Джон Харт

Чужая воля

Томми Добсону – человеку, достойному восхищения

Мы были подневольными, которые под началом некомпетентных убивали обездоленных и умирали за неблагодарных.

Неизвестный солдат

John Hart

The Unwilling

THE UNWILLING Text Copyright © 2021 by John Hart. Published by arrangement with St. Martin’s Publishing Group. All rights reserved.

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

1

Дэниел Рид много чего знал про бывших копов – в том числе и то, что коп так до конца и не умирает в тебе, когда тебя отправляют в отставку, увольняют по медицинским показаниям или просто вышибают под зад коленкой за курение травы. Вроде уже четвертый год машет метлой на автовокзале, а вот поди ж ты – все-таки ощутил знакомое жжение где-то под воротничком, эдакое покалывание кожи, заставившее оторвать взгляд от ведра с грязной водой и растрескавшихся плиток пола под ногами.

Поначалу он пригляделся к какому-то молодняку. Те развалились на скамейке, поддатые и шумные, но дело было явно не в этом. Дальше настала очередь семейных пар с детьми и компашки хиппи, потом каких-то стариков, беременной женщины и солдат в форме. За стеклом у посадочной платформы чадил выхлопом двести пятнадцатый из Роли, а с десяток пассажиров дожидались своего багажа, пока старина Мак, обливаясь потом на жаре, вытаскивал чемоданы из багажного отсека и выстраивал их в ряд на платформе. Для Дэниела это был лишь один из тысячи точно таких же дней в маленьком южном городке, уставшем от войны. Совершенно неизбежно глаза его остановились на симпатичной девчушке в желтом платьице. Наверное, лет восемнадцати, с потрепанным чемоданчиком, в кожаных туфельках, уже начинающих просить каши. Он то и дело наблюдал за ней уже около часа – неспешные переходы от одной стены к другой, плавные развороты, склоненная набок голова… Сейчас та застыла совершенно неподвижно, слегка раздвинув губы.

Проследив за ее взглядом, в полутемной нише у выхода на платформу Дэниел приметил какого-то молодого человека. Угловатый, поджарый, тот остановился футах в пяти от двойных дверей и уже довольно долго стоял там, изучая людей в зале. Вьетнам, первым делом подумал Дэниел, причем явно недавно оттуда. Что-то было в том, как именно тот стоял, в этой его настороженности. Когда парень наконец шагнул на свет, Дэниел смог получше его рассмотреть: футболка «Лед зеппелин», выступающие скулы, ремень из черной кожи, бирюзы и потемневшего серебра… Когда тот прошел мимо, подметая пол под старыми высокими ботинками клешами линялых джинсов, от него пахнуло дизельным выхлопом и табаком. «Детектив…» – бросил на ходу парень, едва заметно склонив голову, но Дэниел быстро отвернулся, стыдясь того, что он старый, обкуренный, да и давно уже никакой не коп. Выждал, пока стеклянная дверь на пружине не выстрелит в зал ярким солнечным бликом, а потом попросил у билетной кассирши разрешения воспользоваться телефоном. Та придвинула к нему аппарат, и он набрал номер, который помнил наизусть с давних времен. Спросил детектива, фамилия которого тоже еще не стерлась из памяти.

– Минутку!

На линии воцарилась тишина, а Дэниел продолжал наблюдать за молодым человеком, который только что пересек оживленное шоссе, перейдя под конец на трусцу и на миг скрывшись за возмущенно рявкнувшей сигналом фурой. В ярком солнечном свете его железная стать с обилием острых углов еще больше бросалась в глаза: бедра, плечи, угол подбородка… Стрельнув взглядом через плечо, парень опустил на глаза солнечные очки.

«Вот жопа», – подумал старый коп.

«Просто… жопа».

* * *

Детектив Френч ответил на звонок, присев за письменный стол своего напарника.

– Френч, – произнес он, после чего немного послушал. – По-моему, вряд ли…

Послушал немного еще, а потом поблагодарил звонящего и повесил трубку.

Бросил взгляд на знакомые черты лица напарника. Они с Кеном Барклоу работали вместе уже двадцать лет, и у обоих практически не было секретов друг от друга. И вот теперь одному из таких крайне немногочисленных секретов предстояло выплыть наружу.

– Джейсон в городе. Это Рид, с автовокзала.

– Да Рид уже окончательно сторчался…

– Не настолько сторчался, чтобы не узнать моего старшего сына.

Барклоу откинулся на стуле, с жестким лицом, явно недовольный.

– А я-то думал, Джейсон все еще в тюрьме…

– Уже в какой-то общаге службы социальной адаптации в Роли. Семь недель как.

– И ты даже не подумал сказать мне, что он освободился?

– Мне нужно позвонить жене.

Френч покрутил диск, глядя, как играющие на лице напарника эмоции сменяют друг друга. Обида. Тревога. Злость.

– Не отвечает!

– Думаешь, он двинет домой?

– Только не после того, как все тогда закончилось.

– Откуда такая уверенность?

– Он не станет устраивать такого своей матери. Только не после того последнего раза.

– Тебе, конечно, видней, но все же подумай хорошенько. Вьетнам. Тюрьма. Черт его знает, на что он способен… Ты ведь слышал все эти истории.

Френч с силой провел ладонью по лицу, безрадостно вздохнул.

«Двадцать девять уничтоженных солдат противника… Двадцать девять официально подтвержденных узаконенных убийств…»

Вот что первым делом приходило на ум, если говорить обо всех этих историях: двадцать девять трупов в первый же год службы.

Набрав еще несколько номеров и выслушав одни и те же ответы, он повесил трубку.

– У соседей ее нет, у подружек тоже.

– А как тогда насчет Гибби? Если Джейсон пойдет не домой…

Фраза осталась неоконченной, и Френч подумал про Гибсона, своего младшего сына.

– Гибби в школе. За него можно не переживать.

– Ну-ну. А как же День прогульщика?

Френч быстро подсчитал в уме и понял, что напарник прав. День прогульщика стал традицией еще с первого года призыва. Последние три пятницы перед выпускными экзаменами старшеклассники забивали на школу и отправлялись на заброшенный карьер к югу от города. Учителя закрывали на это глаза, полиция тоже. Гибби наверняка сейчас там – он просто должен быть там, как и все остальные. Такое вот прощание с детством в свете войны в каких-то долбаных заморских джунглях…

– Давай-ка лучше я загляну на карьер. – Барклоу встал. – А ты пока разыщи жену и сообщи ей, что Джейсон в городе. И вот что – с ходу не оглоушивай. Подготовь ее.

– Я должен сам со всем этим разобраться.

– Не дури. – Барклоу влез в куртку, проверил табельное оружие. – Даже Супермен не может находиться в двух местах одновременно.

* * *

Уильям Френч не был гением, и у него хватало ума понимать это. Если он и добился чего-то в жизни, то в первую очередь благодаря уравновешенному и твердому характеру – целеустремленный человек, который стал лучшим копом, чем ему полагалось по праву. То же самое и с его браком. Габриэла была слишком хороша для него еще тогда, когда они только познакомились, и по-прежнему оставалась не парой ему в тот день, когда они поженились. Он как-то спросил у нее, как это выпускница Вандербильта[1] с дипломом по английской литературе, заливавшая светом каждую комнату, в которую только входила, могла вообще связаться со студентом-недоучкой из заштатного колледжа, вот уже три года работающего там, где его могли в любой момент убить. В ответ она чмокнула его в щеку, приложила ему руку к сердцу и произнесла: «Больше меня вообще никогда об этом не спрашивай!» Три сына и тридцать лет спустя Габриэла по-прежнему оставалась даром небес – даром всей его жизни, – но одного сына она уже потеряла.

«А теперь еще вот это…»

Френч остановил машину напротив своего дома и подумал, как это часто случалось, насколько пустым тот кажется. И это тоже имело непосредственное отношение к войне. Похоронив своего старшего сына, теперь они наблюдали, как его брат-близнец вернулся с того же самого конфликта, только чтобы неуклонно скатываться на дно по стремительно сужающей круги спирали – насилие, наркотики, тюрьма… В этом смысле Вьетнам убил уже двоих из трех их сыновей: Роберта – пулей в сердце, а его брата – куда более изощренным способом. Джейсон никогда не говорил о том, чем занимался, служа своей стране, но у Барклоу имелся один дружок в Министерстве обороны. Тот отказался сообщить подробности, но как-то обмолвился, что была война, и была ВОЙНА, и что Джейсон воевал как раз на последней.

– Габриэла?

Тишина в доме была хорошо знакома по всем этим годам, наполненным горем, – в несуразно большом доме, какие-то части которого были словно вырезаны напрочь. Приближаясь к спальне, Френч услышал звук льющейся воды и остановился перед приоткрытой на дюйм дверью ванной комнаты.

– Дорогая?

Габриэла лежала в ванне в полной темноте, но он мог различить ее силуэт на фоне кафельной плитки.

– Не включай свет!

Френч убрал руку от выключателя, гадая, знает ли она уже или же только предполагает. Когда глаза привыкли к темноте, он более ясно различил ее очертания. Вода поднялась до ложбинки между ее грудями, руки обхватывали колени.

Не оборачиваясь, Габриэла произнесла:

– Это из-за него ты здесь?

– Ты о чем?

Тут она склонила голову набок, в нацеленном на него глазу мелькнул яркий огонек.

– Ты не являлся домой средь бела дня с тех самых пор, как мы только поженились. Я спрашиваю: ты здесь из-за Джейсона?

Френч с несчастным видом вздохнул.

– Кто тебе сказал, что он вернулся?

– Мэрион звонила. Она видела его на площади. Волосы у него теперь длиннее, но она сразу узнала его. Сказала, что он бледный, что тюрьма стоила ему добрых двадцати фунтов веса.

– Я с этим разберусь, Габриэла, обещаю.

– Гибби наверняка захочет повидаться с ним, провести время…

– Я этого не допущу.

– И как же ты этого не допустишь?

– Габриэла…

– Он опасен, Билл! Он опасен для нашего сына. Неужели ты этого не видишь? Неужели не чувствуешь?

Френч опять вздохнул и опустился возле ванны на колени. Габриэла честно пыталась найти место в своем сердце для человека, которым стал Джейсон, но тот отнюдь не пытался облегчить ей эту задачу. Героин. Тюрьма. Влияние, которое он оказывал на Гибби. Пока Джейсона не осудили, единственное, чего хотелось Гибби, это постоянно таскаться в тени своего старшего брата, расспрашивать про морскую пехоту, про войну и про то, не стоит ли и ему самому завербоваться во Вьетнам.

– Послушай, – сказал Френч. – Я просто хотел лично сообщить тебе, что Джейсон опять здесь, и пообещать, что я поберегу Гибсона.

– Небось, считаешь меня дурочкой? Взбалмошной, помешанной на опеке дурочкой?

– Ни в коем случае.

– Будь ты матерью, ты бы понял.

– Джейсон в жизни не причинит вреда своему брату.

– Намеренно – да. Не по злобе.

Остальное супруга оставила недосказанным, но он понял ее более глубокие страхи, ее беспокойство касательно того, что Джейсон способен развратить брата, вовлечь его во что-нибудь противоправное, заложить ему в голову опасные мысли.

– Гибби сейчас не в школе, – добавила она. – Ты вообще в курсе?

– Да, День прогульщика. Сейчас он наверняка на карьере со своими друзьями. Кен уже поехал его искать.

– А что, если Джейсон найдет его первым?

Френч отвернулся, чтобы не видеть страха в глазах жены. Гибби был для нее всем миром, а Джейсон – разрушителем миров.

– Я сейчас тоже туда съезжу, – заверил он. – Разыщу его.

– Поезжай уж, будь добр. Привези его домой.

Френч встал, но не вышел из ванной. Затолкал руки в карманы и опустил взгляд на макушку жены, на изгиб смутно белеющего сырого плеча, на очертания ее тела под покровом темной воды.

– Рано или поздно Гибсон все равно захочет повидаться с братом.

– Просто постарайся, чтобы это случилось как можно позже.

– Джейсон провел в тюрьме больше двух лет. Он отсидел свой срок.

– Важен только Гибби. Прости, Билл, но это так.

– А ты не хочешь хотя бы просто поговорить с ним?

– С Джейсоном?

– Да.

– Про что? – спросила Габриэла. – Про героин?

2

Для разных людей этот карьер означает разные вещи. Для меня это в первую очередь обрыв. Говорят, что от верхушки утеса до поверхности воды – ровно сто тридцать футов[2], и с воды это примерно похоже на истину: вздымающаяся ввысь стена гранита, серое небо над ней… Из-за этой сливающейся воедино серости утес кажется маленьким, и я знаю, что думают люди, лежа на воде на спине или глядя на него с узкого бережка на противоположной стороне карьера.

«Да я запросто это сделаю!»

Чем больше выпито, тем более уверенными в себе они становятся. Это всего лишь вода, говорят они себе, просто нырок. Чего тут сложного?

Но потом они поднимаются на самый верх.

Первый подходящий уступ – футах в шестидесяти над водой, и люди и вправду с него частенько прыгают. Хотя на следующий уступ поднимаются лишь совсем немногие. Там где-то футов восемьдесят, но почему-то кажется, будто он вдвое выше того предыдущего. Те же, у кого хватило духу добраться до самой вершины, обычно опасливо перегибаются в поясе и смотрят вниз с таким видом, будто за время их подъема наверх законы физики могли каким-то чудесным образом перемениться.

«Семьдесят миль в час в момент соприкосновения с водой…»

«Четыре полные секунды, чтобы оказаться там…»

С высоты тринадцати этажей вода кажется стальной плитой, и люди начинают вспоминать ранее слышанные истории: про какого-то мальчишку, который насмерть убился здесь в пятьдесят седьмом, про одного самоуверенного спортсмена-бейсболиста, который неудачно вошел в воду – да так, что его собственное колено врезалось ему в челюсть, раздробив ее на четыре части и снеся все зубы с правой стороны рта. Я уже сто раз такое видел. Парни бледнеют, а их подружки говорят: «Не делай этого, я просто пошутила!» Я не единственный, кто уже прыгал отсюда «солдатиком», ногами вперед – кое-кто тоже пробовал, – но только у одного-единственного человека хватило пороху прыгнуть с самой вершины «ласточкой», войдя в воду вытянутыми перед собой руками и головой, и этим человеком был мой брат.

Тот, которого уже давно нет в живых.

– Ну же, чувак! Если собрался прыгать, так давай уже прыгай, – голос у меня за спиной принадлежал моему лучшему другу. – Сам знаешь, что Бекки смотрит.

Я заглянул вниз в карьер и увидел Бекки Коллинз, плавающую на надутой автомобильной камере футах в ста от утеса. Она казалась совсем крошечной, как и все остальные, но больше ни на ком не было такого ослепительно-белого бикини. Ее голова была откинута назад, и мне показалось, что она смеется. Как наверняка и девчонка рядом с ней. Вокруг них на надувных матрасах и автомобильных камерах устроилась чуть ли не половина наших однокашников. Остальные маячили на дальней стороне карьера, или в лесу, или еще только подходили от машин, поблескивающих вдалеке, словно россыпь разноцветного стекла.

– Так будешь прыгать или нет?

Я отвел взгляд от воды достаточно надолго, чтобы уловить блеск в глазах Ченса. Парень он некрупный, но всегда готов дать в глаз любому бугаю, нахально подбить клинья к любой приглянувшейся девчонке…

– Может, она смотрит на тебя, – сказал я.

– Я не настолько тупой, чтобы прыгать с этой скалы!

Интересно, подумал я, не в мой ли это адрес сказано. Я прыгал отсюда уже семь раз, но никогда не пытался войти в воду головой, и все там, внизу, знали это. Я торжественно поклялся сделать это до окончания школы, но то было два года назад, и я был зол, когда эти слова сорвались у меня с языка.

– Так ты думаешь, это я тупой?

– Я думаю, что ты рок-звезда.

– Маккартни или Джаггер?

Ченс одарил меня бесовской ухмылочкой.

– Это зависит от того, прыгнешь ты солдатиком или ласточкой.

Отвернувшись от своего дружка, я подумал о том, что произойдет, если я неправильно врежусь в воду на семидесяти милях в час. Ребята подо мной принялись хором скандировать:

– Лас-точ-кой, лас-точ-кой!..

Когда такое проделал мой брат, то это было словно полет лебедя на фоне высокого бледного неба, и я по-прежнему частенько вижу это во сне: то, как он взмыл в воздух и на миг завис, а потом долгое падение – у меня дыхание замерло в легких, – и как его руки сошлись вместе буквально за миг до того, как он воткнулся в воду. Нас было всего трое, кто видел этот прыжок, но слух распространился быстро.

«Роберт Френч прыгнул ласточкой с Чертова уступа…»

«Не, ты слышал?..»

«Просто невероятно!»

На тот момент мировой рекорд высоты такого прыжка с дикой скалы был всего на пятнадцать футов больше, и принадлежал он какому-то парню из Аргентины. Но это был Шарлотт, Северная Каролина – в ту пору, в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом, еще совсем крошечный городишко. Это было пять лет назад, но в тот день в этом маленьком городке мой старший брат стал самым настоящим богом. Люди спрашивали его, зачем он это сделал и как, и задавали еще тысячи других вопросов, но лишь четверо из нас знали правду, которая действительно имела значение, и эта часть тоже частенько снится мне по ночам: то, как свет ударил Роберту в лицо, когда он вынырнул из-под воды, его глаза, которые казалась более яркими и более живыми. «Выкуси, Вьетконг!» – сказал он тогда, и это было то, что знали лишь немногие из нас.

Роберта отправляли во Вьетнам.

– Я обязательно прыгну, – произнес я.

– Не свисти.

– На сей раз это произойдет.

– Ну валяй тогда.

– Бекки Коллинз, говоришь?

– Она полюбит тебя навсегда!

Я уже тысячу раз представлял себе этот прыжок и теперь чувствовал примерно то же самое: ветер в лицо, запах жары, пыли и далекого дождя. Я приподнялся на цыпочки, раскинув руки.

– Считай до трех.

– Погоди… Да ты чё?

– Без разговоров, хорошо? И без того стрёмно.

– Чувак…

– Что? – Я не отрывал глаз от обрыва.

– Чувак… Серьезно…

Что-то в его голосе показалось мне странным: нотка сомнения, или паники, или страха.

– В чем проблема, Ченс? Мы ведь уже здесь, так? До выпуска ровно две недели.

– Просто прыгни солдатиком, чувак! Это тоже будет считаться.

– Что, прости?

– Ты ведь знаешь, что на самом деле не сможешь это сделать, так? Не сможешь спрыгнуть так, как прыгнул твой брательник. – Ченс растерянно выставил перед собой ладони. – В смысле… Да ладно тебе! Мы ведь все это уже проходили, помнишь? Ты говоришь про это. Поднимаешься сюда. Но никогда на самом деле не прыгаешь башкой вперед.

– Но ты же меня подначиваешь! Говоришь мне, чтобы я сделал это!

– Потому что я и на секунду не думал, что у тебя настолько не хватает мозгов, чтобы действительно прыгнуть! Это же тринадцать этажей!

– Думаешь, я боюсь?

– Нет.

– Думаешь, я не смогу?

– Я думаю, что твоего брата все равно не вернешь, независимо от того, сделаешь ты это или нет.

Кровь отлила от моего лица.

Ченсу было на это плевать.

– Роберта больше нет, чувак! Он не увидит твой прыжок и не похлопает тебя по спине и не скажет: «Добро пожаловать в клуб!» Он так и будет лежать под землей на том кладбище, которое ты так ненавидишь. Он – по-прежнему павший герой, а ты так и останешься обычным пацаном-старшеклассником.

Ченс был серьезен и встревожен – странная комбинация. Я отвел взгляд, и тут от подножия утеса донеслись насмешливые вопли, кто-то далеко внизу выкрикнул: «Ну давай уже, ссыкун!» Я нашел взглядом Бекки Коллинз – коричнево-белую черточку. Она прикрывала глаза от солнца и не орала вместе с остальными.

– Думаешь, я разобьюсь, если прыгну?

– Думаю, что это не исключено.

– Роберт-то не разбился.

– Рука Господа, Гибби! Один шанс из миллиона.

Я продолжал наблюдать за Бекки, размышляя про Господа, удачу и своего погибшего брата. Представители корпуса морской пехоты говорили, что он получил одну-единственную пулю в сердце, и она убила его, прежде чем он успел хоть что-то осознать. Быстрая безболезненная смерть, сказали они, но я на это не купился.

– Два года назад я сказал, что прыгну ласточкой. Сказал всем там внизу, что сделаю это.

– Ты имеешь в виду, всем этим? – Ченс ткнул пальцем вниз, на воду, где теперь еще больше ребят вопили на отвесную стенку утеса. – Ты имеешь в виду Билла Мерфи, который как-то сказал Бекки прямо в лицо, что ты жалкий слабак, потому что твоя мамаша больше не разрешает тебе играть в футбол? Имеешь в виду его поганого братца? И этого тоже в жопу! Он чуть ли не весь седьмой класс плевал тебе в затылок жеваной бумагой! А как насчет Джессики Паркер или Дианы Фейрвей? Я приглашал обоих куда-нибудь сходить, и они только посмеялись надо мной. Ты их тоже особо не вдохновляешь, кстати… Они говорят, что ты слишком тихий, слишком не от мира сего, и что ты больно уж похож на своего погибшего брата. Послушай, Гибс, ты всем этим внизу абсолютно ничего не должен. Эта толпа там, под нами, вся эта публика… – Он ткнул пальцем вниз. – Просто пустоголовые показушники и самовлюбленные ничтожества. Они не знают тебя, да и вообще не хотят тебя знать. Может, разве что трое или четверо из них хоть чего-то стоят, и они единственные сейчас не вопят, чтобы ты поскорее убил себя.

Заглянув за край уступа, я увидел толпу самодовольных качков, тщедушных укурков и симпатичных девчонок в зеркальных солнечных очках. Большинство из них смеялись, ехидно улыбались или что-то орали мне.

«Ну давай же!..»

«Ласточкой!..»

«Ласточкой, ссыкун ты несчастный…»

Все они собрались на своих плавсредствах в кучу, чтобы было лучше видно: мозаика из резины, гладкой загорелой кожи и клочков бикини, похожих на разноцветные паруса. Я прислушивался еще секунду, потом обвел взглядом небо, зазубренную скалу, далекую знакомую воду. Последней я посмотрел на Бекки Коллинз, которая с единственной подругой плавала отдельно от остальных. Она не двигалась, прижав одну руку ко рту, а другую к сердцу.

– Знаешь что, Ченс… – медленно произнес я. – Пожалуй, ты все-таки прав.

– Правда?

– Да, частично.

– В каком это смысле «частично»?

Я не любил бесполезную ложь, так что просто помотал головой, после чего отвернулся от края обрыва и двинулся к тропке, ведущей вниз. Ченс потянулся следом, все еще встревоженный.

– Чувак, погоди… Как это понимать?

Я хранил молчание, не желая делиться осознанием, которое он в меня заложил. Оно оказалось мощным и неожиданным и опьянило меня перспективой, которую я до сих пор даже не рассматривал.

«Только я один», – подумал я.

«Я поднимусь и прыгну отсюда, когда больше никого здесь не будет…»

* * *

Уже далеко не впервые мы с Ченсом спускались по этой длинной тропке вниз. Продвинулись по склону к востоку, а потом долго петляли среди деревьев и где-то через четверть мили оказались на противоположной стороне карьера, где наши однокашники оставили свои автомобили. Подойдя к краю большой поляны, мы остановились и посмотрели вниз. Ченс пихнул меня локтем.

– Она на берегу слева от тебя.

– А я вовсе и не ее ищу.

– Ну да, рассказывай!

Увидев меня, Бекки помахала мне. Ее окружала целая команда парней, в основном здоровяков-футболистов. Один из них перехватил мой взгляд и пренебрежительно сплюнул на потрескавшийся гранитный уступ, сходивший тут за пляж.

– Пошли! – поторопил меня Ченс. – Давай раздобудем пивка.

Мы свернули было на тропу, которая вела к воде, но тут приметили какое-то движение в тени среди сосен. Там, прислонившись спиной к стволу и задрав коленки, сидел какой-то парень, и его голова повернулась, когда он затушил окурок сигареты о землю.

– Видел твое представление… Даже на миг показалось, что ты и впрямь это сделаешь.

Он встал и выдвинулся на свет: черные волосы, потертая джинса, по-тюремному бледная кожа.

– Ну привет, братишка!

Джейсон на пять лет старше меня, но по части роста и габаритов мы с ним практически сравнялись. Те же волосы подметали воротничок рубашки. Те же глаза неотрывно смотрели на меня с лица, знакомого до последней черты, но обретшем жесткие углы.

– Тебя выпустили, – произнес я, и он лишь пожал плечами. – Что ты тут делаешь?

– Тебя ищу, не поверишь.

Из его заднего кармана появилась пинтовая бутылка. Открутив крышечку, Джейсон предложил мне хлебнуть. Когда я помотал головой, он опять пожал плечами и закупорил бутылку.

– Ченса ты наверняка помнишь, – сказал я.

– Привет, малютка.

От его насмешливого тона Ченс немного напрягся, а Джейсон стоял все с тем же беззаботным, опасным и скучливым видом.

– Почему ты все-таки не прыгнул?

Я лишь глуповато пожал плечами, и Джейсон кивнул, как будто все понял.

– Было на что посмотреть, верно?

Он говорил про тот день, когда прыгнул наш брат. Из них обоих Роберт был самым добрым и самым моим любимым братом.

– Ты уже заходил домой?

Джейсон помотал головой.

– А собираешься?

– После того раза? Не думаю.

Его ухмылка тогда была первым чем-то действительно знакомым, что я в нем увидел. Она была жестко перекошена на сторону, и глаз над ней коротко мне подмигнул. Если вы нравитесь Джейсону, это подмигивание говорит: «Жизнь прекрасна, я тебя прикрою». Для остальных это может означать нечто совершенно иное. Даже в его школьные годы взрослые люди могли отпрянуть от этой улыбочки с подмигиванием, а ведь это было еще до войны, смерти и того, что этот чертов Вьетнам внедрил в моего брата. Он был спокоен в тот момент, но все буквально за секунду могло коренным образом перемениться. Мягкий жар бабьего лета. Убийственный мороз. У него внутри каким-то образом уживались оба этих противоположных начала, и они могли очень быстро поменяться местами.

Джейсон прикурил еще одну сигарету, и я смотрел, как он затягивается, испытывая чуть ли не ненависть к тому, насколько он все-таки похож на нашего погибшего брата. Будь сейчас на месте Джейсона Роберт, он бы со смехом обнял меня. Так крепко стиснул бы, что я не смог бы дышать, а потом отодвинул от себя, взъерошил мне волосы и воскликнул: «Господи, как же ты вырос!» Я частенько гадал, изменила ли его война точно так же, как она изменила Джейсона. Стал ли он жестче в эти свои последние дни? Или как раз доброта Роберта и была тем, что в итоге убило его, – та сердечная мягкость, которой недоставало другому моему брату?

– Чем завтра думаешь заняться? – спросил Джейсон.

– Пока не знаю… Схожу куда-нибудь потусоваться, наверное.

– Давай тогда потусуемся вместе, на пару. У тебя есть тачка. А я знаю кое-каких классных девчонок.

Он улыбнулся, не выпуская из губ сигареты, потом втянул дым и выпустил его через ноздри.

– Мы с Робертом частенько так поступали – помнишь, наверное. Проселочные дорожки, холодное пиво – жизнь до войны… Ну что скажешь? Будет как в старые добрые времена.

– Каких девчонок? – спросил я.

– Вот таких! – Джейсон показал мне большой палец, после чего бросил взгляд на Ченса. – Да вообще какая разница, каких девчонок? Ты что, мне не доверяешь?

– Да дело не…

Я замешкался, и улыбочка Джейсона увяла.

– Только не говори, что дело в нашей матери!

– Сам знаешь, каково ей сейчас.

– Ты собираешься забить на денек с двумя классными телками и своим вновь обретенным братом только из-за того, что это может расстроить нашу мамашу?

– Тебе здесь давно не было, братишка. Ты не видел, какая она сейчас.

– Дай-ка угадаю… Слишком требовательная? Строгая?

– Я назвал бы это излишней опекой.

Покачав головой, Джейсон надолго приник к бутылке.

– А ты не думаешь, что Роберту хотелось бы, чтоб мы присутствовали в жизни друг друга? Не думаешь, что, где-то в глубине души, даже папа считает, что неправильно держать нас подальше друг от друга? Хотя знаешь что? Дело твое. – Он пыхнул сигаретой и показал мне самые яркие, самые холодные глаза, какие я когда-либо видел. – Если ты еще не вполне мужчина…

– Только вот не надо, Джейсон!

– Не вполне мужчина… Недостаточно взрослый…

– Да пошел ты!

Он опять ухмыльнулся и посмотрел на утес.

– Будь ты настоящим мужчиной, ты бы прыгнул. Ты ведь некогда был крепким орешком. Помнишь это? Помнишь, каково это?

В его холодных ярких глазах светился вызов, и я ощутил в себе такую же холодность.

– Можно подумать, что ты сам готов прыгнуть.

– В любой день недели.

– Да ни в жисть.

– Да ну?

– Именно что да ну.

– А как насчет такого, тогда? Я прыгаю прямо сейчас, и завтра мы едем развлекаться, ты и я. И не только это – ты заранее говоришь маме, куда собираешься. Рассказываешь ей обо всем – про меня, про девчонок, – рассказываешь ей обо всем, и тогда посмотрим, что она скажет.

Я не сводил взгляд с утеса, думая о матери. «Есть вещи и пострашней прыжка с обрыва. Чреватые совсем другой смертью».

– Ты ведь понимаешь, чего она боится, верно?

– Само собой, понимаю, – ответил Джейсон. – Она думает, что ты пойдешь на войну из-за того, что воевал Роберт и воевал я, или что ты решишь, что это круто – быть похожим на меня, и что тебя арестуют, или что ты подсядешь на наркоту, или, не приведи господь, трахнешь девчонку… В основном же я думаю, она боится того, что ты научишься думать самостоятельно. Тебе вообще это разрешается, братишка? Высказывать свое мнение? Жить своей собственной жизнью? Она вообще в курсе, что ты сейчас здесь?

Я ничего не ответил. Не было нужды.

– Короче, предлагаю уговор. – Джейсон подступил ближе и обхватил меня рукой за плечи. – Я прыгаю оттуда ласточкой, и в субботу мы проводим время вместе. Весь день. Вдвоем. – Он стиснул мне шею. – Брат должен знать своего брата.

Я изучил эти яркие, холодные глаза, и что-то вдруг провернулось у меня внутри, словно на старый проржавевший металл наконец попала смазка. Хочет ли он вообще поближе узнать меня или просто выпендривается? Я проиграл в памяти его возвращение с войны: взаимную ожесточенность и вопросы, оставшиеся без ответа, семейные стычки и все произошедшие в нем перемены. Сколько прошло тогда дней до первого ареста? Когда он начал колоться героином? Я отступил от того, что увидел в этих глазах перед собой, и его руки упали по бокам.

– Я не хочу, чтобы ты погиб из-за меня.

– Уговор есть уговор, братишка.

– Я серьезно, – сказал я.

– Знаю, что серьезно.

Джейсон опять улыбнулся и подмигнул – и в этот момент настолько напомнил мне нашего погибшего брата, что защемило в груди. Стряхнув с ног туфли, он стащил рубашку, и я увидел все раны, которые он получил на войне, – заросшие отверстия от пуль, следы ожогов и узловатые шрамы. Ченс рядом со мной словно стал еще меньше – весь сжался и не мог отвести от них глаз.

– Господи!

– Заткнись, Ченс.

Джейсон не обращал внимания на моего друга, и это казалось почти правильным. Дело касалось только нас двоих, и никого больше.

– Зачем ты это делаешь? – спросил я.

– Сам знаешь зачем.

– Не, правда не знаю.

– Не придуривайся. Ты в точности знаешь зачем. – Он сунул мне в руку помятую пачку сигарет. – Подержи для меня в сухости. Потом мне точно захочется штучку.

– Джейсон, послушай… – У меня кончились слова.

Повернувшись, он стал уходить, и Ченс издал странный смешок.

– Исключено, чувак! Совершенно исключено, что он прыгнет.

Все глазели на моего брата, когда тот вышел на каменистый бережок, и я подумал, что некоторые ребята постарше узнали его. Двое из них принялись толкать друг друга локтями и перешептываться, но Джейсон не смотрел ни влево, ни вправо. Прыгнул в воду и с десяток секунд скользил под поверхностью. Когда вынырнул, неспешными саженками стал удаляться от берега.

– Исключено, – пробормотал Ченс. – Совершенно, блин, исключено…

Наконец Джейсон подплыл к стенке утеса на противоположной стороне карьера, бледным пятном выделяясь на фоне серого камня. Без всяких усилий выдернул себя из воды, и к тому моменту, как он забрался на самый верх, уже чуть ли не весь пляж знал, кто он такой. Я видел это по облетающим толпу шепоткам.

«Джейсон Френч…»

«Вьетнам…»

«Тюрьма…»

Несколько взглядов остановились на мне, но я их полностью проигнорировал. Бекки Коллинз тоже смотрела в мою сторону, хотя даже это казалось концовкой какого-то ночного кошмара.

– Он и вправду собирается это сделать, – произнес я, чувствуя себя так, будто стою сейчас рядом с ним. Все тот же ветер облизывал камень, а вода внизу была столь же холодной, серой и твердой. Единственной разницей было полное молчание, когда Джейсон раскинул руки. Никто ничего не говорил и уже тем более не кричал, и могу поклясться: ветер прямо в тот момент полностью стих и даже птицы умолкли.

«Прошу тебя, Господи…»

Молитва пришла в тот миг, когда я ощутил себя с ним одним целым. Я чувствовал его дыхание, как свое собственное, пальцы его ног, принявшие на себя весь его вес, мои колени невольно согнулись и резко выпрямились в тот самый момент, когда его жизнь уже не была его собственной.

– О боже ты мой…

Ченс произнес эти слова, когда мой брат взмыл в воздух и между его ногами и камнем пролегла расширяющаяся полоска серого, как фетр, неба. Он словно повис на невидимых нитях и выглядел в точности так же, как выглядел тогда наш брат – половина тела ярко освещена, другая в тени, грудь и раскинутые по сторонам руки упруго выгнуты, будто лук с туго натянутой тетивой. В эту долю секунды, пригвожденный к небу, он являл собой совершенно безупречную картину, но тут плечи потянули его вниз, и вот прямо в этот момент мне снова было тринадцать, и воздух остановился в легких, и я услышал все те же слова, где-то в самой глубине головы.

«Одна тысяча один…»

«Одна тысяча два…»

Я отсчитывал секунды точно так же, как это делал для Роберта, и боялся потерять и второго брата. Джейсон выжидал слишком долго, все еще раскинув руки ласточкой, когда в голове у меня прозвучало «одна тысяча три», принеся с собой ужасную уверенность.

Он неправильно войдет в воду!

Он сейчас разобьется!

Но в самый последний миг его руки сошлись перед головой и, словно кончик ножа, воткнулись в поверхность воды, позволяя моему брату в нее проникнуть. Он исчез в черной пучине, и я затаил дыхание, пока не увидел его вновь – голова над поверхностью, длинные руки неспешно гребут к берегу. Ченс опять что-то произнес, но я почти оглох от звука, похожего на завывание штормового ветра.

Это кровь в ушах шумит, подумал я.

Или, может, это был рев восхищенной толпы.

3

Весь остаток дня я думал про своего брата, про его прыжок и сделку, которую мы с ним заключили. Насчет субботы. Вдвоем. Я ничего не стал говорить матери в тот вечер, пусть даже и ужинали мы в неловком молчании, и она первой нарушила его, словно приглашая к разговору.

– Это Кена я видела на подъездной дорожке?

Задавая этот вопрос, она смотрела в тарелку. Я встретился взглядом с отцом, но в его глазах не было и намека на его мысли по этому вопросу.

– Он приехал сразу за мной, – сказал я.

Это было и вправду так, но сообщил я далеко не все. Напарник моего отца разыскал меня в карьере и настоял на том, чтобы проводить меня до дома. Добавил: «Я обещал твоему отцу проследить, что да как», – и это были его последние обращенные ко мне слова. Он не упомянул ни про Джейсона, ни про ребят, которых застукал за выпивкой, ни про мой виноватый вид, когда я вздрогнул при его внезапном появлении. Кен наблюдал за Джейсоном этими своими пустыми коповскими глазами, а потом все с тем же нескрываемым отвращением опустил взгляд на Ченса. «А тебе тоже не пора ли?» Остановив машину на нашей подъездной дорожке, он проследил, как я захожу в дом, а потом дождался, пока за ним не остановится машина отца. Я не слышал их разговор, но видел от двери, как отец посматривает на меня такими же глазами копа.

– Ты сегодня не был в школе, – констатировала мать.

– Я был на карьере.

– День прогульщика – это традиция, я знаю, но в понедельник изволь опять в школу. Выпускные экзамены на носу. Если конец близок, это не значит, что можно расслабляться.

– Слушаюсь, мэм.

Она молча поддела на вилку листок салата, и это тоже было частью затеянной ею игры. Никаких упоминаний про Роберта, или про Джейсона, или про войну. Я точно не знал, где витает ее разум в промежутках молчания между вопросами, но предположил, что это будущее или какое-то другое светлое место.

