковником Петровым 18 марта 1910 года. Асхабад. 1910. С. 48.

1267 Алиханов-Аварский М. Закаспийские воспоминания. 1881–1885 // Вестник Европы (далее ВЕ). 1904. № 10. С. 489.

1268 Подробный рапорт ген. А. В. Комарова см.: Афганское разграничение… № 115. С. 287–305.

1269 Петров [В.] Кушкинский бой 18 марта 1885 г… С. 49.

1270 Шеманский А. Кушкинский юбилей // ВС. 1910. № 5. С. 37.

1271 Afganistan. Marche des Russes dans l’Asie Centrale // Revue militaire. Paris. 1885. № 4. P. 243.

1272 Иностранное обозрение // ВЕ. 1885. № 5. С. 387.

1273 Терентьев М. А. История завоевания Средней Азии. СПб., 1906. Т. 3. С. 249.

1274 Маслов А. Н. Россия в Средней Азии (Исторический очерк наших новейших приобретений) // Исторический вестник. 1885. № 5. С. 419–420.

1275 Автобиография Абдурахман-хана, эмира Афганистана. СПб., 1901. Т. 1. С. 325.

1276 Внешние известия // Русский инвалид. 28 марта 1885 г. № 67. С. 4.

1277 Roberts of Kandahar F. S. Op. cit. P. 506–508.

1278 Ward A. W., Gooch G. P. The Cambridge history of British foreign policy. Cambr., 1923. P. 189.

1279 Четыре письма принца Вильгельма Прусского к Александру III // Красный архив (далее КА). 1922. Т. 2. С. 127.

1280 В. Н. Иностранное военное обозрение. Французская экспедиция в Тонкин // ВС. 1883. № 11. С. 173–196.

1281 Морское дело за границей. Французская эскадра в Тонкине // МС. 1883. № 9. С. 6–12.

1282 Эскадра адмирала Курбе. Записки и воспоминания Мориса Луара, лейтенанта с Triomphante // МС. 1886. № 1. С. 144.

1283 Эскадра адмирала Курбе… // МС. 1886. № 2. С. 154.

1284 Эскадра адмирала Курбе… // МС. 1886. № 3. С. 101.

1285 Морское дело за границей. Экспедиции французов в Тонкине и Мадагаскаре // МС. 1883. № 11. С. 29.

1286 Недзвецкий В. Иностранное военное обозрение. Французская экспедиция в Тонкин // ВС. 1884. № 7. С. 96–118; Морское дело за границей. Экспедиция французов в Тонкин // МС. 1884. № 1. С. 24–27; То же // МС. 1884. № 3. С. 21–22.

1287 Морское дело за границей. Экспедиция французов в Тонкин // МС. 1884. № 6. С. 10–11.

1288 Морское дело за границей. Начало франко-китайской войны // МС. 1884. № 9. С. 21–25; Морское дело за границей. Военные действия французов в Китае // МС. 1884. № 10. С. 21–48.

1289 Морское дело за границей. Военные действия французов в Китае // МС. 1884. № 11. С. 1–10; Морское дело за границей. Военные действия французов в Китае // МС. 1884. № 12. С. 1–33.

1290 Морское дело за границей. Военные действия французов в Китае // МС. 1885. № 2. С. 1–5.

1291 Морское дело за границей. Военные действия французов в Китае // МС. 1885. № 3. С. 3–5.

1292 Морское дело за границей. Военные действия французов в Китае // МС. 1885. № 4. С. 1–6.

1293 Французская артиллерия в Тонкине // АЖ. 1885. № 1. С. 24–36; Морское дело за границей. Военные действия французов в Китае // МС. 1885. № 4. С. 33–34; Недзвецкий В. Иностранное военное обозрение. Французская экспедиция в Тонкин // ВС. 1885. № 5. С. 86–103.

1294 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 316; Манфред А. З. Образование русско-французского союза. М., 1975. С. 184–185.

1295 Буланжизм и царская дипломатия // КА. М., 1935. Т. 5 (72). С. 68.

1296 Там же. С. 69.

1297 Манфред А. З. Указ. соч. С. 209–211, 271.

1298 Сърбско-българската война 1885. Сборник документи. София. 1985. С. 15.

1299 Там же. С. 16, 19.

1300 Правительственный вестник. 10 (23) сент. 1885. № 198. С. 2.

1301 Львов Е. Румелийский переворот. Исторический этюд. М., 1886. С. 67–71.

1302 Правительственный вестник. 6 (18) авг. 1885. № 171. С. 2, 8 (20) авг. 1885. № 172. С. 1–2, 11 (23) авг. 1885. № 175. С. 1, 14 (26) авг. 1885. № 177. С. 2, 17 (29) авг. 1885. № 179. С. 1.

1303 Иностранное обозрение // ВЕ. 1885. № 10. С. 836.

1304 Новое Время. 18 (30) августа 1885. № 3402. С. 2.

1305 Московские ведомости. 8 сент. 1885. № 248. С. 3.

1306 Кох А. Александър Първий. Българский князъ. (Очерки из живота му). Пловдив. 1895. С. 194.

1307 Там же. С. 195, 207.

1308 Pavlovich S. K. A History of the Balkans 1804–1945. NY, 1999. P. 139.

1309 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. Lnd., 2002. P. 431.

131 °Cърбско-българската война 1885. Сборник документи. С. 20.

1311 Львов Е. Румелийский переворот… С. 68–71.

1312 Вълков Г. Руските учители на Българското воинство. София, 1977. С. 14.

1313 Трифонов Юрд. Васил Друмев – Климентъ Браницки. Животъ, дейностъ и характеръ. София, 1926. С. 123.

1314 Косик В. И. Россия и политика в Болгарии 1879–1886. М., 1991. С. 114.

1315 Зегер В. Император Александр III в Фреденсборге // Старина и новизна. Исторический сборник, издаваемый при обществе ревнителей русского исторического просвещения в память Императора Александра III. СПб., 1913. Кн. 16. С. 66–71.

1316 Новое Время. 24 сент. (6 окт.) 1885. № 3439. С. 1.

1317 Трифонов Юрд. Васил Друмев – Климентъ Браницки… С. 123.

1318 Татищев С. С. Из прошлого русской дипломатии. Исторические исследования и политические статьи. СПб., 1890. С. 420.

1319 Новое Время. 24 сент. (6 окт.) 1885. № 3439. С. 1.

1320 Записка А. И. Нелидова в 1882 г. о занятии Босфора // КА. 1931. № 3 (46). С. 180–181.

1321 Терехов В. К. Сербия и Румелийский переворот 1855 года // Проблемы всеобщей истории. Под ред. Орловой М. И. Изд. МГУ, 1973. С. 236.