Мой отец тоже хорошо знал правила этой игры: держись просто и естественно, не залезай в дебри.

– Не подумал еще раз насчет летней работы?

– Меня хотят нанять в марину[3].

– Опять?

Это его явно разочаровало, но я люблю лодки, воду, запах горючего. Отец еще сильней нахмурился, но крыть ему было нечем. Осенью я уже буду в колледже, а это означало отсрочку от призыва. Он натянуто улыбнулся, а мать все так же молча пригубила вина.

Хотя на меня все эти ее игры не действовали.

– А ты в курсе, что Джейсона выпустили из тюрьмы?

Вопрос упал, словно бомба. Мать поперхнулась вином. Отец начал было:

– Сынок…

– Вы должны были сказать мне!

Меня вдруг совершенно неожиданно охватила злость, и я даже сам не понял, по какой причине. Из-за того, как они пытались управлять моей собственной жизнью? Из-за того, что я чувствовал, пока мой брат падал со скалы? Только эмоции были определенными – этот незнакомый и непривычный для меня гнев.

– Кто тебе сказал? – спросила мать.

– Я видел его. Мы поговорили.

Она промокнула уголки рта салфеткой.

– Про меня, насколько я понимаю?

– Не исключено, что и эту тему тоже затрагивали.

Разгладив салфетку на коленях, мать отвернулась.

– Ты ведь знала, разумеется… Разве не так? Знала, что он вернулся.

– Мы решили, что лучше держать вас подальше друг от друга. – Ее взгляд на сей раз был прямым и жестким. Она сидела тихо и прямо – элегантная женщина за красиво накрытым столом. – Нам так необходимо обсуждать причины?

– А разве что-то изменилось с того последнего раза, когда мы обсуждали причины?

– Лично для меня – нет.

Я повернулся к отцу.

– Папа?

– Дай нам возможность первыми с ним поговорить, хорошо? После тюрьмы. После всего этого времени. Дай нам возможность прощупать его. Мы не знаем ни его планы, ни почему он вернулся.

– И когда вы все это узнаете?..

– Вот тогда и посмотрим, как поступить.

Я переводил взгляд с одного на другого. Абсолютно ничего не изменилось.

– Я могу идти?

Моя мать подняла бокал.

– Ты собираешься опять с ним повидаться?

– Нет, – соврал я.

– Поговорить с ним по телефону?

– Если у него и есть номер, то я его не знаю.

Она изучила меня такими же холодными и яркими глазами, как у моего брата.

– Ты по-прежнему мой хороший мальчик?

– Пытаюсь быть таким.

– Ты любишь меня?

– Разумеется.

– Ты злишься?

– Уже нет.

Еще один глоток из бокала. Тот же самый взгляд.

– Не уберешь посуду со стола?

* * *

Я отнес тарелки в кухню и по задней лестнице поднялся в свою комнату. Едва оказавшись там, закрыл дверь и постарался увидеть окружающую обстановку чужими глазами: плакаты, старые игрушки, пластиковые спортивные призы… Когда в дверь постучал отец, было уже около девяти вечера.

– Заходи.

Он прикрыл за собой дверь, удивленный состоянием моей комнаты. Плакатов как ни бывало. Половина моего добра убрана в коробки.

– Как это понимать?

Я пожал плечами, продолжая собирать ненужное барахло.

– Просто захотелось перемен.

Отец заглянул сначала в одну коробку, потом в другую.

– Хочешь все это убрать?

– Пожалуй, что да.

– Даже свои любимые комиксы? – Он поднял стопку из наполовину заполненной коробки. – Ты же собирал их с восьмилетнего возраста!

Я никак не отреагировал. Отец положил комиксы обратно и присел на край кровати.

– Насчет твоей матери…

– Тебе не нужно ничего объяснять.

– А я вот был бы только рад поговорить об этом.

– Она боится, что Джейсон разрушит мою жизнь. Это едва ли новость.

– Это не навечно, сынок.

– Это уже годами длится, папа! Уже пять лет она не дает мне заниматься спортом или встречаться с девушками. Я не могу пойти с друзьями в поход с палатками или на охоту. Она из дому-то меня едва выпускает!

– Она разрешила тебе купить машину.

– Потому что я купил ее на собственные деньги.

– Но все-таки разрешила.

– Да, разрешила, и это единственный случай, когда она поступила по справедливости.

– Ничего из этого не справедливо, сынок… Несправедливо, что погиб Роберт, или что Джейсон изменился так, как мы это видим. Несправедливо, что твоя мать настолько переживает, или что все это ложится на твои плечи. Просто имей дело со мной. И держись подальше от Джейсона – по крайней мере, какое-то время.

– Он – мой брат.

– Я это знаю, но есть кое-что насчет Джейсона, чего ты не знаешь.

– Что именно? Что он употреблял наркотики? Что он убивал людей на войне?

Отец нахмурился и внимательно посмотрел на дверь, куда менее уверенный в себе, чем обычно.

– Три-четыре дня, только и всего.

– Ты должен был сказать мне, что он вернулся!

– Ты злишься. Я это понимаю. Но мне все равно нужно твое обещание.

– Я не могу тебе его дать.

– Даже ради матери?

– Даже ради тебя.

Я уставился ему прямо в глаза, а он уставился на меня в ответ. В конце концов на этом он меня и оставил – в молчании, которое говорило об отцах, сыновьях и трудной правде. Я не мог повернуться спиной к Джейсону – только не после потери Роберта.

По-моему, отец это понял.

А может, даже одобрил.

* * *

Остановившись в десяти футах от двери, Френч вновь задумался о своих сыновьях, какими они были до войны: о Роберте, с его добродушной улыбкой и тихой отзывчивой натурой, и о Джейсоне, который мог быть язвительным, блистательным, а иногда и жестоким. С самого начала Гибби явно склонялся к Роберту, но куда больше походил на Джейсона, чем сам был готов признать. Он обладал теми же проницательностью и самосознанием, тем же острым умом. В сердце у Гибби, естественно, хватало места для всех, и это было единственной причиной, по которой он уже столько лет уступал совершенно безумным требованиям своей матери. Никаких девушек. Никаких занятий спортом.

– Черт возьми, Габриэла!

Рациональность не имела абсолютно никакого отношения к ее помешанной на опеке натуре. Первым призвали Роберта, а Джейсона эта участь миновала лишь потому, что тот родился на две минуты позже полуночи, из-за чего старшие оказались близнецами с разными днями рождения. Габриэла прорыдала весь день, когда Роберт отправился во Вьетнам, и весть о его гибели сломала ее окончательно. Он был первенцем и любимчиком. Габриэла никогда этого не признала бы, но ее крики сквозь слезы в темноте в ту ужасную ночь все еще отравляли воспоминания Френча.

«Это должен был быть Джейсон!»

«Это должен был быть он!»

Он уже пытался удушить в памяти эти слова, но все равно помнил, вплоть до этого дня, как они тогда разносились по дому. Как скоро после этого Джейсон завербовался в морскую пехоту?

Через два дня?

Через три?

Френч глубоко вздохнул и с силой потер руками лицо, которое показалось ему чужим и грубым у него под ладонями. Оттолкнувшись от стены, он направился к двери своей с женой спальни и заглянул внутрь. Габриэла лежала в кровати на боку. Тихонько прокравшись мимо нее, он вытащил из комода табельный пистолет и значок.

– Ты куда-то собираешься? – Она перекатилась на спину, шурша простынями.

– Я тебя разбудил?.. Прости. Давай спи дальше.

– Гибби уже в постели?

– Уложен, укрыт, подоткнут.

– А ты куда?

– На вызов, – сказал он. – Это займет какое-то время.

– А сколько сейчас времени?

– Не очень поздно. Давай спи.

Френч поцеловал ее в щеку, и она опять повернулась на бок, показав изгиб высокого плеча и копну волос. Ему стало стыдно за вранье, но если б Габриэла узнала его истинные намерения, сразу последовали бы упреки и слезы – тогда она вообще не смогла бы заснуть.

Выйдя из дома, Френч скользнул за руль и следовал по узкой двухполосной шоссейке, пока не оказался на региональной автостраде, ведущей в Шарлотт. Будучи городским копом, он всегда немного стыдился того, что живет на выселках, но в первую очередь он был отцом, а городская жизнь с каждым годом падала все ниже и ниже. Было бы легко винить во всем войну, но перемены казались куда более фундаментальными. Людей уже не волновало, что творится вокруг, как некогда. Они просто покрепче запирали свои двери и отводили взгляды от улицы. Соседи все меньше доверяли друг другу, и никакой любви к копам. Так стало после расстрела в Кентском государственном, по крайней мере, после расовых волнений в Нью-Йорке и Уилмингтоне, бунте в «Аттике», взрыве в Висконсине[4]… Даже в таком маленьком городе, как этот, – всего полмиллиона жителей, – Френч навидался того, что до сих пор и представить себе не мог: не просто протестов и бунтов, но и сжиганий лифчиков[5] и флагов, не говоря уже о взрывном росте бездомности, бедности и потребления наркотиков. Для незамыленного глаза проблема была крупнее, чем просто разваленные семьи и оборванные дружеские узы или даже разваленные и порванные в клочья города. Страна была ранена и страдала от боли. «Разделена» – разве это слишком сильное слово?

Оказавшись в пределах городской черты, Френч двинул мимо жилых комплексов и торговых зон в деловой центр, где вырастали здания по двадцать и тридцать этажей, а тротуары были полны народу. Рестораны переполнены, равно как ночные клубы и бары. По четырехполосной главной улице медленно курсировали автомобили, прежде чем развернуться и проделать это снова. Его интерес заключался в основном в том, чтобы просто миновать ее, но множество опытных настороженных глаз все равно находили его тяжелый седан, словно на борту было крупно написано «коп».

Углубившись в город, на подъезде к полумильному отрезку заброшенных фабрик, построенных в конце восьмисотых годов, Френч замедлил ход. Городские власти уже пытались вдохнуть в этот район новую жизнь, в порядке эксперимента перестроив часть зданий в жилые комплексы и кондоминиумы, но ожидаемого наплыва хозяев и съемщиков квартир так и не произошло. Строения вокруг в основном пустовали. Здесь была пара-тройка ночлежек, студии неудавшихся художников, кое-какие промышленные склады. Здание, которое ему требовалось, располагалось на дальнем углу наихудшего квартала, так что подкатил он потихонечку и вышел из машины на некотором расстоянии от него. Между редкими уличными фонарями разливалась непроглядная тьма, и лишь там, где на погрузочных платформах и растрескавшихся бетонных крылечках кучковались какие-то ханыги, поблескивало битое стекло и тускло светились огоньки сигарет.

– Кто-нибудь видел Джимми Хукса? – Подходя к компашке подобных типов, которые устроились на погрузочной платформе, вытянув ноги и прислонившись спиной к кирпичам, Френч показал свой полицейский значок. Сидящие его увидели, но даже не озаботились спрятать иглу. – Эй! Джимми Хукс. Ты видел его?

Один из торчков повернул голову и медленно сморгнул. Френч протянул десятидолларовую купюру.

– Отдам первому, кто скажет.

– Э-э, мужик, я вроде как видел его…

– Только не ты! – Френч знал этого малого, соврет – недорого возьмет. – Вот вы двое. Джимми Хукс. Я не собираюсь замести его. Просто надо поговорить.

Он вытащил еще пятерку, и все трое наркоманов дружно ткнули пальцами на старую фабрику через дорогу.

– Если соврали, я вернусь. Отберу и деньги, и ширево.

– Да ты чё, мужик! Все по-честному. Джимми Хукс. Прямо вон там.

Френч бросил им банкноты и двинулся через дорогу, ступая по битому стеклу и не сводя глаз с двери полуподвала, полускрытой в темной нише с тремя ведущими вниз ступеньками. Возле нее ошивались две какие-то девицы. Проститутки, подумал он. Увидев его, они сразу разделились. Френч дал им спокойно уйти. За открытой дверью увидел матрасы, старые диваны, на полу оплывал огарок свечи.

– О… мистер коп!

Приветствие последовало от наркота, настолько тощего, что хороший ветерок поднял бы его и унес прочь. Тот лежал на диване, босиком, без рубашки и явно под кайфом.

– Я ищу Джимми Хукса.

Наркоман показал в сторону длинного темного коридора.

– Он один?

– Да, блин, мужик…

Наркоман расслабленно ухмыльнулся, и Френч понял: «Нет, не один». Пройдя по коридору, он обнаружил еще несколько комнат и еще больше наркоманов. Френч был слишком вымотан, чтобы испытывать хоть какие-то чувства, но некая пружина внутри него взвелась немного туже.

В задней части здания коридор загибался вправо и упирался в стальную дверь под голой лампочкой. Взявшись за рукоять револьвера, Френч дважды постучал.

– Полиция! Мне нужен Джеймс Мэннинг, он же Джимми Хукс.

Будь это задержание, за спиной у Френча сейчас стояли бы люди, равно как у черного хода и в переулке снаружи. Хотя Мэннинга никогда еще не забирали за распространение. Больно уж хитрый тип, больно уж скользкий…

– Ну давайте уже, открывайте!

Он барабанил в дверь, пока не скрежетнул металл и внутри не сдвинули засов. Дверь приоткрылась на длину цепочки и показался кусок лица – бледная кожа, темный равнодушный глаз.

– Ордер. – Это не прозвучало вопросом.

– Передай Джимми, что это детектив Френч; мне нужно кое о чем поговорить.

Голова отвернулась в глубину комнаты.

– Йо, ну как ты и говорил!

– Так впусти человека.

Дверь захлопнулась, загремела цепочка. Когда дверь открылась вновь, перед взором Френча предстал Джеймс Мэннинг, который полулежал в кожаном кресле, заложив руки за голову и вытянув перед собой скрещенные ноги. Лет сорока пяти, местный, на вид – то ли хиппи, то ли гопник, то ли «вечный студент», сразу и не поймешь. Определить расовую принадлежность и возраст стоящего рядом с ним типа было бы и вовсе затруднительно. Наркотиков, оружия и наличных Френч в комнате не приметил. Все это явно имелось в здании, но у других людей, в других помещениях.

– Детектив Френч! – Мэннинг раскинул руки в насмешливом приветствии. – Я так и думал, что сегодня вечерком свидимся.

– Выходит, ты в курсе, что он вернулся.

– Ваш сынок разводит за собой волну покруче прочих, так что да. Слышал.

Френч шагнул в комнату. Приметил еще троих мутного вида типов, держащихся чуть поодаль. Пятеро, в общем и целом. Улыбался один лишь Мэннинг.

– Ты ему недавно продавал?

– Не понимаю вопрос.

– Я хочу знать, употребляет ли он.

– Эй, этот мир полон всяких хотелок! Я чего-то хочу… Вы хотите…

Двое мужчин переместились в слепую зону Френча. Он это заметил, но не стал особо напрягаться.

– Так знаешь, где он, или нет?

Мэннинг показал обе ладони и вторую улыбку, от которой Френчу стало окончательно тошно. Зря он вообще сюда приперся… Ему следовало самому знать, где искать своего собственного сына!

– У тебя ведь есть ребенок, верно? Дочка?

Мэннинг прекратил улыбаться.

– Вот только давайте без таких сравнений.

– Я просто хочу сказать…

– Ваш сын – наркот. А моей дочке всего восемь.

– Но, как отец…

– Мне на это насрать.

– А на что не насрать?

– На взаимные услуги. – Мэннинг подался вперед в кресле. – Давайте озвучу, как это действует. Я не продавал вашему сыну. Эта информация – тоже услуга, и это бесплатно. Я могу и сказать вам, где он сейчас, но это уже будет вам кое-чего стоить.

– Ответной услуги.

– Услуги копа.

Френч сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Люди вокруг него были полным отребьем, просто пробы негде ставить. Ему хотелось арестовать их всех до единого или бить до тех пор, пока не разобьет в кровь кулаки.

– Я не прошу у тебя почку, – медленно произнес он. – Ответная услуга должна быть соизмеримой.

– Хорошее слово.

– Так где он, Джимми? Еще раз спрашивать не буду. Просто уйду, и услуга уйдет вместе со мной.

Мэннинг вновь откинулся в кресле. Три удара сердца, потом еще пять.

– Знаете Чарли Спеллмена? – спросил он наконец.

– А должен?

– Грошовый дилер. Косит под крутого. У него дом на углу Уотер-стрит и Десятой, съемная халупа. Ваш сынок зависает там.

– Если информация верная, за мной должок.

– Да, это уж точно, детектив. Одна соизмеримая, блин, услуга, как вы изволили выразиться.

* * *

Френч двинулся обратно по грязному коридору, не обращая внимания на несущийся вслед ехидный гогот. Он чувствовал себя злым и нечистым, и эти чувства преследовали его всю дорогу до угла Уотер-стрит и Десятой – тихого перекрестка в рабочем районе с маленькими домиками и крошечными садиками, где обитали как хорошие, так и плохие люди. Он знал этот район еще с тех пор, как патрулировал тут в форме еще зеленым салагой. Большинство вызовов тогда были связаны с домашними скандалами, случаями вандализма или распития спиртного в общественных местах. Насильственные преступления случались нечасто, а убийства были и вовсе большой редкостью. Не спеша изучая дома возле перекрестка, он нажал на тангенту рации и запросил у диспетчера марку и модель автомобиля, принадлежащего Чарли Спеллмену. Это не заняло много времени.

– Согласно реестру учета транспортных средств, на Чарльза Спеллмена, дата рождения двадцать первое сентября тысяча девятьсот пятидесятого года, зарегистрирован «Форд Маверик» шестьдесят девятого года выпуска, номерной знак LMR-719.

– Спасибо, Центральная. Принято.

«Маверик» он обнаружил на узенькой подъездной дорожке у пятого дома от перекрестка, на западной стороне квартала. Шины совсем лысые. Заводская краска заляпана пятнами грунтовки. Посветив сквозь стекло фонариком, Френч обнаружил на коврике под сиденьями россыпи всякого мусора, но вроде ничего незаконного. Подойдя к дому, засек движение за занавесками, услышал музыку и смех. Постучал, и дверь открыла симпатичная девица в расклешенных джинсах и облегающей маечке без бретелек, открывающей живот. В свете уличного фонаря блеснули густо наложенные голубые тени. Она была пьяна, но настроена дружелюбно. Носик ее усыпали крошечные веснушки.

– О, заходи! Бухло в кухне. Чарли где-то там.

Девица развернулась и заковыляла обратно в глубь дома, оставив дверь открытой, так что он вошел. В первой комнате толклось около десятка гостей, и еще больше народу виднелось в коридоре и следующей комнате. В воздухе висел сизый дым, частично от травы. Двигаясь по дому, Френч уловил пару недовольных взглядов, но проигнорировал их. Большинство же прочих участников вечеринки пребывали в блаженно отсутствующем состоянии. Какая-то парочка самозабвенно сосалась на лестнице. Несколько девиц танцевали в углу под «Кареглазую девчонку»[6], крутящуюся на проигрывателе.

В узком коридорчике ему пришлось развернуться боком, чтобы протиснуть свою крупную фигуру мимо какого-то смазливого парня и группы женщин лет двадцати пяти.

– Не видели Джейсона Френча? – спросил он первую же, что попалась ему на глаза, но та лишь помотала головой.

В конце коридора Френч заглянул в кухню. В тазах со льдом стояли два больших пивных кега, обе стойки были уставлены открытыми бутылками. Мужчины здесь собрались постарше, с усами и бакенбардами.

– Кто-нибудь видел Джейсона Френча?

Никто не ответил, так что из всей этой компании Френч выбрал того парня, который больше всего выбивался своим видом из окружающей обстановки и выглядел несколько неуверенно.

– Ну а ты? Ты знаешь Джейсона Френча?

Молодой человек бросил взгляд на своих друзей.

– Э-э, он наверху, мужик. Но вообще-то ему сейчас не до гостей.

– В какой комнате?

– Э-э…

– Заткнись, чувак! – вмешался кто-то из остальных. – Мы не говорим про Джейсона, если только сам Джейсон не против.

После этого компашка сомкнула ряды – обычная реакция. Для определенного рода людей Джейсон являл собой нечто вроде бога. Он добровольно завербовался в морскую пехоту, чтобы поквитаться за погибшего брата, побывал в трех боевых командировках и задал там жару. У него были шрамы и характер, тюремный срок, отсиженный от звонка до звонка. Эта аура по-прежнему витала над Джейсоном, но Френч уже устал от этого – от всего этого. Он слегка отогнул полу куртки, открывая значок и револьвер в кобуре.

– Я спросил, в какой комнате?

После тридцати лет в копах у него это хорошо получалось. Приходилось ему и бить при нужде, и самому быть битым. Это придавало ему уверенности в себе помимо значка и ствола.

– Ну давайте, парни, это совсем простой вопрос. Нет? Никто? Хорошо. Ладненько. Но сейчас я поднимусь наверх искать Джейсона, и если вдруг обнаружу кого-то из вас, ребятки, у себя за спиной на лестнице, или в коридоре, или вообще где-то поблизости, то восприму это как личное оскорбление. Всё понятно?

Сосчитав до пяти, Френч повернулся к лестнице. Никто за ним не последовал. На площадке второго этажа его ждали четыре закрытые двери. За первой скрывалась ванная комната, пустая. За второй – спальня, и дверь была заперта на замок.

– Джейсон?

Он услышал внутри какое-то шевеление, а потом негромкое:

– Вот черт…

– Открывай, сынок! Я просто хочу поговорить.

– Сейчас не самое подходящее время.

– С тобой никогда подходящего не бывает!

– Иди на хер, я сказал.

– Ладно, тогда…

Френч взялся одной рукой за ручку, навалился плечом на дверь и почувствовал, как замок подается. Дешевый металл. Дешевая дверь. Внутри горела единственная лампочка, накрытая красной тряпкой, смягчающей свет и отбрасывающей тени на голую кожу молодой женщины. Та сидела верхом на лежащем на спине Джейсоне, медленно и размеренно двигая ягодицами. Ее сцепленные руки были заложены за голову под копной длинных темных волос. Наверное, она даже не услышала, как с треском распахнулась дверь. А может, ей было на это просто плевать.

– Тира, детка… Тормозни чутка. – Задрав подбородок, Джейсон похлопал ее по бедру. – Не дашь нам минутку?

Соскользнув с кровати, девушка с полным отсутствием стыда или смущения стала одеваться. Френч отвел взгляд, но она не спешила, двигаясь по комнате и собирая разбросанную там и сям одежду. Наконец одевшись, надолго приникла поцелуем к губам Джейсона, после чего протолкалась мимо Френча, бросив ему: «Свинья!»

– Чудесно, – отозвался он. – И вам не хворать.

Девушка показала ему средний палец, и Френч проследил, как она уходит. Джейсон на кровати прикрылся одеялом до пояса; его боевые шрамы тускло поблескивали в красноватом свете. Потянулся за пачкой сигарет, вытряхнул одну, прикурил.

– Прямо из тюряги, пап! Нельзя было дать человеку пять минут?

– Сомневаюсь, что это первая девушка, которая у тебя была после выхода из тюрьмы.

Джейсон заложил руку за голову и выпустил дым прямо ему в лицо.

– Что тебе надо?

– Ты не сказал нам, что возвращаешься домой.

– А я не думал, что вам захочется знать. – Злость. Отстраненность. Еще одна струя дыма. – Зачем заглянул? Услыхал про завтра?

– А что произойдет завтра?

– Братья будут вести себя по-братски. Могу предположить, что ты явился все это прекратить. Гибби – любимый сын и все такое, а мамочка у нас – ну просто мимоза в ботаническом саду…

– Давай-ка все-таки поуважительней.

– Что – скажешь, неподходящее слово? Мимоза… Снежинка… Пепел на ветру. – Джейсон пошевелил пальцами, словно растирая на них перепел, и дунул на них.

– Ты под балдой? – спросил Френч. – Ты сейчас употребляешь?

– А «Джордж Дикель» считается?

Джейсон приложился к бутылке, и все его негодование сразу проявилось у него на лице: по поводу этого внезапного вторжения, вопросов, вообще последних лет его жизни…

– Гибби – не любимчик. Он просто младший и еще совсем юный.

– Того же возраста, что и Роберт, когда его призвали.

– Это разные вещи.

– Разница небольшая. И ты вообще знаешь, в чем главная трагедия, в чем печальная ирония всей этой ситуации? – Еще один глоток виски. – Гибби всегда был самым сильным из всех нас – я хочу сказать, тогда. Тринадцать лет от роду, а ни в чем от нас не отставал: походы с палатками, кроссовые велики, охота, драки… Малыш был непоколебим, как скала. И что он представляет собой теперь? – Джейсон ткнул перед собой сигаретой. – Просто жалость берет, во что вы его превратили.

– Ты несправедлив, сынок.

Джейсон вздохнул, словно ему вдруг стало жутко скучно.

– Чего ты вообще хочешь, пап? Чтобы я опять свалил из города или держался подальше от своего единственного брата? Если дело в этом, то говори это и уходи. Ничего хорошего из этого не выйдет, но мы, по крайней мере, поймем друг друга.

Френч изо всех сил подыскивал ответ, но вопрос был за пределами простых ответов. Он любил этого парня, но теперь совсем уже не знал его.

– Завтра, говоришь? По-братски?

– Вообще-то предполагалось, что Гибби сам вам все расскажет.

Френч кивнул. Просто ничего другого не оставалось.

– Доставь его домой в целости и сохранности, хорошо? И чтоб ничего глупого, опасного или криминального.

– Принято, детектив.

Джейсон опять приложился к бутылке, и Френчу тоже вдруг отчаянно захотелось хлебнуть чего-нибудь горячительного, прямо в этот момент. Ему хотелось выбить злость из своего сына, притянуть его к себе и стиснуть так крепко, чтобы не оставалось больше никаких вопросов о прошлом, любимчиках и любви. Ему хотелось сказать: «Ты же мой сын, черт побери, и мне плевать, что ты сделал, или что ты сейчас из себя представляешь, или даже что ты ненавидишь меня!» Ему хотелось держать своего мальчика в объятиях, пока сердце не переполнится и не поднимется солнце и не заболят руки. Но вместо этого он лишь опять кивнул и молча вышел из комнаты.

4

Я еще не спал, когда отец вернулся домой. Я знал по долгому опыту, насколько неуклюже он пытается сохранять тишину. Со всеми этими поздними возвращениями и затяжными полицейскими расследованиями можно было бы предположить, что он давно уже знает каждую отставшую половицу в доме. Но нет. Сначала я услышал поскрипывание в коридоре, а потом позвякивание кубиков льда, когда отец надолго остановился у двери моей комнаты. Когда я был младше, он мог разбудить меня, чтобы поговорить, – обычно в плохие дни, когда какое-нибудь расследование шло наперекосяк, или в числе потерпевших или убитых оказывался кто-то особо того не заслуживающий. Он никогда не посвящал меня в подробности, но даже в свои двенадцать или тринадцать я уже понимал, что ему просто хочется поговорить о каких-то нормальных вещах, убедиться, что его собственные дети в полной безопасности и мирно лежат в своих постелях. Подобные ночи стали более частыми, когда Роберта отправили на войну, и резко прекратились, когда из Вьетнама вернули его тело. Теперь все было только так: отец за дверью в коридоре, позвякивание льдинок в стакане…

Когда он ушел, мои мысли вернулись к Джейсону и утесу.

«Никаких колебаний…»

«Он даже вниз не посмотрел перед тем, как прыгнуть…»

Включив лампу, я открыл обувную коробку, наполненную фотографиями Роберта, – одни были сняты, когда он был еще мальчишкой, а другие присланы из Вьетнама. На некоторых мой старший брат выглядел испуганным, а на других в основном каким-то потерянным. Не всякий заметил бы это, естественно. Большинство людей увидели бы симпатичного парня со сдержанной кривоватой улыбочкой. Но я-то знал Роберта получше остальных – даже лучше, чем Джейсон. Именно Роберт научил меня всегда выкладываться по полной – что в учебе, что в спорте, что просто в жизни, показывал, как найти свое место в мире. Хотя с каждым годом становилось все трудней вспоминать его, так что теперь я все чаще и чаще доставал эти фотографии. Вот каким я вижу его, лишь закрою глаза: Роберт в джунглях и смотрит куда-то влево, или стоит с какими-то другими людьми на краю сожженного поля. Даже тот день, когда он прыгнул ласточкой с Чертова уступа, уже расплывался у меня в голове. Вместо него я видел Джейсона и чувствовал, что меня тянет и к нему тоже. Чего ему от меня надо? Зачем он вернулся в родные края? Я знал, что сказал бы Роберт, если б я спросил у него насчет завтрашнего дня.

«Живи на полную катушку, Гибби, но имей голову на плечах…»

«Ты слышал, что я сказал?»

«Сечешь?»

Я долго таращился в темноту, после чего натянул джинсы, взял сигареты из материнской сумочки и выскользнул на крыльцо. Звезды были уже бледными, воздух – прохладным. Я прикурил, раздираемый противоречивыми чувствами – как будто кто-то устроил войну прямо у меня в голове. «Каким быть? Таким, как Роберт, или как Джейсон? Хорошим сыном? Или плохим? Или тем и другим одновременно?» Подумал было, не умыкнуть ли немного виски, но не стал.

Скоро выпивки будет хоть залейся.

И вранья тоже, судя по всему.

* * *

Это произошло на том же самом крыльце, в девять утра – мой отец материализовался практически у меня за спиной, когда я безуспешно попытался ускользнуть незамеченным.

– Гибби, Гибби! Погоди.

Он пытался убрать коповское выражение с лица, но это давалось ему нелегко – доверять.

– Да, папа?

Он был босиком, лишь в футболке и джинсах. Я старательно избегал его взгляда.

– Куда это ты собрался?

– Просто прошвырнуться. – Наполовину ложь.

– Опять на карьер?

– Пока не знаю.

– С Ченсом?

– Да, наверное. Скорее всего.

Отец нахмурился и бросил взгляд на мой автомобиль на подъездной дорожке. Это был «Мустанг» с откидывающимся верхом, вообще-то довольно старый. Я купил его здорово подержанным. Хотя – кузов практически не мятый, большой мощный мотор…

– Послушай, – сказал он. – Вчера вечером я разговаривал с Джейсоном.

«Блин…»

– Да ну?

– Он рассказал мне про сегодня.

Я ожидал еще более коповского взгляда, но все оказалось не так. Вид у моего старика был совершенно открытый, понимающий, и… ну, я не знаю – он словно вдруг даже помолодел.

– Твоей матери вовсе не обязательно об этом знать, согласен? Давай это останется между нами.

Я ожидал какой-то ловушки, но так и не увидел ее.

– Я тут просто как следует поразмыслил над всем этим, вот и всё. Он единственный брат, который у тебя остался. Хороший или плохой – это ничего не меняет.

– Но маме не рассказывать?

– Просто имей голову на плечах, – сказал он. – Сечешь?

Я коротко кивнул, подумав: ну вот опять.

Призрак брата Роберта.

* * *

Джейсон был явно с похмелья, когда я подкатил к тротуару. Он сидел на бордюре, скрестив свои высокие ботинки в водоотливном желобе и прижав ко лбу бутылку пива.

– Ты опоздал.

Я вырубил мотор, но не стал вылезать. Верх машины был опущен, солнце жарило на всю катушку. Джейсон надолго приник к бутылке, а потом поднялся на ноги. Дом у него за спиной был крошечным, дворик усеян мусором, а его одежда была темной и потрепанной, как проселочная дорога. Несмотря на все это, вид у Джейсона был готовый на все, улыбка – ироничной, а все остальное в нем – длинным, поджарым и взведенным, как пружина. Осушив бутылку, он отшвырнул ее и водрузил на заднее сиденье увесистый кулер.

– Ты уже завтракал?

Я помотал головой, и Джейсон распахнул дверцу.

– Ладно тогда. Я угощаю.

Он назвал мне адрес, взял на себя роль штурмана и провел меня через городок к простецкой закусочной в виде вагончика, в которой, судя по вывеске, подавали еду в стиле «соул» вперемешку с корейской.

– Но цыплята и выпечка тут… – сказал Джейсон. – Ты просто не представляешь!

Насчет этого он оказался прав. Я действительно не мог такого представить.

– Неплохо, а? – Мой брат снял темные очки, и его глаза были на удивление ясными.

– Часто тут бываешь? – спросил я.

Джейсон ткнул пальцем в повара за прилавком, жилистого чернокожего мужчину с проседью в бороде.

– Натаниэл Вашингтон, – сказал он. – Я знал его сына, Дарзелла. В учебке познакомились.

– А он… ну, сам понимаешь… На войне?

– Что? Погиб? – Все та же ироническая улыбка. – Он водит такси в городе. Отличный парень. Как раз он и показал мне это место, прежде чем нас отправили во Вьетнам. К корейской еде я так и не привык, но вот все остальное…

Джейсон помахал рукой перед носом, словно чтобы еще раз как следует впитать упоительный аромат жареных цыплят и капусты, шпика и свиных рулек. Вид у него, развалившегося в кабинке, был полностью расслабленный. Спокойный взгляд. Дружелюбная улыбка.

Покончив с завтраком, мы заказали еще сэндвичей в дорогу.

– Расскажи мне про девушек, – наконец решился я.

– Девушек?

– Ну да, ты говорил…

– Ах да, про девушек! Ну, вообще-то это скорее женщины. Ты уже спал с женщиной?

Я смущенно отвернулся. Девушки были для меня полной загадкой, замешанной на сладости и коварстве. Обычно они пугали меня.

– На этот счет не переживай, – заверил Джейсон. – Эти девчонки классные. Они тебе понравятся.

После этого он принялся изучать город за стеклом. Тени в переулках на противоположной стороне улицы становились все более густыми, а яркий солнечный свет с каждой секундой все сильней проявлял пешеходов на тротуаре, бездомных, большие автомобили с блестящими хромированными молдингами. Я опять посмотрел на брата. Меня покоряла его ленивая уверенность в себе, его неподвижность, то, как он держал сигарету.

– Что?

Джейсон перехватил мой взгляд, но у меня не было простого ответа. Люди говорили, что мы с ним похожи, но для меня он все равно оставался чем-то экзотическим.

– А скольких людей ты убил?

Для раннего утра вопрос был явно неподходящий. Джейсон надолго остановил на мне взгляд – ни рассерженный, ни понимающий.

– Давай не сегодня, братишка.

Мне было трудно скрыть разочарование. Секс. Смерть. Опыт. Это было то, что делало его мужчиной, а меня – чем-то гораздо меньшим.

– Послушай… – сказал он. – Я все понимаю. Люди говорят. Мы с тобой близкие люди…

– Я слышал, что двадцать девять, только за первый год.

Джейсон помотал головой, затушил сигарету в пепельнице. Как это прикажете понимать: больше, чем двадцать девять? Или меньше?

– Мне нужно выпить. – Он поднялся, когда старый владелец заведения поставил на стол пакет с едой. – Спасибо, Натаниэл.

Джейсон сунул ему пригоршню купюр, вроде даже не сосчитав их, а потом плечом открыл дверь и вывел меня на утреннее пекло.

– Готов по пивку?

– Я за рулем.

– Не, теперь уже я.

Он обошел капот и пролез за руль. Я секунду выждал, а потом тоже сел в машину, справа от него.

– Открывашка – в кулере.

Я огляделся по сторонам. Копов не видно. Всем вроде пофиг. Порывшись в россыпях льда, я вытащил пару бутылок «Миккелоуба», открыл, передал одну Джейсону. Он одним махом выдул чуть ли не треть, а потом вырулил на четырехрядную дорогу и двинул по ней на восток. Я держал свою бутылку между коленями, нервно отхлебывая из нее, когда мы проскакивали в открывающие просветы между машинами.

– Классная тачка, – бросил Джейсон.

– Да?

– А вот нам с Робертом приходилось ходить пешком…

Я поискал в его словах упрек, но не нашел. Я мог бы рассказать ему, как скопил денег на эту машину, зарабатывая стрижкой газонов и заправляя лодки, но не хотел разрушать настроение. Его пальцы, как влитые, улеглись в углубления в рулевом колесе. Прибавив газу, Джейсон довольно присвистнул, впечатленный быстротой разгона. За какие-то секунды мы уже делали шестьдесят при ограничении в сорок пять, и он счастливо улыбался, как человек, только что вышедший из тюрьмы. Затем повез нас дальше к востоку, а потом к северу, огибая город, пока мы не оказались в богатом районе, заполненном сияющим стеклом, деревьями и автомобилями, стоящими на выделенных парковках, а не прямо на улице.

– Насчет этих девушек… – Он подрулил к тротуару. – Не дай им себя запугать.

– Не дам. А что…

– Дамы!

Джейсон выпрыгнул из машины, когда из дверей ближайшего кондоминиума появились две молодые женщины. Передо мной промелькнул размытый образ махровой ткани, тоненьких шортиков и голой гладкой кожи. С хихиканьем спустившись по ступенькам, они встретились с Джейсоном на тротуаре, и каждая, поднявшись на цыпочки, чмокнула его в щеку. Та, что пониже ростом, притянула его голову к себе, словно чтобы пошептаться.

– Так это он?.. А он симпатичней, чем ты рассказывал. Смотри, Сара! Я же тебе говорила!

Обе во все глаза смотрели на меня – обе без лифчиков под маечками, загорелые. На голове у блондинки красовалась лента с бирюзовым камешком во лбу. У той, что поменьше ростом, лента была украшена перьями.

– Ну вот и отлично, – сказал Джейсон. – Дамы – прошу на заднее сиденье. Братишка поедет со мной.

– У-у…

– Потом поделюсь. Ну давайте уже. Грузитесь.

Он махнул на машину, и девушки устроились у меня за спиной. Высокая блондинка заговорила первой, мягким и спокойным голосом.

– Я Сара, – представилась она. – А это Тира.

Я попытался что-то вежливо ответить, но совершенно потерялся в облаке духов, длинных ног и промелькнувшей в вырезе свободной маечки бледной высокой груди.

– О боже, да он покраснел! Как восхитительно! – Тира перегнулась через спинку сиденья, и я ощутил ее дыхание у себя на шее. – Как тебя зовут?

– Гибби.

– А сколько тебе лет, Гибби?

– Ему восемнадцать, – вмешался Джейсон. – На прошлой неделе исполнилось.

– О боже! Просто чудесно! – Тира стиснула меня за плечи, заливаясь смехом, но тут мои глаза встретились с глазами Сары. У нее они были голубыми, чуть зеленоватыми, и изучали меня совершенно спокойно и неподвижно.

– Приятно познакомиться, Гибби. Это твоя машина?

Я начал что-то отвечать, запинаясь, и Тира наклонилась вперед, опять блеснув все той же бледной кожей.

– А тебе идет, по-моему. Машина, в смысле.

После этого она откинулась на сиденье и отвернулась. Я ощутил трепет, пустоту. Вернулась понимающая улыбка Джейсона.

– Итак, мальчики и девочки… – Он завел глухо взрыкнувший мощный мотор. – Кто готов немного повеселиться?

* * *

Веселье началось еще в машине и после часа с небольшим езды переместилось на гравийную дорогу, которая петляла по практически дикому лесу, протянувшемуся вдоль южного побережья самого большого озера штата. В косых лучах солнца за деревьями проблескивала вода. Бледная пыль поднималась за машиной, пока Джейсон увозил нас все дальше от жилых районов, лодочных слипов и парков. Девушки приканчивали уже вторую бутылку вина, без умолку болтая и задавая всякие вопросы, отвечать на которые Джейсон явно предоставлял мне. О чем бы ни заходила речь, он предпочитал просто улыбаться, или прикладываться к пиву, или время от времени вставлять что-нибудь вроде: «А знаете, у кого есть по этому поводу отличный анекдот?»

Дело в том, что я и вправду знаю кучу классных анекдотов. И когда бы он это ни говорил, покосившись в мою сторону, я в точности знал, что сказать и как именно это сказать. Может, сказывалось булькающее во мне пиво, или же его уверенность в себе оказалась заразительной. Но в чем бы ни было дело, девушки реагировали нужным образом. Тире нравилось хохотать во все горло – губы у нее были розовыми, как внутренняя поверхность морской раковины, зубы такими же блестящими и влажными. Реакция Сары была более сдержанной, но более лестной. Она трогала меня за плечо и наклонялась ближе, ее улыбка была мягче, интимней и загадочней. Я словно оказался во власти какого-то волшебного заклятья, которое очень боялся разрушить. Развевающие на ветру волосы. Тепло ее руки.

– А куда ты нас вообще везешь?

Тире пришлось поднять голос, чтобы задать этот вопрос, но Джейсон никак не отреагировал. Свернул на развилке вправо, и автомобиль запрыгал на ухабах заросшей колеи, заканчивающейся на лугу, заросшем дикими цветами. За ним на многие мили раскинулось озеро – разлив гладкого стекла, обрамленный лесом, холмами и высоким пустым небом. Когда мы наконец остановились, Тира встала во весь рост и стянула с носа солнечные очки.

– Ни фига себе!

Мы выбрались из машины во всю эту безмятежную тишь.

– Как ты нашел это место? – спросил я.

– Это не я. Это Роберт.

Я сделал несколько шагов в сторону озера. Цветы ковром укрывали землю – тысячи цветов многих тысяч оттенков. Легкий ветерок рябил воду у самого берега, превращая ее в россыпь играющих на солнце драгоценностей.

– Почему ты никогда меня сюда не привозил? – спросил я.

Джейсон подошел ближе и сунул мне в руку только что открытую бутылку.

– А я не знал про него.

– Как это так?

– Роберт и меня сюда не привозил. Пока его не отправили на войну.

– В каком это смысле?

– Он заезжал домой перед самой отправкой. Помнишь?

– Конечно.

– Он привез меня сюда прямо перед тем последним ужином; мы были только вдвоем. Солнце уже садилось. Было холодно. Он сказал, что нашел это место, когда ему было шестнадцать, и хотел, чтобы я знал про него – просто на всякий случай. Помимо этого, Роберт особо ничего и не говорил. Мы выпили пива и посмотрели, как садится солнце. По-моему, он был немного испуган.

– Почему он держал его в секрете?

– Мы же близнецы, верно? А значит, делили на двоих практически всё, хотели мы этого или нет. Дни рождения. Одежду. Даже подружки нас порой путали. По-моему, ему хотелось придержать это место для себя, только для себя одного. Ты стал бы его в этом винить?

Вопрос явно не требовал ответа, учитывая красоту и умиротворяющую тишь вокруг. Интересно, подумал я, кому на самом деле все это принадлежит – но только лишь на секунду. Мыслями я опять вернулся к Роберту. Оказалось легко представить его здесь все эти годы назад, одного или с какой-то особенной девушкой. Было немного обидно, что он привез сюда Джейсона, а не меня, но они ведь и вправду были близнецами. Иногда я про это забывал.

И совершенно забыл и про девушек тоже.

– Никто не хочет искупаться? – Вдруг рядом с нами возникла Тира, успевшая ухватить Джейсона за руку. – Как насчет тебя, красавчик?

Она со смехом стянула через голову маечку. За майкой последовали шорты, и вот она уже совершенно голая мчится среди цветов. Я никогда еще не видел следы от загара на голых девушках – да и вообще никогда не видел голых девушек.

– Подержи-ка.

Джейсон сунул мне свое пиво и небрежно двинулся через луг. Он не спешил, и Тире определенно это нравилось. Она отвернулась, лукаво изображая стыдливость, а потом с плеском забежала по пояс в воду, прикрыв груди, пока Джейсон тоже разоблачался – с таким неспешным достоинством, что я едва ли мог представить себя на его месте. Он был отмечен войной и по-тюремному бледен, но мускулист, уверен в себе и непоколебим. Никогда не думал, что смогу завидовать Джейсону, но вдруг почувствовал себя именно так.

– Они уже были вместе пару раз. – Рядом со мной появилась Сара, глаза которой были нацелены на Джейсона, хотя на Тиру она тоже поглядывала. Те сошлись на более глубокой воде, разок приникли друг к другу в долгом поцелуе, а потом саженками поплыли прочь от берега, плеская друг на друга водой и хохоча.

– Нам необязательно купаться, – сказала Сара. – Пошли. Я нашла тенек.

Не знаю, почувствовал ли я облегчение или разочарование. Она почти небрежно взяла меня за руку и повела к утоптанной прогалине под плакучей ивой, где кто-то давным-давно поставил деревянные садовые кресла, уже серые и гладкие от времени. Усадив меня, Сара склонилась надо мной, упершись руками мне в колени, и легонько поцеловала.

– Думаю, нам не стоит путаться у них под ногами.

Потом она отодвинулась, слегка раздвинув губы; улыбка осталась только у нее в глазах. Уселась в кресло рядом со мной, но кончики ее пальцев остались у меня на коленке – собственническое прикосновение, которое согрело мне душу.

– Расскажи мне про Гибби Френча.

– А что ты хочешь знать?

– Ты когда-нибудь был с девушкой?

Ответил я честно – но и день был такой.

– Нет. Вообще-то нет.

– Но у тебя были подружки?

– Ничего серьезного.

– Это хорошо. Мне это нравится. – Сара пригубила вина, продемонстрировав безупречный профиль.

– Ну а как насчет тебя?

– Мужчины – да. Отношения – нет. – Она показала зелено-голубые глаза. – Тебя это шокирует?

Я помотал головой – соврал все-таки, хоть и молча! – и попытался действовать с той же прямотой, что и она.

– А тебе сколько лет?

– Двадцать семь.

– Как ты развлекаешься?

– Это хорошее начало…

Ее рука двинулась по моей ноге, но как-то рассеянно. Ее глаза медленно прикрылись, на губах играла едва заметная улыбка. Я украдкой бросил взгляд на ее длинные ноги, на тонкую рубашечку, на маленькие безупречные груди. Это длилось всего секунду-другую, после чего я отвернулся, стыдясь самого себя. Я совершенно не представлял, что сказать или сделать, и Сара это прекрасно понимала.

– Просто дыши воздухом, Гибби Френч. Денек просто чудесный.

* * *

Денек был и вправду чудесный. Мы успели переговорить обо всем на свете. Пили и смеялись, и как-то, прямо после очередной фразы, она поцеловала меня еще раз. Этот поцелуй длился дольше, уверенный и самый настоящий. После это мы стали смотреть, как Джейсон с Тирой плещутся в воде, и отвернулись лишь тогда, когда они вышли из озера, чтобы уединиться в укромном местечке среди травы и цветов. На миг я испытал неловкость, но Сару это явно не смутило. Она встала с грацией, которую я от нее и ожидал, а потом устроилась у меня на коленях, согрев мое лицо ладонями, и вновь поцеловала меня. Это был женский поцелуй – совсем не такой, с какими я был знаком по школьным девчонкам. Никакой неловкой возни, застенчивости или сомнений. Сара накрыла нас обоих тенистым шатром из своих длинных волос, отгородив ими наш общий с ней личный мирок, и в этом мире она тоже устанавливала правила. Крепко прижалась и тут же отпрянула, обещая и дразня. Засунула мою руку себе под рубашку, крепко стиснула мои пальцы своими, и время – по крайней мере, для меня – вдруг резко замедлило бег, а то и вовсе остановилось.

– Смотрю, вы уже спелись…

Это был мой брат, причем совсем близко. Сара отодвинулась от меня, но не спеша. Еще раз стиснула мои пальцы, а потом отпустила.

– Он классный, – сказала она. – Он мне нравится.

– Я так и думал.

Сара повернулась у меня на коленях, привалившись плечом мне к груди и устроившись поуютней. Тира одевалась у края воды. Увидела, что я смотрю, и помахала нам.

– Как водичка? – спросил я.

Джейсон крикнул через плечо:

– Тира, детка? Как водичка?

– Супер!

Тира двинулась сквозь цветы, улыбаясь до ушей. Джейсон крепко притянул ее к себе и вопросительно приподнял бровь.

– Кто-нибудь проголодался?

* * *

Через несколько часов мы вновь сидели в машине – желтый свет среди деревьев, небо у нас над головами просто невероятно синее. Джейсон вывез нас обратно на твердый асфальт и в мир за деревьями, двинувшись маршрутом, который не имел для меня никакого смысла: сначала к северу, потом к востоку, потом опять к северу. Я никогда раньше не видел эту часть штата – многие мили леса и возделанных полей, потрескавшегося асфальта и крошечных городков, нанизанных на дорогу, словно бусины на нитку. Я ехал на заднем сиденье с Сарой, которая столь же молча и умиротворенно, как и я, наблюдала за окружающей обстановкой, прикрыв глаза круглыми солнечными очками с розовыми стеклами. Одной рукой она рассеянно поглаживала себе горло, другая лежала у меня на ноге. Без умолку болтала только Тира на переднем сиденье.

– Куда это ты нас везешь?

Джейсон пожал своими широкими плечами.

– Просто еду.

– А можешь быстрей?

Джейсон энергично разогнал машину, сдувая пыль с асфальта и сор с обочины.

– Теперь довольна?

– Только если ты меня тоже поцелуешь!

Он как следует поцеловал ее, одним глазом присматривая за дорогой. Когда поцелуй прервался, Тира громко рассмеялась и выставила руки над ветровым стеклом, под напор горячего воздуха.

– Давай быстрей!

Джейсон вдавил педаль в пол, и автомобиль опять рванулся вперед. Восемьдесят пять.

– Да! Да!

Скорость словно электризовала ее, наполняла энергией. Тира пару раз подскочила на кожаном сиденье, одним махом прикончила остатки вина и через голову швырнула пустую бутылку во взбаламученную струю воздуха за кормой машины. Та хлопнула об асфальт позади нас, звездой разлетевшись на множество вспыхнувших на солнце осколков, и когда я посмотрел на Сару, та слегка приподняла свое узенькое плечо.

– Тира в своем репертуаре…

День после этого немного потерял свою прелесть. Тира меня особо не волновала, но на фоне непринужденного спокойствия Сары она несколько упала в моих глазах.

– Купим еще бухла?

Тира прокричала это сквозь рев ветра, сунув Джейсону под нос руку с растопыренными пальцами, и он с размаху хлопнул по ней своей ладонью. Минут через двадцать мы остановились в главном квартале узенькой центральной улицы какого-то очередного городишки. Обочина косо заваливалась туда, где рябой асфальт встречался с облупленным фасадом магазина «Эй-би-си», в котором, по словам Джейсона, он как-то затаривался.

– Я мигом.

– А что это за городок? – спросил я.

Это было пыльное местечко с узенькими двухполосными шоссейками, мигающими желтыми светофорами и приземистыми разномастными строениями. Я увидел ребятню на великах, стариков, трактор с прицепом под навесом кормохранилища…

– А какая разница? – отозвался Джейсон.

Девушкам это уж точно было без разницы. Они стали переговариваться через спинку сиденья, когда Джейсон скрылся внутри, и я стал смотреть на него сквозь витринное стекло. Стоящий возле кормохранилища трактор затарахтел, пыхнув сизым дымом, выехал на боковую улочку и исчез из виду. В воздухе стоял запах цветочной пыльцы, сосновой смолы и горячего асфальта. Сара заткнула прядку волос за ухо, и я увидел пульсирующую жилку у нее на горле, румянец на щеке.

– Эй, Гибби! Вообще-то я к тебе обращаюсь!

Я отвел взгляд от лица Сары. Тира перегибалась через переднее сиденье, зажав двумя пальцами сигарету. Помада оставила на фильтре красный ободок. «Вирджиния слимз». Ментоловые.

– Прости. О чем ты говорила?

Она забралась на сиденье с ногами и еще дальше перегнулась через спинку.

– А это правда, что говорят про твоего брата?

– Тира, вообще-то некрасиво…

– Не лезь, Сара! Я с Гибби разговариваю!

Сара опять попыталась сменить тему, но в глазах у Тиры появился какой-то странный голодный блеск. Она подалась ко мне еще ближе, навалившись ребрами на верхнюю часть спинки.

– Говорят, что он убил кучу людей.

– В самом деле? – отозвался я.

– В смысле, на войне. А может, даже и в тюрьме.

– Вообще-то я не особо в курсе.

– Но вы же братья?

– Тира…

– Да это ж круто, Сара! Классно! Все эти шрамы, истории… Сама же наверняка так думаешь.

– Вообще-то я не думаю, что это круто. Если это действительно так, то это печально. А если нет, тогда ты ведешь себя просто глупо.

– О, как будто ты сама с ним не перепихнулась бы!

Сара сняла солнечные очки и показала мне свои глаза.

– Прости, Гибби. Она становится слишком упертой, когда выпьет. – Опять посмотрела на Тиру. – Упертой и вздорной.

– Сама ты вздорная!

– Прекрати, Тира.

– Ладно. Как скажешь.

Резко отвернувшись, Тира плюхнулась обратно на сиденье, потянулась к радио и принялась крутить ручку настройки, пропустив Джона Денвера и «Холлиз», прежде чем остановиться на Эрике Клэптоне[7] и прибавить громкость. Меня ничуть не удивляли ее чувства к моему брату. Я уже видел нечто подобное, в той или иной форме. Восторг. Отвращение. Джейсон понимал, какое производит впечатление, но особо не обращал на это внимания. Практически не снимал темных очков, большей частью отмалчивался.

Вернувшись в машину, мой брат явно уловил возникшее напряжение.

– Что такое?

Когда он скользнул на водительское сиденье, Тира лишь помотала головой, сложив руки на груди. Попыталась спустить все на тормозах.

– Веселье без тебя буксует. Вот и всё.

– Ну что ж, я снова здесь. – Джейсон порылся в бумажном пакете. – Вина не было, но я взял вот это.

Вытащив две пинтовые бутылки водки, одну он передал Саре, а другую Тире, которая тут же открутила крышечку и сделала порядочный глоток.

Сара тронула подругу за плечо.

– Все у нас хорошо?

Опять хлебнув из горлышка, Тира демонстративно обратилась к Джейсону:

– Поехали уже, ладно?

Тот без лишних слов повиновался, сдав задним ходом через бордюр и медленно покатив через городок. Детишки молча провожали нас взглядами, старики тоже. День над пустынными шоссейками за городом был столь же чистым и ярким, но настроение в машине переменилось. Тира дулась и постоянно прикладывалась к бутылке. По-хозяйски положила руку на колено Джейсону и посматривала на Сару, словно бросая вызов, которого никто не понял и до которого никому не было дела.

– Держи. – Сара передала мне бутылку, но я особо не привык к чистой водке.

– Точно не будешь? – спросила она.

– Да, с меня хватит.

Она убрала руку с бутылкой, отпила несколько глоточков и подставила руку под тугой напор горячего воздуха за бортом машины. После этого никто практически не разговаривал. Играло радио. Жарило солнце. Я с любопытством изучал плоский ландшафт вокруг, дивясь тому, насколько высоко вымахали отдельные деревья, стоящие в полном одиночестве посреди чистого поля.

Около четырех часов дня мы подъехали к перекрестку и свернули вправо, что завело нас в сельскую местность еще глубже. Впервые за все это время приложившись к бутылке Тиры, Джейсон махнул на вырастающую в солнечном мареве впереди стену соснового леса, окаймленную понизу полоской белого песка.

– Здесь начинаются песчаные дюны. Еще час или около того, и мы опять свернем к западу. Все довольны?

Как ни странно, лично я был доволен, и не только из-за Сары. Да, ее рука опять лежала у меня на ноге, но Джейсон был по-прежнему великолепен, а едва прикрытое возмущение Тиры было достаточно легко игнорировать. Я подумал, что день обрел второе дыхание, что все у всех хорошо.

В этом я ошибался.

Первый звоночек прозвенел, когда Тира опять надолго приникла к бутылке, и Джейсон бросил ей:

– Не пора ли тебе притормозить?

Вместо этого она опять сделала порядочный глоток, прибавив громкости в радио.

– Нельзя немного прикрутить звук? – попросил я. – Тут новые динамики.

Но она лишь сделала радио еще громче. Джейсон искоса понаблюдал за ней, а потом сказал мне:

– Я куплю тебе новые, если она их спалит.

– Вот, блин, и правильно! – громко объявила Тира, подставляя лицо ветру.

После этого Джейсон повез нас к югу. Поначалу на дороге мы были совершенно одни, но потом обогнали какой-то пикап и старый раздолбанный седан, которые быстро остались далеко позади. На семидесяти милях в час наш автомобиль стоял на дороге, как влитой, когда мы взлетели на вершину небольшого холма и увидели в миле или двух впереди автобус, неспешно катящий в том же направлении, что и мы. В висящем над раскаленным асфальтом призрачном мареве он казался наполовину реальным, а наполовину миражом – белый силуэт, который поначалу парил над дорогой, а потом стал быстро обретать четкие очертания, когда Джейсон прибавил до семидесяти пяти, а потом до восьмидесяти – дорога идеальной прямой линией разрезала мир, состоящий из ветра, солнечного света и чахлого кустарника. Автобус увеличивался буквально на глазах, пока мы неслись ему вслед, и я чувствовал, что скорость все растет.

– Блин!

Нога Джейсона вдруг слетела с педали газа, когда мы подкатили к автобусу чуть ли не вплотную. Наша машина стала отставать – вот мы в пятидесяти ярдах от него, потом в ста…

– Что такое? – спросил я.

– Ничего, – отозвался Джейсон. – Рефлекс.

Я перевел взгляд с брата на дорогу и наконец понял, в чем дело, – по крайней мере, частично. По белому задку автобуса тянулись узкие черные буквы.

ЛЕЙНСВОРТСКАЯ ТЮРЬМА

ПЕРЕВОЗКА ЗАКЛЮЧЕННЫХ

И только тут я обратил внимания на окна – на проволочную сетку в стальных рамах. Увидел и зэков внутри.

– Ты как? – спросил я.

– Нормально, братишка. Нет проблем.

Впервые за все это время я увидел, как хоть что-то, связанное с тюрьмой, задевает моего брата. На суде он был спокоен и холоден, даже когда огласили вердикт – виновен. Он тогда долгую секунду смотрел на меня, а потом молча протянул руки приставам, уже приготовившим наручники. Я раз навещал его после этого в тюрьме, и даже тогда Джейсон был настроен довольно легкомысленно, как будто ровным счетом ничего и не произошло. «Ты еще слишком мал, чтобы на все это любоваться, – сказал он мне. – Через пару лет свидимся». Это было правило, усвоенное с детства – что Джейсон не такой, как все остальные из нас, и теперь было странно увидеть в нем хоть что-то от самого обычного человека.

– В чем проблема, красавчик? Жми!

Тира была нетерпелива, пьяна и жаждала скорости, как наркоман жаждет наркотика. Она дергалась под музыку, привстав с сиденья, почти приплясывала. Джейсон нахмурился, но прибавлял газу, пока разрыв не сократился и я не смог получше рассмотреть автобус. Он был заполнен примерно наполовину – может, человек пятнадцать заключенных; одежда их была черно-белой, как и сам автобус. Мы висели у них на хвосте целую минуту, и никто, кроме меня, не заметил, что Джейсон вдруг взмок от пота. Тира вроде с головой ушла в музыку, но тут оказалось, что это далеко не так.

– Эй, аллё! Зэки!

Прозвучало это грубо, бесчувственно и жестоко, типа как из уст того, кто только что увидел, как его добрый приятель оступился и брякнулся на землю, и теперь ехидно усмехается себе под нос. Может, я был неправ, но подобное уродство в такой красивой женщине меня несколько напрягло.

Сквозь грязное заднее стекло автобуса на нас таращились двое заключенных. Тира хлопала в ладоши и ухмылялась, подскакивая на сиденье.

– Подъедь к ним сбоку! Ближе!

Джейсон почти машинально прибавил газу, правой рукой крепко вцепившись в руль.

– Ну да, вот так! Сбоку!

Он перестроился на встречку, а Тира развернулась на сиденье, наблюдая, как ряд зарешеченных окон медленно проплывает мимо. Кроме нас, на дороге никого не было – только мы, автобус и следующее озерцо призрачного марева на голой плоской равнине далеко впереди.

– Не так быстро! – выкрикнула Тира. – Ближе!

– Вообще-то нехорошо … – тихо произнес Джейсон, но Тира пропустила его слова мимо ушей. Мужчины в автобусе теперь вовсю наблюдали за нами, вцепившись пальцами в сетку. Тира привстала, левой рукой держась за край ветрового стекла, и принялась дразнить их, выпятив грудь, извиваясь и посылая воздушные поцелуи.

– Тира… – все тем же потерянным тоном произнес Джейсон, не отрывая глаз от дороги впереди, словно ни единая часть его не желала перевести взгляд вправо. Теперь он был даже еще бледнее, чем вчера, когда я впервые его увидел.

– Джейсон, обгоняй его! – Я подался вперед.

Рука Тиры нащупала его плечо.

– Даже, блин, не думай!

Колебался он всего несколько секунд, но этого оказалось достаточно. Тира задрала майку, открывая голое тело и радостно хохоча. Груди у нее были большими и бледными, но я смотрел не на них, а на заключенных. Если она собиралась доставить им удовольствие, то явно просчиталась. Я видел на их лицах лишь злость, горечь или печаль. Только один мужчина во всем автобусе улыбался, и это была такого рода улыбка, которую я надеялся больше никогда в жизни не увидеть.

– Тира, хватит! – Я повернулся к Саре в поисках поддержки, но она лишь отвернулась, коротко покачав головой. Мужчины в автобусе начали вскакивать со своих мест; семь или восемь из них переметнулись с противоположной стороны, тоже вцепившись пальцами в сетку.

– Во, любуйтесь! – выкрикнула Тира.

Она залезла себе свободной рукой между ног, потирая бедра и все еще выставив напоказ сиськи. Один из прильнувших к окнам врезал кулаком по сетке, потом еще кто-то последовал его примеру. За их спинами по проходу уже двигался охранник, расталкивая заключенных и что-то крича. Те тоже принялись орать, большинство из них уже вскочили на ноги. Охранник оттащил одного зэка от окна, потом другого. Третий толкнул его в ответ, и в этот момент автобус вильнул влево, заехав правыми колесами на прерывистую линию разметки, вынудив Джейсона выскочить на противоположную обочину. Под шинами затрещал гравий. Машина затряслась, завиляла, кое-как выровнялась.

– Господи, Тира! – выкрикнул я, но она явно была в полном восторге.

Появился еще один охранник, его дубинка резко вздымалась и опадала. Это был бунт, на наших глазах переходящий в натуральную бойню. На одно из стекол автобуса брызнула кровь.

– Джейсон, хватит уже!

Мой окрик вроде наконец достиг цели. Джейсон не стал делать резких движений, просто снял ногу с педали газа и позволил автомобилю катиться по инерции. Автобус вырвался вперед, и я углядел движение за его задним стеклом – к нему прильнул заключенный, тот самый, улыбающийся. Он не сводил глаз с Тиры, а потом лизнул стекло. Она этого не видела. Рухнула на обратно сиденье, оправила майку.

– Это было офигительно!

Автомобиль все больше замедлял ход, шум ветра стихал. Никто не ответил на это восклицание, и она удивленно огляделась по сторонам.

– Что такое? Да ладно вам! Видели рожи этих парней?

Джейсон зарулил на обочину и остановил машину.

– Это было глупо, Тира.

– Ой, да прекрати!

– Глупо, мерзко и жестоко.

– Господи… Да что ты прямо как маленький?

– Мне нужно немного подышать.

Выбравшись из-за руля, Джейсон отошел по дороге футов на тридцать и остановился, засунув руки в карманы. Уставился на горизонт и на последний слабый проблеск солнечного света на стекле удаляющегося автобуса.

– Ждите здесь, девчонки! – с не свойственной мне властностью приказал я и прошел по пыльной дороге туда, где в нее упирались высокие ботинки моего брата. При звуке моих шагов Джейсон коротко обернулся, а потом прикрыл глаза и поднял лицо к солнцу.

– Прости, что так вышло, – произнес он.

– Ты в порядке?

– Не знаю. Наверное.

Это был не тот ответ, какого я от него ожидал – слишком уж честно и, опять-таки, слишком уж по-человечески.

– Это было мерзко, братишка. Тира ведь знает, что ты сидел.

– Может, она забыла…

– А может, ей на это плевать.

Джейсон уклончиво поднял плечи. Автобус вдали блеснул на солнце еще раз, после чего исчез из виду. На дороге воцарилась полная тишина. Мой брат был все еще бледнее обычного.

– Не хочешь рассказать, что вообще происходит?

– Это все равно как рана, которая никак не затягивается и все кровоточит помаленьку, – все это.

Я не совсем понял, что он имел в виду. Тюрьму, предположил я. Воспоминания. Джейсон положил руку мне на плечо, изобразил улыбку.

– Хорошо повеселился сегодня?

– До Тиры. Сам понимаешь.

– Тира… Ну да. – Он посмотрел на машину, и мы увидели все ту же картину: нетерпеливо подскакивающую и раскрасневшуюся Тиру, Сару на заднем сиденье… – Надо мне было сразу вмешаться.

– Хочешь, сяду за руль?

– Не.

– Ну что, домой тогда?

– Да, пожалуй. Почему бы и нет… Но только ты садись рядом со мной.

Тире это явно пришлось не по вкусу, но никого это не волновало. Она рухнула на заднее сиденье, словно рассерженный ребенок, допилась по дороге до мрачного ступора и хлопнула Джейсона по руке, когда он попытался помочь ей выбраться из машины.

– Сара? – произнес он.

– Тира! Мы дома. Пошли.

Та прищурилась на здания, деревья, на садящееся над чистой травой солнце.

– Сама справлюсь!

Не оглядываясь, Тира направилась к дому и, спотыкаясь, зашла внутрь. На миг я остался наедине с Сарой, но настроение у нее тоже ушло. Она чмокнула меня в щеку, бросила: «Ну, пока!» и двинулась к тому же крыльцу.

Той ночью в постели я пытался держаться за все хорошее, что застряло в памяти: усыпанный цветами луг, вкус губ Сары… Проигрывал день, словно кинопленку, но эта пленка постоянно рвалась. Я видел избиение в автобусе, взлетающие и опускающиеся дубинки, разбрызгивающие кровь, словно красную краску. Это была петля, повторяющаяся снова и снова: трясущая голыми сиськами Тира, странно застывший Джейсон… Я видел всех этих мужчин – их похоть и гнев, – но когда наконец заснул, эта петля сжалась еще сильней, стала еще меньше. Во сне я видел лишь одно лицо, одного-единственного человека. Он стоял в задней части автобуса, уставившись на нас по-стариковски слезящимися глазами – и это все, что я помнил, когда проснулся.

Его язык на грязном стекле.

Эту жуткую, мерзкую улыбочку.

5

В автобусе все утихло очень не скоро, что было вполне объяснимо. Охранники любят пустить в ход кулаки; заключенные любят бунтовать. Одного из охранников сбили с ног. Заработали дубинки – кровь по всему полу. Лишь один заключенный вышел сухим из воды – он всегда выходил сухим из воды. Частично по собственному выбору, частично по причине возраста. После семидесяти трех лет на этой грешной земле он был слишком уж дряхл и немощен, чтобы большинство зэков даже просто обращали на него внимание. Пятьдесят два года – вот сколько он уже отсидел за решеткой. Больше полувека за изнасилование и убийство двух сестер-близняшек аж в тысяча девятьсот двадцатом. Прикрыв глаза, он мог по-прежнему увидеть день, когда все это произошло: двух худеньких девчушек на красной грунтовой дороге, всю эту пустоту и вдруг растянувшееся как резина время, полевые цветочки, которые они заткнули себе за уши…

Но все это было в какие-то незапамятные времена.

Наблюдая за вспышкой насилия в автобусе, старый зэк держался спиной к окну, проигрывая в голове расстановку сил. Четверо охранников и водила. Семнадцать заключенных. Те были в кандалах, но кандалы тоже могут служить оружием. А вот и свидетельство тому: Джастин Янгблад, тюремный охранник сорока лет от роду. Трое сидельцев завалили его на пол, цепь у него между челюстей, трещат зубы, и он истошно визжит.

«Шестьдесят к сорока, цирики», – подумал старый зэк.

Но теперь автобус ровно шел по дороге – водитель успел опомниться и уже прижимал к губам микрофон рации, выкликая так, чтобы все его слышали: «Двадцать третье шоссе! В шести милях к востоку от съезда с автострады! Немедленно высылайте подмогу!»

Водителя уберегла проволочная сетка. Глухая, из салона не пробраться, даже если отобрать у охранников ключи.

«Восемьдесят к двадцати, тогда».

Он слышал это, словно видел собственными глазами. Удары по ногам – в надкостницу, в коленные чашечки. В лицо.

Вот для чего существуют дубинки.

Когда последний из его сотоварищей был избит в кровавую кашу, старый зэк опять оглянулся на машину, но уже не увидел ее. Хотя он отлично помнил каждое лицо и каждый жест. Если б дожил до ста лет, то все равно легко узнал бы и девиц, и мужчин. Так уж он был устроен – никогда не забывал ни лиц, ни обид, ни причин для гнева. То, как она демонстрировала себя, дразнясь… Он будет мечтать об этой брюнетке столько лет, сколько ему осталось. Купаться в темных фантазиях. Фантазиях, полных жестокости и насилия.

Но реально важен был водитель той машины, и старый зэк представил его себе таким, каким тот был в заключительные секунды: пот и мертвенно-бледная кожа, вцепившиеся в руль пальцы, заторможенные движения… Он ведь сидел в Лейнсворте, припомнил старик, а там сейчас находился один заключенный, готовый дорого заплатить за точное описание того, что только что произошло. Ему захочется вызнать все до мельчайших подробностей. «Какое было освещение? Расскажи мне про дорогу, про ветер, про траву на обочине…» Он станет расспрашивать про девушек и про того паренька помоложе, но лишь как об отражениях водителя. Старый зэк способен все это ему предоставить: во что они были одеты, как каждый из них себя вел, цвет волос, оттенок кожи, размеры лифчиков у девиц… Тот, что помоложе, был практически совсем еще мальчишка, но тому заключенному в Лейнсворте понадобятся все подробности и про него. Хотя под конец все обязательно сведется опять к водителю. «Как он тебе показался? Как он выглядел?» Перед тем как закончить, они поговорят о машине. И вот тут-то разговор станет более предметным, а старый зэк разыграет свой главный козырь. Немного покочевряжится для виду, чтобы набить цену, вытребовать еще денег и особых одолжений, но в итоге все это выложит. Буквы и цифры тоже легко всплыли в памяти.

XRQ-741.

Такой был номерной знак на этом «Мустанге».

6

Следующий день прошел как в тумане. Я стриг траву, разбрасывал мульчу, перешучивался с отцом. Он не расспрашивал про то, как я провел день с Джейсоном, но временами я ловил его на том, что он пристально смотрит на меня, словно некое видение могло возникнуть прямо где-то в воздухе между нами.

Понедельник был учебным днем, как и всегда, но всем в школе хотелось поговорить про Джейсона и его прыжок с утеса, услышать и более темные истории. Я из всех сил старался от таких приставал отбиться. Это получилось со всеми, кроме Ченса.

– Ты не думаешь, что он просто ищет смерти?

Мы были на школьном дворе. Принесенные из дому сэндвичи в бумажных пакетах. Стайка девчонок поблизости.

– Что за хрень ты несешь, Ченс?

– То, как он прыгнул, чувак! Словно и не думал об этом, словно ему было плевать. Говорят, что война портит людей. Доводит до помешательства.

Я откусил кусок сэндвича, медленно прожевал.

– Не думаю, что в этом дело.

– Но четыре секунды, чувак! Господи! Казалось, будто это длилось целую вечность, словно он просто завис там, и тут… бам! Я думал, что всё, конец. Честно думал.

Мне не хотелось говорить про Джейсона, даже с Ченсом.

– Давай оставим эту тему, хорошо? Он прыгнул. Я – нет. И что с того?

– Эй, чувак! Остынь!

– Я совершенно спокоен.

– Знаешь, мой двоюродный брат видел его вчера вечером в «Каретном сарае». Он там повздорил с какими-то мутными мужиками.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Вроде как с байкерами.

– Да иди ты…

Ченс глотнул колы.

– Типа как с «Ангелами ада». Там была драка или что-то в этом роде. Кое-кому крепко досталось.

– Папа мне ничего такого не рассказывал.

– Так байкеры же, чувак! Не думаю, чтобы они побежали жаловаться копам.

Я на это не купился. Все эти рассказы Ченса – обычно полное фуфло. «Шарлотта Букер разделась догола на вечеринке у подруги»… «Майк Эслоу спит с мамой Бадди»… Вот как у него мозги работают.

– Эй, эй! Боевая готовность! – вдруг прошептал он, пихнув меня в ребра. – Бекки Коллинз! На трех часах.

Бекки появилась из крытого перехода, ведущего из столовой в спортзал. Джинсовая юбка, белые виниловые сапожки до колен… Пересекая двор, она направлялась прямиком к нам, а когда остановилась, мои глаза были направлены в землю. Я видел лишь ее согнутое колено и английскую булавку, которой была заклинена «молния» левого сапога.

– Привет, Гибби, – произнесла она. – Привет, Ченс.

Обеими руками Бекки прижимала к груди стопку учебников. «Высшая математика». «История Европы». Было легко забыть, какая она умная. Люди обычно фокусируются на волосах, на ногах, на глазах – ослепительно-синих, как васильки.

– Привет…

Бекки нахмурилась, когда я наконец поднял на нее взгляд.

– Я ждала тебя там, на карьере, – сказала она. – После того, как твой брат спрыгнул с утеса. Почему ты не подошел поговорить со мной?

«Потому что я зассал прыгнуть…»

«Потому что ты была с другими парнями…»

Я пробормотал некий ответ, который ее явно не удовлетворил. Ченс рядом со мной ухмыльнулся, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

– Ты и здесь меня почему-то совершенно игнорируешь.

– Гм…

– Ты вообще собираешься меня куда-нибудь пригласить?

– Гм… Что?

Похоже, что гмыканье стало моим новым языком общения. Притопнув ножкой, Бекки изложила все крайне открытым текстом.

– Мы уже давно пляшем вокруг да около, но учебный год уже почти закончился. Так собираешься ты меня куда-нибудь пригласить или нет?

Я украдкой бросил взгляд на Ченса, но помощи от него ждать не приходилось, особенно в общении с заводилой группы поддержки, собравшей самых красивых девчонок из старших классов, и школьной королевой красоты. Вдобавок поговаривали, будто Бекки подала документы в Принстон[8], хотя сама она это упорно отрицала.

– Ты серьезно? – изумился я. – Ты и вправду хочешь куда-нибудь со мной сходить?

– Я же здесь, разве не так? И задала тебе вопрос.

Я опять беспомощно посмотрел на Ченса. Без толку.

– Гм… Не сходишь куда-нибудь со мной?