1322 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 451.

1323 Скоко С., Опачиђ П. Воjвода Степа Степановиђ у ратовима Србje 1876–1918. Београд, 1984. С. 108.

1324 Ратковиђ-Костиђ С. Европеизациjа српске воjске 1878–1903. Београд, 2007. С. 179.

1325 Glenny M. The Balkans 1804–1999. Nationalism, war and the Great Powers. Lnd., 1999. P. 176.

1326 Бендерев [А. Ф.] Сербско-болгарская война 1885 года. СПб., 1892. С. 16.

1327 К. И. Военно-исторически очерк на българо-сербската войната през 1885 г. София, 1888. С. 69.

1328 Радев С. Строители на съвременна България. София, 2004. Т. 1. Царуването на кн. Александра 1879–1886. С. 679–680.

1329 Ландау А. А. Поездка в Болгарию во время болгарско-сербской войны (Из студенческих воспоминаний). Юрьев. 1910. С. 6; Генов Ц. Доброволците в защита на съединението 1885 година // Военноисторически сборник. София, 1985. № 4. С. 167–168.

1330 Антонова Н. Майор Олимпий Панов // Храбре идат твоите капитани. сост. Л. Ранчелов. София, 1985. С. 143–144.

1331 Бендерев [А. Ф.] Сербско-болгарская война 1885 года. С. 322–323, 328.

1332 Скоко С., Опачиђ П. Воjвода Степа Степановиђ… С. 128–129; Ратковиђ-Костиђ С. Европеизациjа српске воjске… С. 188.

1333 Бендерев [А. Ф.] Сербско-болгарская война 1885 года. С. 328.

1334 Скоко С. Воjвода Радомир Путник. Београд. 1984. С. 164–165.

1335 Недзвецкий В. Иностранное военное обозрение. Обзор главнейших фактов из хроники западно-европейских армий за 1885 год // ВС. 1886. № 1. С. 88–89.

1336 Мишиђ Ж. Моjе успомене. Београд. 1984. С. 132–133; Скоко С. Воjвода Радомир Путник. С. 173.

1337 Недзвецкий В. Иностранное военное обозрение. Обзор главнейших фактов из хроники западно-европейских армий за 1885 год // ВС. 1886. № 1. С. 89.

1338 Сърбско-българската война 1885. Сборник документи. София. 1985. С. 157.

1339 Паренсов П. Из прошлого. Воспоминания офицера Генерального штаба. СПб., 1908. Ч. 4. В Болгарии. С. 91.

1340 Недзвецкий В. Иностранное военное обозрение. Обзор главнейших фактов из хроники западно-европейских армий за 1885 год // ВС. 1886. № 1. С. 89.

1341 Иванов И. Е. К возрождению сербского королевства // ВС. 1912. № 12. С. 153–154.

1342 Татищев С. С. Из прошлого русской дипломатии…С. 433.

1343 Сърбско-българската война 1885. Сборник документи. С. 271–273.

1344 Там же. С. 276.

1345 Иванов Н. Спомени. 1868–1918. София, 1996. Кн. 1. С. 63.

1346 Edwards S. H. Sir William White. For six years ambassador at Constantinople. His life and correspondence. Lnd., 1902. P. 233.

1347 Ралев М. Детронацията на княз Александър Батенберг на 9 август 1886 г. // Военноисторически сборник. София, 1972. № 2. С. 84–85.

1348 Греков М. Конвоирането на кн. Александръ от Буховския мънастиръ до Рени // Българска Сбирка. София, 1911. № 9. С. 620–621.

1349 Дренски И. Генерал Радко Димитриев. Биографически очерк. София. 1962. С. 50.

1350 Правительственный вестник. 21 авг. (2 сент.) 1886. № 183. С. 1.

1351 Жигарев С. [А.] Русская политика в восточном вопросе (ее история в XVI–XIX веках, критическая оценка и будущие задачи). Историко-юридические очерки. М., 1896. Т. 2. С. 271.

1352 Правительственный вестник. 21 авг. (2 сент.) 1886. № 183. С. 1.

1353 Правительственный вестник. 28 авг. (9 сент.) 1886. № 189. С. 3.

1354 Киняпина Н. С. Балканы и Проливы. Балканы и Проливы во внешней политике России в конце ХIХ века. М., 1994. С. 85.

1355 Правительственный вестник. 1 (13) окт. 1886. № 215. С. 3.

1356 Правительственный вестник. 15 (27) окт. 1886. № 226. С. 1, 19 окт. (1 ноября) 1886. № 230. С. 3; Кондратенко Р. В. Морская политика России 80-х годов XIX века. СПб., 2006. С. 224–226.

1357 Московские ведомости. 23 окт. 1886. № 293. С. 2.

1358 Правительственный вестник. 19 окт. (1 ноября) 1886. № 230. С. 3.

1359 Московские ведомости. 26 окт. 1886. № 296. С. 2.

1360 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 435.

1361 Стателова Е. Майор Коста Паница // Военноисторически сборник. София, 1996. № 5. С. 87, 89.

1362 Кондратенко Р. В. Морская политика России… С. 226–227.

1363 Московские ведомости. 29 окт. 1886. № 299. С. 2.

1364 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 435.

1365 Радев С. Строители… София. 2004. Т. 2. Регенството. С. 517.

1366 Правительственный вестник. 31 окт. (12 ноября) 1886. № 239. С. 2.

1367 Московские ведомости. 2 ноября 1886. № 303. С. 2.

1368 Stavrianos L. S. The Balkans since 1453. P. 435.

1369 Кондратенко Р. В. Морская политика России… С. 227.

1370 Московские ведомости. 9 ноября 1886. № 310. С. 2.

1371 Косик В. И. Россия и политика в Болгарии… С. 172.

1372 Московские ведомости. 9 ноября 1886. № 310. С. 2.

1373 Косик В. И. Россия и политика в Болгарии… С. 172–173.

1374 Правительственный вестник. 8 (20) ноября 1886. № 246. С. 2.

1375 Правительственный вестник. 11 (23) ноября 1886. № 247. С. 2, 13 (25) ноября 1886. № 250. С. 3, 16 (28) ноября 252.

1376 Foundations of the British foreign policy. Cambr., 1938. P. 442.

1377 Ibid. P. 443.

1378 Киняпина Н. С. Балканы и Проливы… С. 85.

1379 Дневник государственного секретаря А. А. Половцева. М., 1966. Т. II. С. 136.

1380 Первая наша забота – стоять твердо в Европе // Источник. 1994. № 6. С. 15.

1381 Там же. С. 8.

1382 Там же. С. 9.