– Это было так трудно? – Она одарила меня довольной улыбкой и протянула мне узенький листок бумаги. – Я буду ждать тебя в доме Даны Уайт. Вот адрес. В субботу, в семь вечера.

– Гм…

– Тогда до встречи.

Бекки развернулась – вихрь движения и ярких красок. Я уставился на бумажку у себя в руке.

– Что это сейчас произошло?

Ченс расхохотался во все горло.

– Чувак, да тебе только что сказали, что делать!

– По-моему, ты прав.

– Сопля ты на палке!

– Угу, но это же свидание с Бекки Коллинз…

Вдруг я тоже невольно расплылся в дурацкой улыбке.

– Знаешь, к чему все это? – Ченс ткнул пальцем в листок бумаги. – Встреча в доме Даны Уайт? Бекки просто не хочет показывать тебе, где она живет.

– Да ладно тебе…

– Ты когда-нибудь видел ее родителей? Или хотя бы машину ее родителей?

– Она ездит на автобусе.

– И не без причины.

– Да у тебя уже крыша едет!

– Сто пудов, чувак. Я тебе покажу.

Мы сделали это после школы. Я не был особо настроен, но Ченс – он как бульдог, когда вдруг заполучит желаемое в зубы. Усевшись справа за штурмана, он завел меня так далеко вглубь округа, что мне показалось, будто это уже совсем другой школьный район. Когда я второй раз заартачился и притормозил, он велел мне заткнуться и просто вертеть баранку. Сказал, что его настойчивость вызывается лишь отсутствием у меня доверия, хотя кто бы говорил – Ченс нередко и сам отличается излишней мнительностью, подвергая сомнению все, что ему говорят.

– Вот эта улица. Сворачивай.

Он имел в виду узенькую улочку между мастерской по ремонту глушителей и заросшим бурьяном пустырем, протянувшуюся между рядами крошечных домиков и жилых трейлеров с грязными двориками. Свернув на нее, я остановил машину. У некоторых домов частично отсутствовала облицовка, а у одного из щелей между досками вылезла теплоизоляционная конопатка, лохматыми космами свисающая во двор на манер высунутого языка. Я подумал о том, насколько уверенной в себе всегда выглядела Бекки, о ее довольной улыбке, когда я пригласил ее на свидание.

– Чего остановился? – спросил у меня Ченс.

– И так далеко заехали.

– Еще три квартала. Уже почти видно.

В трех кварталах от нас все выглядело еще хуже: один дом полностью выгорел, другой был заколочен.

– Ну давай же, чувак! Ради этого мы и приехали.

– Нет, прости.

Я помотал головой, после чего в три приема развернулся и поехал в обратную сторону. Ченс вывернул шею, чтобы посмотреть назад, а потом опять опустился на сиденье, сложив руки на груди. На четырехполосной магистрали я наконец заговорил.

– Ну что, показал, что хотел? Да, улица дерьмовая. Да, она из бедных.

– Ладно, чувак, сваливай себе на здоровье! Все гораздо глубже, но не обращай внимания.

– Ты что, злишься на меня?

– Я просто хочу, чтобы ты знал, во что ввязываешься.

– Да плевать мне, что она бедная!

– А зря.

– Почему?

– Останови машину.

– Что? Зачем?

– Просто останови машину. Просмотри на меня.

Я съехал с дороги и остановился на довольно широком клочке утоптанной красной земли, частично посыпанной гравием. В тени под акацией притулился шаткий столик, а вручную намалеванная вывеска над ним гласила, что по выходным здесь можно задешево купить овощи и фрукты. Я сразу представил себе россыпи кукурузы, персиков и морковки, пожилую пару на раздолбанном пикапе…

– Почему меня так должно волновать, что Бекки Коллинз из бедных?

– Потому что она уже ведет себя с тобой не совсем честно. Если она сделает это опять, ты должен понимать причины.

– Дурь ты какую-то несешь…

– Предположим, ты встретишься с ней еще раз пять, а может, и десять. Но Бекки все равно не представит тебя своим родителям! Ты уж мне поверь. Она не позволит тебе забрать ее из дома или отвезти домой. И у нее есть и еще кое-какие большие красные кнопки, и ты уж лучше знай их, чтобы не нажать ненароком… Одежда и обувь, к примеру. Если они какие-нибудь манерные, то явно одолжены у кого-то на время, так что будь поосторожней с комплиментами насчет шмоток. Дважды подумай и насчет дорогих ресторанов. То же самое с подарками на день рождения, на Рождество… Ничего слишком дорогостоящего! Она просто не сможет сделать то же самое в ответ.

– Погоди-ка… Погоди. – Я вытянул руку. – Так ты пытаешься помочь ей?

– Конечно да, тупой ты мудила! Она хорошая девушка. А ты – мой лучший друг.

Секунду я сидел в пораженном молчании, задумавшись наконец о бедности, в которой Ченс барахтался всю свою жизнь. Отца давно нет, мать работает на трех работах, лучшая из которых – сидеть за кассой в местной аптеке. Дом у Ченса ничуть не лучше любого на той улице, с которой мы только что уехали, и я знал как непреложный факт, что я его единственный друг, который бывал там.

Вообще когда-либо.

– Эй, чувак! Прости. Надо мне было доверять тебе.

– Просто не напортачь, хорошо?

Вернувшись на дорогу, я подумал про поношенную одежду Ченса, его единственную пару стоптанных кроссовок. Он вел себя так, будто одевался так по собственному выбору. Причем делал это так хорошо и так долго, что я забыл: это всего лишь спектакль. Свой обед Ченс всегда приносил из дома в коричневом бумажном пакете. В школе он не покупал даже молока.

– Не хочешь заглянуть ко мне? – спросил я.

– Чтобы твоя маманя ошивалась поблизости? Ну уж нет.

Это замечание можно было истолковать двояко. Мой отец получал обычную зарплату полицейского, но супруга ему досталась из обеспеченной семьи, и это было хорошо заметно. Шикарный дом. Классные шмотки. На Рождество мы всегда украшали дом и участок, причем делали это дорого и стильно – с иллюминацией и всем прочим. А Ченс тем временем прочесывал окрестные леса в поисках елки, которая, по крайней мере, была бы зеленой и более-менее правильной формы. Обычно как раз я и помогал ему оттащить ее домой и поставить.

– Не хочешь тогда заняться чем-нибудь еще? Может, в пинбол сразимся? На бензоколонке «Галф» на Иннес поставили новый аппарат.

– Не. Просто отвези меня домой.

Нынешнее настроение Ченса было вполне понятным – такие уж это были дни. Разговор о бедности неизбежно потащил за собой и все остальное, что было для нас столь же реальным, – в том числе выпуск из школы, будущее, Вьетнам… До выпускных экзаменов оставалось всего лишь двенадцать дней, и призыв уже ждал нас обоих с распростертыми объятиями. Словно чтобы усилить эту мысль, миль через пять мы миновали здоровенный придорожный щит с крупной надписью:

ТЫ УЖЕ ВСТАЛ НА ДОПРИЗЫВНОЙ УЧЕТ?

ЭТО ЗАКОН!

Им требовались наши имена, адреса, гарантированная возможность восполнить ряды… И не один мой брат делал это реальностью. У нас обоих были друзья и знакомые, которые отправились во Вьетнам и погибли там.

– Ну и каково было подписывать все эти бумажки?

Я задал этот вопрос, просто чтобы возобновить разговор, но Ченс отвел глаза.

– Я этого еще не сделал.

Я открыл было рот и тут же закрыл его. Как только человеку мужского пола исполняется восемнадцать, закон дает ему ровно тридцать дней, чтобы встать на учет. У меня все еще оставалось время в запасе, но день рождения у Ченса – на три месяца раньше моего.

– Ты серьезно? – поразился я.

– Это мудацкий закон.

– Но все-таки закон.

– Это мудацкая война.

Мне пришло в голову, что Вьетнам мы не упоминали в разговорах вот уже несколько месяцев, и только теперь я осознал, что как раз Ченс и избегал поднимать эту тему. Если б я поднял ее сам, он отделался бы смешками. Если б я продолжал давить, то уклонился бы каким-то другим способом. Я слишком уж погряз в своих собственных заморочках, что даже и не подумал об этом как следует. Но сейчас мой лучший друг всего в двух коротких фразах открыл то, что держал в себе три долгих месяца.

«Мудацкий закон…»

«Мудацкая война…»

Я хотел было поднажать, но по одному его виду понял, что он не желает обсуждать этот вопрос. Молчание продолжалось до тех пор, пока я не остановился у его дома – облупленного куба с синим синтетическим полотнищем на крыше, прикрывающим протечку вокруг дымовой трубы.

– Хочешь, зайду? – спросил я.

– Я обещал маме вымыть кухню.

– Могу помочь, если хочешь.

– Не, сам справлюсь. – Ченс вылез и захлопнул дверцу. – Не забудь, что я тебе сказал про Бекки Коллинз! Ты, может, и не видишь, насколько при всех ее якобы понтах она жутко ранимая…

– Буду помнить.

– Тогда до завтра.

– В школе увидимся.

Я проследил, как он входит в дом, но не сразу тронулся с места. Неужели мой друг боится встать на призывной учет? Это просто не укладывалось у меня в голове. Он что, сознательный уклонист? Протесты против войны кипели на улицах и в новостях, но все это были всякие хиппи, трусы и люди из больших городов.

Что происходит, когда кто-то вроде Ченса нарушает закон?

Не объявят ли моего лучшего друга в розыск?

Как и Ченс, я не испытывал большого желания ехать домой, так что нацелил автомобиль в сторону городской черты. Я не очень хорошо запомнил, из какого именно дома забирал Джейсона в тот раз, но помнил перекресток: угол Уотер-стрит и Десятой. Когда я наконец добрался туда, то первым делом увидел во дворике возле дома двоих парней, которые лениво перебрасывались овальным футбольным мячом. Постарше меня, с длинными волосами, со свисающими с губ зажженными сигаретами, в футболках с обрезанными рукавами. Я поставил машину, прошел по растрескавшемуся тротуару и подождал, пока один из них не поднимет на меня взгляд.

– Здрасьте. Я ищу своего брата.

– Какого еще брата?

– Джейсона.

– Сзади.

Поблагодарив, я быстро пригнул голову, чтобы не получить по ней мячом. Войдя в дом, двинулся на звук звякающего металла к другой распахнутой настежь двери и маленькому крылечку на задах дома. Джейсон и вправду был там, без рубашки и в линялых джинсах – качал бицепсы штангой с тяжеленными блинами. Завидев меня, он вздернул подбородок.

– Что стряслось, братишка? Тебе что-то надо?

– Э-э… не буду мешать. Заканчивай подход.

Джейсон продолжил тягать штангу, мерно работая жилистыми руками со вздувшимися венами – нигде ни капли жира. Но четче всего я рассмотрел синяки – один на левой стороне лица и еще штук семь-восемь на ребрах, каждый размером с кулак. Наконец он опустил штангу, сдернул с перил рубашку и влез в нее, по ходу дела обращаясь ко мне:

– Что ты тут вообще делаешь?

Я показал на его ребра.

– Я слышал про драку.

– Какую еще драку?

– Вроде как с какими-то байкерами.

– Ну, было дело… А кто тебе сказал? – Джейсон скинул крышку с пенопластового кулера, порылся внутри, вытащил банку «Будвайзера». – Ченс, не иначе? Я видел там его двоюродного братца. Тот еще хорек.

– Он сказал, что это было довольно жестко.

– Жестко, говоришь?

Он передал мне пиво. Я открыл его.

– А из-за чего?

– Драка-то? – Джейсон пожал плечами. – Из-за Тиры, наверное.

– Как так?

– Больно уж она любит мужикам глазки строить… Да и вообще слишком много о себе воображает.

Мне показалось, что где-то тут скрывалась ложь – или, по крайней мере, он чего-то недоговаривал.

– Ладно, неважно, – добавил Джейсон. – Я с ней по-любому уже расплевался. Ты виделся с Сарой?

Я вдруг почувствовал, как густо краснею от смущения. Сара оставалась для меня лишь фантазией, несбыточной мечтой школьника.

– С того раза нет.

– А зря. Она хорошая девушка, не такая, как Тира.

– Ну, не знаю… Наверное.

– Итак, почему ты здесь?

Он прислонился к перилам; было странно вдруг увидеть коповские глаза на лице бывшего зэка. Я попытался выдумать какой-нибудь подходящий ответ: что мне не хочется ехать домой, или что, может, все это и впрямь из-за Сары… Хотя где-то в глубине души понимал: притянуло меня сюда в первую очередь то, что принято именовать братскими узами.

– Просто от нечего делать, наверное.

– Надо тебе как-нибудь пробовать посидеть в тюрьме.

Осушив банку, Джейсон смял ее в кулаке, а я все попытался понять, почему с того прошлого раза все кажется совсем другим. Вид у моего брата был какой-то отстраненный, нетерпеливый. Он почесал руку, и я подумал: «Блин, он опять употребляет?»

– Так что, гм… Ты хочешь, чтобы я… Короче, сам понимаешь. – Я ткнул большим пальцем в сторону коридора, уходящего внутрь дома.

– Да, братишка. Вообще-то сегодня не самый лучший день. Может, на этих выходных…

– Можем сходить в кино. Или сыграть в баскет.

– Давай потом это обсудим, хорошо?

Джейсон слез с перил, и я опять посмотрел на синяки и ссадины у него на лице. У меня еще было что сказать, но я просто не успел. Вдруг послышался рев мотора, работающего на высоких оборотах, а потом – визг резины, когда что-то быстрое и словно не знающее тормозов взяло поворот в пяти домах от нас. Мотор взревел еще громче, и металл скрежетнул о металл. И тут же голоса из переднего дворика: «Охренеть, чувак! Только посмотри на это! Только глянь!» Удар, который последовал за этим, прозвучал громче и ближе и показался просто оглушительным на фоне тишины, которой за ним последовала. Через несколько секунд из коридора до нас донесся голос:

– Джейсон, йо! Давай-ка лучше сюда!

Я поспешил вслед за братом через дом. Через секунду тот же самый голос выкрикнул:

– Йо, это твоя телка!

Джейсон шагнул с крыльца на голую землю, но остановился, не доходя до покореженного автомобиля. Это был двухместный «Мерседес», который застыл в тесном дворике, развернувшись боком и уткнувшись передком в дерево. Борта машины были основательно исцарапаны и помяты. Из распахнутой передней дверцы наполовину вывалилась Тира, опершись обеими руками о землю. Пощелкивал остывающий мотор, и, словно какой-то сигнал тревоги, размеренно мигала оранжевым уцелевшая голая лампочка в разбитом красном поворотнике.

– Тира, господи! Ты цела?

Джейсон двинулся к машине и помог ей выбраться. На ней были белая юбка и сине-зеленая майка. Колени ободраны, из-под волос стекала струйка крови. Она пошатнулась, и Джейсон подхватил ее, упершись ей подбородком в макушку. Тира едва могла стоять на ногах. Привалилась к нему, медленно и надолго приникла губами к его шее, а потом вдруг рявкнула:

– А ну-ка убери от меня свои зэковские лапы!

Отпихнув Джейсона, выдернула руку и опять пошатнулась. Макияж у нее под глазами размазался. Язык заплетался.

– Нечего меня лапать! Нечего, пока я не получу то, за чем приехала!

– Тира. Приди в себя. Успокойся.

– Ты не должен был так со мной поступать! Так вот посылать меня подальше! Только не ты…

– Тира…

– Только не какой-то там грошовый сукин сын, нищеброд, уголовник!

– Да ладно тебе… Присядь.

– Не трогай меня, я сказала!

Она замахнулась на него, и Джейсон ловко отскочил назад, словно какой-нибудь боксер из «Вселенной спорта»[9]. На улице и во дворах вокруг нас уже собирались люди. Недавно стоявший на углу дорожный знак теперь валялся на земле, а машины, припаркованные вдоль тротуара, были основательно покорежены. Я бочком придвинулся сзади к брату.

– Может, чем помочь?

– Она просто обдолбана.

Я так и не понял, означало ли это траву или что-нибудь покрепче. Тира с остекленевшим безжизненным взглядом безвольно вихлялась из стороны в сторону, размазывая кровь по лицу, юбка у нее задралась с левой стороны чуть ли не до пояса. Заметив зевак, она злобно гавкнула на них:

– Ну, какого хера вылупились?

Джейсон попытался еще раз:

– Тира?

– Вы ваще знаете, что это за тип? Что он делает? – Тира опять шагнула к нему на подгибающихся ногах, размахивая пальцем. – Он убивает мечты! Он трахает женщин и убивает мечты!

– Хорошо, Тира. Хватит уже.

– И что ты сам-то по этому поводу думаешь?

Она опять помахала пальцем у него перед носом, и кто-то у меня за спиной ошеломленно выдавил:

– Это полный пипец, чувак…

Тира полуобернулась, но в итоге ее заботил один лишь Джейсон.

– Почему ты это сделал? В смысле… – Она мягко накрыла сложенной ковшиком ладонью его плечо, всей враждебности как не бывало. – В смысле, с нами… Ну давай же, скажи! – Тира провела ему пальцами по груди. Джейсон попятился, но она последовала за ним, уставившись на его губы, на его подбородок. – Ты ведь не всерьез, правда? Не на самом же деле… Просто скажи мне это. Просто скажи мне, что сейчас трахнешь меня, как когда-то!

Тира попыталась поцеловать его, но он не ответил на поцелуй. Она прижалась к нему бедрами, руки у нее заходили ходуном.

– В чем дело, малыш? Ведь никто же так больше не подходит друг к другу, как мы с тобой! – Тира запустила пальцы ему в волосы, но Джейсон схватил ее за запястья, отвернувшись от растерянности и обиды в ее глазах. – Больше не говори такого, малыш! Пожалуйста, не говори!

– Между нами все кончено. Я уже тебе сказал.

– Нет!

– Говорю в последний раз. – Он отпустил ее, по-прежнему держа руки на весу. – Все кончено. Мы расстались.

– Почему? Потому что это ты так сказал?

– Да.

– Ты?! – Бешенство в ее голосе. – Это ты-то, хрен моржовый? – Тира двинулась вперед – одни лишь глаза да гневные углы. Даже зеваки отпрянули. – Тогда дай мне то, за чем я приехала!

– Не пойму, о чем ты говоришь.

– Извинения, самодовольный ты гондон!

– Хорошо, прошу прощения.

– Нет уж, не так! Произнеси это по буквам, чтобы все тут знали! Расскажи им, что произошло! Расскажи всем, кто ты на самом деле!

На миг мне показалось, что Джейсон продолжит все в той же мягкой манере, будет и дальше пробовать как-то ее угомонить. Скажет что-нибудь, думал я, или еще чего. Но мой братец был не такого рода человеком. Я увидел, как в глазах у него блеснула холодная решимость, столь же внезапно и неотвратимо, как солнце на стекле, и Тира, похоже, тоже это заметила. Издав какой-то бессловесный звук, полный чистого гнева, она бросилась на него, скрючив пальцы. Он опять ловко танцующе отпрянул, но, Тира, спотыкаясь, последовала за ним и размахнулась, целясь ему в лицо. Однако Джейсон был не из тех, кто спасается бегством. Он перехватил ее запястье, крутанул на месте и оттолкнул подальше. Запнувшись за корень, Тира растянулась на земле.

– Мерзавец! – тихо, со слезами на лице произнесла она. – Утырок…

Джейсон повернулась к мужчинам в доме.

– Кто-нибудь вызовите ей такси, хорошо?

– Не надо мне от тебя одолжений! – Тира кое-как поднялась на ноги и потерла глаза, размазывая тушь. – Ты ведь у нас не делаешь одолжений, верно?

– Я хочу, чтобы ты дождалась такси, – спокойно сказал Джейсон.

– Да пошел ты!

Она пробрела через двор и плюхнулась в разбитый «Мерседес».

– Тира, не дури, – начал было я, но она уже повернула ключ зажигания. – Джейсон, сделай что-нибудь!

Тира завела машину, но он смотрел на нее все тем же безжалостным взглядом. Она показала ему средний палец, когда колеса выплюнули траву и грязь, и тут же врезалась в еще одну чужую машину.

– Джейсон, ну давай же…

– Хорошо. Ладно.

Он пересек двор, пока Тира под скрежет шестеренок дергала туда-сюда ручку переключения скоростей.

– Гибби прав, Тира. Отдай-ка мне ключи.

Джейсон был уже футах в десяти от нее, когда она наклонилась за чем-то к полу и вновь появилась с пистолетом в руке.

– Не подходи ко мне! – Пистолет был маленький, серебристый. – Я ведь выстрелю, я сделаю это!

Тира нацелила ствол ему в грудь, но опять скривила губы и залилась слезами, которые прорезали белые дорожки на чумазом от размазанного макияжа личике. Люди, пригнувшись, уже разбегались в поисках укрытия. Один только Джейсон сохранял спокойствие.

– Тебе сейчас нельзя ни за руль, ни баловаться со стволом.

– Ты не любишь меня! У тебя нет права голоса!

– Я пытаюсь помочь тебе, Тира.

– Не подходи! – Она опять топала по педали сцепления, дергала ручкой. Автомобиль дернулся, заскрежетал металл. Тира включила не ту передачу – прокатилась немного вперед и остановилась. Еще через секунду Джейсон вновь оказался на мушке маленького блестящего пистолетика.

– Все могло быть проще, – процедила она. – Ты мог сказать «да».

– Наверное.

– Не преследуй меня!

– Даже не мечтаю.

Это был неправильный ответ, подумал я, – масло в огонь, который и без того пылал до небес. Выражение лица Тиры было ужасным, словно ей с трудом удавалось сдерживать накалившиеся до предела эмоции. Ярость. Желание. Нужду. Напряжение все нарастало, пока она не швырнула пистолет на сиденье рядом с собой и не сбросила маленькую машинку с бордюра. Обернулась Тира лишь раз – еще один полный муки взгляд, – после чего опять показала моему брату средний палец и втопила педаль в пол.

7

Я не стал никому рассказывать о том, что произошло между Джейсоном и Тирой, но думал об этом всю ночь и даже утром, когда проснулся. Я никогда еще не видел таких обнаженных эмоций в женщине – или мужчин, способных столь хладнокровно им противостоять. Непредсказуемость Тиры даже не обсуждалась, и все же всего за две коротенькие наши с ней встречи она обнажила все, что способна обнажить женщина – и тело, и душу, – и меня угнетало то, насколько маленьким и ничтожным я сам себя после всего этого чувствовал, и как моя собственная жизнь казалась мне абсолютно лишенной всяких событий и состоящей из одних лишь бессмысленных ожиданий и затаенной тоски.

Интересно, думал я, что сказал бы по этому поводу Роберт.

И чем сейчас занят Джейсон.

После школы я поехал к дому на углу Уотер и Десятой, но никто там не видел Джейсона после той истории с Тирой. Парни в доме не знали, куда он подался и когда вернется.

– А что Тира? – спросил я.

– Эта долбанутая сука?

Никто ее тоже не видел, так что я оставил их сидеть на диване и стал вспоминать дорогу в кондоминиум на противоположной стороне города, в котором обитали Сара и Тира. Я даже не знал, хочу увидеть Сару или нет, но надеялся на какого-то рода озарение. Хотя, когда я остановил машину на нужной улице, ничего не вышло. Дверь была закрыта, окна темны. Я попытался представить себе прилив того рода страсти, которую видел в Тире, и те качества, которые требуются от мужчины, чтобы пробудить такое желание и ярость. С этим у меня тоже ничего не вышло – я не сумел этого даже представить. Я все пережевывал эту мысль, приуныв, но тут вспомнил про Бекки Коллинз и как она чуть ли не силой сунула мне в руку клочок бумаги с адресом.

В субботу.

В семь вечера.

По пути домой я опустил верх у машины, включил радио. За ужином подавал голос только когда ко мне обращались, помнил о хороших манерах и съел все, что положили мне на тарелку. Тишина более не казалась гнетущей, но я думал о Бекки и субботнем вечере. Я сомневался, что она поцелует меня при первом же свидании, хотя ну и ладно. Мы просто поговорим и получше узнаем друг друга.

Я думал, что у меня есть время.

Но я ошибался.

Беда пришла исподволь, и все началось с моего отца. Он остановил меня после ужина и завел к себе в кабинет – узкую комнатку, беспорядочно уставленную папками, коробками и книгами. Одну стенку сплошь покрывали семейные фото, другую – награды и похвальные грамоты.

– Я не хочу, чтобы твоя мать это слышала.

С несколько неуверенным видом он закрыл дверь. Мне уже приходилось видеть отца в гневе, озадаченным и разочарованным, но подобная скрытность была мне незнакома. Он хрустел пальцами и едва мог встретиться со мной взглядом.

– Ты виделся со своим братом? – спросил он наконец.

– Уже пару дней как нет.

– Не звонил по телефону? Ничего такого?

– Что вообще происходит?

Отец подошел к окну и всмотрелся в темную ночь, разбавленную далеким светом фонарей на дороге. Постоял там немного, а потом повернулся ко мне, словно наконец пришел к какому-то решению.

– Присядь, сынок. – Мы уселись на расположенные рядом друг с другом стулья. Он подался ближе. – По-моему, у Джейсона могут быть крупные неприятности. Пока это всего лишь слухи, но это коповские слухи. Улавливаешь разницу?

– Нет.

– Ладно. Пускай будет так. Как бы это сказать-то? Короче, имя твое брата выплыло, гм… в ходе кое-каких недавних расследований.

– Наркотики?

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Исходя из его прошлого, наверное.

– Он опять употребляет?

– Не знаю.

– А ты сказал бы мне, если б это было так? – Отец изучал мое лицо, словно высматривая какую-то потайную дверь. – И как насчет его местонахождения? Если б ты знал, где он, то сказал бы мне?

– Я хочу знать, что происходит.

– Я не имею права это обсуждать.

– Эй, это ты меня сюда привел!

– Просто чтобы спросить, не видел ли ты его. Предостеречь тебя. Не исключено, что Джейсон – уже отрезанный ломоть, безнадежный случай. А вот ты – нет.

– Джейсон – не безнадежный случай!

– Пойми, я не прошу тебя стучать на него и перестать видеться с ним. Если он в беде, я могу помочь ему. Если он выйдет на связь, скажи ему это.

– Ты мог бы сказать ему это сам, если б не изгнал его из нашей жизни.

– Не все так просто, сынок. Мы это уже обсуждали.

– С ним все будет в порядке? С копами, в смысле.

– Только если я смогу ему помочь, – ответил отец. – Если я смогу вовремя его найти.

Он тронул меня за плечо и кивнул, произнося эти слова. Никто из нас не знал, что приближается натуральный конец света.

8

Та же самая тьма, что давила на дом Гибби, сгущала небо и над фермой Лейнсвортской тюрьмы штата, в сорока пяти милях к востоку. Если что, ночное небо было здесь даже еще черней, не тронутое ни уличными фонарями, ни дорожным движением, ни любого сорта цивилизацией. Возведенные в 1871 году, стены Лейнсворта были трех футов толщиной, окна – не более чем узкие бойницы в камне. Расположенная в самом конце четырехмильной частной дороги, территория тюрьмы заполняла собой пустой уголок сельского округа; и, хотя как ферма она не действовала уже больше сорока лет, признаки ее изначального назначения по-прежнему прослеживались в линиях дренажных канав, обширных пространствах необработанных полей и раскиданных там и сям островках молодого леса. Прежде чем природа получила обратно так много взятого у нее, люди здесь страдали от холода, умирали на жаре. Скованные одной цепью каторжники, работающие на полях, остались в далеком прошлом, но территория тюрьмы по-прежнему занимала восемнадцать тысяч акров заливной низины и кустарника. Построенная в расчете на тысячу заключенных, сейчас она вмещала как минимум вдвое больше. Мало у кого в документах не стояла пометка «особо опасен», и большинство из ее вынужденных обитателей было наихудшим отребьем, которое был только способен предложить штат. Убийцы. Наркоторговцы. Серийные насильники.

В самом низу, в глухом подвале под камерами смертников располагался еще один ряд камер, которые оставались теплыми, даже когда в остальных зуб на зуб не попадал от холода, и прохладными, когда в остальных стояла невыносимая жара. В одной из таких камер рядом с койкой стоял убийца, но это была не его камера и не его койка. Настоящий обитатель камеры ему очень не нравился, но в Лейнсворте вообще не было таких понятий, как нравится или не нравится.

В углу этой самой камеры стоял человек, известный как «Заключенный Икс» – или просто Икс. Это не было его настоящее имя, но так его все называли. Некоторые думали, что это сокращение от «Аксель», его имени по паспорту, или потому что «икс» – это на самом деле римская цифра «десять»: мол, именно стольких человек он убил, после чего съел части их тел. Другие говорили, что он убил свою жену за неверность – но лишь после того, как кастрировал ее любовника и вырезал у него на глазах косые кресты. Икс сидел тут уже так долго, что людей это уже больше не волновало. Он был неотъемлемой частью этой тюрьмы – такой же, как сталь, бетон или камень.

– Повыше, пожалуйста. Левую руку. – Икс показал на себе, и мужчина возле кровати подчинился. Он стоял без рубашки, в одних лишь тюремных джинсах, воздев вверх обе руки со сжатыми кулаками. – Великолепно! То, что надо.

Стоявший возле кровати был всего на два дюйма выше Икса, но заметно шире в плечах, коренастей и фунтов на сорок тяжелей. Выросший в нужде в горах Джорджии, он еще юнцом сбежал из дома, вскоре после чего вырос в вора, убийцу и наемного кулачного бойца на улицах Атланты. Сидел он здесь меньше пяти недель, но каждый охранник рассказывал одну и ту же историю – что парень мог получить серьезную взбучку, выплюнуть кровь и вернуться за добавкой; что это серьезный, упертый, без дураков настоящий боец.

– Не двигайся, – бросил Икс. – Ты только что пошевелился.

Он не относил себя к великим художникам, но все-таки был весьма неплох в этом ремесле.

Икс нанес еще несколько мазков, а потом произнес:

– Да, для тебя это странно. Я понимаю.

– Каждый сходит с ума по-своему, вот что я вам на это скажу.

Парень строил из себя крутого, но в глазах его явственно читалось сомнение. Он уже слышал кое-какие истории. Хотя пока что здесь, в подвале под камерами смертников, и на самом деле писали его портрет. Иксу доставляли удовольствие сомнения парня, но он не выдавал этого. Это было бы признаком слабости, а Икс презирал слабость в любой ее форме. После последнего мазка он развернул картину так, чтобы парню было хорошо видно: гипертрофированное воплощение насилия и его последствий – сломленная поза, синяки, кровь…

– Понимаешь, что за этим последует?

– Ну да, мне сказали.

– Отлично.

Отложив картину, Икс снял рубашку, открыв узкий торс, оплетенный мускулами. Даже в его сорок девять здесь не было ничего мягкого, ни в одном-единственном месте.

– Я вас не боюсь, – сказал молодой человек. – Я думаю, что все эти истории – всего лишь истории.

Икс улыбнулся, и эта улыбка отнюдь не была доброй. Попятившись через открытую дверь, он переместился из камеры в узкий коридор, который пролегал вдоль полудюжины других камер, все из которых пустовали. Потолок в коридоре был двадцати футов высотой, защитные сетки ламп поржавели там, где бетон и камень запятнали застарелые желтоватые разводы от протечек. Возле металлической двери сидел надзиратель, но у него хватало ума лишь наблюдать за происходящим.

Нерешительно выйдя вслед за Иксом из камеры, молодой человек спросил:

– А почему именно я?

– Ты ведь вроде уже четверых убил – или пятерых?

– Шестерых. Голыми руками.

– Этой причины недостаточно?

– Я не дерусь чисто для развлечения.

– А ради чего тогда?

– Ради наличных. Или если кого-то просто надо убить.

– А сегодня?

– Они сказали, что начальник тюрьмы у вас в кармане. И что вы владеете и охранниками тоже.

– Ты боишься карательных мер?

– Ну, вообще-то да. Задать трепку какому-нибудь первому попавшемуся зэку – это одно…

Его мысль осталась недосказанной, поскольку Икс вытащил из кармана пачку наличных и бросил ее на пол.

– Тысяча долларов за бой. По сотне за каждую минуту из следующих десяти минут твоей жизни.

Молодой человек уставился на деньги, как собака на кусок мяса.

– Я возьму ваши деньги, папаша, только вот десяти минут вы по-любому не продержитесь.

Перешагнув через пачку, он стал надвигаться на Икса, выпятив подбородок и подняв здоровенные кулачищи. Он думал, что этот бой – не более чем шутка или розыгрыш, что Икс давно уже истощил свои хваленые силы и выжил из ума: жалкий старик, который его даже просто не достанет – руки коротки. В другой жизни он мог бы оказаться и прав, но в движении Икс представлял собой редкостный сплав мощи и скорости, с которым мало кто в мире мог сравняться. Первым делом он обработал противнику правый глаз – четыре мощных прямых удара левой, а потом пустил кровь изо рта и носа и надтреснул ребро с левой стороны.

И все это только за первые девять секунд.

Икс ненадолго ускользнул за пределы досягаемости, а потом начал опять обрабатывать лицо зэка: вначале двумя ударами левой, потом правой, потом махом ноги с разворота подсек коленные сухожилия здоровяка. Второй раз ловко уклонился, даже не запыхавшись. Тут увидел страх, понимание.

«А что, если все это правда?»

«Все эти истории?»

Икс улыбнулся, когда этот страх раскрылся, будто цветок. Увидев это, здоровяк бессильно взъярился.

– Ты заплатил мне за бой – так, блин, бейся!

На сей раз он перешел в атаку гораздо яростней, и наконец и сам пустил Иксу кровь. Вот почему тот изначально выбрал как раз этого человека.

Из-за всех этих убийств.

Из-за этой готовности убивать.

Икс растянул бой на десять полных минут, но тот и секунды не был равным. Икс получил кое-какие повреждения; здоровяк был полностью разбит. У самой десятиминутной отметки он переломился пополам и полуослеп, слишком истекающий кровью и сломленный, даже чтобы просто поднять руки. Раз бросил умоляющий взгляд на охранника, и Икс впервые почувствовал к нему самое настоящее презрение.

– Он не сможет тебе ничем помочь.

– Ну так делай это, раз уж собрался!

Лицо парня было уже кровавой маской, один глаз сплющен навсегда, правое плечо выбито из сустава. Хотя ярость еще оставалась: он мог продержаться и чуть дольше. Но какой смысл?

– Охрана! Мы закончили.

Надзиратель все это время смотрел в пол, но по долгому опыту знал, что делать. Подхватил здоровяка и вытащил за дверь, ни разу не подняв взгляд на Икса.

Когда они скрылись за дверью, Икс зашел в соседнюю камеру, смыл кровь с рук и лица, а потом заклеил пластырем рассеченные места.

Опять ощутив скуку, он прошелся по камерам, которые представляли собой для него вроде многокомнатного номера люкс в дорогом отеле: вот эта для вина, а эта для собственноручно написанных картин… Все знали, что он баснословно богат, естественно. Много лет назад он постоянно фигурировал в новостях: частные реактивные самолеты и особняки, манекенщицы, девушки по вызову, подружки из высшего света… Разумеется, тематика всех этих историй резко переменилось после его ареста: публику больше интересовали происхождение и размеры его несметного состояния, родственники и длинный перечень друзей-знаменитостей и политических связей. Один зэк как-то спросил, сколько денег на самом деле было у Икса, намереваясь использовать эту информацию в качестве рычага для своих собственных целей, тоже имеющих непосредственное отношение к насилию. Он решил, что все просто: богатый человек, новичок в тюрьме… Но Икс оказался совсем не таким, как остальные богатеи, так что ответил этому зэку долгой улыбкой и молчаливым обратным отсчетом, на счете «три» вырвав пищевод у него из горла и спустив его в тюремный унитаз. С тех пор мало кто решался задавать подобные вопросы.

«Ну да, есть что вспомнить…»

У него были приватность и все необходимые удобства. За эту привилегию он из года в год платил начальнику тюрьмы совершенно несусветную сумму, что подкреплялось и торжественной, под крестом, клятвой, что жену начальника больше никогда не изнасилуют «хором».

Только не воскресным утром.

Только не на глазах у детей.

* * *

Лишь уже ближе к ночи хоть что-то наконец прервало монотонное течение жизни Икса.

– Простите, гм… Сэр?

Надзиратель был крупный мужчина, но вид имел виноватый.

– Что такое?

– Один заключенный спрашивает разрешения встретиться с вами. Некий Фрэнсис Уилламетт. Мы не хотели вас беспокоить, но он уже несколько дней просит, и очень настойчиво. Так что мы… гм… проголосовали. Охранники, в смысле.

Прикурив сигарету, Икс откинулся в кресле. В постоянный наряд к нему были назначены шестеро одних и тех же надзирателей, но были у него куплены и прочие сотрудники тюрьмы.

– И что же желает мистер Уилламетт?

– Он говорит, что это насчет Джейсона Френча. Вот как раз поэтому мы, гм… и проголосовали «за».

– Тогда, полагаю, вам следует привести мистера Уилламетта сюда.

Попятившись из камеры, надзиратель поспешил прочь. Вскоре на лестнице вновь прозвучали шаги, и все тот же охранник объявил:

– Третья камера. Можешь заходить.

– Точно? А он не?.. Ну, вы понимаете.

– Он ждет тебя. Ничего там с собой не случится.

Когда Уилламетт появился в камере, лицо его по-прежнему было полно опасливых сомнений. Икс уже раз встречался с этим типом. Тот уверял, будто считается хорошим шахматистом, но ухитрился опозориться буквально за три первых же хода. Старик здорово потерял в весе за годы, прошедшие с тех пор, как они сыграли ту единственную партию, дряблая кожа у него на лице обвисла и собралась глубокими складками. Одна его рука цеплялась за дверь камеры, и он так тяжело привалился к дверному косяку, словно иначе просто сполз бы на пол. Икс внимательно изучил провалившиеся глаза, коричневые зубы.

– Ты уверяешь, будто видел Джейсона Френча?

– Да, три дня назад, сэр. На дороге, гм… я ехал в тюремном автобусе.

– С какой это стати мне тебе верить?

– Потому что я могу описать его до мельчайших подробностей – и автомобиль, в котором он был, и как он застыл в тот момент, когда понял, что автобус из Лейнсворта. В любых подробностях, какие только спросите.

– Предположим, все это правда, но мне-то какое дело?

Старик был достаточно хитер, чтобы скрыть свое удовлетворение, но глаза его все равно алчно сверкнули.

– Мы оба знаем, какое.

Икc несколько долгих секунд не сводил с него глаз, весь угрожающе неподвижный. Ему никогда не было дела до историй, которые циркулировали среди прочих обитателей тюрьмы – ни кого он убил, ни зачем он это делал, ни что на самом деле происходило в подвале под камерами смертников. Правдивые или выдуманные, подобные истории были совершенно несущественны. Икс оставался выше их. Однако иметь наглость самодовольно высказывать собственное мнение касательно хоть каких-то нужд или предпочтений Икса…

Старик понял перемену в его глазах.

– Эй, только поймите меня правильно! Я и не думаю вас осуждать, упаси бог. – Он растопырил пальцы, показывая морщинистые ладони. – У всех нас свои собственные причуды. У вас. У меня. Просто я слишком уж старый, чтобы играть в подобные игры. Пятьдесят два года в крытке. Я уверен, что вы понимаете логику.

Икс изучил лицо старика. Губы. Слезящиеся глаза.

– Итак, ты можешь рассказать мне про Джейсона Френча… И что же ты хочешь взамен?

Набрав полную грудь воздуху, старик назвал свою цену. Деньги. Порнуха. Два дня наедине с девчоночьего вида зэком, которого он однажды приметил в тюремном дворе.

Икс презрительно покачал головой.

– За описание какой-то случайной встречи? За несколько цветистых слов?

– Я могу сказать, где его можно найти.

Икс прищурился, ощутив тугую пульсацию в груди.

– Продолжай.

– Я знаю машину, номерной знак. Дальше все будет просто. Кто угодно на воле сможет выследить его.

Икс попытался скрыть эмоции, но старого зэка было трудно обмануть. На лице у него прорезалась довольная улыбочка.

– И вот еще что, – произнес он, после чего по-хозяйски откинулся на спинку стула. – Там в машине была одна девчонка, брюнетка…

* * *

Когда Уилламетт закончил и ушел, Икс стал расхаживать по пустому коридору, мысленно прикидывая все за и против «заключенной» сделки. И на брюнетку в машине, и на женоподобного зэка в блоке «С» ему было совершенно плевать – пусть Уилламетт развлекается, как хочет. Но некоторое время назад Икс дал Джейсону определенные заверения – на самом-то деле обещания, – и хотя большинство людей мало что значили для Икса, Джейсон не относился к этой категории «большинства». Как раз по этой причине сейчас в голове у Икса и шла затяжная война на измор, ни один из противников в которой так и не решался перейти в решительное наступление.

Целый час он расхаживал из угла в угол.

Еще час пролежал, уставившись в потолок.

Хотя под конец Икс уже точно знал то, что именно понял еще в тот самый момент, когда Уилламетт сделал свое предложение: обсуждать тут нечего.

– Охрана! – Он повысил голос, внезапно ощутив нетерпение. – Мне нужен Рис, причем нужен здесь немедленно!

* * *

Рис жил на другом конце Шарлотта, и его прибытие потребовало времени. Когда это наконец произошло, все тот же надзиратель сопроводил его по коридору.

– Ваш апелляционный адвокат прибыл!

У Икса не было никакого апелляционного адвоката – ему никогда уже не светило выйти из тюрьмы живым, – но он все равно любил тешить себя небольшими иллюзиями.

– Подожди наверху.

Охранник развернулся и вышел. Вошедший вслед за ним выглядел точно так же, как и всегда: узкоплечий и худой, с клочковатой бороденкой на лице, которое с равным успехом могло принадлежать как сорокапятилетнему, так и шестидесятипятилетнему мужчине. Уголки рта его прорезали глубокие морщины, а кожа имела меловой оттенок, который у Икса ассоциировался с его собственной прабабушкой, какой он запомнил ее ребенком. Но на этом впечатление почтенного возраста и немощности заканчивалось. Рис был порочен, злобен и быстр, как любой хищник, какого Икс мог только себе представить. На протяжении больше чем семнадцати лет тот получал от Икса достаточно денег, чтобы покупать шикарные особняки и обеспечить себя на несколько жизней вперед. Между обоими не было никакой привязанности, но Икс знал, на что способен Рис и чем ему нравилось заниматься. Из всех «решальщиков», которые имелись у него на воле, Рису он доверял больше всего. Но все равно не сумел сдержать раздражения.

– Не похоже это на тебя – так опаздывать!

– Меня не было дома, когда отсюда позвонили. Выехал, как только мне передали сообщение.

– Сколько сейчас времени?

– Три часа ночи. Простите. Мне и вправду надо было поспешить.

– Хорошо. А то мне уже не терпелось. – Икс принял принесенные извинения кивком головы. – Есть какие-то проблемы на воле, о которых я должен знать?

– Все гладко, как стекло. – Рис провел рукой по воображаемому оконному стеклу. Он имел в виду откупные, угрозы, одного условно-досрочно освобожденного, машину которого недавно сожгли в качестве напоминания того, что рот надо держать на замке. – Что сейчас от меня требуется?

Икс пересказал Рису то, что узнал от Уилламетта: про тюремный автобус, людей в машине.

– Вы уверены, что это и вправду был Джейсон Френч?

– Уилламетт излагал довольно убедительно.

– Хотите, чтобы я разыскал его?

– Разыскать Джейсона – это лишь начало.

Икс стал объяснять, чего еще ему хочется. Привел несколько важных подробностей, и несколько секунд Рис проигрывал услышанное в голове.

– Почему Уилламетта так волнует эта девчонка?

– А почему она волнует не только его?

– Она брюнетка?

– Молодая. Привлекательная.

– Я рад, что вы меня для этого вызвали!

– Первым делом пришел на ум как раз ты, и никто другой.

Это и в самом деле было так. Риса отличали определенного свойства желания, которые делали его совершенно предсказуемым. Регулярное подкармливание этих желаний позволяло держать его на коротком поводке понадежней любых денег.

– Насколько срочно? – спросил Рис.

– Как можно скорее.

Рис вытащил ручку и блокнот, уже весь деловой и сосредоточенный.

– Можете еще раз назвать госномер?

Икс повторил ему номер машины.

– «Мустанг» шестьдесят шестого года, темно-бордовый, шины с белыми боковинами, два крыла немного ржавые.

Рис тщательно записал буквы и цифры номера.

– Дайте мне полное описание той девицы.

Икс описал брюнетку со слов Уилламетта. Черты лица. Оттенок кожи. Рост и телосложение.

– Он дает ей лет двадцать семь.

– А что насчет блондинки?

– Пока что только брюнетка.

Рис бросил взгляд на часы и нахмурился.

– Через два-три часа взойдет солнце. Дайте мне пару дней.

– Сегодня, – произнес Икс. – Сегодня будет лучше всего.

* * *

Автомобиль Рис разыскал достаточно легко – с имеющимися в его распоряжении возможностями Икса это был вообще не вопрос, – но принадлежал он не девушке. Парень, который владел им, тоже оказался достаточно симпатичным, но и в этом не было ничего удивительного. Он был очень похож на Джейсона Френча. Разъезжая вслед за ним от одного места к другому, Рис чувствовал тошнотворное жжение в желудке – те же волосы и загар, твердая рука, локтем выставленная в окно… Рис не испытывал абсолютно никаких иллюзий относительно своей ненависти к людям вроде Джейсона и его младшего братца. Мир сам склоняется перед подобными людьми, а Рису всегда приходилось силой брать то, чего ему хотелось. Каких обидных слов он только не наслушался, учась в старших классах!

«Эй, коротышка…»

«Эй, хер-карандашик…»

Сравнение члена с карандашом воспринималось особо тяжело.

Спортзал, общая душевая…

Одна девчонка особенно беспощадно подкалывала и третировала Риса. Джессика Брюс. Она и стала его первой.

Воспоминание оказалось настолько волнующим, чтобы взбаламутить целый сонм других.

Джессика…

Эллисон…

Та азиаточка из «Макдоналдса»…

Какая-то кассирша, которая лишь закатила глаза, когда Рис спросил у нее телефончик…

Это немного помогало убить время, но мальчишка ничуть не упрощал Рису задачу. Он поехал в школу, зависал там с какими-то другими парнями. Купил шоколадный батончик, играл в пинбол – короче, занимался всякими нормальными для такого пацана вещами, никак не включающими в себя брюнетку с бледными грудями, ростом пять футов три дюйма и примерно двадцати семи лет от роду. На миг интерес пробудился вновь, когда незадолго до заката парнишка поехал в город и остановил машину на аккуратной чистой улочке, на которой высились дорогие кондоминиумы. Рис посмотрел, как тот нерешительно подходит к двери и тут же отходит обратно, так и не позвонив в звонок. Этот момент показался существенным, но Рис не был убежден, пока не сопроводил парнишку домой, а потом не вернулся обратно, уже один. Ничего в этом квартале не наводило на мысли о том, что к нему может иметь какое-то отношение подобный недоросль на помятом «Мустанге». Слишком уж дорого. Слишком уж стильно. Занавески внутри были задернуты, но Рис выждал, пока люди не начнут возвращаться домой с работы и не зажгутся уличные фонари. Целых три часа внимательно наблюдал за машинами, пешеходами, кондоминиумом.

Покуривал сигаретку.

Он привык ждать.

Наконец около полуночи подкатил какой-то раздолбанный микроавтобус, и с обратной стороны его вылез высоченный широкоплечий хиппи, который встряхнул своими длинными патлами, подходя к пассажирской дверце. Рису сразу захотелось что-нибудь сделать ему просто из принципа, но важней была девушка, которая практически вывалилась на тротуар, когда хиппи открыл дверь. Безудержно хохоча, она едва держалась на ногах. Хиппи подхватил ее, прислонил к микроавтобусу и поцеловал, одной рукой тиская ее за грудь, а другую запустив под юбку. Девица оттолкнула его, но не всерьез. Он опять поцеловал ее, опять потискал, а потом практически отнес к крыльцу, где они долго возились с ключами и друг с другом, но все-таки ухитрились открыть дверь и зайти внутрь. Рис нахмурился, хотя и радостно.

Девушка была пяти футов трех дюймов роста, брюнетка и выглядела в точности на двадцать семь лет.

И еще она была красивая.

Это бонус.

9

Тира, которая, как обычно, заспалась допоздна, проснулась от шума дождя и обеими руками обхватила себя за череп. Занавески просвечивали серым прямоугольником в полутьме, и она представила себе холодный, мокрый дождь, шлепающий по лицу. Это не помогло. Свернувшись калачиком, Тира кое-как попыталась сшить кусочки своей ночи воедино. Она поссорилась с Сарой – ничего нового, – а потом вихрем вырвалась на улицу, кипя от злобы и обиды. Такое случалось и раньше. А дальше что? «Счастливый час» в «Тики-лонж»? Вроде да. Потом пицца в «Шейки», в том же квартале, и дамский вечер в каком-то клубе в центре. Ей припомнились пустой танцпол, реально крутой бармен и какой-то старикашка, подбивающий к ней клинья с соседнего табурета. В памяти остались разъезды на такси, другие клубы и бары. Наконец она вспомнила того чувака.

«Ой, блин, чувак…»

Это так она сразу и прозвала его. У него, конечно, имелось имя, но какое-то рабоче-крестьянское, вроде Алекс, Уинстон или Брэд. Он представился, предложил ей выпить, и она отозвалась: «Спасибо, чувак!» Он был высокий – это она помнила, – длинный парень с волосами, как у Иисуса, в шелковой рубашке и с чем-то вроде коврика из медвежьей шкуры на груди. После четырех рюмочек текилы Тира пробежалась пальцами по этому коврику и произнесла: «Чувак…» Потом были танцы и поцелуи, смазавшиеся уличные фонари за стеклами микроавтобуса с плюшевым ковром на передней панели. Это был чуваковский фургон. Она хорошо помнила, как сказала это. «Чувак, у тебя чуваковский фургон!» Тира повторяла это самое слово, и когда он на всю катушку врубил Джимми Хендрикса, и когда раскурил косяк, и когда едва не слетел с дороги, пытаясь в самый последний момент свернуть к «Молочной королеве». Похоже, что только одним этим словом весь ее словарный запас в тот вечер и ограничивался. Она произносила его и со смехом, и ласково, и дважды выдохнула его, когда он свернул к центру, а ее пальцы запутались у него в волосах. «Чувак, чувак…»

Но чувака уже не было, и Тиру это особо не печалило. Выбравшись из постели, она раздернула занавески и выглянула на улицу, на серый дождь и серое небо. Ей уже хотелось выпить.

Нет, решила она. Только не сегодня.

Натянув на себя одежду, беспорядочно разбросанную по полу, Тира на цыпочках прокралась из комнаты в коридор. Ее любимая закусочная находилась всего в двух кварталах от дома, но теперь это расстояние показалось многими милями. Даже после кофе, яичницы и кукурузной каши с сыром она так окончательно и не ощутила себя человеком. Но дождь понемногу стихал. Робко проглядывало солнце.

Тира была все еще не в состоянии иметь дело с Сарой.

Более разумным представлялось заглянуть в кино. Кинотеатр располагался еще в шести кварталах, но она поспела аккурат к первому сеансу, остановившись перед афишами, чтобы определиться с выбором.

«КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ».

«ИЗБАВЛЕНИЕ»[10].

Выбрала второе, поскольку Бёрт Рейнольдс выглядел просто отпадно. Когда фильм кончился, она купила шоколадный батончик с банкой колы и посмотрела и вторую картину. Внутри было прохладно. Темно. Пусть даже так, но все равно потребовалась пара бокальчиков винца в местном бистро, прежде чем она была готова опять попробовать с Сарой. Та была так несправедлива! Тира просто пыталась сделать ее жизнь хоть чуточку интереснее.

«Почти никаких наркотиков…»

«Да и с бухлом пора чуток притормозить …»

Она даже подумывала позвонить копам по поводу припаркованных машин, в которые врезалась. Сколько их там было? Пять? Шесть? Блин, да она могла раздолбать хоть пятнадцать! Да еще и убить кого-нибудь.

«Блин…»

Тира бросила деньги на стойку.

«Сара имеет полное право злиться».

Повторяя себе, что наконец-то готова ко всему, Тира направилась в сторону кондоминиума, но в результате четыре или пять раз обошла вокруг собственного квартала, не решаясь зайти внутрь. Солнце уже клонилось к закату, когда она остановилась и подняла взгляд на освещенное окно Сары. Занавески были задернуты, но подруга явно была там.

– О’кей, – сказала себе Тира. – Еще одна попытка.

Всю дорогу до двери Сары она старалась держать нервы в узде.

– Сара? Лапочка? Я знаю, что ты там.

– Уходи, Тира.

Она стучалась еще крепче целую минуту. В конце концов принялась уже колотить изо всех сил.

– Да господи, Сара, я пытаюсь извиниться! Открой дверь. Ладно тебе… – Прекратив дубасить в дверь, Тира раскинула пальцы по гладкой деревянной поверхности. – Ну почему ты не хочешь поговорить со мной?

Никто не понял бы ее нужду, но Сара была тем чутким прибором, при помощи которого она оценивала все, в чем успела напортачить в жизни: плохие приятели, просранная работа… С подобным молчаливым неодобрением до сих пор пришлось столкнуться всего лишь раз, когда Тира перегнула палку с употреблением наркотиков и сделала попытку зарабатывать на жизнь, продавая их. Она хорошо помнила ту ссору, перебранку.

«Твои родители – богачи! Попроси денег у них!»

Но как Тира сумела бы объяснить, откуда у нее все эти долги? И какого сорта людям она задолжала? Ее отец владел своим собственным предприятием и вдобавок вел службы в местной церкви. Достаточно паршиво уже и то, что она бросила колледж…

– Мне нужно умолять, Сара? Ты этого хочешь? Так я буду умолять. Клянусь, что буду!

– Ты не стала бы меня умолять, даже если б вся твоя жизнь зависела от этого! Ты слишком гордая, упертая и испорченная!

Тира прикрыла рот, подавляя внезапный всхлип, когда наконец повернулся ключ в замке и появилась щель с лицом Сары за ней.

– Ты могла убить кого-нибудь, неужели сама не понимаешь?

– Понимаю, лапушка. Честное слово, понимаю.

Сара открыла дверь на всю ширь. В пижаме, старом халате поверх.

– Ты сейчас трезвая?

– Ну разумеется! В смысле, два бокальчика вина… – Тара на пальцах показала, какие они были маленькие. Ей хотелось увидеть улыбку – хотя бы намек на улыбку. Улыбка означала прощение. Прощение означало, что она не потеряла свою единственную подругу.

– Я уже видела, как ты занимаешься всякой придурочной херней, Тира…

– Знаю, что видела.

– Тот байкер в прошлом году… Мухлежка с чеками… Героин…

– Теперь все это в прошлом, клянусь! – Подняв руку, Тира истово перекрестилась. Сара смягчилась, но выглядела усталой. Наверняка в том числе и из-за Тиры. – Я была плохой соседкой, я знаю. Я слишком много тратила. Слишком шумно развлекалась. Не давала тебе спать.

– Ты не плохая, – медленно произнесла Сара. – Все это потому, что у тебя просто ужасные взгляды на жизнь, ты не видишь границ и никак не учитываешь мнение окружающих.

– Позволить мне загладить вину.

– И каким же образом?

– Пончики! С помадкой.

– Ну что ж, разве что если с помадкой…

Наконец появилась улыбка, и Тира захлопала в ладоши от радости.

– Да! Вот это план! Можем посидеть допоздна, посмотреть телик – все, что захочешь.

– Хотя никакой выпивки.

– Вот те крест! – Тира опять размашисто перекрестилась. – Двадцать минут, хорошо? Мне нужно в душ. Я вся грязная.

– А я пока сделаю чай.

Прошмыгнув в свою комнату, Тира подумала, что вот теперь можно и немного всплакнуть. Приняла душ, потом натянула расклешенные джинсы, футболку без лифчика. В кухне Сара обняла ее – как следует, крепко.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя. Просто ты постоянно делаешь не тот выбор.

– С сегодняшнего дня с этим покончено. Богом клянусь. Начинаю новую жизнь. – Из-под ресниц выскользнула слеза; Тира не стала ее смахивать. – Сейчас сгоняю за пончиками.

– Бери сразу дюжину, – сказала Сара.

– Дюжину. Заметано.

– И себе тоже возьми…

Сара послала ей воздушный поцелуй, и Тира умчалась к выходу, не чувствуя под собой ног, что с ней уже очень давно не случалось.

Перебирая ключи, она двинулась по подъездной дорожке. «Мерседес» был слишком уж покорежен, чтобы на него рассчитывать, так что Тира пробралась за руль «жука» Сары – маленького бледно-кремового «Фольксвагена» с красными виниловыми сиденьями. Заблокировала дверцу, завела машину и, едва включив фары, тут же увидела прямо перед собой недокуренный косяк – всего половинку, а может, даже и треть. Кончик его почернел и разлохматился, когда Сара раздавила его в пепельнице несколько дней, а то и недель назад. Тира виновато присмотрелась сквозь ветровое стекло.

«Только пончики…»

Силы воли хватило у нее лишь на дорогу до магазина и половину пути назад. Окончательно сломалась она, остановившись на красный свет на перекрестке перед въездом в город. Это было бы классно, подумала Тира.

«Слегка раскумариться…»

«А потом поесть пончиков…»

Свет сменился на зеленый, но движения на дороге не было, так что она все держала ногу на сцеплении, размышляя обо всем этом.

«Это всего лишь косячок, и даже не целый…»

Свет успел смениться опять, когда Тира наконец прикурила его.

– Ох, блин… Да!

Дым покатился наружу, и ее голова откинулась назад. Она пыхнула еще разок и покатила с опущенными стеклами, прикончив косяк за пять кварталов, а потом остановилась у бензоколонки, чтобы купить жевательную резинку и глазные капли. Кассир пробил покупки, но делал это как-то медленно, не сводя глаз с ее лица и груди.

– Что-нибудь еще?

– «Кэмел» без фильтра.

– И всё?

Расплатившись с мужчиной, Тира показала ему «пацифик»[11], раздвинув рожками указательный и безымянный пальцы, и приоткрыла дверь попой, наслаждаясь тем, как он не сводит с нее глаз, произведенным впечатлением. Отсюда дорога была накатанной. Ей уже было плевать на Джейсона Френча – этого жалкого утырка, на потерянную работу, на родителей… Движение на улицах становилось все более плотным, но музыка была отличной, а теплый ветерок мягко ласкал лицо. Въезжая в свой район, Тира постукивала пальцами по рулю и подпевала радио, уже настолько под кайфом и счастливая, что совершенно не обратила внимания на припаркованный неподалеку автомобиль с сидящими в нем мужчинами. На подъездной дорожке она выбралась из «Фольксвагена», уже привычно повторяя про себя: «Это я-то под кайфом? Естественно, я не под кайфом… Да ладно тебе, Сара! Не говори глупостей…»

– Простите, мисс. – Мужской голос прервал эту мысленную репетицию. Обладатель его с несколько виноватым видом стоял сбоку от подъездной дорожки – в штанах цвета хаки, рубашке на пуговицах и галстуке-бабочке. – Простите, что беспокою, – добавил он, и Тира подумала: «Вот же славный пожилой дядька, чей-то супруг…»

– Да?

Он шагнул ближе.

– Не будете ли так добры взглянуть на одну фотографию?

– Что-то я не пойму…

– Это займет ровно секунду.

Ситуация была странной, но трава оказалась довольно забористой. «Ладно, без разницы…» – подумала Сара. Фотография, которую он ей показал, была маленькой, но уличный фонарь был совсем близко и светил достаточно ярко.

– Да это же Джейсон Френч… – Ее губы вдруг подозрительно сжались. – Это он вас послал? Можете передать этому сукину сыну, что у него уже был шанс. Скажите ему, что он говнюк и что может идти в жопу! Можете передать ему это от меня.

– А вы…

– А я Тира. И не делайте вид, будто вы не знаете.

Коротышка коротко кивнул, не обращая внимания на ее рассерженное выражение и убирая фото обратно в карман.

– Недавно я заметил молодую блондинку, входящую в этот кондоминиум. Это ваша соседка по квартире?

Тира присмотрелась, сбитая с толку всеми этими вопросами и кашей у себя в голове.

– Я не понимаю. А что…

– Пять футов семь дюймов. Стройная.

Тира начала было кивать, но что-то было не так с этим пожилым мужиком и его «секундой», и не только из-за выкуренной дури. Его глаза совершенно не соответствовали его наряду – они были слишком уж понимающими, – и вообще-то на самом деле он был не так уж и стар: такое впечатление производили лишь морщины у глаз и в уголках рта.

– Мне пора в дом. Меня подруга уже заждалась.

– Да, Сара. Замечательная девушка. В самом деле… замечательная.

Странный старик пожал плечами, и Тира отступила назад, вдруг испугавшись.

– Не подходите ко мне!

– Даже на шаг не подойду.

– Мистер, я закричу!

Обернувшись, Тира увидела второго мужчину, настоящего великана с широким лицом и длинными всклокоченными патлами. Улица за спиной у него была пуста, и он тоже это прекрасно знал. Ухмылочка. Яркие глаза. Она подумала: «Это какая-то ошибка, недоразумение…»

Тот, что поменьше ростом, кивнул, как бы сочувственно.

– Лучше, если ты не будешь сопротивляться.

Тира бросила взгляд на окно Сары – такое близкое… Ей хотелось броситься бегом, но ноги словно налились свинцом. «Как во сне», – промелькнула у нее мысль; но эта ночь не была сном.

– Эй, дамочка, – произнес здоровяк, после чего ударил ее так быстро и сильно, что она упала на бетон, а боль в голове была такой, словно внутри что-то сломалось. Тира попыталась отползти, но крепкие руки подхватили ее, вздернули на ноги и затолкали на заднее сиденье машины Сары, опустили на коврик. Даже в этот момент ей было по-прежнему видно то самое окно. За ним скрывалась спальня Сары, симпатичная, с розовыми стенами и видом на парк через улицу. Тира вытянула к нему руку, когда кто-то снаружи произнес:

– Давай за мной. И не гони. И вот, держи, тебе это понадобится.

Автомобильчик завалился набок, когда здоровяк пролез за руль, обернулся на сиденье и ткнул пальцем в фотоаппарат «Полароид».

– Не шевелись.

Полыхнула вспышка, за чем послышалось тихое жужжание. Все еще протягивая руку к далекому высокому окну, Тира попыталась произнести имя своей соседки.

– Не болтай. Не люблю болтовни.

Маленький мотор завелся, зажглись фары. Тира опять произнесла имя Сары. Попыталась выкрикнуть его, но здоровяк опять резко обернулся и на ощупь нашел ее горло рукой. Тира попробовала было отбиваться, но он был очень силен, а ее пальцы совсем ослабели. Они лишь беспомощно царапали его руку. В глазах мигнула темнота.

Тира открыла рот, но не было воздуха.

Опять вспышка темноты.

И темнота так и осталась.

10

Вообще-то мальчишка был в целом неплохой, не какой-то там хулиган или прогульщик. Все, кто знал его, согласились бы с этим. Любознательный, но малость несобранный – из тех ребят, кто может забыть, что участвует в бейсбольном матче, и просто убрести с поля, чтобы поглазеть на раков в соседнем ручье. Такое уж раз бывало. В седьмом классе. В прошлом году. Да, он и впрямь поймал самого здоровенного лангуста, какого только видели в школе – даже учитель биологии это признал, – но они все равно продули тогда после двухочкового поп-флая[12], улетевшего точно под правую базовую линию. Тренер после этого с ним поговорил, объяснив в своей обычной тихой, терпеливой манере, что спортивная команда – это слаженная машина, что у каждого из ребят здесь своя задача. И правильно, сказал он, что все остальные на него разозлились. Главное – победа. И командный дух тоже. В ответ последовали кивки, равно как искренние извинения и обещания, что такого больше не повторится. Тренер все так же мягко улыбнулся, после чего отправил мальчишку к матери, думая о том же самом, что и все остальные.

«Неплохой, в общем-то, пацан».

«Но не семи пядей во лбу».

В то конкретное утро мальчишки не было на его обычном месте на остановке, когда к ней подкатил большой желтый автобус и распахнул двери. Он вышел из дома в четверть восьмого, но вместо того, чтобы свернуть вправо, свернул влево. Это не было ошибкой – он и в самом деле мог отличить лево от право, – но ребята постарше уже не раз рассказывали ему про заброшенную стройку, где на клочке изрытой земли они находили наконечники для стрел. Мальчишка любил наконечники для стрел – как и большинство мальчишек, – но для него все уходило гораздо глубже. Его дед был настоящим индейцем-чероки, прямым потомком представителей Восточного племени народа Чероки, которым не пришлось пройти по Тропе слёз[13] еще в незапамятном тысяча восемьсот тридцать восьмом. Деда уже не было в живых, но мальчишка хорошо помнил его уроки.

«Гордость за народ».

«Гордость за место».

Наконечники для стрел и копий собирались и бережно хранились, не становясь объектами обмена наряду с книжками комиксов и открытками с портретами знаменитых бейсболистов. И он очень хорошо умел их искать. Когда строили бейсбольную площадку, к примеру. Или в тот раз, когда обмелела река. Они редко лежали плоско – вот в чем весь секрет. Неопытные поисковики высматривали характерный силуэт, словно эти наконечники нарочно выложили там для них чуть ли не вчера. У мальчишки хватало ума понимать, что это совсем не так. Он высматривал острые кромки, острия, крошечные фрагменты, поднявшиеся из почвы. Лучше всего было искать после проливного дождя, особенно на вспаханных полях и стройплощадках. Он не знал, насколько давно заброшена эта стройка, или почему ее забросили, да это его особо и не волновало.

Свернув с дороги, мальчишка срезал угол там, где заканчивался его микрорайон и вдаль, насколько хватало глаз, уходила четырехполосная автомагистраль. Стройплощадка была на другой ее стороне, милях в двух – незавершенное здание высотой в семь этажей: один лишь каркас с лифтовыми шахтами и бетонными лестничными пролетами. Это место, как ему говорили, располагалось прямо под ним – там, где срыли верхушку холма и разбросали грунт, чтобы заполнить соседний овраг. Прибыв на место, мальчишка остановился перед сетчатой оградой, протянувшейся параллельно дороге. Мимо проносились автомобили, но никто не замечал его и не притормаживал. Протиснувшись сквозь приоткрытые ворота, он двинулся по временной строительной дороге, не сводя глаз с обочины из красной земли. Больше всего мальчишке нравились зазубренные наконечники – с шипами у основания или по бокам, – но почти так же любил он и простенькие лавролистные, и иволистные. Даже черешковый или примитивный треугольный заставляли его сердце пропускать удар. Однажды он нашел кремневый нож и широченный доисторический метательный клинок длиной с собственную руку.

Лезвия топориков. Жернова. Скребки.

Все сгодится.

По этой причине мальчишка шел, глядя себе под ноги, и вначале скорее почувствовал здание, чем увидел его – темную массу, вздымающуюся ввысь. Не обращал на нее внимания, пока тень стены не коснулась его ног и он не увидел пустые строительные шприцы для заделки швов, банки из-под газировки и разбросанные заклепки. Ступив на холодный бетон, мальчишка присмотрелся сквозь паутину балок и тросов. Продвинулся глубже, хрустя ботинками по гравию и ощупывая руками бетон и проржавевшую сталь. Зашел за лестничный пролет и первым делом увидел кровь.

А после этого и девушку.

* * *

Детектив Френч принял вызов у себя дома.

– А-а, Кен! – произнес он. – Доброе утро.

– Не слишком-то доброе. – В трубке потрескивали помехи – звонили явно с радиотелефона. – Знаешь заброшенную стройку на краю шестнадцатого шоссе? Где застройщик обанкротился в прошлом году?

– Отель, вроде?

– Намечался отель, да.

– А что с ним?

– Ты мне здесь нужен.

– Зачем?

– Тело. Женское. Плохо дело.

– Погоди-ка, погоди… Блин! – Френч зажал трубку между ухом и плечом. Он жарил яичницу, и она уже подгорала. – Все нормально, Кен. Прости. Рассказывай, что там происходит.

Барклоу начал с мальчишки.

* * *

Махнув в воротах значком, Френч заехал на старую стройплощадку и издалека сразу углядел темный силуэт, быстро превратившийся в маленького мальчишку, который сидел на земле, сгорбившись, задрав вверх колени и так сильно уткнув подбородок в костлявую грудь, как будто уже никогда не смог бы вновь поднять взгляд. Выбравшись из машины, Френч посмотрел на здание, а потом опять на мальчишку, разглядывая кроссовки, футболку, замызганные джинсы…

– Ты как, сынок? – Мальчишка не поднял взгляд и ничего не ответил. – Я – коп, хорошо? Я здесь, чтобы о тебе позаботиться.

По-прежнему ноль эмоций, даже в глазах. В тридцати ярдах от них Барклоу, который только что шагнул из недостроенного здания, махнул ему рукой.

– Жди здесь, – бросил Френч мальчишке. – Я скоро вернусь.

При виде напарника ему было трудно скрыть гнев.

– Этот пацан должен быть сейчас с кем-нибудь из взрослых! Со своими родителями. С сотрудником полиции. Хоть с кем-то.

– Пока нет.

– Почему? – Барклоу отвернулся, и Френч перехватил все исходящие от него сигналы.

– Все и вправду так плохо?

– Ты уже позавтракал? Потому что картина там… не самая аппетитная.

– Господи… Ладно. Это мальчишка звонил?

– Малыш забрел прямо в поток машин, и один из водителей едва не сбил его. Какая-то пожилая женщина. Бабушка. Она увела его с проезжей части и остановила патрульную машину. С кем-то из новичков. Добсон, по-моему. Это он сейчас стоит у ворот.

– Сегодня учебный день, время раннее… Этому мальчугану сколько? Двенадцать?

– Наверное. Может, и меньше.

– Что он тут тогда делает?

– Он вообще-то не говорит.

– Даже имя не назвал?

– Пока нет.

Френч обвел взглядом сорняки и рыхлую землю, разбросанный ветром мусор.

– А тут довольно тихо, Кен.

– Мне нужно, чтобы ты для начала посмотрел. Мне это и вправду нужно.

Френч нахмурился, когда в глубине здания перед ними открылась яма котлована. Мнение Барклоу было важней всего остального, но правила существовали не без причины. На месте должны были быть и другие сотрудники – еще детективы, технари-криминалисты, – своя иерархия и субординация. До этого Кен вел себя подобным образом всего лишь раз, и то место преступления было настолько жутким, что большую часть подробностей пришлось скрыть не только от газет, но даже и от родственников жертвы.

– Хорошо, напарник. Сейчас я присоединюсь. Дай мне только секундочку с пацаном.

Френч подошел туда, где сидел мальчишка. Даже стоя, он мог чувствовать исходящий от того запах пота, видеть пыль в морщинках у него на лице.

– Ну как ты, малыш? – Он присел рядом с ним на корточки. – Не скажешь, как тебя зовут?

По-прежнему ноль эмоций.

Молчание.

– Ну ладно. Я вот тоже не из разговорчивых… Но все-таки: как насчет того, что здесь произошло? Можем про это поговорить? Или, может, про то, что ты здесь делаешь?

По-прежнему ничего.

Барклоу наблюдал за ними, покачивая головой.

– Не хочешь посидеть в моей машине? Там кондиционер. Всякие полицейские штуки. Это довольно круто.

Мальчишка пожал плечами.

Прогресс!

Френч помог пацану подняться и сесть в машину. Показал ему рацию, запасные наручники, дробовик, прикрепленный к приборной доске…

– Послушай, сынок. Мне нужно зайти внутрь…

Тот в ужасе помотал головой.

– Здесь ты в безопасности. Обещаю. Все вот это… – Он обвел рукой здание. – Все, что ты там видел, все, что там внутри, – это теперь моя проблема, лады? Не твоя. С концами.

Мальчишка отвернулся, отчаянно пытаясь не расплакаться.

– А ты жди здесь. – Френч похлопал его по коленке. – Потом еще поговорим, когда я вернусь.

Ребенок проводил его взглядом. Барклоу поджидал Френча у входа в недостроенное здание, и тот последовал за ним в полутьму.

– Смотри не наступи на блевотину.

Френч перешагнул через бледную лужу.

– Пацана?

– Моя.

Этот односложный ответ был красноречивей любых других слов. Кен вот уже двадцать лет работал в отделе убийств. Воевал в Корее.

Продвигаясь дальше в глубь строения, он мотнул головой на лифтовую шахту.

– Нам вон туда. За северную лестницу.

Лестничная шахта поднималась на высоту всех семи этажей. За ней до самой далекой линии деревьев тянулись красная земля и кустарник. В последний раз повернув за угол, Френч увидел кровь на полу, красновато-черную, в основном засохшую. Прямо над ней на цепях, перекинутых через стальную балку, висела женщина. Его взгляд сначала остановился на ее ссаженных запястьях, а потом на мутных глазах. После этого он начал впитывать все, как губка: то, как ее пытали, терзали и резали. Пытался сохранять спокойствие, но Барклоу был прав.

Все обстояло хуже некуда.

* * *

Френчу даже пришлось отойти в сторонку. Когда он опять взял себя в руки, то вернулся на место преступления и изучил тело сверху донизу, уже ни от чего не отводя глаз – ни от крови и иссечений, ни от внутренних органов и костей, ни от кусочков похожей на розовый мрамор плоти.

Барклоу держался на расстоянии.

– Можешь себе представить мальца? Найти ее в таком виде…

Френч обошел вокруг тела. Вокруг головы у женщины был обмотан серебристый строительный скотч, чтобы закрыть ей рот и не позволить кричать. Пальцы ног почти касались пола, и он увидел следы волочения. То, как она сопротивлялась. То, как она раскачивалась.

– Белая женщина. От двадцати пяти до двадцати восьми. – Френч искал утешения в привычной рутине, но все никак не мог его найти. – Господи, Кен… Я ничего подобного в жизни не видел! Вообще никогда, ничего даже близкого.

– Я пытался сосчитать порезы, пока тебя ждал. Остановился на девяноста семи. Вот дошел до, э-э… – Барклоу указал на сочащиеся пятна, где у нее были отрезаны груди. – Думаешь, она была еще жива, когда все это происходило?

– Не исключено.

Натянув резиновые перчатки, Френч сдвинул склеившиеся от крови волосы с лица трупа. Один глаз заплыл и напрочь закрылся, ноздри почернели от крови. Осмотрел скулы, уцелевший глаз… Что-то в этом лице почему-то казалось ему знакомым.