1383 Там же. С. 11.

1384 Там же.

1385 Там же. С. 14.

1386 Там же.

1387 Там же. С. 16.

1388 ОР ГПБ. Ф. 169. Оп. 71. Ед. хр. 63. Л. 5, об.

1389 С. О. Макаров. Документы. М., 1953. Т. 1. С. 276–278.

1390 Обзор деятельности морского управления в России в первое двацатипятилетие благополучного царствования Государя Императора Александра Николаевича. 1855–1880. СПб., 1880. Ч. 1. С. 473.

1391 Асиновская М. Ю. Военно-морская разведка на Балканах в период царствования Александра III. Подготовка Босфорской экспедиции // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2004. № 3. С. 44, 47–48.

1392 Штенгер В. А. Воспоминания старого моряка. Злоключения шхуны Черноморского флота «Псезуапе» // Военная быль. Париж. 1963. № 59. С. 2.

1393 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 1, об.

1394 Там же.

1395 Там же. Л. 2, об.

1396 Там же. Л. 1.

1397 Там же. Л. 7.

1398 Куропаткин А. Н. Разведывательная миссия…// ВИЖ. 1995. № 4. С. 69.

1399 Там же. С. 70

1400 Первая наша забота – стоять твердо в Европе // Источник. 1994. № 6. С. 18.

1401 Куропаткин А. Н. Разведывательная миссия…// ВИЖ. 1995. № 4. С. 77.

1402 Обзор деятельности Военного министерства … СПб., 1903. С. 85.

1403 Фортунатов А. Опыт применения разного рода средств к высадке на берег артиллерии с морских судов, произведенный при 5-й саперной бригаде // Инженерный журнал (далее ИЖ). 1888. № 10. С. 897, 902–904, 909; Гриневич Н. Полуторный понтонный перевозной паром, приспособленный при перевозке артиллерии, кавалерии и войсковых тяжестей с судов на берег // ИЖ. 1888. № 5. С. 573–575, 585; Самсонов. 1-я батарея 13-й артиллерийской бригады в большом маневре войск Бендерского и Одесского лагерей в 1885 году // АЖ. 1886. № 1. С. 99–103.

1404 Фортунатов А. Опыт применения разного рода средств к высадке на берег артиллерии с морских судов, произведенный при 5-й саперной бригаде // ИЖ. 1888. № 10. С. 920–921.

1405 Гриневич Н. Полуторный понтонный перевозной паром, приспособленный при перевозке артиллерии, кавалерии и войсковых тяжестей с судов на берег // ИЖ. 1888. № 5. С. 586–587.

1406 См.: Дмитриев. Опыты перевозки на понтонных паромах осадных орудий больших калибров // ИЖ. 1894. № 4. С. 473–504; Юревич. Десантный способ переправы на понтонах полевой артиллерии и войсковых грузов, и облегченный паром из полуторных понтонов // ИЖ. 1895. № 2. С. 189–202; Хазинский. Переправа осадных орудий средствами понтонных батальонов // ИЖ. 1895. № 10. С. 1197–1240.

1407 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 27 и об.

1408 Обзор деятельности Военного министерства… СПб., 1903. С. 182.

1409 Там же. С. 37.

1410 Папкевич Д. Фортификационная оборона Австрии на русской границе // ИЖ. 1888. № 10. С. 1855, 1017.

1411 Studia i Materiały do Historii Wojskowości. Warszawa. 166. T. ХII. Cześć I. S. 237.

1412 Зайончковский А. М. Подготовка России к мировой войне (планы войны). М., 1926. С. 64.

1413 Там же. С. 33.

1414 Обзор деятельности Военного министерства… С. 84–85.

1415 Дневник государственного секретаря А. А. Половцева. М., 1966. Т. 2. С. 15.

1416 Дневник В. Н. Ламздорфа (1886–1890). М.-Л., 1926. С. 8.

1417 Там же. С. 28.

1418 Там же. С. 44.

1419 Русско-германские отношения. Русско-германские конвенции 1881, 1884 и 1887 гг. // КА. М., 1922. Т. 1. С. 147, 149, 151.

142 °Cборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М., 1952. С. 270.

1421 Международные отношения 1870–1918. М., 1940. С. 71.

1422 Дневник В. Н. Ламздорфа (1886–1890). М.-Л., 1926. С. 44.

1423 Иностранное обозрение // ВЕ. 1888. № 7. С. 378–379.

1424 Там же. С. 386.

1425 Там же. С. 387.

1426 Иностранное обозрение // ВЕ. 1888. № 8. С. 813

1427 Правительственный вестник. 7 (19) июля 1888. № 146. С. 3; Правительственный вестник. 8 (20) июля 1888. № 147. С. 3; Правительственный вестник. 9 (21) июля № 148. С. 2–3; Правительственный вестник. 12 (24) июля 1888. № 150. С. 1–2.

1428 Правительственный вестник. 13 (25) июля 1888. № 151. С. 3.

1429 Иностранное обозрение // ВЕ. 1888. № 11. С. 435, 437.

1430 Иностранное обозрение // ВЕ. 1888. № 12. С. 861.

1431 Князь Николай Черногорский в С.-Петербурге в мае месяце 1889 г. // РС. 1889. Том 62. Вып. 6. С. 773.

1432 Правительственный вестник. 20 мая (1 июня) 1889 г. № 107. С. 1.

1433 Ламздорф В. Н. Дневник 1891–1892. М.-Л. 1934. С. 99, 371; Богданович А. В. Указ. соч. С. 113.

1434 Штрандтман В. [Н.] Балканские воспоминания. М., 2014. С. 58.

1435 Правительственный вестник. 20 мая (1 июня) 1889 г. № 107. С. 1.

1436 Манфред А. З. Указ. соч. С. 300.

1437 Иностранное обозрение // ВЕ. 1889. № 9. С. 393–394.

1438 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 343.

1439 Дневник В. Н. Ламздорфа (1886–1890). М.-Л.,1926. С. 291–292.

1440 Massie R. K. Dreadnought. Britain, Germany and the coming of the Great War. London. 1991. P. 113.

1441 Дневник В. Н. Ламздорфа (1886–1890). М.-Л.,1926. С. 300.

1442 Massie R. K. Op. cit. P. 114.

1443 Дневник В. Н. Ламздорфа (1886–1890). М.-Л.,1926. С. 300.

1444 Тирпиц А. Указ. соч. С. 71.

1445 Речь Мольтке на заседании рейхстага 14 мая 1890 года при обсуждении проекта усиления мирного состава германской армии // Стратегия в трудах военных классиков. Под ред. А. Е. Снесарева и А. А. Свечина. С. 472–473.