– Ты в порядке, Билл?

– Гм…

– В чем дело?

– Я просто, э-э… – Френч встряхнул головой, чтобы отогнать вдруг подступившую тошноту. Ткнул пальцем, но понятия не имел, смотрит Барклоу или нет. – Она прокусила скотч. Обручального кольца нет. Одежды нигде не видать?

– Пока нет.

Френч отступил от тела, донельзя потрясенный. Расстегнул воротничок.

– Не займешься пока окрестностями?

– Билл, ты неважно выглядишь.

– Поищи одежду, ладно? Мне нужна тут еще минутка.

– Ну да. Конечно. Как скажешь.

Барклоу скрылся в полутьме, а Френч сделал самый трудный вдох за всю свою жизнь в роли копа. Сосчитал до десяти, а потом второй раз приподнял голову женщины.

Да, он знал это лицо – они уже встречались.

Неделю назад, когда она трахалась с его сыном.

* * *

Через двадцать минут в недостроенном здании было буквально не протолкнуться от копов, криминалистов и медиков. Направляя их передвижения, Френч вроде идеально держал себя в руках; но в глубине души отчаянно боролся сам с собой.

«Тира…»

«Вот как ее зовут».

– При жертве были какие-то документы?

Френч повернулся к жарящему снаружи солнцу. Он не расслышал приближающиеся шаги.

– Простите, капитан. Что вы сказали?

– У нас уже есть имя? Адрес? Вы не нашли бумажник? Водительское удостоверение?

Дэвид Мартин подступил ближе – ясноглазый, узкоплечий мужчина лет пятидесяти с небольшим. Как руководитель отдела убийств, человеком он был компетентным, честным и башковитым. В общем и целом Френчу он нравился. Но только не сейчас.

– Нет, сэр. Никаких документов.

– А как насчет парнишки, который ее нашел?

Мальчишка все еще сидел в машине.

– Да пресса просто из штанов выпрыгнет! Сам знаешь.

– Да, сэр.

– Так что держи язык за зубами. Вы с Барклоу, медэксперт и я. – Он указал на других детективов. – Мы единственные, кто пока что видел тело, верно?

– И мальчишка.

– Да, и мальчишка, естественно.

– И еще Добсон, по-моему… Вид у него был довольно зеленый, когда я сюда приехал.

– Точно. Он ведь первым принял вызов. Черт… Не знаю, как долго получится все это скрывать.

Френч заглянул в темный дверной проем.

– Не забудьте фотографа, технарей, которые сейчас снимают «пальчики», и родителей мальчика, когда мы их отыщем.

– Мне нужно время. Поговори со своими людьми. Дай мне все, что можешь.

– Да, сэр.

– Господи, Билл… – Самообладание подвело капитана, и он промокнул пот с лица. – Как отец, как бы ты в таком случае поступил?

– Молча помолился бы и возблагодарил Господа за своих сыновей.

– У меня девчонки.

– Близняшки, если я правильно помню.

– Ты когда-нибудь видел нечто подобное? – Капитан не ждал ответа, так что Френч и не стал отвечать. – Ты знаешь, сколько времени я уже на этой работе? Наверное, слишком уж долго.

– Все у вас будет нормально.

– Но ты все уловил, верно? Я могу оставить все это на тебя?

– Естественно.

– Ну вот и отлично. Спасибо тебе. – Мартин наконец взял себя в руки, застегнул куртку. – Если я тебе вдруг понадоблюсь, то буду в школе, а потом в отделе.

– В школе?

– По-моему, мне стоит обнять дочурок.

– Хорошая мысль.

– Да, и вот еще что, Билл…

– Да?

– Позвони, когда опознаете жертву. У нее есть родственники и друзья. Кто-то сейчас места себе не находит.

– Как только выясним имя.

Кивнув, капитан забрался в машину, и Френч посмотрел ему вслед. Где-то внутри ярилась все та же война.

«Ее зовут Тира…»

«Она встречалась с моим сыном…»

* * *

Когда Френч вернулся к своей машине, мальчишка немного порозовел.

– Не возражаешь, если я тут немного посижу? – Он скользнул за руль. – Прости, что тебе пришлось ждать. Там просто сумасшедший дом.

– Я видел.

– О, мы заговорили? – Френч постарался произнести это легким шутливым тоном, поскольку мальчишка по-прежнему выглядел хрупким, как стекло. – Помнишь, что я тебе говорил? Ты тут в безопасности. Плохие люди давно ушли.

– Да, сэр.

– Как тебя зовут?

– Сэмюэль.

– Ты тут живешь неподалеку, Сэмюэль?

Мальчишка назвал адрес. Френч знал это место.

– Я знаю, что сейчас должен быть в школе…

– Не волнуйся на этот счет. У тебя не будет неприятностей. Меня зовут Билл.

Мальчишка протянул маленькую руку, и они обменялись рукопожатием. Он чем-то напоминал Гибби в том же возрасте – тонкие плечи, такие же серьезные глаза…

– А твои родители знают, где ты?

Парень помотал головой.

– Не скажешь, как их зовут?

– У меня только мать.

– Ну, тогда как мать зовут…

– Кейт.

– Кейт. Отлично. Спасибо тебе, Сэмюэль. Не расскажешь мне, зачем ты сегодня утром пришел сюда?

– Ребята постарше сказали, что здесь можно найти наконечники для стрел.

– Нашел хоть что-нибудь?

Сэмюэль покачал головой, его глаза опять наполнились слезами.

– Я нашел…

– Всё нормально, Сэмюэль.

– Я нашел… Я нашел…

– Всё в порядке, сынок. Дыши. – Френчи обхватил его за узкие плечики, сжал. – Вдох, выдох… Вот и молодец.

* * *

Выплакавшись, мальчишка рассказал простую историю. Он хотел одно, а нашел совсем другое. Когда Сэмюэль закончил свой рассказ, Френч пересадил его в машину своей коллеги, женщины, у которой самой имелись дети. Это была хорошая мысль. Он понял это по глазам мальчишки.

После этого они срезали тело с потолка.

Для этого потребовались мощные кусачки-болторезы и трое мужчин с крепкими желудками. Когда убитую уложили в мешок и погрузили в фургон, Френч зазвал медэксперта в тенек возле соседнего лестничного пролета. Малколм Фрай, маленький человечек с кофейной кожей и припорошенными сединой волосами, был настоящим мастером своего дела. Оба работали вместе уже как минимум лет десять.

– Что можете рассказать? – спросил Френч.

Фрай медленно стянул латексные перчатки. В глазах у него тлела такая же тоска, что и у мальчишки.

– С чего начать?

– Может, с причины смерти?

Медэксперт покачал головой и протер носовым платком очочки в проволочной оправе.

– Сомневаюсь, что хотя бы один из этих порезов убил ее. Навскидку я сказал бы, что шок, кумулятивная травма[14], значительная кровопотеря…

– Она была жива, пока все это проделывалось?

– Скорее всего.

– Господи…

– Это была ювелирная работа – в расчете на то, чтобы она как можно дольше продолжала дышать и оставалась в сознании. Никаких повреждений внутренних органов и перерезанных артерий. Тот, кто это с ней проделал, имел соответствующую подготовку.

– Профессиональный хирург?

– Не до такой степени, но все-таки подготовку. Может, фельдшер. Санитар. Или просто какой-нибудь медик-недоучка.

– Как долго все это продолжалось, по-вашему?

– С того момента, как ее обездвижили и вздернули? – Фрай устало поднял плечи. – Достаточно долго, чтобы она успела изжевать свой собственный язык.

Медэксперт водрузил очки обратно на нос, и Френч изучил его более пристально.

– Вы вообще в порядке, док?

– Я черный человек на Юге, детектив… Как можно было не оценить такую приверженность южным традициям? Вы вообще в курсе, что линчеватели в наших краях обычно предпочитали цепи, а не банальные веревки? – Горечь наконец прорвалась наружу – он просто не удержался.

– Послушайте, мне жаль, что это выпало на вас. Если хотите, можем привлечь другого медэксперта.

– Нет, нет. – Фрай отмахнулся от этого предложения. – Забудьте, что я сказал.

– Уже забыто.

– Чем еще я могу помочь?

– Не могли бы вы уточнить хронологию? Когда именно это произошло? Как долго она оставалась в живых? На данном этапе расследования даже простые предположения могут оказаться полезными.

– Не могу судить, когда именно ее похитили, но страдала она долго, тут можно не сомневаться. Нанесение такого рода повреждений может занять несколько часов. Методичная работа. Тщательная. А потом, во всем этом явственно прослеживается психопатическая подоплека.

– В смысле?

– Что он наверняка наслаждался этим. Сомневаюсь, что он спешил.

Френч прикрыл глаза, но все равно продолжал отчетливо видеть перед собой содранную лоскутами кожу и выставленные напоказ внутренние органы. Если из всего этого и можно было сделать какие-то выводы, то сводились они разве что к тому, что в своем проявлении жестокости люди могут быть бесконечно изобретательны.

– Можете еще что-нибудь добавить?

– Только после вскрытия. Говоря о котором… – Фрай махнул рукой на фургон с телом внутри.

– Погодите еще секундочку, док.

В их сторону двигался Барклоу. Подойдя, он кивнул медэксперту, но обратился к Френчу.

– Мы всё перерыли вверх дном. Никаких признаков одежды или личных вещей. Никаких пригодных для опознания следов обуви или шин, но цепь на воротах перекушена. Похоже, что они подъехали прямо по подъездной дорожке для строительной техники.

– Довольно нагло.

– Ночью темно. Движения практически нету. Но мы все-таки нашли вот это. – Он махнул прозрачным пластиковым пакетиком для улик.

– Это то, о чем я подумал?

Барклоу передал ему пакетик. В нем лежала смятая коробочка тонкого картона с фольгой внутри.

– Рядом валялись еще две такие же, тоже пустые.

– На вид совсем свежая.

– Я бы сказал, новехонькая.

– Вот же больной выродок…

– Знаю. Сожалею.

Френч отошел в сторонку и пристально уставился в небо, словно оно было единственным, что еще сохраняло чистоту во всем мире. На лице медэксперта читался вопрос, так что Барклоу объяснил.

– Кассеты для «Полароида», – сказал он. – Этот сукин сын все это еще и заснял.

* * *

Было еще раннее утро, когда Френч уехал с места преступления. Он честно пытался и дальше выполнять свои обязанности, но не мог ни на чем фокусироваться, не мог вести.

– В каком смысле уезжаешь? Куда это ты намылился?

– Я не могу говорить об этом, Кен.

– У нас по-прежнему бездна работы! Патрульные уже опрашивают население. Мы до сих пор не опознали тело. Что это, блин, на тебя нашло?

Френч лишь покачал головой, продолжая идти к машине. Он уже похоронил мысли о своем сыне, но сам Джейсон все равно никуда не девался и был сейчас где-то там. Точно так же, как и объяснение.

«Прошу тебя, Господи…»

– Билл, перестань от меня уходить! Я с тобой разговариваю!

Барклоу тянулся за ним к машине, в двух шагах позади. Френч вытащил ключи.

– Просто прикрой меня здесь, Кен. Сделай все, как положено. Напомни всем, чтобы держали язык за зубами. Встретимся позже в отделе.

– В отделе? Вообще-то наша следующая остановка должна быть в офисе медэксперта. Сейчас она у него уже на столе.

– Хорошо, подъеду туда.

– Билл… Какого черта?

– Отвали, Кен.

– Только когда получу объяснения.

– Я серьезно. Отвали. – Френч так сильно пихнул напарника в грудь, что тот, споткнувшись, отшатнулся назад. Хотел извиниться, но чувство вины стремительной бурной рекой уже уносило его прочь, и он лишь беспомощно барахтался в этой реке, тонул в ней.

«Ее зовут Тира…»

Чуть не выломав ключ из замка зажигания, Френч завел недовольно взрыкнувший автомобиль и втопил педаль в пол, разбрасывая из-под колес землю и гравий. Бросив последний взгляд на своего напарника в зеркало заднего вида, ощутил боль в груди, но река поглотила и это чувство.

«Рано или поздно они выяснят, как ее звали».

«Джейсон будет следующим».

Тяжелый седан быстро пронесся по грунтовой строительной дорожке, но движение на четырехполосной магистрали придержало его. Неспешный рейсовый автобус. Трактор с прицепом. Едва только открылся просвет, Френч опять прибавил газу и вскоре свернул к карьеру. Джейсон Джейсоном, но первым делом Гибби.

Пятница.

День прогульщика.

Френч нашел его на лугу над каменистым бережком, сидящим с Ченсом на капоте машины. Оба смеялись, прикладывались к пиву и были ужасающе молоды.

Ченс заметил его первым.

– Ой, блин!

И быстро спрятал пиво за спину.

– Ченс, мне нужно недолго пообщаться со своим сыном. – Френч взял Гибби за руку и потянул за собой на луг. – Ты недавно видел своего брата?

Брови Гибби взлетели вверх.

– А что?

– Так да или нет?

– Тогда нет.

– Я хочу, чтобы ты держался от него подальше.

– Мы уже это обсуждали…

– Нет, не обсуждали – только не в таком ключе. Держись подальше от своего брата! У меня нет времени для объяснений. Просто выполняй. Проведи вечерок с Ченсом, если хочешь. Отправляйся домой или в кино. К кому-нибудь в гости – мне это до лампочки. Куда-нибудь, где не будет Джейсона.

– Ты уже начинаешь меня пугать…

– Ладно. Отлично. Этого я и хочу. Но у меня есть и еще один вопрос, и это важно. В прошлую субботу ты уезжал на машине. Куда-то за пределы округа, как ты сказал, с Джейсоном и двумя девушками. – Френч сделал глубокий вдох и вознес молчаливую молитву. – Как их звали?

– Девушек?

– Да. Пожалуйста.

– Тира и Сара.

– Тира – брюнетка? Пять футов и два или три дюйма?

– А Сара блондинка, высокая… А к чему это вообще может иметь какое-то отношение? Почему я должен держаться подальше от Джейсона? Па, ты куда? Папа…

Парень продолжал что-то говорить, но Френч уже окончательно скрылся под водой той реки, почти оглохший, и ее подводные водовороты все дальше затягивали его в гибельную пучину.

«Господи боже, помоги нам», – подумал он.

«Гибби тоже ее знал».

11

Я посмотрел в спину уходящему отцу, а потом повернулся к Ченсу, который передал мне только что открытое пиво.

– Что это вообще за дела?

Я присел рядом с ним – металл был горячим, солнце уже успело опять нагреть его.

– Он ищет Джейсона.

– Ты ему не сказал?

Я помотал головой.

– Он повел себя типа как последний говнюк.

Но это была лишь часть всего прочего. Отец по-прежнему обращался со мной, как с ребенком. А мне это не нравилось. Прихлебывая пиво, я неотрывно смотрел на воду внизу. В сотне ярдов от берега на всяких надувных плавсредствах скучковались десятка два ребят. Чуть в стороне от них на надутой автомобильной камере развалилась одинокая фигура, согнув ноги в коленях и запрокинув голову назад.

– Побудешь без меня минутку?

– Ну да, конечно.

– Никуда не уходи.

Я подошел к краю воды, стянул рубашку и бросился в воду. С одного из плотиков меня окликнули по имени.

– Йо, Гибби! Йо…

Джейсон увидел меня, когда я был уже ярдах в двадцати от него, но едва двинулся – лишь слегка повернул голову набок. Руки лениво выписывали круги по воде.

– А вот и Гибби, явился не запылился…

Зацепившись за край камеры, я увидел столь же ленивую улыбку, красные пятна солнечных ожогов на бледной зэковской коже. С пластиковых колец шестибаночной упаковки свисали только три оставшиеся банки пива.

– Папа тебя ищет.

Голова Джейсона приподнялась на пару дюймов. Он разлепил один глаз, чтобы посмотреть на берег, а потом пожал плечами, на самом деле не пожимая плечами, – это скорее читалось в том, как он вновь опустил голову на пухлый бок камеры.

– Он спрашивал про девушек.

– Каких еще девушек? – Джейсон опять прикрыл глаза, поставив на грудь банку с пивом.

– В основном про Тиру, но и про Сару тоже. По-моему, это какие-то полицейские дела.

– Она наверняка разбила еще чью-то машину.

– Он велел мне держаться от тебя подальше.

– И чем это иначе может быть для тебя чревато, братишка? – Джейсон улыбнулся, но по-прежнему держал глаза закрытыми, словно этот шутливый вопрос и не требовал никакого ответа.

– Вообще-то странно все это… Вид у него был испуганный.

– Это тоже не моя проблема.

Но я еще раз проиграл тот разговор в голове: руки отца у меня на плечах, и как они сначала крепко стиснули их, а потом затрепетали, словно перья.

– А ты когда-нибудь пугался?

– Чего?

– Да чего угодно.

– Неа.

– Вообще никогда?

– Ну, если ты про войну, то такая уж штука война, согласен? Когда столько народу пытается убить тебя, то всякие мелочи уже не имеют значения. Копы. Прошлое. Даже смерть.

– А как насчет тюрьмы?

Я знал, что вопрос нечестный, но то же самое мог бы сказать и про все эти его рассуждения о мелочах и бесстрашии. Моя-то жизнь как раз и состояла из всяких мелочей. По-моему, Джейсон это понял, но я его тоже разозлил.

– Тюрьма – это совсем другое.

Он явно пытался закрыть обсуждение, но я уже устал быть младшим, опекаемым и оберегаемым – единственным, не нюхавшим ни битвы, ни взрослой жизни, ни затяжного прыжка ласточкой с высокого утеса.

– Но ты же боишься ее, – не отставал я. – Должен же ты хоть чего-нибудь бояться!

– Почему? Потому что ты сам чего-то боишься?

– Не в этом дело.

– Но ты ведь тычешь мне этой тюрьмой в рожу, тогда как ни хера про нее не знаешь!

– Только потому, что я видел тебя на дороге в тот день.

– Ты и понятия не имеешь, что именно видел.

– Я видел твое лицо, братишка, твое лицо!

Мой голос звучал слишком громко, и если б кто-нибудь спросил, мне пришлось бы сильно постараться, чтобы объяснить, почему хоть что-то из всего этого имело для меня такое значение, именно в этот день. Может, потому, что мой отец был испуган, а брат совершенно спокоен и безмятежен, или потому что тот утес высился сейчас прямо у нас над головами. Наверное, из-за мыслей о войне и окончании школы или из-за того, что Ченс уклонялся от призыва и не делал из этого секрета. Каковы бы ни были причины, мне очень хотелось разглядеть хоть какую-то часть самого себя за той броней, которую мой брат носил на себе с такой же легкостью, как какую-нибудь футболку. Если Джейсон и понимал эту мою нужду, то ему было на нее начхать. Его глаза были столь же тверды, а рот сжат все в ту же тугую линию.

– Ладно, греби уже отсюда, – произнес он. – Уплывай, мелкая рыбешка.

* * *

Расставшись с младшим сыном возле карьера, Френч хорошо понимал, какое чувство обиды оставил за собой. Но что он мог еще сделать? Пусть даже Джейсон и не был замешан в смерти Тиры – «прошу тебя, Господи, пусть он только не будет замешан!» – он все равно попадет в сферу внимания расследования и будет замаран сомнениями, рожденными его собственным гнилым выбором. Убийца, наркоман, зэк… Сколько людей удержались бы от уверенности в его виновности чисто по внутреннему убеждению? Френч практически не питал иллюзий на этот счет.

«О, вы слышали про Джейсона Френча?»

«Про войну?»

«Про наркотики?»

«Говорят, он убил сотни людей…»

Шарлотт – большой город, хотя и не слишком большой. Люди все про тебя знают, или думают, что знают, или считают, что у них есть на это право. Гибби будет вымазан той же кистью. Как и Габриэла.

Но это было еще не самое худшее, даже близко не самое худшее.

«Господи, Гибби тоже ее знал!»

«Его хороший сын…»

«Его младшенький…»

Дела об убийстве регулярно затрагивают ни в чем не повинных людей. Ему уже доводилось такое видеть: тюрьма, вдребезги разбитые человеческие жизни… Одно лишь мельчайшее подозрение способно завалить привычный мир набок.

– Черт бы тебя подрал, Джейсон! Разве нельзя хотя бы раз в жизни подумать? Разве нельзя принять, черт возьми, правильное решение?

Может, это было и несправедливо, но Френч и понятия не имел, как его старший сын проводит дни и ночи. Употребляет ли он до сих пор наркотики? Если да, то где он их берет и у кого? Склонен ли он к насилию? Совершает ли преступления? Откуда он берет деньги? Как он живет? Доходящие от коллег слухи намекали, что Джейсон может быть замешан во что-то крупное. В торговлю оружием, к примеру. Или в организованную преступность. Единственным непреложным фактом оставалось то, что минуты складываются в часы, часы в дни, а дни – в привычный уклад жизни. Такова была простая математика, скрывающаяся за любым плохим делом, над которым ему доводилось работать. Одно неправильное решение. Один шаг не в ту сторону. И после этого идешь тем путем, с которого уже никак не свернуть.

Френч позволил себе эти секунды – эти тяжелые, темные моменты тоскливого раздражения и сомнений, – а потом посадил эмоции под замок. Он уже выцыганил себе пару-тройку часов.

«Этого мало…»

Отправившись первым делом в дом на углу Уотер и Десятой, он нашел все тех же двоих парней на диване, по уши в куриных крылышках и пиве. Никто из них не видел Джейсона уже несколько дней.

– Он все еще платит аренду?

– За два месяца вперед уплачено, нальником.

– Но здесь не ночует?

– Деньги есть деньги – мне по барабану, где он спит.

– Есть какие-то мысли, где я могу его найти?

– У этого человека есть дамы.

– Кто, сколько и где?

– Да побольше, чем у нас с вами, – вот и все, что я могу сказать.

Ноги парня взлетели на кофейный столик, и Френч наконец позволил себе обвести глазами комнату. Воздух пропах горелым жиром, табачным дымом и пролитым пивом. В телевизоре Мухаммед Али[15] самозабвенно молотил какого-то другого бойца.

– А как насчет женщины по имени Тира?

– Тира Норрис… – Один из парней покачал головой. – Рядом с этой телкой его точно не будет…

– Только не после того, как все обернулось.

Френч сразу оценил эту ремарку, переводя внимательный взгляд с одного на другого.

– В каком это смысле?

– А в том, что сцена тут была что надо, мужик.

Оба покачали головами, прихлебывая пиво и наблюдая за Али. Понадобилась минута, чтобы добраться до подробностей, но стоило им разговориться, как оба с удовольствием и перебивая друг друга погрузились в описание разбитого «Мерседеса» и Тиры в грязи – как она орала и выхватила пистолет, и как юбка у нее постоянно задиралась с одного бока. Френч поднял руку, чтобы немного замедлить темп.

– Повторите последнюю часть.

– Она сказала, что ваш парень трахает женщин и убивает мечты…

– Прямая цитата…

– Орала на всю улицу…

– Но все равно пыталась поставить ему засос…

– Верно, братан! Типа как… довольно агрессивно.

– Она реально чиканутая, но вообще по жизни горячая – просекаете, о чем я?

– Наэлектризованная, я бы сказал…

– Стенная розетка тоже типа как наэлектризованная…

Оба с довольным видом шлепнули друг друга ладонями с растопыренными пальцами. Заржали.

– И как Джейсон со всем этим управился?

– О, Джейсон был реально крут. Ноль внимания, фунт презрения, но он вообще всегда такой. Я тогда сказал ему, прямо в лицо, что он четкий чувак. Сказал, что он хладнокровный, как снеговик…

– Как падающий снег.

– Ну да, ну да, точно – такой же холодный и спокойный.

– Мне что-нибудь еще следует знать? Сказала ли она что-нибудь еще? Сделала что-нибудь?

Оба помотали головами.

– Не, мужик. Долбанула еще пару чужих машин и свалила. С тех пор ее никто не видел.

Френч поискал признаки лукавства и недосказанностей; не увидел таковых.

– Если кто-нибудь еще спросит, скажите им то же самое, что и мне: что Джейсон всегда сохранял контроль над собой.

– Что правда, то правда.

– Мне нужно осмотреть его комнату.

Оба вернулись к своему пиву и телевизору, а Френч поднялся по лестнице на второй этаж. В комнате Джейсона он обнаружил одежду, презервативы, а в глубине комода – револьвер тридцать восьмого калибра[16], который тут же сунул в карман. Больше ничто здесь не выглядело даже отдаленно личным: смятая постель, роман Леона Юриса[17] под названием «Боевой клич»… Опять выйдя во двор, Френч присел на корточки возле дерева, в которое Тира якобы врезалась на своем «Мерседесе». У него не было причин подвергать сомнению слова парней в доме, но не имелось и особых оснований полностью доверять им. При виде содранной коры он почувствовал себя получше. Равно как при виде изрытого шинами газона, клочков травы и кусочков разбитого пластика. Тира точно была здесь. Она поссорилась с его сыном, угрожала ему пистолетом.

На солнце блеснул осколок красного поворотника.

«Даже если он был на наркотиках…»

«Даже если война напрочь отшибла ему мозги…»

Но Френч больше не знал собственного сына. Наркота, тюрьма, жизнь в темном подбрюшье города…

Он нуждался в большем, так что методично обошел кое-какие задние переулки, заглядывая в работающие без лицензии бары, наркопритоны и ночлежки, расспросил осведомителей. Тряс деревья в надежде, что его мальчик свалится на землю ему под ноги.

Но этого так и не произошло.

К закату Френч уже больше не мог игнорировать вызовы по радио. Динамик хрипло ожил в тот самый момент, когда он возвратился к машине.

– Дэвид-двести восемнадцать Центральной!

Он нажал на тангенту микрофона.

– Дэвид-двести восемнадцать ответил.

– Вам уже четыре раза звонил детектив Барклоу.

– Минутку, Центральная. – Опустив микрофон, Френч воспользовался последней возможностью подумать про своих сыновей.

«Что еще он может сделать?»

Гибби в безопасности – он уже убедился.

Но вот Джейсон…

Френч уставился на разбитую улицу, отмеченную складами, байкерами и женщинами в коротких юбках. Это была уже седьмая его остановка, и выяснить удалось не больше, чем и везде. Люди знали Джейсона, но никто не видел его, никто с ним не разговаривал.

– Центральная, это Дэвид-двести восемнадцать. Прошу передать детективу Барклоу, что я десять-сорок девять, РВП двадцать минут[18].

12

Из окна наверху Джейсон наблюдал, как его отец уезжает прочь. Проводил взглядом крышу машины, заднее стекло и красные габаритные огни. Когда отец уехал, Джейсон прикурил сигарету и обернулся.

– Что он хотел?

На верхней площадке лестницы стоял здоровенный байкер – гора мышц, вытертой джинсы́ и выцветших чернил.

– Тебя он хотел.

– Не сказал, зачем?

– Не сказал, а я не спрашивал.

Отойдя от окна, Джейсон уселся за поцарапанный деревянный стол. Пол у него под ногами был старый и неровный, окна за спиной – чумазые стекла в металлических рамах с облупившейся краской. Комната некогда была фабричной конторой с видом на производственный цех, где в сороковые и пятидесятые печатали телефонные справочники. Теперь зданием владели несколько крутых байкеров – клуб не так давно переместился на юг из Джерси, штат Мэриленд, и Пенсильвании. «Язычники»[19]. Они превратили фабрику в частное заведение с гаражами на задах и комнатами наверху, где можно было с относительными удобствами перекантоваться. У них была целая армия отморозков со строгой иерархией, наличные, авторитет…

– Твой старик может создать нам проблемы?

Байкера, президента местного чаптера со связями, уходящими в ранние дни клуба в мэрилендском округе Принс-Джордж, звали Дариус Симмс. Он сложил руки на груди, выставив напоказ вздувшуюся вместе с внушительным бицепсом синюю татуировку «Argo»[20] – почти такой же отличительный знак «Язычников», как и патчи на их джинсовых безрукавках.

– Нет. Никаких проблем, – отозвался Джейсон.

– Пока это так, наш уговор в силе. Хата. Привилегии. Но никто тут не любит копов, у которых есть причины неожиданно заявляться сюда.

– Этого больше не произойдет.

– Проследи уж, чтобы не произошло.

Байкер затопал обратно вниз по лестнице, а Джейсон переместился к большому внутреннему окну, выходящему на бывший фабричный цех. Станки много лет назад убрали. Теперь вдоль двух стен просторного зала тянулась Г-образная барная стойка, вдоль двух других – кабинки со столиками, еще несколько отдельных столиков были расставлены по центру. Народу было не слишком много – может, человек двадцать байкеров и примерно вдвое больше женщин. С потолка на цепях свисал «Флэтхед» сорок шестого года выпуска[21]. Тусклое освещение. Дым коромыслом.

– Эй, малыш! Так как насчет того самого?

Джейсон уже почти успел забыть про девушку, полулежащую на низком длинном диване.

– Напомни, как тебя зовут?

– Энджел.

– Сколько тебе лет, Энджел?

– Двадцать пять.

– А по-моему, девятнадцать.

– Двадцать пять, девятнадцать… Какая разница?

Джейсон оглядел ее через комнату – короткая юбка, высокие сапожки… Рыжие волосы реально хороши.

– Мне очень жаль, лапочка, но я этим больше не интересуюсь.

– Чем не интересуешься? Симпатичными девушками? У меня есть подруги, которые говорят совсем другое. Они говорят, что у Джейсона Френча всегда есть дурь, а еще что он трахается, как рок-звезда.

Джейсон отвел взгляд от улыбки, которую она ему продемонстрировала, будто какой-то грошовый фокус.

– Ну давай же, красавчик! – Она опустила ноги к полу, еще сильней открывая свои длинные бледные бедра. – Разве ты не хочешь помочь девушке немножко оттянуться?

– Вот. – Джейсон поставил на стол бутылку. – Ни в чем себе не отказывай.

– «Джонни Уокер»?

– Это синий «Джонни Уокер»[22].

– Не такой был уговор!

– Какой еще уговор? Ты постучалась в мою дверь. Ты вошла.

– Если ты не распространяешь, то почему клуб разрешает тебе оставаться здесь?

Джейсон пожал плечами.

– Это дело мое и клуба.

Девица попыталась еще раз – черноглазая то ли от избытка макияжа, то ли от недосыпа, призывная и слишком уж молоденькая.

– Ты ведь не думаешь, что я недостаточно симпатичная?

– Я думаю, ты реально красивая.

Она встала, сердито надув губы – наполовину понарошку, наполовину всерьез.

– Ты мог бы остановить меня еще в дверях, знаешь ли!

– Да, надо было так и поступить. Ты права.

– Ну и зануда же ты, оказывается!

Джейсону едва удалось скрыть улыбку.

– Никто еще меня так не называл… хотя да, полагаю, иногда я и вправду могу быть самым настоящим занудой.

– И что я теперь скажу подругам?

Джейсон бросил взгляд вниз в клуб и увидел ее подружек за барной стойкой – четверых или пятерых симпатичных девчонок, тоже явно видавших виды, хотя ни одна не выглядела старше девятнадцати.

– Думаю, что тебе и твоим подругам стоит найти более подходящее место для оттяга.

* * *

Ужин в тот вечер прошел ничуть не лучше, чем в предыдущий. Папа так и не появился. Мама задала мне достаточно вопросов, чтобы окончательно убедиться: нет, с Джейсоном я так и не встречался. После этого, закрывшись у себя в комнате, я читал про войну, коммунизм и бунты в какой-то тюрьме на севере страны. Вечер был паршивый, отравленный одиночеством. Все изменилось, когда послышался звонок в дверь.

– Гибби! – крикнула мать с нижней площадки лестницы. – К тебе гостья!

Я спустился босиком, в джинсах. Моя мать, стоя перед открытой входной дверью, сказала: «Только недолго!», после чего быстро удалилась с нахмуренным лицом.

– Сара! – Я вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь. – Что ты тут делаешь?

– Послушай: прости, что заявилась, как снег на голову… Я пыталась дозвониться до вас всю вторую половину дня.

– Это все мать. – Я с извиняющимся видом махнул рукой на дверь. – Иногда она берет трубку, иногда нет. Не хочешь зайти?

– Может, лучше поговорим здесь?

– Конечно. – Я спустился вслед за ней с крыльца на ночной воздух. На ней были обрезанные джинсы, сандалии и белый топ, завязанный на затылке и оставляющий лопатки открытыми. – Как ты меня нашла?

– В справочнике указаны только три Френча. Я подумала – а вдруг повезет…

– Я рад, что тебе это удалось.

Мы немного постояли на бетонной дорожке перед крыльцом, позади нас в лучах света из дома мелькали мотыльки. Сара выглядела чудесно, но казалась какой-то ранимой – так плотно обхватила себе руками под грудью, что я подумал, не замерзла ли она.

– Хочешь куртку? – спросил я.

– Нет, нет. Все нормально. Послушай, гм… Не возражаешь, если мы немного прокатимся или еще чего?

Сара мотнула головой на окно, и я заметил за ним свою мать, наблюдающую за нами сквозь стекло. С еще более хмурым видом та постучала пальцем по часам.

– Ну да, конечно. Вполне тебя понимаю, – негромко отозвался я.

Мы двинулись к подъездной дорожке, и я сразу узнал «Мерседес» Тиры, все еще весь помятый и поцарапанный. При виде его я немного замешкался, но Сара поняла.

– Частично я здесь и по этой причине.

– Из-за машины?

– Из-за машины. Из-за Тиры.

Я бросил взгляд на дом. Моя мать уже стояла в проеме открытой входной двери.

– Нам нужно ненадолго отъехать! – крикнул я ей.

Сара скользнула за руль, а я забежал с обратной стороны. Мать уже вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам…

– Мы быстренько!

Сара сдала задним ходом по подъездной дорожке, и я уже почти ожидал, что мать побежит нам вслед. Но она не стала. «Мерседес» подпрыгнул, когда мы выскочили на дорогу, но выровнялся, когда мы начали двигаться. Верх был опущен. Ветер трепал волосы Сары, и она с изумленной улыбкой повернулась ко мне.

– Твоя мать всегда такая?

– Практически всегда.

– Могло быть хуже. – Она приподняла узкое плечо. – Я вот со своей вообще не разговариваю.

– Вообще никогда?

– Уже восемь лет.

Я не знал, что на это сказать, так что мы так и ехали в молчании, пока впереди перед нами вырастали многоэтажные здания, а городские огни поднимались все выше. Сара возилась с волосами, жевала нижнюю губу. Заговорила она только тогда, когда мы остановились на светофоре, а свет фар шеренги встречных автомобилей ярко осветил ей лицо.

– Ты не видел Джейсона? – спросила она.

– Я-то думал, это все из-за Тиры…

– Я надеюсь, они могут быть вместе.

– Я видел его сегодня. Он был один.

– Он не упоминал про нее?

– Вообще-то нет.

Сара пригладила волосы, убрав их с глаз, и, когда свет сменился на зеленый, поехала еще быстрее; маленький автомобильчик ощутимо кренился на поворотах. Еще через милю я узнал улицу.

– Здесь ты живешь.

Сара кивнула, и мне показалось, что она плачет. Я совершенно не представлял, что сказать или сделать, или как ей помочь. Она была взрослая женщина, а на мне даже не было обуви. На подъездной дорожке я спросил у нее:

– Сара, что происходит?

– Я не могу найти Тиру.

Она выключила мотор, и я посмотрел на здание кондоминиума, на весь этот льющийся из него свет.

– И давно?

– С прошлого вечера.

– Какой-нибудь очередной парень, наверное… Какая-нибудь очередная тусовка.

– Только не на сей раз.

– Откуда тебе знать?

Все это вполне объяснимо, подумал я, но Сара рассказала мне, как они поссорились, про свою отсутствующую машину и про коробку с пончиками, найденную на подъездной дорожке.

– Она бы их не бросила. Только не так – оставив валяться на земле.

– Ты уже звонила в полицию?

– Они сказали, должно пройти двадцать четыре часа, ровно сутки. Может, твой папа?..

– Он на работе. Я не знаю, где он. Мы можем позвонить в отдел.

Вид у нее стал обнадеженный, в отличие от меня. Когда отец работает допоздна, связаться с ним практически нереально.

– А когда истекают эти сутки? – спросил я.

– Через пару часов, наверное.

– Вот видишь. Все не так уж плохо.

– Зайдешь ко мне?

– Гм…

– Честно говоря, я немножко боюсь.

* * *

Когда Френч приехал в больницу, Барклоу нетерпеливо топтался перед дверями приемного покоя неотложной помощи.

– Прости, Кен. Я знаю, что тебе пришлось подождать.

– Это не похоже на тебя – не отвечать на вызовы!

– Проблемы с рацией, еще кое с чем… Он готов нас принять?

– Сказал привести тебя сюда.

Они прошли через двери в вестибюль, быстро оставили позади каталки, ширмы и лавки приемного покоя. Миновав лифтовый холл, Френч стал сразу спускаться по лестнице вниз; Барклоу едва не наступал ему на пятки. Внизу кодовый замок открывал вход в коридор, за которым и располагался офис медэксперта.

– Проблемы с рацией, говоришь?

– Я не хочу об этом говорить, Кен.

– Но потом все равно придется.

– Потом. Вот именно.

Прошли мимо кабинетов, лабораторий, холодильных камер. Операционные для вскрытий располагались в самом конце, сгруппированные вокруг квадратного служебного помещения с раковинами для мытья рук и наблюдательными окнами. Нередко тут толпился народ, но сейчас было тихо.