1446 Дневник В. Н. Ламздорфа (1886–1890). М.-Л.,1926. С. 309.

1447 Там же. С. 310–311.

1448 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 283–284.

1449 Herwig H. H. Through the looking glass: German strategic planning before 1914 // The Historian. 2015. Vol. 77. № 2. P. 298.

1450 Международные отношения 1870–1918. С. 88–89.

1451 Massie R. K. Op. cit. P. 209.

1452 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 346.

1453 Ламздорф В. Н. Дневник 1891–1892. М.-Л.,1934. С. 153.

1454 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 340.

1455 Дневник В. Н. Ламздорфа (1886–1890). М.-Л.,1926. С. 328.

1456 Denkwurdigkeiten… Berlin, 1927. Band II. S. 415.

1457 Documents diplomatiques franзais (1871–1914), (далее DDF). 1-re sйrie (1871–1901). Paris. 1938. T. VIII. P. 180.

1458 Дневник В. Н. Ламздорфа (1891–1892). М.-Л., 1934. С. 171.

1459 ОР РГБ. Ф. 855. Карт. 1. Ед. хр. 27. Л. 3 об.

1460 DDF. Paris. T. VIII. P. 234.

1461 Luntinen P. French information on the Russian war plans 1880–1914. Helsinki, 1984. P. 14–15.

1462 DDF. Paris. T. VIII. P. 238.

1463 Жерве Б. Германия и ее морская сила // МС. 1914. № 9. С. 115.

1464 Мемуары кн. Гогенлоэ. М., 1907. С. 237.

1465 Zuber T. The German war planning, 1891–1914. Sources and interpretations. Cambridge University Press. 2004. P. 122–123.

1466 Bucholz A. Moltke, Schlieffen and Prussian War Planning. Oxford. 1993. PP. 106–107, 153.

1467 Bucholz A. Op. cit. P. 129.

1468 Гренер В. Завещание Шлиффена. Оперативные исследования по истории мировой войны. М., 1937. С. 96–97.

1469 Там же. С. 97.

1470 Шлиффен А. Канны. М., 1938. С. 364.

1471 Zuber T. Op. cit. P. 126–129.

1472 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 286.

1473 Ф. Р. М. Н. Катков и Александр III в 1886–1887 гг. // КА. М., 1933. Т. 3 (58). С. 72.

1474 Богданович А. В. Указ. соч. С. 154.

1475 Michon G. The Franco-Russian Alliance 1891–1917. Lnd., 1929. P. 29.

1476 Ламздорф В. Н. Дневник 1891–1892. М.-Л.,1934. С. 161.

1477 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 350.

1478 История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 288.

1479 Ламздорф В. Н. Дневник 1891–1892. М.-Л.,1934. С. 176–178.

1480 Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 489.

1481 Там же.

1482 Там же. С. 490.

1483 Там же.

1484 Зайончковский А. М. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. Л. 1926. С. 93.

1485 Дневник В. Н. Ламздорфа (1891–1892). М.-Л.,1934. С. 97.

1486 Там же. С. 108.

1487 DDF. Paris, 1938. T. VIII. P. 577.

1488 Ibid. P. 578.

1489 Дневник В. Н. Ламздорфа (1891–1892). М.-Л.,1934. С. 176.

1490 Там же. С. 279.

1491 Зайончковский А. М. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. Л., 1926. С. 93.

1492 Дневник В. Н. Ламздорфа (1891–1892). М.-Л., 1934. С. 262.

1493 Там же. С. 299.

1494 Там же.

1495 Там же. С. 300.

1496 Там же. С. 336.

1497 Там же.

1498 Там же. С. 337

1499 Там же.

1500 Там же.

1501 Там же. С. 340

1502 Там же. С. 351.

1503 Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. С. 281–282.

1504 Ламздорф В. Н. Дневник 1891–1892. М.-Л., 1934. С. 350–351.

1505 Michon G. Op. cit. P. 58–59.

1506 Емец Ю. Русская эскадра во Франции в октябре 1893 года. Варшава, 1893. С. 1–3, 9.

1507 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 358.

1508 Емец Ю. Указ. соч. С. 31–32.

1509 Ключевский В. О. Дневниковые записи 1891–1901. Соч. В 9 т. М., 1990. Т. 9. С. 304.

1510 Сухомлинов В. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 191.

1511 Ежегодник Министерства иностранных дел 1895. СПб., 1895. С. 373.

1512 Там же. С. 374.

1513 Некролог Н. К. Гирс // Неделя. 22 января 1895 г. № 4. С. 112.

1514 Епанчин Н. А. На службе трех императоров. М., 1996. С. 202.

1515 Бюлов Б. Воспоминания. М.-Л., 1935. С. 79.

1516 Схиммелпенник ван дер Ойе Д. Свет с Востока // Родина. 1995. № 11. С. 33.

1517 Дневники Николая II. М., 1991. С. 80.

1518 Там же. С. 82.

1519 Там же. С. 107.

1520 Романов Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л., 1955. С. 50.

1521 В-ъ. Общий очерк Кореи // МС. 1888. № 8. С. 10–14.

1522 Черты военного быта на Дальнем Востоке. Из бумаг М. В. Савелова // Русский архив. М., 1895. Вып. 3. С. 404–405.

1523 Schimmelpenninck van der Oye D. Toward the Rising Sun. Russian ideologies of Empire and the Path to War with Japan. Northern University Press, 2001. P. 119.

1524 Крестовский В. В. В дальних водах и странах // Русский вестник (далее РуВ). 1886. Том 184. № 7. С. 76–81.

1525 Венюков М. Иностранное военное обозрение. О вооруженных силах Японии и Китая // ВС. 1876. № 5. С. 83.

1526 Унтербергер П. Несколько слов о военной реформе в Японии // ИЖ. 1883. № 3. С. 358–359, 370–371.

1527 Фон-дер-Ховен А. Ружье системы Мурата принятое в японской армии // ОСб. 1884. № 2. С. 38–39.

1528 Иваво Ояма // Разведчик. 1895. № 225. С. 106.

1529 Гамильтон Я. Записная книжка штабного офицера во время русско-японской войны. СПб., 1907. Т. 2. С. 27–28.

1530 Немцы-инструкторы в китайской армии // РуВ. 1890. Том 208. № 6. С. 240–243.

1531 Ржевуский Г. Японо-китайская война 1894–1895 гг. СПб., 1896. С. 23–24.

1532 Rosen R. R. Forty years of diplomacy. Lnd., 1922. Vol. 1. P. 38.

1533 Мордовин П. Русское военное судостроение в течение последних 25 лет // МС. 1881. № 8. С. 112–113.

1534 Романов Б. А. Указ. соч. С. 17–18.