– А вот и наша потерпевшая.

При ярком свете та выглядела еще хуже – раны, которые убили ее, Y-образный разрез, вскрытая брюшная полость… Большинство внутренних органов были уже вынуты, но медэксперт по-прежнему копался у нее внутри.

– Входите, джентльмены. – Он поднял руки, неловко держа их на весу. – Позвольте познакомить вас с тем, что мне пока что удалось обнаружить.

Методично и бесстрастно, не упуская даже мельчайших подробностей, медэксперт посвятил детективов в предварительные результаты вскрытия. Это потребовало времени.

– И еще: похоже на то, что в процессе попеременно использовались как минимум два разных лезвия.

– Два разных лезвия… – задумчиво произнес Френч. – Не означает ли это, что и преступников было двое?

– Трудно сказать, но не исключено. Некоторые разрезы нанесены чересчур уж сильно и размашисто, словно преступник плохо контролировал себя. Другие – куда более точные и аккуратные.

– Есть еще какие-то отличия?

– Наиболее точные иссечения причиняли больше боли.

– В смысле?

– Тот, кто это проделывал, хорошо знал расположение крупных нервов, чувствительных зон. Что-то подсказывает мне, что он не спешил. Посмотрите, какая филигранная точность! Например, вот здесь и вот здесь.

– Ну, а груди?

– Я бы сказал, что они отсечены меньшим по размеру лезвием и с исключительной аккуратностью.

– Господи Иисусе… – пробормотал Барклоу.

– Давайте дальше, – перебил его Френч.

Все столь же бесстрастно медэксперт продолжил:

– Никаких татуировок или родимых пятен. Она недавно делала маникюр и педикюр. – Он указал на ее руки и ноги. – Дорогостоящая работа дантиста. Практически нет признаков того, что она занималась ручным трудом. Могу предположить, что у нее имелись средства. Узнаем больше, когда подъедет ее соседка по квартире.

Френч машинально кивнул, но тут до него дошла вся весомость этих слов эксперта.

– Погодите секундочку… Что вы сказали?

– Я сказал, когда подъедет соседка. Соседка Тиры.

«Тиры…»

Они уже узнали ее имя.

– Я пытался связаться с тобой по этому поводу, – вмешался Барклоу. – Мы нашли одежду и личные вещи в мусорном баке в шести кварталах от места преступления. Жертву зовут Тира Норрис. Двадцать семь лет, местная…

– Местная? Погоди-ка… Так есть и адрес?

– Мартинес со Смитом уже туда едут.

– Нам тоже пора.

– Но здесь есть еще что обсудить… – начал было медэксперт.

– Позже, док. – Френч двинулся к двери, потянув за собой напарника. – Сейчас нам нужно ехать.

Медэксперт сказал что-то еще, но Френч большинство его слов пропустил. Двигался он быстро, и Барклоу, чуть помедлив, бросился вдогонку. Взлетев вверх по лестнице, оба выбежали через вестибюль на теплый воздух перед двойными дверями больницы.

– Поехали со мной, – бросил Френч.

– Зачем?

– Потому что нам нужно поговорить.

– Да, пожалуй.

– Адрес?

Барклоу назвал ему адрес Тиры.

– Это на другой стороне парка Майерс.

– Я знаю эту улицу.

Запрыгнув за руль, Френч сразу же сорвал машину с места. Оставив больничную стоянку позади, погнал второстепенными улочками к широкой автомагистрали – кратчайшему пути к задам парка Майерс. Сидящий справа Барклоу бесстрастно смотрел на пролетающий мимо город, но никого не мог обмануть. Безграничное терпение всегда относилось к одной из самых сильных сторон его натуры, но в роли копа он мог быть и столь же безгранично беспощаден. Вполне мог простить нерадивость и потакание собственным слабостям другу, но редко когда такому же копу. Жертвы – на первом месте. Правосудие должно восторжествовать. Френч поглядывал на спидометр, но не сбрасывал газ. Он уже вдвое превышал разрешенный скоростной лимит, метался по рядам по всей ширине дороги, озаряя ее всполохами красной мигалки на крыше и словно вдевая нитку в иголку рукой, крепко сжимающей руль.

Когда Барклоу наконец заговорил, то не стал повышать голос.

– Думаю, что сейчас самый подходящий момент.

– Все на самом деле еще хуже, чем выглядит.

– Тем не менее.

Барклоу не сводил с напарника глаз, в которых метались яркие точки от встречных фар и уличных фонарей, пока их автомобиль, нанизывая на себя транспортный поток, безостановочно гнал дальше. Происходящее не укладывалось в голове. Как такое вообще могло произойти?

– Я знал жертву, – наконец произнес Френч. – Видел ее. До сегодняшнего дня. Встречался с ней. Я как-то случайно застал ее с Джейсоном. Они, гм… Ну, сам понимаешь.

– У нее с ним были интимные отношения?

– Я же сказал, что это будет выглядеть не лучшим образом.

Барклоу уставился в боковое стекло, как делал это уже миллион раз, но напряжение ясно ощущалось в его плечах и линии подбородка. Даже кожа под глазами натянулась еще туже.

– И на месте преступления ты ее сразу узнал.

– Через пару минут.

– Так вот почему ты уехал в такой спешке!

– Искать Джейсона. Чтобы опередить события. – На миг оторвав взгляд от дороги, Френч отважился глянуть на своего друга. – Но только вот все еще хуже.

– А такое вообще возможно?

– Гибби тоже ее знает.

Голова Барклоу так резко крутнулась на шее, словно он получил удар в челюсть. Он любил Гибби как собственного сына. Они ходили вместе на рыбалку, смотрели футбол по воскресеньям… Если Гибби требовался совет, Барклоу всегда был готов его дать. Он был рядом, когда Гибби только родился, когда впервые сел за руль…

– Начинай с самого начала, – приказал он. – И если ты сейчас хоть о чем-то умолчишь, клянусь – я просто разобью тебе рожу!

Уткнув подбородок в грудь, Френч медленно заговорил:

– Есть один съемный дом на углу Уотер и Десятой. И вот там, в спальне на втором этаже…

* * *

В квартире Сары я налил нам обоим вина, и ее руки дрожали, когда она брала у меня бокал. Сара сидела на белом диване в комнате, которая показалась мне очень элегантной и очень взрослой.

– Симпатичное местечко.

– Это Тиры. Она из богатой семьи.

Это понятно, подумал я. Шикарная кожаная мебель. Настоящие картины на стенах.

Сара зажгла свечу и пригубила вина.

– Не поцелуешь меня? – тихонько произнесла она.

– Ты уверена?

– Просто разок. Просто пока мы ждем.

Это показалось странным – то, как именно Сара об этом попросила, – но я ничего не знал про взрослых женщин, и это делало странным абсолютно все: изысканную мебель, ее готовность, когда я присел рядом с ней… Она взяла бокал у меня из руки, а потом прижала меня к спинке дивана и раскинулась на мне, словно одеяло. Поначалу буквально вцепилась в меня, но когда поцеловала, прикосновение ее губ оказалось мягким, словно капли летнего дождя. Ее пальцы теперь тоже едва касались моей кожи, легонько пробегая по лицу, по груди… Через какое-то время Сара поднялась, и наши рубашки слетели словно сами собой, но все же момент всецело принадлежал ей. Ее пылкость никуда не девалась, но она словно свернула ее и упрятала куда-то глубоко-глубоко: лишь дрожь у нее в затылке, слегка прерывающиеся вдохи… Мы целовались до тех пор, пока эта свернутая пружина не высвободилась, и когда это произошло, я ощутил это в ее дыхании. Оно стало быстрей и жарче, и этот жар уже охватил ее целиком – ее руки у меня на лице, тесно прильнувшие ко мне бедра… Полуприкрыв глаза, она толкнула меня вниз, и я понял, что ей нужно какое-то оправдание – причина, чтобы двигаться, что-то делать и забыть. Я был для нее лишь инструментом, средством для достижения этой цели, но мне было на это плевать. Теперь этот жар стал и моим тоже, и дыхание точно так же прерывалось в груди. Прикрыв глаза, я даже увидел клубящиеся перед сомкнутыми веками красноватые волны – словно весь этот жар, который мы делили между собой, теперь уже наполнял и саму комнату. Пульсирующее кроваво-красное свечение становилось все ярче, и кожа Сары под моими руками была горячей и гладкой. «О…» – простонала она, и я подумал: «Да!»

Но Сара не это имела в виду.

– Черт, черт, черт…

Когда Сара скатилась с меня в сторону, я открыл глаза.

Пульсирующий красный свет был реальностью.

К дому подъехали копы.

Сара метнулась к окну, и в эти секунды выглядела как нечто из мира, который был мне совершенно неведом – великанские тени, красные отсветы у нее на коже… Это казалось сценой из кино, поставленной в каком-то неведомом огромном городе и в которой играл кто-то куда больше и значительней меня самого. Я не ощущал ничего, кроме неловкости. Натянул свою рубашку. Стал искать ее белый топ. Нашел его под подушкой и отнес ей.

– Вот, надевай.

За просвечивающей занавеской все пульсировали красные отсветы. Она немного оттянула ее двумя пальцами.

– Почему они здесь?

– Ну давай же, одевайся!

В лучах света автомобильных фар внизу промелькнули две мужские фигуры. Я натянул топ Саре на голову; помог справиться с двумя узенькими постромками, которые сходили здесь за рукава.

– Это насчет Тиры, не иначе.

– Мы еще ничего не знаем.

Но вообще-то я знал. Копов звали Мартинес и Смит. Они работали в отделе убийств. Вместе с моим отцом.

– Не бросай меня, хорошо?

Моя рука обхватила ее за плечи. Она была испугана. Мы оба были испуганы.

– Ну ладно, – сказал я. – Давай посмотрим, что им надо.

Когда я открыл дверь, Мартинес со Смитом уже успели подняться по лестнице. Их потрясение при виде меня в других обстоятельствах выглядело бы комично.

– Гибби? Господи! – Смит заговорил первым, переводя взгляд с лица Сары на мое, а потом на мою руку у нее на плече. Это был невысокий дядька с мягкими глазами и тонкими руками.

Вид у здоровяка Мартинеса был куда более угрожающий, суровый и циничный.

– А ты-то что тут забыл?

– Ничего.

Это был детский ответ, но Мартинес был как мой отец в самом худшем его воплощении: коповские глаза и недоверие. Бросив взгляд на Смита, он многозначительно прокашлялся.

– Может, поговорим с ними по отдельности? Гибби, не пройдешь ли со мной?

– Это насчет Тиры? – спросил я.

– Что ты знаешь про Тиру?

– Только что она пропала.

– Ты знаешь ее? Лично?

– Да. Конечно.

– А откуда ты ее знаешь?

– Мартинес… – начал было Смит.

Но Мартинес не обратил внимания на предостерегающую нотку в его голосе.

– Я спросил, откуда ты знаешь ее?

– Да ладно тебе, братан! Это же сын Билла.

– Не надо мне тут твоих «да ладно»! Ты же видел ее, точно так же, как и я!

Я не понял, что он имеет в виду, но догадался, что речь идет про Тиру и что с ней явно случилось что-то плохое. Мартинес был так разгорячен и взвинчен, что разве что дым у него из глаз не шел.

– У нас есть вопросы, – объявил он. – Коповские вопросы, важные. И я ожидаю, что ты ответишь на них прямо здесь и сейчас, равно как и твоя маленькая подружка.

Мартинес ткнул пальцем в лицо Сары, и я увидел кровь на обшлаге его рубашки. Проследив за моим взглядом, он тоже ее заметил.

– Вот черт…

Попытался оттереть пятно, и Смит сразу перехватил инициативу. Голос его звучал мягче.

– Ты сейчас сбит с толку, я понимаю. И волнуешься, я в этом просто-таки уверен. Но сначала нам нужно задать несколько вопросов. Ты ведь знаешь, как это делается.

Да, я знал. И мне было на это плевать.

– Расскажите мне про Тиру.

– Я не имею права…

– Гибби, что происходит?

Я еще ближе притянул к себе Сару, стиснул ее за плечи.

– Мы дождемся моего отца, – объявил я.

– Твой папаня здесь не появится, – сказал Мартинес. – А если даже и появится, не будет никакой разницы. Все будет так, как я только что сказал. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Смит выставил перед собой ладони.

– Это для общей же пользы…

– Ты чертовски прав, – бросил ему Мартинес.

– Нет, пока я не узнаю, что произошло с Тирой!

– Да черт тебя побери, малыш! Ты не будешь задавать никаких вопросов, и своего отца можешь тоже не ждать!

Но к дому, надрывно завывая мотором, уже подлетал еще один автомобиль с красной мигалкой на крыше. Это была машина моего отца – я знал это. Мартинес тоже. Он на шаг отступил, и я услышал, как он цедит про себя: «Вот же гаденыш, сучонок, чтоб тебя…»

Автомобиль резко затормозил, обе дверцы широко распахнулись.

– Ни слова, сынок, ни единого слова!

– Что ты здесь делаешь, Билл?

– Не сейчас, Мартинес. Мне нужно поговорить с сыном.

– Нам тоже.

– А я сказал: не сейчас!

– Он знал убитую. – Мартинес подступил к отцу чуть ли не вплотную, нависая над ним. – Он был лично знаком с ней!

– Можем поговорить об этом позже. Гибби, иди в машину.

– Но Сара…

– Я сказал, иди в машину!

– Так что же случилось с Тирой? – уже чуть ли не выкрикнул я. Но так никого и не прошиб.

– Не сейчас, – сказал мой отец.

– И когда же?

– Сынок, иди в эту сраную машину!

Глаза его яростно блеснули, но бранное слово из его уст испугало меня больше всего остального. Барклоу был настроен более миролюбиво.

– Двигай уже, сынок. Ты сможешь увидеться со своей подругой завтра. Ей абсолютно ничего не грозит.

Не сводя взгляда с Мартинеса, мой отец произнес:

– Кен, если тебе не трудно…

Барклоу ухватил меня за руку и увлек вниз по лестнице.

– Мы по-прежнему хотим пообщаться с твоим сыном! – услышал я позади голос Мартинеса.

– Знаю, что хотите, но это произойдет не сегодня. Кен, прошу тебя!

Здоровяк Барклоу протащил меня всю дорогу до машины, затолкал на заднее сиденье, запер внутри. Я отыскал взглядом Сару, которая уже стояла на крыльце, спрятав лицо в ладонях.

Она плакала.

13

Икс в Лейнсворте откровенно тосковал и не находил себе места. Вытянулся было на кровати, встал, вытянулся опять. Когда наконец появился Рис, один лишь короткий взгляд на его лицо подсказал Иксу, что дело сделано.

– Все прошло хорошо?

– Настолько хорошо, что я даже не склонен выставлять вам счет. Молодая женщина была… просто упоительна.

Икс ответил Рису точно такой же тонкой улыбкой.

– Отнюдь не грех для мужчины получать удовольствие от собственной работы. Ожидай обычной оплаты обычным порядком.

– Благодарю вас, сэр.

– Полагаю, у тебя кое-что для меня есть?

Вытащив конверт, набитый полароидными снимками, Рис передал его Иксу.

– Сделано в точности, как вы просили.

Икc открыл конверт, извлек фотографии.

– В хронологическом порядке?

– Начиная со двора кондоминиума.

Икс не спеша перебрал снимки: девушка в машине, потом в цепях, потом мертвая.

– Сколько это заняло? – спросил он.

– Пять часов с того момента, как мы ее вздернули.

– Она была в сознании по ходу дела?

– Я использовал свои обычные приемы.

Икс в этом ничуть не сомневался. Рис всегда был безукоризнен в исполнении своих излюбленных желаний. Второй раз проглядев стопку, Икс отобрал несколько фото и передал их Рису.

– Знаешь, что со всем этим делать?

– Никаких отпечатков. И чтоб нельзя было отследить источник.

– Как можно быстрей, пожалуйста.

– У меня есть адрес.

Икс вернул оставшиеся фото в конверт и передал его Рису.

– Есть один заключенный в блоке «С», некий Фрэнсис Уилламетт… Это для него. Соблюдай должную осмотрительность.

Рису это можно было и не напоминать. Он хорошо знал охранников, тюремные порядки.

– Я еще что-то могу для вас сделать?

– Ты видел Джейсона, естественно.

– Видел.

– Отлично. – Икс сел и указал Рису на второе кресло. – Расскажи мне все, что ты видел. Ничего не упуская.

14

Доставив меня домой, Барклоу допоздна засиделся за кухонным столом, баюкая в ладонях бутылку пива и отклоняя все мои вопросы.

– Насчет этого тебе нужно поговорить с отцом.

– Где он сейчас?

– Разбирается со всем этим.

– А когда он приедет домой?

– Как справится, так и приедет.

– Расскажите мне про Тиру.

– Забудь про это, малыш. Я серьезно.

Когда подъездная дорожка наконец озарилась светом фар, он велел мне сидеть и ждать, а потом вышел во двор встречать моего отца. Сидеть я не стал. И уж хрена с два стал ждать. Прокрался ко входной двери и стал наблюдать, как Барклоу о чем-то спорит с отцом, пихнув его в грудь не один, а целых два раза. Я никогда еще не видел, чтобы он хоть с кем-то вел себя столь неуважительно, но отец безропотно принял это, ответив неистовым тихим шепотом, как будто о чем-то умолял. Когда Барклоу с побагровевшим лицом и все еще сердитый двинулся прочь, отец потянулся за ним, словно побитая собака.

– Кен. Дружище…

Остальное я пропустил, но выглядели они уж точно не как закадычные дружки. Еще целых пять минут они опять о чем-то спорили, а когда все закончилось, то закончилось плохо. Барклоу повысил голос, башней нависая над моим отцом.

– Да плевать мне на все это! Ты должен был сказать мне прямо на месте! И не говори мне, что на твоем месте я сделал бы то же самое, потому что это не так – только не в подобном случае.

– Ты говоришь это сейчас, а…

– Вот уж не надо! Нет!

– У тебя нет детей! Ты просто не понимаешь!

Барклоу отвернулся от него и двинулся дальше, так что его ответ я пропустил. Шагнул с крыльца, чтобы лучше слышать, и отец заметил это, даже не глядя в мою сторону. Предостерегающе поднял палец – мол, стой, где стоишь. Сказал еще что-то Барклоу, который ответил:

– Нет, блин. Нет!

– Всего еще один денек, двенадцать часов…

Но Барклоу был уже явно сыт по горло разговорами. Забрался в машину, с силой захлопнул дверцу и так газанул, что оставил черные следы резины на подъездной дорожке. Отец долго смотрел ему вслед, после чего с совершенно изможденным видом повернулся ко мне.

– Ты все слышал?

– Кое-что. Не слишком много.

– Что бы ты ни слышал, забудь это.

– Это было насчет меня? Я слышал, как он сказал «твой сын». И я видел, как вел себя Мартинес.

– Это не насчет тебя. И не переживай насчет Мартинеса.

– Хорошо тебе говорить – «не переживай»!

Он лишь раз кивнул, холодно и уныло.

– Мне нужно поговорить с Джейсоном.

– Так вот из-за чего все это?

– У него может быть информация, которая мне нужна.

– Про Тиру?

– Я не могу про это говорить.

– Мартинес и Смит работают по убийствам.

– Сынок…

– Она мертва?

– Я уже сказал тебе, сынок. Я не могу про это говорить!

Этот взрыв вызвал у меня оторопь. Это выражение его глаз. Эти морщины у него на лице. Было легко забыть, что он зарабатывал себе на жизнь, охотясь за людьми, но теперь я это ясно видел – словно он готов был сожрать меня и выплюнуть, не ощутив никакого вкуса. Я инстинктивно отступил назад, и это был очень нехороший момент между нами – его руки раз поднялись, чтобы тут же опасть, словно сухие листья. У меня больше ничего не нашлось сказать, и у него тоже; когда отец двинулся к своей машине, то едва волок ноги. Я посмотрел, как ее габаритные огни тают вдали, а потом вытащил руку из кармана и глянул на клочок бумаги, который так и таскал с собой после той встречи на карьере.

На нем был нацарапан телефонный номер.

Местный.

Внутри дома стояла жутковатая тишина, так что я в полном одиночестве прошел на кухню и снял телефон с держателя на стене. Шнур был достаточно длинный, чтобы дотянуть его до кладовки, так что я заперся там и набрал номер. Пришлось выслушать девять гудков, прежде чем на другом конце сняли трубку. Я услышал смех, громкую музыку.

Попросил позвать своего брата.

Через некоторое время он подошел к телефону.

* * *

У меня ушло сорок минут, чтобы найти район, который описал мне Джейсон, и вновь это показалось сценой из некого фильма – мрачная ночь в каком-то незнакомом городе куда больше нашего. Я проехал по одной стороне улицы, потом по другой. Когда наконец нашел нужное здание, то узнал его по мотоциклам, размалеванным девицам и шуму.

«Бездна хрома и голых ляжек…»

Все как и сказал Джейсон.

Отыскав место для парковки, я прошел два квартала назад туда, где под углом к бордюру приткнулись выстроенные в ряд мотоциклы. Я был здесь чужаком, и все это прекрасно знали. Байкеры бросали на меня тяжелые взгляды, демонстративно вставали у меня на пути или выдували дым мне прямо в лицо. Возле дверей сгрудилась немалая толпа, и пока я протискивался сквозь нее, девицы словно ненароком приваливались ко мне и заливались смехом.

«Эй, сладенький…»

«Эй, малыш…»

Одна повисла у меня на плече и зажала меня между коленями.

– Простите, – сказал я, и она опять рассмеялась.

В дверях меня остановил какой-то байкер. Густые бакенбарды. Длинные волосы с проседью.

– Вход только для членов клуба и дам, – сказал он.

– Я ищу Джейсона Френча.

Ничто не двинулось у него на лице. Бутылка пива взлетела к губам и опала.

– Он ждет меня, честное слово.

– Ну, раз честное…

Его голос поднялся на последнем слове, губы ехидно скривились. Проблема была в том, что мне надо было попасть внутрь, а ему требовалось, чтобы я попытался это сделать. Это был довольно напряженный момент, пока за спиной у него не возник Джейсон и не хлопнул его по плечу.

– Спокуха, Дариус. Это ко мне. Пошли, братишка.

Я последовал за Джейсоном в просторное темноватое помещение и сквозь еще одну толпу к металлической лестнице, поднимающейся вдоль дальней стены. Наверху Джейсон провел меня в квадратную комнату с кирпичными стенами, совсем скудно обставленную, зато со здоровенным сейфом, который, казалось, находился здесь вечно. Джейсон заметил, как я на него смотрю.

– Несгораемый банковский шкаф Диболда[23] – сделан еще в тысяча девятьсот пятом, по-моему.

Я провел рукой по гладкой стальной двери, огромным петлям.

– Должно быть, несколько тонн весит.

– Три или четыре как минимум. В этой части здания стальные балки в перекрытиях, чтобы выдержать такой вес. Из складского помещения внизу их видно.

– А зачем он тут?

– Изначально? Для зарплаты рабочим, я думаю. Всяких финансовых бумажек.

Я присел за стол, а Джейсон прислонился к стене, сложив руки на груди.

– А что в нем сейчас? – спросил я.

– А с чего ты взял, что я в курсе?

– В этом городе миллион комнат, но ты сейчас именно в этой. Вдобавок, ты сказал «изначально». Это подразумевает, что сейчас у этого сейфа какое-то другое назначение. – Я пожал плечами. – Слова важны.

После этого Джейсон как-то странно посмотрел на меня. На мой вопрос он так и не ответил – просто налил в две маленькие рюмки чистого виски.

– А тебе палец в рот не клади, малыш… Быстро соображаешь, Гибби. Давай за это и выпьем.

Он передал мне виски. Янтарная жидкость обожгла, опускаясь внутрь.

– Итак, чем обязан? – спросил он.

– По-моему, Тира мертва.

– Чушь.

– Я серьезно.

Вид у него был скептический, так что я рассказал ему, как пропала Тира и как в тот кондоминиум прикатили Мартинес со Смитом – разгоряченные, недоверчивые и злые как черти. Это привело к описанию появления там папы и Барклоу – как они примчались туда тем же манером, затолкали меня в машину, а позже спорили о чем-то, что явно не предназначалось для моих ушей.

– Копы из отдела убийств, – подчеркнул я. – Все четверо. Это не просто так. По-моему, это означает, что Тиры уже нет в живых.

Я надеялся, что эта шокирующая новость как-то отразится у него на лице, но в ответ получил лишь поднятые брови, когда он налил по второй.

– Ничего из этого не означает, что Тира мертва. Это может означать что угодно.

– Ну не знаю, братишка… Они очень уж сильно спорили, и вид у папы был довольно испуганный. Он тоже тебя ищет. Я подумал, что тебе надо узнать об этом как можно скорее.

– Так вот почему ты здесь? – Джейсон нахмурился и опустил рюмку, так и не поднеся ее к губам. – И почему же ты считаешь, что мне нужно как можно скорее об этом знать?

– Ну, на случай если они заявятся сюда.

– Ты мог сказать об этом по телефону.

– Ты же мой брат. Я хотел сам приехать.

Джейсон прищурился, и хмурость у него на лице стала еще глубже. Внезапно выпрямившись, выглянул на улицу, бросил взгляд влево и вправо.

– Тебе надо было оставаться дома, Гибби. – Он закрыл жалюзи, проверил лестницу. – Эти люди… Это место…

– Ты злишься?

– Только на самого себя. – Джейсон выхватил из стенного шкафа вещмешок, стал запихивать в него одежду. – Это опасное место. Тебе нечего здесь делать.

– Я и сам могу за себя постоять.

– Нет, вообще-то не можешь.

– Не говори так.

– Послушай, малыш… Ты думаешь, будто знаешь меня, но это не соответствует действительности. Ты хочешь присутствовать в моей жизни, и, по-моему, это классно. Я тоже хочу присутствовать в твоей жизни, но я затяну тебя на самое дно, дай ты мне только половину шанса. Теперь я это вижу. Блин, да я уже это сделал! Тира… Копы… В смысле… Черт! Если они прямо сейчас сюда нагрянут, когда ты здесь… – Он пригвоздил меня к месту этими своими холодными, яркими глазами. – Тебе следует зависать с Ченсом, или еще каким-нибудь парнишкой твоего возраста, или с той симпатичной девчонкой из карьера. Это твоя жизнь, и я должен оставить тебя в ней. – Он бросил вещмешок на кровать. – Я вообще не должен был возвращаться сюда.

– Я могу тебе помочь. Что бы это ни было…

– Господи, малыш! Да ты меня не слушаешь!

Джейсон вдруг бросился в угол комнаты, и я потянулся за ним.

– Что ты там делаешь?

– Изо всех сил пытаюсь донести до тебя свою точку зрения. – Опершись одной рукой о сейф, другой он стал накручивать диск. – Ты говоришь мне, что слова важны, и это так, действительно важны. Но действия куда важнее.

Дверца широко распахнулась, и когда Джейсон отступил вбок, я увидел внутри темный металл.

– Теперь-то ты понимаешь?

Я понял. Хотя и не хотел понимать.

Вытащив из сейфа винтовку, он щелкнул пустым затвором и перебросил ее мне.

– Это М16А1, полностью автоматическая и крайне незаконная. У меня их тридцать штук. – Джейсон ткнул пальцем на другие стволы. – А вот CAR-15. Вот пистолеты-пулеметы «Томпсон», очень трудно найти. Вот эти – АК-47, русского производства, отличные машинки; вот «кольты» образца тысяча девятьсот одиннадцатого года[24]…

– Не гони, братан… Я ничего не понимаю.

Он выволок из сейфа большую дорожную сумку, расстегнул «молнию» и показал мне всю эту наличность внутри. Тысячи долларов. Десятки тысяч.

– Вот чем я занимаюсь, – сказал Джейсон. – Вот кто я такой на самом деле.

Взяв у меня из рук винтовку, он поставил ее в стойку к остальным.

– Я – отнюдь не ангел. И тебе нечего здесь делать.

* * *

В постели в ту ночь мне снился мой брат Роберт. Он выступил из темных джунглей, и я увидел дыру у него в груди, осколки кости и темно-рубиновое пятно вокруг нее. Когда я шепотом позвал его по имени, он поднял взгляд, и на месте глаз у него была лишь сплошная чернота. Он попытался заговорить, но языка у него тоже не было; и когда он упал к моим ногам, я вдруг с удивительной четкостью осознал, как это часто бывает во сне, что мне нужно наклониться ближе, и так я и поступил, не обращая внимания на исходивший от него запах и пустые глазницы, на ночные звуки, траву и крапчатое небо. Я вложил всю свою душу в то, чтобы наконец узнать своего брата, а все остальное не имело никакого значения. Но его последний вздох канул в никуда, а с ним и все попытки узнать его.

Проснулся я от этого сна со слезами на глазах, после чего потихоньку оделся и выскользнул из дома на прохладный воздух и водянистый серый свет. В машине я подумал: как странно иметь при рождении сразу двух братьев и совершенно ничего не знать про обоих. Я был еще сопливым пацаном, когда погиб Роберт, и упустил шанс узнать его как мужчина мужчину. Джейсон тоже представлял для меня полнейшую загадку, причем он был решительно настроен пребывать этой загадкой и дальше. В результате оставались отстраненный, не склонный к особым откровениям отец и совершенно непостижимая для меня мать, а вся ситуация представлялась настолько запутанной и безликой, что, почти сам того не сознавая, я двинул прямиком к карьеру, где забрался на тот высоченный уступ утеса и стоял там в одиночестве, наблюдая, как с восходом пробуждается день.

Подумалось, что самое время сделать это. Смерть Роберта отнюдь не была легкой и безболезненной, что бы там ни грузило правительство, и, стоя там, я ощущал те же самые эмоции, что побудили Джейсона завербоваться на службу и показать себя в деле. Мой отец как-то сказал, что это дурацкая война, и причины ее тоже дурацкие, но в тот момент он был выпивши и с тех пор ничего подобного не говорил, так что я подумал: может, Джейсон был все-таки прав в своем стремлении воевать, убивать и сводить счеты.

Я неотрывно смотрел вниз в карьер – огромную яму в окружающем мире, все еще заполненную ночной тьмой. Камень под ногами у меня был уже красным от первых лучей восходящего солнца, но разве что на высоту человеческого роста. Ниже была сплошная чернота, словно там вообще не было воды, и, может, я падал бы туда целую вечность. Сняв рубашку и обувь, я представил себе тот превосходный прыжок Роберта – то, как он завис, камнем упал вниз и вылез из воды рядом со мной, хохоча. «Выкуси, Вьетконг!» – сказал он тогда; но они его все равно убили. Я подумал про Джейсона, который тоже прыгнул отсюда ласточкой, но не хотел иметь со мной никакого дела. Я еще долго смотрел в эту темную яму.

– Просто прыгни, – повторял я себе, но так и не прыгнул.

Я был не таким, как мои братья.

Я боялся.

* * *

Позже в тот день я сидел у себя в комнате, когда вошел Ченс.

– Чувак, какого черта?

Я поднял взгляд от книги, которую в тот момент читал.

– В чем проблема?

– Дык тренировка по бейсболу! Ну, ты даешь!

– Ой, блин… – Закрыв книгу, я соскочил с кровати. – Прости, Ченс. Совершенно из головы вылетело.

– А-а… – Он отмахнулся, и его лицо немного смягчилось. – Не парься.

Но мне все равно стало неловко. Ченс был просто-таки влюблен в бейсбол. Игрок из него был так себе, но суббота на тренировочной площадке, затянутой страховочной сеткой, была для него настоящим ритуалом.

– Ты часом не заболел? Или с бодуна? – поинтересовался он с озорным блеском в глазах. Я помотал головой. – Давай тогда просто прошвырнемся по окрестностям. Может, близняшки тоже вышли.

Он имел в виду дочек семейства Харрисон, живущих чуть дальше по улице. Обеим по семнадцать лет. Симпатичные, компанейские…

– Я типа как папу жду… Может, лучше телик посмотрим?

– Ну да, конечно. Без разницы.

Растянувшись на полу, мы посмотрели очередной повтор «Звездного пути». Я раз спустился вниз посмотреть, не вернулся ли отец.

– Захватил бы лучше пивка, – заметил Ченс, но типа как в шутку.

Ближе к вечеру мы все-таки вышли, но близняшек нигде не было видно.

– Да у тебя еще полно времени! – сказал вдруг Ченс.

– Что?

– Ты постоянно смотришь на часы.

Я пристыженно опустил взгляд на запястье. Я не помнил, чтобы регулярно проверял время, хотя даже тот момент, когда мы выходили со двора, совершенно не отложился в памяти.

– Я просто хочу пообщаться с отцом.

– Ну да, как же! – Физиономию Ченса скривила все та же ухмылка, так что я остановился возле телефонного столба, от которого пахло креозотом и горячим деревом. – Бекки Коллинз, – добавил он.

– А что она?

– Ну да, ну да…

– Не, серьезно. Что?

Ченс недоверчиво оглядел меня с ног до головы.

– Ты забыл, что у тебя свидание с Бекки Коллинз?

– Разве это сегодня?

– В семь вечера, в доме Даны Уайт. – Глаза у него так вылезли на лоб, как будто на небе разгорелся пожар. – Хочешь сказать, что забыл? Типа… реально забыл?

– Похоже на то.

– Но это же Бекки Коллинз! – Ченс прикрыл глаза, полуобморочно повторяя про себя: «Надо же, забыть Бекки Коллинз! Ну ни фига себе!»

Он довольно долго мог пребывать в таком состоянии, так что я присел на бордюр, дожидаясь, пока он очнется. Разумеется, его искреннее недоумение было вполне оправданным. Я запал на Бекки еще в бог знает какие незапамятные времена. Да вообще-то на нее абсолютно все западали. Она была умная, красивая и отличалась от прочих девчонок. Эта ее уверенность в себе. Эта непоколебимая целеустремленность…

– Не хочешь сказать мне, что вообще происходит? – Ченс наконец пришел в норму, стоя надо мной и глядя на меня сверху вниз. – Ты весь день проторчал дома. Ты забыл про тренировку, а потом – про свидание с самой классной девчонкой во всей школе. Что с тобой такое?

– Не знаю. Семейные дела. Вообще-то я не хочу про это говорить.

– А наконец поцеловать эту девчонку хочешь? – Я встретился с ним взглядом, и в глазах его промелькнуло шутовское веселье. – Ну давай уже, Золушка! – Он поднял меня на ноги. – Давай-ка приготовим тебя к балу.

* * *

Под душем я старался не зацикливаться на Джейсоне, или его стволах, или вероятности того, что он может опять попасть в тюрьму. Вместо этого думал про Тиру и про то, что она уже может быть мертва. Представлял себе голубоватое растерзанное тело на металлическом столе прозекторской, всех этих копов на городском дежурстве – раздраженных, смолящих одну за другой сигареты и неустанно кружащих по городу.

В спальне Ченс уже разложил на кровати одежду.

– Ты серьезно? – спросил я.

– А что? Разве нельзя помочь тебе одержать победу на половом фронте?

– С Бекки все совсем не так.

– Это только пока.

– Ченс…

– Да шучу я! Давай уже. Надевай вот эту. – Вручив мне рубашку, он все пытался поучать меня, пока я одевался. – Помни: Бекки бедная, но не простая. А значит, умная, амбициозная и не поведется на твою обычную чушь.

– Я знаю Бекки Коллинз не хуже тебя.

– Нет, не знаешь. Так что слушай. – Он порылся в моей обуви, продолжая вещать через плечо: – Она чирлидер, но ей совершенно чихать на спорт, равно как на Латинский клуб, «Юных предпринимателей»[25] и школьное правительство. Она всем этим занимается, но не полагайся на них в разговоре. Она рассчитывает на стипендию, так что бо́льшая часть из этого может быть исключительно для виду. Чисто для характеристики. Тебе нужно выяснить, что действительно для нее важно. Не делай скоропалительных допущений.

Я покосился на него, и он пожал плечами.

– Ну что я могу тебе сказать, чувак? Я мысленно приглядываю за этой девчонкой еще с пятого класса. Вот, надевай вот эти.

Я натянул туфли, посмотрелся в зеркало.

– Крутняк, детка!

– И не используй при ней подобных словечек, вообще никогда! – переполошился Ченс, бросая взгляд на часы. – Почти время. У тебя есть презики?

Челюсть у меня отвалилась, и он расхохотался.

– Господи, как легко тебя купить! Расслабься. Встряхнись.

Я попытался, но все равно нервничал.

– Она всего лишь девушка. Скажи это вслух.

– Она всего лишь девушка.

– Ей повезло с тобой. Скажи и это тоже.

Бо́льшую часть поездки все так и происходило. Уложив велик Ченса на заднее сиденье, я отвез его домой длинной дорогой, по его просьбе. Через какое-то время он начал отпускать шуточки, рассказывать всякие истории. К тому моменту, как мы оказались на его улице, я уже не думал ни про Тиру, ни про своего брата, ни про все те годы, что я был влюблен в Бекки Коллинз. Верх машины был опущен. Мы смеялись, болтая обо всяких пустяках.

– У тебя все хорошо, братан? – Сбросив свой велик на землю, Ченс прислонился к машине. – У тебя есть деньги? Уже знаешь, куда ее поведешь?

– Да, чувак. Я полностью упакован.

– Веди себя как взрослый, хорошо? Прогони ей что-нибудь про войну, про Никсона[26] или Брежнева…

Я рассмеялся.