1535 Schimmelpenninck van der Oye D. Op. cit. P. 119.

1536 Из эпохи японо-китайской войны 1894–95 гг. // КА. М.-Л., 1932. Т. 1–2 (50–51). С. 4.

1537 Там же. С. 5.

1538 Там же. С. 6.

1539 Там же.

1540 Hackett R. F. Yamagata Aritomo in the rise of the modern Japan, 1838–1922. Harvard University Press. Cambridge, Massachusetts, 1971. P. 161.

1541 Schimmelpenninck van der Oye D. Op. cit. P. 119.

1542 Из эпохи японо-китайской войны 1894–95 гг. // КА. М.-Л., 1932. Т. 1–2 (50–51). С. 8–9, 16–17.

1543 Там же. С. 18.

1544 Там же. С. 29.

1545 Там же. С. 51.

1546 Морская хроника. Военные действия в Корее // МС. 1894. № 11. С. 12–15; Действия минами в нынешнюю японско-китайскую войну (Извлечение из сообщения кап. 1 р. Витгефта) // МС. 1895. № 5. С. 14; Кладо Н. Военные действия на море во время японо-китайской войны // МС. 1896. № 3. С. 8; Вильсон Х. Броненосцы в бою 1855–1895. М., 2003. С. 459–467.

1547 Из эпохи японо-китайской войны 1894–95 гг. // КА. М.-Л., 1932. Т. 1–2 (50–51). С. 54.

1548 Kalmykow A. D. Memoirs of a Russian diplomat. Outposts of the Empire, 1893–1917. New Haven and Lnd., 1971. P. 24.

1549 Петров-Батурич С. В. Исторический очерк возникновения и развития корейского вопроса // РуВ. 1894. Том 234. № 10. С. 213.

1550 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.) // КА. 1932. Т. 3 (52). С. 62–67.

1551 Каширин В. Б. «Русский Мольтке» смотрит на восток. Дальневосточные планы Главного штаба Российской империи во время японо-китайской войны // Русско-японская война 1904–1905. Взгляд через столетие. Международный исторический сборник под ред. О. Р. Айрапетова (далее РЯВ). М., 2004. С. 155–156.

1552 Ржевуский Г. Японо-китайская война… С. 25.

1553 Герасимов А. Морское сражение при реке Ялу // АЖ. 1895. № 1. С. 42–47; Стеценко В. Старое и новое. Сражение при Хайянге // МС. 1895. № 2. С. 2–9; Небольсин А. Морская война Японии с Китаем // МС. 1895. № 9. С. 1–14; Вильсон Х. Указ. соч. С. 495, 504.

1554 Каширин В. Б. «Русский Мольтке» смотрит на восток… // РЯВ. С. 156–157.

1555 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.) // КА. М., 1932. Т. 3 (52). С. 67–74.

1556 Там же. С. 69.

1557 Там же. С. 73.

1558 С. О. Макаров. Документы. М., 1960. Т. 2. С. 161; фон Врангель В. Отрывки из биографии С. О. Макарова // МС. 1913. № 1. С. 31–34.

1559 С. О. Макаров. Документы. М., 1960. Т. 2. С. 35–36.

1560 Там же. С. 170.

1561 Ржевуский Г. Японо-китайская война… С. 25.

1562 Герасимов А. Морское сражение при реке Ялу // АЖ. 1895. № 1. С. 48.

1563 Котвич В. [Л.], Бородовский Л. Ляо-дун и его порты: Порт-Артур и Да-Лянь-Вань. СПб., 1898. С. 1–2.

1564 Морская хроника. Китайско-японская война // МС. 1894. № 12. С. 4.

1565 Вильсон Х. Указ. соч. С. 522.

1566 Морская хроника. Военные действия в Корее // МС. 1894. № 11. С. 4.

1567 Кладо Н. Военные действия на море во время японо-китайской войны // МС. 1896. № 10. С. 3.

1568 Морская хроника. Военные действия в Корее // МС. 1894. № 11. С. 4.

1569 Морская хроника. Китайско-японская война // МС. 1894. № 12. С. 2.

1570 Геф. Порт-Артур // Разведчик. 1898. № 392. С. 352.

1571 Котвич В. [Л.], Бородовский Л. Указ. соч. С. 5–6.

1572 Лобач-Жученко Б. М. Порт-Артур. СПб., 1904. С. 4.

1573 Морская хроника. Торговый флот // МС. 1894. № 3. С. 66.

1574 Высадка японцев для атаки порта Вей-Хай-Вей // Разведчик. 1895. № 238. С. 421–422; Кладо Н. Военные действия на море во время японо-китайской войны // МС. 1896. № 10. С. 7.

1575 Морская хроника. Китайско-японская война // МС. 1895. № 2. С. 2–6; Морская хроника. Китайско-японская война // МС. 1895. № 3. С. 4–6; Вильсон Х. Указ. соч. С. 523–529; Кладо Н. Военные действия на море во время японо-китайской войны // МС. 1896. № 10. С. 19.

1576 Ржевуский Г. Указ. соч. С. 23–24, 27; Като С. Господство в водах Тихого океана // МС. 1910. № 5. С. 79.

1577 Черевков В. Из новейшей истории Японии. 1854–1894 // ВЕ. 1894. № 12. С. 513.

1578 Япония. Численный состав армии в 1911 году // Сборник Главного управления Генерального штаба. 1913. Вып. 49. С. 7.

1579 Морская хроника. Китайско-японская война // МС. 1895. № 4. С. 2–4; Иностранное обозрение // ВЕ. 1895. № 5. С. 415.

1580 Takeuchi T. War and diplomacy in the Japanese Empire. NY, 1967. P. 114–116.

1581 Nish I. The origins of the Russo-Japanese war. NY, 1985. P. 23.

1582 Ibid. P. 24.

1583 Nish I. The Anglo-Japanese alliance. The diplomacy of the two island Empires, 1894–1907. Lnd., 1966. P. 7, 9.

1584 Nish I. The origins of the Russo-Japanese war. P. 24.

1585 История внешней политики России. Конец XIX – начало XX века (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1997. С. 135.

1586 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.) // КА. 1932. Т. 3 (52). С. 74–75.

1587 Там же. С. 76.

1588 Там же.

1589 Там же. С. 78–79.

1590 Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1994. Т. 2. С. 43.

1591 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.) // КА. 1932. Т. 3 (52). С. 80–81.

1592 Там же. С. 79–80, 82.

1593 Каширин В. Б. «Русский Мольтке» смотрит на восток… // РЯВ. С. 179.

1594 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.) // КА. М., 1932. Т. 3 (52). С. 69.

1595 Там же. С. 73.

1596 Там же. С. 72.

1597 Там же. С. 73.

1598 Там же. С. 82.

1599 Витте С. Ю. Указ. соч. М., 1994. Т. 2. С. 44.

1600 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.) // КА. 1932. Т. 3 (52). С. 83.

1601 Дневники Николая II. М., 1991. С. 72.

1602 Дневник В. Н. Ламздорфа (1891–1892). М.-Л.,1934. С. 157.

1603 Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке (1888–1903 гг.) // КА. 1932. Т. 3 (52). С. 102.

1604 Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Востока 1895–1905. СПб., 1906. С. 1–13.

1605 Переписка Вильгельма II с Николаем II. М., 1923. С. 6–7.

1606 История внешней политики России. Конец XIX – начало XX века (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1997. С. 136.

1607 Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М., 1951. С. 350.

1608 Кикудзиро И. Дипломатические комментарии. М., 1942. С. 17.

1609 Там же. С. 18.

1610 Переписка Вильгельма II с Николаем II. С. 8.

1611 Захват Германией Киао-Чао в 1897 г. // КА. М., 1938. Т. 2 (87). С. 27.

1612 Takeuchi T. War and diplomacy… P. 117.

1613 Морская хроника. Проектируемое увеличение военно-сухопутных и военно-морских сил Японии // МС. 1897. № 10. С. 22.

1614 С. О. Макаров. Документы. М., 1960. Т. 2. С. 194.

1615 Papastratigakis N. Russian Naval Strategy in the Far East, 1895–1904. Ph. D. dissertation. London School of Economics and Political Science, 2006. P. 104.

1616 Кондратенко Р. В. Российские морские агенты об усилении японского флота в конце XIX – начале XX века // РЯВ. С. 68.

1617 С. О. Макаров. Документы. М., 1960. Т. 2. С. 192.

1618 Фон Врангель В. Отрывки из биографии С. О. Макарова // МС. 1913. № 1. С. 39.

1619 С. О. Макаров. Документы. М., 1960. Т. 2. С. 175–183.

1620 Там же. С. 192.

1621 Авилов Р. С., Аюшин Н. Б., Калинин В. И. Владивостокская крепость: войска, фортификация, события, люди. Владивосток, 2013. Ч. 1. «Назло надменному соседу». 1860–1905 гг. С. 100.

1622 Любимов Л. Н. Из жизни инженера путей сообщения // РС. 1913. Том 155. Вып. 9. С. 451.

1623 Иессен [К. П.] Пароход-ледокол «Надежный» // МС. 1897. № 6. С. 123.

1624 Внутренние известия // Правительственный вестник. 18 (30) января 1895 г. № 14. С. 2.

1625 Любимов Л. Н. Из жизни инженера путей сообщения // РС. 1913. Том 155. Вып. 9. С. 449.

1626 Иессен [К. П.] Пароход-ледокол «Надежный» // МС. 1897. № 6. С. 123.

1627 Русско-японская война 1904–1905 гг. Работа военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. СПб., 1910. Т. 1. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне и подготовка к этой войне. С. 173.

1628 Takeuchi T. War and diplomacy… P. 117–118.

1629 Annuaire diplomatique de l’Empire de Russie pour l’annйe 1876. SPb., 1876. P. 247–255; Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. Собрание второе. СПб., 1878. Т. 51. Законы 1876 года. Отд. 1. № 55696. С. 194–198.

1630 Rosen R. R. Op. cit. Lnd., 1922. Vol. 1. P. 134.

1631 Русско-китайские отношения 1689–1916. Официальные документы. М., 1958. Приложение № 4. С. 109–110; Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Востока… С. 63–64.

1632 Там же. С. 89–92.

1633 Nish I. The Anglo-Japanese alliance… P. 35.

1634 Окамото С. Японская олигархия в русско-японской войне. М., 2003. С. 70.

1635 Nish I. The Anglo-Japanese alliance… P. 36.

1636 С. О. Макаров. Документы. М., 1960. Т. 2. С. 201.

1637 Ламздорф В. Н. Дневник 1894–1896. М., 1991. С. 296.

1638 Витте С. Ю. Воспоминания. Т.-М., 1994. Т. II. С. 97.

1639 Там же. С. 10.

1640 Там же. С. 96.

1641 Ламздорф В. Н. Дневник 1894–1896. М., 1991. С. 296.

1642 Витте С. Ю. Воспоминания. Т.-М., 1994. Т. II. С. 97.

1643 Моисеев С. П. Список кораблей русского парового и броненосного флота (с 1861 по 1917 гг.). М., 1948. С. 17.

1644 Там же. С. 279–280.

1645 Широкорад А. Крах босфорской авантюры // Наваль. Сборник общества истории флота. М., 1992. Вып. 2. С. 47.

1646 Моисеев С. П. Указ. соч. С. 285–289.

1647 Морская хроника. Устав общества Добровольного флота (Высочайше утвержден 9 мая 1879 года) // МС. 1879. № 8. С. 21–22.

1648 Моряк. Двадцатипятилетие со дня основания Добровольного флота // Море и его жизнь. СПб., 1903. № 7–8. С. 586.

1649 Поггенполь М. Очерк возникновения и деятельности Добровольного флота за время 25-летнего его существования. СПб., 1903. С. 233, приложение к С. 234.

1650 Огородников С. Ф. Исторический обзор развития и деятельности Морского министерства за сто лет его существования (1802–1902 гг.). СПб., 1902. С. 241.

1651 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 177.

1652 Иловайский С. И. Исторический очерк Русского общества пароходства и торговли. Одесса, 1907. С. 352.

1653 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 177 об. – 178.

1654 Там же. Л. 215, об. – 216.

1655 Асиновская М. Ю. Военно-морская разведка на Балканах в период царствования Александра III. Подготовка Босфорской экспедиции // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2004. № 3. С. 44–45, 52–53.

1656 Кондратенко Р. В. Морская политика России… С. 272–274.

1657 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 179–196.

1658 Там же. Л. 214 об.

1659 Цывинский Г. Ф. 50 лет в императорском флоте. Riga, б. г. С. 144.

1660 Там же. С. 150.

1661 Иностранное военное обозрение // ВС. 1894. № 8. С. 165–166.

1662 Smith C. L. The Embassy of Sir William White at Constantinople 1866–1891. Oxford University Press. 1957. P. 115.

1663 Иностранное военное обозрение // ВС. 1895. № 8. С. 129.

1664 Иностранное военное обозрение // ВС. 1892. № 9. С. 67.

1665 Иностранное военное обозрение // ВС. 1896. № 7. С. 30.

1666 Иностранное военное обозрение // ВС. 1897. № 5. С. 76.

1667 Smith C. L. Op. cit. P. 115.

1668 Заказ магазинных ружей турецким правительством // ОСб. 1887. № 2. С. 7.

1669 Новейшее вооружение иностранных армий // ОСб. 1889. № 3. С. 23.

1670 Ручное огнестрельное оружие иностранных государств в начале 90-х годов // ОСб. 1893. № 4. С. 46.

1671 Иностранное военное обозрение // ВС. 1897. № 5. С. 76.

1672 Иностранное военное обозрение // ВС. 1886. № 10. С. 219.

1673 Иностранное военное обозрение // ВС. 1888. № 9. С. 63.

1674 Иностранное военное обозрение // ВС. 1895. № 8. С. 126.

1675 Иностранное военное обозрение // ВС. 1893. № 8. С. 181.

1676 Куропаткин А. Н. Разведывательная миссия…// ВИЖ. 1995. № 4. С. 76.

1677 Иностранное военное обозрение // ВС. 1896. № 7. С. 37.

1678 Наваль. М., 1992. Вып. 2. С. 48.

1679 Jefferson M. M. Lord Salisbury and the Eastern Question, 1890–1898 // The Slavonic and East European Review. 1960. № 92. P. 45.

1680 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 78, 79 об.

1681 Там же. Л. 82.

1682 Там же. Л. 84.

1683 Там же. Л. 92–93.

1684 Там же. Л. 96.

1685 Там же. Л. 96 об.

1686 Jefferson M. M. Op. cit. // The Slavonic and East European Review. 1960. № 92. P. 46.

1687 Зарубежное военное обозрение // ВС. 1885. № 6. С. 217–223.

1688 Massie R. K. Op. cit. P. 178.

1689 Морская хроника. Программа увеличения американского флота // МС. 1890. № 3. С. 27–28.

1690 Де Л. А. Современное состояние северо-американского флота // МС. 1896. № 2. С. 17.

1691 Морская хроника. Миноносцы и миноноски всех флотов // МС. 1891. № 2. С. 15, 19–21, 33.

1692 Де Л. А. Современное состояние северо-американского флота // МС. 1896. № 2. С. 22, 24.

1693 Massie R. K. Op. cit. P. ХIХ

1694 Шершов А. П. К истории военного кораблестроения. М., 1952. С. 120; см. также: Широкорад А. Крах босфорской авантюры // Наваль. Сборник общества истории флота. М., 1992. Вып. 2. С. 49.

1695 Grenville J. A. S. Lord Salisbury and foreign policy. The close of the ХIХ century. London. 1964. P. 26.

1696 Ibid. P. 27; см. также: Penson D. L. Foreign affairs under the 3-d marquis of Salisbury. London. 1962. P. 8.

1697 Ibid. P. 26.

1698 Foundations of the British foreign policy (1792–1902). Cambr., 1938. P. 498.

1699 Ibid.

1700 Grenville J. A. S. Op. cit. P. 25.

1701 Erickson E. J. Defeat in detail. The Ottoman Army in the Balkans, 1912–1913. Westport, Connecticut-London. 2003. P. 14.

1702 Г. Ф. Курды и курдская конница // ВС. 1896. № 4. С. 365.

1703 Геноцид армян в Османской империи. Сборник документов и материалов под ред. М. Г. Нерсисяна. Ереван, 1982. С. 22–24.

1704 Edwards S. H. Op. cit. P. 105.

1705 Ibid. P. 105.

1706 Eliot Ch. Turkey in Europe. Lnd., 1908. P. 406–408.

1707 Eliot Ch. Op. cit. P. 409–413.

1708 Blaisdell D. C. European financial control in the Ottoman Empire. A study of the establishment, activities, and significance of the Administration of the Ottoman Public Debt. NY, 1929. P. 1–2, 6–7, 118; Бондаревский Г. Л. Багдадская дорога и проникновение германского империализма на Ближний Восток (1888–1903). Ташкент, 1955. С. 49–51.

1709 Eliot Ch. Op. cit. P. 409–413.

1710 Геноцид армян в Османской империи… С. 125.

1711 Там же. С. 121.

1712 Washburn G. Fifty years in Constantinople and recollections of Robert College. Boston and NY, 1909. P. 246.

1713 Иностранное обозрение // ВЕ. 1896. № 10. С. 841.

1714 Кайданова О. Константинопольская резня (Письмо из Константинополя) // Братская помощь пострадавшим в Турции армянам. М., 1898. Отдел II. С. 80.

1715 Берар В. Августовские убийства в Константинополе (1896) // Братская помощь… Отдел II. С. 93.

1716 Washburn G. Op. cit. P. 249.

1717 Ерусалимский А. С. Указ. соч. С. 198–199.

1718 История внешней политики России. Конец XIX – начало XX века (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1997. С. 104.

1719 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 211.

1720 Там же. Л. 217–219.

1721 Там же. Л. 210.

1722 Там же. Л. 263–265, 268–280.

1723 Проект захвата Босфора в 1896 г. // КА. М.-Л., 1931. Т. 4–5 (47–48). С. 56.

1724 Там же. С. 57.

1725 Там же. С. 57–58.

1726 Киняпина Н. С. Балканы и Проливы во внешней политике России в конце ХIХ века. М., 1994. С. 185.

1727 Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 169.

1728 См.: Lord Salisbury’s Conversations with the Tsar at Balmoral, 27 and 29 September 1896 // The Slavonic and East European Review. 1960. № 92.

1729 Пономарев В. Н. Свидание в Бальморале и англо-русские отношения в 90-х гг. ХIХ века // Исторические записки. 1977. № 99. С. 348.

1730 Киняпина Н. С. Балканы и Проливы… М., 1994. С. 185.

1731 Smith C. L. Op. cit. P. 149–150.

1732 Lord Salisbury’s Conversations… // The Slavonic and East European Review. 1960. № 92. P. 217.

1733 Ibid. P. 218.

1734 Пономарев В. Н. Указ. сочю // Исторические записки. 1977. № 99. С. 348.

1735 Lord Salisbury’s Conversations… // The Slavonic and East European Review. 1960. № 92. P. 219.

1736 Ibid.

1737 Ibid. P. 220.

1738 Ерусалимский А. С. Указ. соч. С. 242.

1739 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Белград, 1939. Т. 1. С. 68–71.

1740 Иностранное обозрение // ВЕ. 1896. № 11. С. 391–392.

1741 Michon G. Op. cit. P. 92–93.

1742 Иностранное обозрение // ВЕ. 1896. № 9. С. 354.

1743 Иностранное обозрение // ВЕ. 1896. № 11. С. 391–392.

1744 Иностранное обозрение // ВЕ. 1897. № 8. С. 812–813.

1745 Рыбаченок И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М., 1993. С. 163.

1746 История внешней политики России. Конец XIX – начало XX века (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1997. С. 104.

1747 Проект захвата Босфора в 1896 г. // КА. М.-Л., 1931. Т. 4–5 (47–48). С. 60–64.

1748 Там же. С. 64.

1749 Там же. С. 66–67.

1750 РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Ед. хр. 587. Л. 306–310.

1751 Бюлов Б. Указ. соч. С. 129.

1752 Eliot Ch. Op. cit. P. 420.

1753 Бондаревский Г. Л. Багдадская дорога и проникновение германского империализма на Ближний Восток (1888–1903). Ташкент, 1955. С. 104, 112–113.

1754 Ерусалимский А. С. Указ. соч. С. 103.

1755 Тэйлор А. Дж. П. Указ. соч. С. 378.

1756 ОР ГПБ. Ф. 169. Карт. 71. Ед. хр. 64. Л. 18.

1757 Киняпина Н. С. Балканы и Проливы… М., 1994. С. 187.

1758 РО ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Фонд № 1000. Оп. № 3. Ед. хр. 935. С. 2–3.

1759 Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1994. Т. II. С. 142.

1760 Там же. С. 143.

1761 РО ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Фонд № 1000. Оп. № 3. Ед. хр. 935. С. 3; см. также: Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1994. Т. II. С. 144.

1762 Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 493.

1763 См.: Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л., 1988. С. 318–337

1764 Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 493.

1765 ОР ГПБ. Ф. 169. Карт. 71. Ед. хр. 64. Л. 21, об.

1766 Разведчик. 1898. № 378. С. 27.

1767 Епанчин Н. [Н.] В Болгарии осенью 1899 г. // ВС. 1901. № 1. С. 200.

1768 Дневник А. Н. Куропаткина // КА. 1922. Т. 2. С. 10.

1769 РО ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Фонд № 1000. Оп. № 3. Ед. хр. 935. С. 2.

1770 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Ед. хр. 460. Л. 2–3. и об.

1771 Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // РС. 1914. Том 158. Вып. 6. С. 493.

Примечания

1

Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке». Н. Н. Обручев (1830–1904). СПб., 1998.

2

Пруссак В. К. К материалам по истории русского Генерального штаба. Спб., 1902. С. 88.

3

Бильдерлинг А. Памяти Н. Н. Обручева // Русская старина (далее РС). 1914. Том 158. Вып. 6. С. 476.

4

РО РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. Ед. хр. 935. С. 1.

5

ГАРФ. Ф. 583. Оп. 1. Ед. хр. 1. С. 6.

6

Бильдерлинг А. Указ. соч. С. 487.

7

Себастьян Ле Претр Вобан – французский военный инженер и экономист, маршал Франции (1633–1707). Выдающийся фортификатор. Участник осады 53 крепостей, построил 33 и перестроил более 300 крепостей.

8

Горжа – тыльная часть некоторых укреплений (форт, редут и др.).

9

Литтих – немецкое название города Льеж, Бельгия.

10

Названа по имени генерал-адъютанта прусского короля Густава фон Альвенслебна. Заключена 27 января (8 февраля) 1863 года в Петербурге между Россией и Пруссией. По ее условиям в случае необходимости войскам обоих государств разрешался переход границы.

11

Как известно, русские войска опоздали к городу на несколько часов. Ген.-л. Н. П. фон Криденер – командующий IX Армейским корпусом – не мог позволить себе одновременно и штурм Никополя, и движение к Плевне.

12

Харилай Трикупис (1832–1896), греческий государственный деятель. Образование получил в Афинах и Париже. С 1852 года – атташе посольства в Лондоне, с 1863 года – поверенный в делах в Великобритании. В 1865 году провел переговоры о передаче Греции Ионических островов, в 1866 году – министр иностранных дел. Лидер греческой радикальной партии, премьер-министр (1875–1876), министр иностранных дел (1877–1882), премьер-министр (1882–1885; 1886–1895).

13

Влангали Александр Георгиевич (1824–1908), тайный советник (1882), действительный тайный советник (1896), товарищ министра иностранных дел (1882–1891), посол в Италии (1891–1897).

14

Совет старейшин – высший совещательный орган при императоре Японии, консультировавший монарха по всем важным вопросам как внутренней, так и внешней политики – от назначения премьер-министра до объявления войны и заключения мира. Гэнро был внеконституционным органом, поскольку даже не упоминался в Конституции 1889 года, тем не менее фактически был высшим государственным органом Японии; с 1885-го по 1901 год премьер-министром назначался только член Гэнро, но и после 1901 года Гэнро сохранял особое влияние при назначении главы правительства.

15

По переписи 1897 года в Сибири проживало 7 091 224 чел., из них в Амурской области – 138 387 чел., Приморской области – 274 980 чел., на острове Сахалин – 35 248 чел. См.: Путеводитель по Великой Сибирской железной дороге 1903–1904 г. СПб., 1903. С. 56–57.

16

Австрийская марка – иначе Восточная, или Паннонская – укрепленный пограничный округ на Среднем Дунае, во главе которого стоял маркграф. Австрийская марка, основанная приблизительно в 800 году франкским императором Карлом Великим (747–814, король франков с 768 года, король лангобардов с 774 года, император Запада с 800 года), с 1156 года ставшая герцогством, послужила зародышем будущей Австрии.

Content

Олег Айрапетов
Генерал-адъютант Николай Николаевич Обручев (1830–1904). Портрет на фоне эпохи

Введение

Глава I

Начало пути

Дело «Военного сборника»

1863 год. Обручев и восстание в Польше

Истоки одного мифа и реалии

Глава II

К проблеме Генерального штаба

Положение дел в России

На службе в Главном штабе

Глава III

1875 год. Восстание на Балканах, причины и начало Восточного кризиса

Восточная политика России в 1875–1876 годах

Ливадийские совещания. Первый план войны

Московская речь императора и частичная мобилизация армии

Россия и Турция. Война или реформы

После Константинопольской конференции. Последние колебания. Планирование войны

Колебания преодолены

Война

Мир

Мир на грани войны

После Берлина

Миссия в Восточной Румелии

Глава IV

На взлете

Начальник Главного штаба

Международная обстановка в начале и середине 1880-х

Планирование в новых условиях

Дорога к русско-французскому союзу

Обручев и военная составляющая русско-французского сближения

Начало нового царствования. Новый курс

Босфорский проект. Последние попытки Обручева

1895–1897. Отказ от Босфорского проекта

Завершение службы. Отставка

Заключение

Примечания

Примечания