– Вот уж нет.

– Тогда про инфляцию. Упадок экономики.

– У тебя всё?

– Просто стащи с нее трусы. – Подмигнув и ухмыльнувшись, он наконец зашел в дом.

«Ох уж этот Ченс», – подумал я.

Он по-прежнему не шел у меня из головы.

Отрулив от обочины, я опять глянул на часы. Не хотелось заявляться слишком рано. Но не было желания и опоздать. На тротуаре возле дома Даны Уайт я последний раз проверил время и пригладил волосы, молча отрабатывая свои первые слова.

«Привет, Бекки! Ты сегодня такая красивая…»

Я подошел к двери, чувствуя, что надо было бы прихватить цветы. Я никогда еще не был на настоящем свидании.

«Цветы… Ладно, к черту».

Я помедлил у нижней ступеньки.

«Привет, Бекки…»

Я все еще стоял там, когда дверь слегка приоткрылась и появилась Бекки – я мельком углядел ее лицо в щели двери, футболку и джинсы.

– Гибби, ты что? – произнесла она совсем негромко, почти свистящим шепотом. – Тебе нельзя сюда! Сам должен понимать.

– Что?! Я не… – Я помотал головой, совершенно сбитый с толку. Она отвернулась, показав изгиб подбородка и копну волос, пошепталась с кем-то. Повернувшись обратно, махнула рукой. – Обойди вокруг вот с этой стороны. Вон туда.

Дверь закрылась, прежде чем я успел хоть о чем-то спросить. Вместо этого послушно двинулся вдоль линии кустов к открытому окну, выходящему на задний двор. Бекки уже была там, а из-за спины у нее выглядывала Дана Уайт. Протиснувшись сквозь аккуратно подстриженные кусты, я уткнулся подбородком в подоконник.

– В каком это смысле мне сюда нельзя?

– Потише, хорошо?

Бекки приложила палец к губам, и Дана придвинулась ближе.

– Бекки, это опасно!

– Нет, если мы не будем поднимать шум.

– Мой отец нас просто убьет…

– Что вообще происходит? – перебил я.

Бекки перевела взгляд с лица Даны на мое, и стало ясно, что ее так и раздирают противоречия.

– Ладно, в жопу все это, – наконец произнесла она. – Залезай.

– Бекки, нет!

– Тихо, Дана. Это не тебе решать. Гибби, давай залезай, пока тебя никто не увидел.

Я совершенно не понимал, что происходит, но послушно пролез в окно, где обнаружил раскрасневшуюся Бекки, а рядом с ней Дану – с обострившимся лицом, злую и бледную.

– Если мои родители узнают, я скажу им, что это ты меня заставила!

– Заткнись, Дана. Я серьезно. – Бекки изучила мое лицо, после чего положила руки мне на плечи и заглянула мне прямо в глаза. Это было все равно что стоять на вершине горы. – Ты еще не знаешь, так ведь?

– Не знаю что?

– Господи… Хорошо. Дана, проверь коридор.

– Нет!

– Ты знаешь, что все равно это сделаешь, так что кончай зря тратить время.

Дана двинулась от окна к двери, со словами: «Какое же все это идиотство…»

Тем не менее она слегка приоткрыла дверь, чтобы одним глазком выглянуть в коридор. Я услышал звуки телевизора, негромкий разговор взрослых. Дана прикрыла дверь.

– Запри на замок, – распорядилась Бекки, после чего взяла меня за руку и отвела меня к краю кровати Даны. – Нет простого способа все объяснить, так что я не буду. Просто садись, хорошо? Просто…

Она выставила перед собой ладони, словно чтобы не дать мне подняться с кровати, а потом включила маленький портативный телевизор. Повозилась с антенной. Когда картинка перестала дергаться, я увидел какого-то репортера, а потом – лицо своего брата. Бекки присела рядом со мной, но как раз Дана Уайт нашла в себе силы подать голос.

– Убийство, – произнесла она. – Твоего брата разыскивают за убийство.

15

Уже подъехав к дому, я не помнил о поездке ничего, кроме темноты и скорости.

– Мама! Папа! – позвал я из прихожей, но никто из них не заметил моего появления. Мать орала как оглашенная. Повсюду были осколки стекла.

– Естественно, он это сделал! Естественно, сделал!

– Габриэла, прошу тебя…

– Почему ты не предупредил меня? Не рассказал мне?

– Потому что я не знал…

– Я увидела это в новостях, Уильям! Своего собственного сына! Я увидела это в новостях!

– Габриэла, прошу тебя…

– Теперь он вернулся, и вместе с Гибби! Теперь Гибби в опасности!

– Он не с Гибби. Гибби ничего не грозит.

– Тогда где же он? Мой хороший мальчик…

Ноги у нее подломились, и мой отец опустился на колени рядом с ней. Только тут он заметил меня и отмахнулся – мол, давай назад, так что я вышел во двор и стал ждать возле машин. Через окно я увидел, как он поднимает мать на ноги и ведет в спальню. Она дважды споткнулась, но он так и не дал ей упасть. Когда отец наконец вышел ко мне, мы встретились в самом конце подъездной дорожки. Он вроде как не был расположен общаться, так что разговор начал я.

– Это правда – насчет Джейсона?

– Правда то, что выписан ордер на его арест.

– Так что Тира действительно мертва?

– Она убита, сынок. Это все, что я могу тебе сказать. Хотя тебе все равно придется поговорить с Мартинесом. Ты знал ее. Тебе может прийти в голову что-нибудь полезное для следствия.

– С Мартинесом? А почему не с тобой?

– Я – близкий родственник. Меня до этого дела никогда не допустят.

– Да ладно тебе, па…

Он помотал головой, отмахнулся.

– Есть что-то, что ты хотел бы рассказать сначала мне? То, что я должен знать? Ты знал Тиру. Ты знал про ее отношения с Джейсоном.

– Вообще-то на самом деле я ее практически не знал. Просто как-то раз мы вместе провели день на озере. Вот и всё.

– Мне нужно найти Джейсона… – Отец с силой провел руками по лицу, настолько обезумевший и ушедший себя, что едва сознавал, где находится. – Мне нужно задержать его.

– Задержать?.. – Я едва мог в это поверить. – Ты только послушай сам себя!

– Безопасно, Гибби. Задержать безопасно. Смерть Тиры… была нелегкой. Копы восприняли это не лучшим образом. Эмоции берут верх.

– Джейсон не убивал ее.

– Но у них были сексуальные отношения. Они ссорились на публике, и дело дошло до насилия. Она вытащила пистолет…

– Знаю. Я был там.

Отец так и застыл. На целых три секунды.

– Пожалуйста, скажи мне, что это не так!

– Да-да, я был там. Она была пьяна настолько, что абсолютно ничего не соображала.

– Она угрожала тебе?

– Почему ты это спрашиваешь?

– Мотив. Это первое, что ищут копы.

– Ты постоянно говоришь так, будто ты сам не коп.

– Так знаешь, где сейчас Джейсон, или нет?

– Не знаю.

– По-моему, ты врешь.

– Не вру, – возразил я, но это было не так. У Джейсона был целый сейф стволов и наличных. Что произойдет, если копы его обнаружат?

«Тюрьма», – подумал я.

«Это уж без вопросов».

* * *

Отец и угрожал, и умолял, но мне было больше нечего сказать; и когда он ушел, то явно был взбешен этим моим молчанием. Я сосчитал в уме до тридцати, а потом сел в машину и покатил к выезду с подъездной дорожки.

«Десять минут до городской черты».

«Еще двадцать до брата».

Ехал я быстро и думал про Тиру – не мертвую на секционном столе, а такую, какой видел ее тогда на озере: голую, бесстыдную и заливающуюся радостным смехом.

Наверное, как раз поэтому и не увидел фары у себя за спиной.

Хотя, может, меня это просто не волновало.

Подъехав к клубу «Язычников», я остановил машину у бордюра и рысью бросился к двери. Никакой охраны. Ни публики, ни музыки. Внутри было достаточно тихо, чтобы слышать наверху какой-то спор на повышенных тонах, выкрики и бряканье металла о металл. На середине лестницы я узнал голос Джейсона.

– Я услышал, что ты сказал, Дариус. Но что есть, то есть. Я ухожу отсюда, и все это уходит вместе со мной.

Неразборчивый ответ.

Я поднялся чуть выше.

– Нет. – Опять Джейсон. – Мы так не договаривались.

– Ты не заберешь ни стволы, ни деньги…

На площадке я отважился глянуть в дверь. Часть стволов была горой свалена на кровати, другие по-прежнему оставались в сейфе. Джейсон склонялся перед ним, выгребая наличные, а вокруг него сгрудились трое байкеров – двое с пистолетами, выпирающими из джинсов. Говорил самый старший – Дариус, по-моему. Выглядел он знакомо. Густые бакенбарды. Седина в волосах.

– Я не прикалываюсь, Джейсон. Тебя разыскивают копы. Ситуация хреновая, но такое случается. Можешь уходить прямо сейчас, и никто из нас и слова не скажет. Но стволы останутся здесь. Равно как и нальник.

– Ты уже получил свою долю. – Бросив на кровать толстые пачки наличных, Джейсон вернулся к сумке, в которой лежали остальные. – Эти стволы – мои. Бабло тоже.

– Думаешь, что сейчас это имеет хоть какое-то значение? Как скоро копы заявятся в этот клуб? Можешь считать это «деньгами за молчание» или «компенсацией» – называй как хочешь, – но все это добро остается здесь. – Дариус махнул одному из байкеров. – Давай, Шон.

Один из байкеров потянулся к пачкам денег, и Джейсон ударил его так сильно и быстро, что тот камнем упал на пол. Дариус потянулся было к стволу у себя на поясе, но Джейсон двинулся так быстро, что размылся в одно смазанное пятно. Перехватил его за запястье, резко вывернул наверх и назад, прежде чем самому выхватить пистолет и влепить одну пулю в ступню Дариуса, а другую – ему в колено. Тот с воплем упал, и Джейсон сунул ствол в физиономию последнего оставшегося байкера.

– Гибби, есть кто внизу?

Я тупо ткнул себя в грудь. Я даже не знал, что он заметил меня.

– Гибби? Есть кто-нибудь, спрашиваю?

– Нет. Гм. Никого.

– Спускайся вниз. Запри дверь.

– Гм…

– Давай пошевеливайся. Не парься – я не позволю тебе пропустить что-нибудь интересное.

Это было в точности то, что некогда говаривал Роберт. «Спокойно делай свою домашку, братишка, овладевай знаниями. Не парься – я не позволю тебе пропустить что-нибудь интересное».

На подгибающихся ногах выбравшись из комнаты, я запер дверь и взбежал обратно наверх.

– Порядок? – спросил Джейсон.

– Запер.

Джейсон махнул пистолетом.

– На колени!

Третий байкер стал опускаться на колени, но медленно.

– Послушай, мужик…

Джейсон выдернул пистолет у него из-за пояса и бросил на кровать. И тут мы услышали, как кто-то внизу колотит в дверь.

– Гибби, тебе не трудно?

Он мотнул головой на окно, так что я выглянул вниз на улицу.

– Ой, блин, по-моему, это папа!

Джейсон ткнул в байкера.

– Ты. Ключи.

– Какие еще ключи?

– От фургона на задах. В нагрудном кармане. Перебрось их малышу.

Я поймал ключи. Лежащий на полу и истекающий кровью Дариус прохрипел:

– Я убью тебя за это, Френч…

– Заткнись, Дариус, пока я не влепил третью тебе в башку!

– Лучше уж сделай это прямо сейчас. «Язычники» не забывают и не прощают. Мы обязательно найдем тебя и замочим на хрен!

– Угу, возможно. – Джейсон наотмашь врезал пистолетом стоящему на коленях байкеру, вырубив его.

– Черт, черт!.. – простонал Дариус.

Джейсон не обратил на него внимания.

– Гибби, вытаскивай остальные стволы. Клади их на кровать.

Я сделал, как велено.

– Отлично. Хватай за углы.

Я вопросительно ткнул пальцем в одеяло, все еще в полном ступоре.

– Я прошу слишком о многом, понимаю… Гибби, посмотри на меня. – Джейсон поднял брови, коротко кивнул. – Если папа и вправду здесь, тогда и другие копы уже на подходе. Понимаешь? Стрельба. Положили людей. Он наверняка вызовет подкрепление.

Словно в подтверждение его слов, в дверь забарабанили еще громче.

– Это все, что осталось у меня в этом мире, братишка, – то, что ты видишь сейчас перед собой на одеяле.

– Блин, чувак…

– Хватай. Пошли.

Джейсон засунул пистолет за пояс, и я помог ему стащить стволы и деньги с кровати. Пара мертвецов весила бы меньше.

– Вниз по лестнице. Потом на зады.

Мы поволокли стволы и деньги вниз по лестнице, а потом по узенькому коридорчику к бетонным ступенькам, которые вывели нас в переулок. На последней ступеньке я споткнулся, и одна из винтовок с лязгом свалилась на землю.

– Оставь ее, – бросил Джейсон. – Давай скорей к фургону.

Наконец мы добрались до фургона, и ничего из этого не было реальным: гнилые испарения в переулке, вонь оружейного масла и смазки, пока мы забрасывали в кузов стволы и деньги. Пачка пятидесяток порвалась, и Джейсон мимоходом сгреб рассыпавшиеся купюры, словно сухие листья.

– Слышишь?

Далекий вой сирены, потом еще нескольких. Джейсон задвинул боковую дверь фургона, после чего положил мне руки на плечи и попытался придать мне уверенности и спокойствия, как это часто делал Роберт.

– Время решать, братишка.

– Что решать?

– Поехали со мной.

Я глянул вдоль переулка, потом перевел взгляд обратно.

– Ты велел мне держаться подальше.

– Это было тогда, и с тех пор кое-что переменилось. Я не смогу вернуться сюда, вообще никогда.

– Куда же ты собираешься?

– Есть одно местечко на севере… Вот зачем все эти деньги. Дюжина акров каменистого побережья, рыболовная лодка и бездна свободного пространства, чтобы дышать во всю грудь. Там классно. Поверь мне.

– А где именно на севере?

– Только если ты вписываешься. Только если я буду знать.

– Но эти стволы…

– Пойдут в оплату за побег. За землю. За лодку. – Его руки у меня на плечах были как сталь, сирены слышались все ближе. – Тик-так, братишка!

Я все медлил, поскольку выглядел он почти как Роберт, пусть даже сходство это и ограничивалось в основном фигурой и цветом кожи и глаз. Джейсон увидел мое решение, прежде чем я успел хоть что-то произнести.

– Эй, малыш, я все понял. Мы больше не знаем друг друга, на самом-то деле… – Его руки упали с моих плеч. Он отступил назад. – У тебя своя собственная жизнь. Зря я вообще спросил.

– Да не в этом дело… – промямлил я.

– Ну конечно же, в этом, и это круто. Побереги себя. Скажи папе, что я не убивал ее.

– Джейсон, погоди…

Но он не стал. Пружинисто запрыгнул за руль фургона, завел мотор и покатил по переулку, даже ни разу не оглянувшись назад.

* * *

На выезде из переулка Джейсон резко прибавил газу и круто свернул влево, почувствовав, как занесло задок. После этого окончательно втопил педаль в пол – здания так и мелькали мимо, пока он высматривал копов, – и заложил второй правый поворот. Продолжая разгонять завывающий мотором фургон, увидел скопление красных мигалок на перекрестке в двух кварталах к востоку. Еще больше огней разрывали ночь и прямо впереди, так что Джейсон нырнул в первый попавшийся переулок, оставив краску на одной из припаркованных машин. На следующей улице зацепил телефонный столб и излишне перекрутил руль под визжание шин, выравнивая машину. Улица была широкой, трехполосной, так что он понесся прямо по самой середине – стрелка спидометра перевалила через шестьдесят пять, подобралась к восьмидесяти… В четырех кварталах позади него на улицу вывернули сразу два патрульных автомобиля, так что Джейсон резко притормозил, нырнул вправо и вырубил фары. Промчался через квартал, опять свернул вправо и подумал было, что все чисто; но тут краем глаза заметил смазанный всполох мигалки на одной из параллельных улиц – третий патрульный автомобиль, только что проскочивший перекресток на красный свет навстречу ему, резко дал по тормозам. Джейсону не требовалось радио, чтобы понять, о чем сейчас переговариваются копы.

Три автомобиля совсем близко.

Где-то неподалеку и еще несколько.

По-прежнему не включая фар, Джейсон разгонялся до тех пор, пока прерывистая линия на асфальте не размылась в сплошную. На девяноста пяти мотор уперся. Еще миля, и он подумал, что все-таки ушел – никого ни позади, ни впереди. Промчался так еще пару кварталов, а потом сбросил до сорока, включил фары и попытался выглядеть как и любой другой участник движения, когда дорога пошла под уклон, а потом на подъем. Перевалил через горбушку холма – и тут уже угодил под ослепительный луч прожектора вертолета, громыхающего наверху и виляющего хвостом, чтобы направить свет ему прямо в глаза. «Вертушка» летела с той же скоростью; накренилась, когда Джейсон резко свернул вправо. На миг фургон вырвался вперед, но Джейсон уже проиграл – и знал это. Еще четыре поворота, еще один холм, и полицейские автомобили возникли сразу со всех сторон – вначале шесть, а потом целая дюжина. Безумная гонка Джейсона закончилась на наглухо заблокированном полицией Т-образном перекрестке, под ярко-белым светом высоких уличных фонарей. Перегретый мотор глухо урчал на холостых оборотах; нога Джейсона напряженно зависла в дюйме от педали газа, пока он смотрел, как из перегородивших дорогу машин высыпают копы с оружием на изготовку.

«Нельзя обратно в тюрьму…»

«Лучше умереть прямо здесь и сейчас…»

После лет, проведенных на войне, эта мысль была старым другом, а все остальное – лишь белым шумом: вчера, завтра – все это не более чем белый шум… Но тут он увидел своего отца. Копы пытались удержать его, но тот яростно вырывался.

– Не делай этого! Джейсон! Не надо!

Джейсон опустил взгляд на ствол у себя в руке.

М10[27].

С полным магазином.

– Ты не должен умереть, сынок! Никто не должен умереть!

А Джейсона это вообще волнует? Он уже и без того убил так много людей…

– Подумай про своего брата! Подумай про Гибби!

Джейсону этого не хотелось, но он все равно подумал, представив себе, как тот держался тогда за край надутой камеры – там, в карьере. Тогда ему было что-то нужно, но Джейсон был отстраненным, злым и неподдающимся.

«Уплывай, мелкая рыбешка…»

Вот лицо, которое видел сейчас перед собой Джейсон: всю написанную на нем обиду, острую нужду и детскую ранимость.

«Ну что ж, черт бы вас побрал…»

Джейсон опустил ствол и показал руки.

Похоже, что отец все-таки знал его, в конце-то концов.

16

Я узнал про арест в три часа ночи.

– Папа?

Это слово вырвалось у меня, прежде чем я успел отметить шум, который заставил меня приподняться с дивана: приглушенный гул голосов и лязг, когда дверь гаража поднялась и опять опустилась. Окончательно встав, я вышел в заднюю прихожую, когда отец вошел в дом.

– Не сейчас, Гибби!

Он отстранил меня рукой, но я потянулся за ним в кухню.

– Где Джейсон?

– Уже поздно, сынок.

– Ты следил за мной! Ты использовал меня!

Отец наконец остановился.

– Потому что ты врал мне! Ты не оставил мне выбора.

– Чушь!

Он вздохнул; сердце у меня сразу упало.

– Вы его арестовали?

– Мне нужно поговорить с твоей матерью.

Я загородил ему дорогу и поначалу подумал, что он опять оттолкнет меня. Но отец лишь сказал:

– Мне очень жаль, сынок. Вправду жаль.

Вот тут-то до меня и дошло. Окончательно дошло.

* * *

Когда через несколько часов взошло солнце, я услышал, как отец уезжает из дома. Какое-то время после этого я лежал в кровати, размышляя про воскресные утра, про церковь и про то, как это некогда бывало. Все мое детство мы ходили в церковь всей семьей, но это закончилось, когда погиб Роберт, а мы погрузились в странное подобие жизни без улыбок, совместного отдыха и воскресных служб. Сегодня это особенно не давало мне покоя, так что я принял душ и даже побрился, что делал пока крайне редко. С исключительным старанием оделся и отправился в церковь совершенно один, появившись там через несколько минут после начала ранней службы и проскользнув на некогда нашу постоянную скамью в задних рядах, где все было так знакомо; темное дерево и люди по соседству, орган и разноцветное стекло. Открыл сборник гимнов, но не пел вместе со всеми. После этого прозвучали цитаты из Писания, которые и вправду отвечали моему настроению, но потом священник встал за кафедру, чтобы завести речь о войне, самопожертвовании и вечном спасении для всех людей. С одним братом погибшим, а другим сидящим за решеткой я нашел его слова настолько пустыми, что едва не ушел. Вообще-то даже уже поднялся со скамьи, но тут заметил в пяти рядах от себя Бекки Коллинз, сидящую через проход вместе с семьей Даны Уайт. Ее волосы были забраны наверх – чего я никогда еще не видел, – и изгиб ее шеи, бледной и окаймленной бахромой мягких волосков, буквально поразил меня, как самая ранимая вещь на свете. Она, должно быть, почувствовала, что я смотрю на нее, поскольку повернулась и немного зарделась, увидев меня. Отец Даны тоже повернулся. Долгим взглядом посмотрел на меня, а потом встал и протиснулся мимо членов своей семьи, пробираясь к проходу. Крупный мужчина с толстыми, грубыми руками, он был мастером на заводе «Фрейтлайнер»[28] – человеком, привыкшим говорить другим людям, что делать и как делать.

– Гибби… – Он скользнул на скамью рядом со мной.

– Мистер Уайт…

– Ну как ты, сынок?

В голосе его звучала мягкая забота, и я уловил запах бальзама для волос и лосьона после бритья. Я встречался с ним всего лишь раз, в прошлом году – в пятницу вечером, на футбольном матче, в перерыве между таймами в буфете, вместе с Даной, прильнувшей к нему под бок. Тогда он показался мне славным дядькой, и даже сейчас его глаза были добрыми. Я лишь кивнул в ответ на его вопрос, хотя на самом деле ничего не ответил. Люди вокруг уже посматривали на нас. Не все, но в достаточном количестве.

– Послушай, – произнес отец Даны. – Я знаю про твоего брата.

Он поднял руку, как будто я мог его перебить.

– Сейчас нет нужды рассуждать о его невиновности или вине – я уверен, что ты скажешь все правильные вещи, – но в данный момент именно я несу ответственность за благополучие Бекки. Она – гость в моей семье. А значит, я должен действовать в ее интересах, почти как отец. Ты понимаешь это, сынок?

– Послушайте, сэр…

– Пожалуйста, не надо мне тут никаких «сэров»! Я знаю, что ты влезал в комнату моей дочери вчера вечером. Я не стану выносить свое суждение только на этом – наверное, у тебя найдутся какие-то оправдания на этот счет, – но это все-таки кое-что говорит о том, что ты за гусь.

Я ощутил жар в шее, в горле вдруг пересохло.

– Вот что самое главное из всего этого: я не позволю тебе сегодня общаться с Бекки – ни в церкви, ни после, – и вообще пока не возвращу ее собственному отцу. Все понятно? – Уайт наклонился ближе, положив руку на спинку скамьи. – Я не пытаюсь судить тебя, сынок – ни в этой истории с убийством, ни в действиях твоего брата, – но это крайне непростая ситуация, все последствия которой до сих пор неизвестны. Прислушайся к моим словам, хорошо? Надеюсь, ты поступишь правильно, причем не только здесь и не только сейчас.

Он стиснул меня за плечи, а потом выбрался в проход, чтобы присоединиться к своим. Бекки смотрела в мою сторону, но щеки у меня слишком уж пылали, чтобы я рискнул встретиться с ней взглядом. Вместо этого я уставился на женщину перед собой, на ее залитые лаком волосы и платье с цветочным рисунком. Мне казалось, что абсолютно все в церкви слышали слова отца Даны и видели тот стыд, который он вложил в меня, – эту штуку, ярким пламенем пылавшую сейчас у меня внутри. Одна лишь гордость не позволяла мне уйти до окончания службы, но даже тогда я остался сидеть, наблюдая за теми, кто кивал, или произносил мне какие-то слова, или просто смотрел на меня, продвигаясь к выходу. Заботила меня одна лишь Бекки, так что я поднялся, когда она тоже влилась в поток людей и оказалась со мной бок о бок. Отец Даны наблюдал сзади, так что смотрела она строго перед собой и ничего мне не сказала, предпочтя вместо этого сунуть мне в руку свою брошюрку с расписанием служб, проходя мимо. Я выждал, пока церковь не опустела, а потом опустил взгляд на пять четких слов, аккуратно выписанных чудесной рукой Бекки.

«В пять часов».

«На карьере».

* * *

Остальная часть дня показалась вечностью. Я встретился с Ченсом, и мы немного поиграли в пинбол в «Севен-Илевен»[29], а потом сидели на бордюре тротуара и ели сэндвичи, купленные «вслепую» прямо из холодильника за двадцать пять центов.

– Тебе с чем досталось?

– С сыром пименто[30]. А тебе?

– С яичным салатом.

Вот примерно к такому и сводились все наши разговоры в тот день. Не то чтобы мы не могли углубиться в какие-то более серьезные темы, но так уж Ченс понимал устройство нашей дружбы. Если он пребывал в унынии, моей задачей было находиться рядом и всячески отвлекать его от горестных дум. То же самое и наоборот.

– Как теперь насчет чего-нибудь холодненького и жиденького? – Ченс выбросил пустую обертку в мусорный бак, опять зашел в магазин и появился с шестибаночной упаковкой пива под мышкой. Я поднял взгляд, прищурившись на солнце, и он передал мне банку. – Пожалуй, это поможет.

– Полагаю, ты уже слышал?

– Что Джейсон якобы убил какую-то девушку? Ну да, все только об этом и говорят.

– Это еще не всё.

Я рассказал Ченсу про стволы и деньги, а еще про того байкера, которому Джейсон выстрелил в ногу.

– Дариус, или как-то так. Я был там. Сам видел.

– Так вот взял и выстрелил?

– Ну да. Почти сразу после этого его и арестовали. Фактически я был с ним.

– О’кей, притормози-ка… Давай с самого начала.

Ченс хотел конкретики, так что я изложил ему всю эту историю в мельчайших подробностях.

– Он собирался сбежать, начать новую жизнь. Звал меня с собой.

– А ты отказался, естественно. Господи, пожалуйста, скажи, что это так!

Ответил я не сразу. Мимо по улице проезжали автомобили.

– Сегодня в церкви я видел Бекки.

Это был довольно резкий поворот в разговоре, но Ченс охотно мне подыграл.

– Смотрелась небось так, что все шеи себе посворачивали?

– В сарафанчике. Ну да, типа того.

– Блин, Бекки Коллинз!..

– Она хочет увидеться со мной сегодня днем.

– Угомонись, мое сердце!

Ченс всячески пытался разрядить обстановку, поднять мне настроение, но я все равно почувствовал себя дешевкой – словно мне вообще не следовало упоминать про Бекки.

– Послушай, мне уже пора.

– Я что-то не так сказал?

Я встал, качая головой.

– Не, чувак. Все супер.

– Ну что ж, блин… – Ченс тоже встал, с довольно несчастным видом. – Я знаю, что ты сейчас расстроен из-за всего этого – твоего брата и всего прочего, – но можно было бы сейчас сползать в кино или в торговый центр, отвлечь тебя от всего этого…

– Мне нужно все это хорошенько обдумать.

– На дорожку? – Он сунул мне еще одну банку. В ответ я отдал ему первую, которую так и не открыл. – Ладно, как скажешь. Но потом позвони мне, заметано? Расскажи, как все прошло с Бекки.

Я пообещал, что попытаюсь, хотя сомневался, что это произойдет. Что-то изменилось тогда в церкви. Может, дело было в том, как кровь прихлынула у нее к щекам в тот момент, когда она только меня приметила, или в изгибе ее шеи, ранимости этой бледной гладкой кожи над воротничком и крошечных волосков, которые обмахивали его, будто ресницы. Понял я лишь одно: что-то стало другим между нами – словно я вновь стоял на горе и настолько высоко над всем миром, что мне не хватало воздуха.

* * *

Я немного прокатился без особой цели, чтобы прочистить голову, но не обрел никакой ясности вообще. Мои мысли блуждали, и так же поступал и я, проехав мимо дома, мимо отдела полиции, даже мимо школы. А когда наконец добрался до карьера, то обнаружил там лишь темную воду с белыми барашками, придавленную скучным свинцово-серым небом. На поле стоял один-единственный автомобиль, так что я оставил свою машину возле него и стал спускаться к каменистому бережку, где и нашел Бекки – в голубых джинсах и рубашке на пуговицах. Ветер поднимал ей волосы и полоскал их, как флаг. На ней не было ни макияжа, ни обуви. Если что, сейчас она была даже еще красивей, чем в церкви. Увидев меня, Бекки засунула руки в карманы, и ее джинсы еще ниже сползли ей на бедра.

– Странно, – произнесла она. – Видеть это место без толпы наших друзей…

– Я прочел твою записку, – глуповато сказал я.

Засунув прядку волос за ухо, Бекки робко улыбнулась.

– Прости за папу Даны.

– А-а, мистер Уайт – нормальный мужик.

– Он подумал, что люди будут судачить про нас с тобой. Он просто хотел помочь.

– Ты была такая красивая, – сказал я.

– Это было платье Даны.

– Я не про платье.

Улыбка появилась вновь. Бекки медленно повела меня вдоль берега, и некоторое время мы молчали. Она осторожно ступала босыми ногами по изломанному краю карьера, пока мы не дошли до сосновой рощицы, где уселись на ковер из опавших иголок и завели разговор про всякие относительно невинные вещи вроде школы, Ченса и будущего. Бекки спросила, что я думаю про Вьетнам, и я затруднился найти правильный ответ. Эта война была натуральным бардаком – никто толком не представлял, каковы ее цели, почему она тянется вот уже несколько лет и даже кто там с кем воюет, помимо наших, но другие в моем возрасте воевали и даже успели погибнуть на ней.

– Думаешь, тебя призовут?

– Вероятность не очень большая.

Она подтянула коленки к груди и наблюдала за мной этими своими васильковыми глазами.

– Не подумываешь завербоваться?

Никто никогда еще не спрашивал меня об этом столь прямо. А может, просто не видел меня столь ясно.

– А почему ты спрашиваешь?

– Я знаю, что твой брат погиб во Вьетнаме. Знаю, что вы были близки.

У меня не нашлось однозначного ответа, так что мы просто уставились на воду, плечо Бекки прижималось к моему.

– Ты не стала спрашивать про Джейсона.

– Хочешь поговорить про него?

– Не особо.

– Тогда давай не будем.

Она тронула меня за руку, и у нас нашлись другие вещи для обсуждения. Оказалось, что Ченс был прав хотя бы в одном. Бекки уже приняли в Принстон, но она не собиралась туда поступать. Сказала: «Слишком дорого», – но я не услышал в ее голосе никакой горечи.

– Ладно, пошли, тут есть еще на что посмотреть.

Бекки повела меня дальше вдоль уреза воды, и когда мы подошли к торчащей, как палец, скале, стала осторожно пробираться туда, где вода почти покрывала камень. Спустившись, обхватила себя за плечи, когда над водой пронесся порыв холодного ветра.

– Мои родители говорили мне про Принстон еще два месяца назад – что это совершенно нереально, даже с финансовой поддержкой.

– Хреново. Сочувствую.

– Это жизнь. А потом, это научило меня видеть разницу между вещами, на которые я могу повлиять, а на которые нет. Потому-то я и привела тебя сюда.

– Что-то я тебя не пойму…

– Разве? – Все тот же холодный ветер набросил ей волосы на лицо, и она улыбнулась при виде моей растерянности. – Поцелуй меня, Гибби.

– Правда?

– Я хотела поцеловать тебя еще в прошлом году.

– Но ты никогда не говорила… Я и понятия не имел!

– Ну, теперь имеешь. – Бекки шагнула ближе, так что я поцеловал ее – сперва легонько, а потом уже не столь уж легонько. Ее руки нашли мои плечи, а мои – ее затылок. Вскоре она отстранилась, но глаза ее стали еще более голубыми, еще более глубокими и улыбались.

– Это мой первый поцелуй, – тихо произнесла Бекки. – Вообще самый первый.

17

В отделе полиции Джейсона переместили из камеры изолятора в допросную, а потом еще несколько раз гоняли туда-сюда. Это длилось весь день, и большинство вопросов были про Тиру. У него хватило ума не говорить на эту тему, так что он и не стал. А потом, эти копы были реальными сволочами.

Смит.

Мартинес.

Ближе к вечеру они наконец оставили Джейсона одного, так что он уставился в зеркальное стекло, размышляя про Тиру. Она была мертва, он в этом практически не сомневался, хотя копы старательно не делились ничем, кроме своих вопросов. «Как вы познакомились? Когда ты видел ее в последний раз? Из-за чего вышел скандал? Что произошло с пистолетом Тиры?» У них были и другие вопросы, но Джейсон рано научился, как от них отключаться.

Через какое-то время в допросную вошел еще один человек, которого Джейсон не знал. В костюме, с обручальным кольцом.

– Меня зовут Дэвид Мартин. Я – капитан отдела убийств. – Он уселся, сплетя пальцы на столе. – Записывающие устройства выключены. Мы одни.

Джейсон ответил ему пустым взглядом.

– Ты не запрашивал адвоката. В знак уважения к твоему отцу более настоятельно предлагаю тебе сделать это. – Капитан подался вперед, с выражением лица бесстрастным, но настойчивым. – Молчание – не лучший способ защиты. Адвокат тебе обязательно понадобится.

– Терпеть не могу адвокатов.

– Все терпеть не могут, пока окончательно не припрет.

Джейсон поменял позу, лязгнув цепями, которыми его руки были прикреплены к проушине в столе.

– Последний адвокат, с которым я общался, уболтал меня на судебную сделку, на которую мне ни в коем случае нельзя было соглашаться.

– Двадцать семь месяцев за распространение героина – очень неплохая сделка по любым стандартам.

– Это если б я и вправду распространял… Но я этого не делал.

– И все-таки…

– Вы когда-нибудь бывали в Лейнсворте? – перебил его Джейсон. – Вряд ли бы вы сейчас так бойко изъяснялись, если б и вправду бывали.

– Ладно… – Капитан постучал по зеркальному стеклу. – Теперь записываем!

– Мне нечего сказать про Тиру Норрис.

– Тогда давай поговорим вот об этом. – Капитан достал фотографии фургона и его содержимого. – Девяносто тысяч наличными и достаточно стволов, чтобы устроить небольшую войну.

– Я уже навоевался.

– Город тоже.

Джейсон изучил лицо копа. Тот казался вполне достойным, вполне рассудительным.

– За стеклом мой отец?

– Он ничем не сможет помочь тебе, сынок.

– Что случилось с Тирой?

Капитан откинулся на стуле, немного поразмыслил.

– А что тебе хотелось бы знать?

– Как именно она умерла, и почему вы думаете, что это я ее убил.

Мартин побарабанил пальцами по столу, потом пожал плечами.

– Несколько дней назад ты снял комнату у Чарльза Спеллмена.

– А-а, десять-девятнадцать по Уотер-стрит? Это ни для кого не секрет.

– Твоя комната – на втором этаже с северо-западной стороны дома.

– Да, это так.

– И ты до сих пор зарегистрирован по этому адресу.

– Это вы к чему?

Капитан Мартин ничего не ответил. Вместо ответа выложил на стол три пакетика для улик, в каждом из которых лежал полароидный снимок. Разложил их веером, и Джейсон побледнел. Он видал побольше крови и смерти, чем большинство остальных, но это была совсем другая жизнь в совсем другом мире.

– Это Тира?

– Она.

Джейсон просто не мог себе такого представить, но фигура была та. Волосы. Затуманенный глаз.

– Я в жизни не причинил бы вреда Тире! И уж явно не таким образом.

– И все же… – Капитан сцепил пальцы на столе, уперся в него животом. – Когда сегодня утром мы провели обыск в том доме по Уотер-стрит, то вообще-то нашли эти снимки у тебя в комнате, под подушкой.

– Я не убивал Тиру Норрис!

– А еще мы нашли вот это. – Капитан извлек четвертый пакетик для улик. В нем лежал скальпель, острый, как бритва, и заляпанный чем-то темно-бордовым. – На лезвии – кровь Тиры. Так что ты видишь перед собой… орудие убийства.

На сей раз коп откинулся назад, с угрюмым, но уверенным видом.

– Если есть какие-то смягчающие обстоятельства – например, что-то связанное с войной или еще с чем-то, о чем я по-твоему должен знать…

Джейсон потянулся к фотографиям, но цепь оказалась слишком короткой.

– Ничего? – спросил коп.

– Да. – Джейсон едва мог говорить. – Ничего.

– Мне очень жаль, сынок. – Собрав пакетики с уликами, коп встал. – Мне очень жаль Тиру, ее родных и твоих тоже. Это очень плохое дело, вправду ужасное. Тем не менее ты все равно сын своего отца. И если тебе вдруг придет в голову что-то, что тебе хотелось бы сказать – либо ему, либо в свое оправдание, – я всегда готов это выслушать.

* * *

Распрощаться с Бекки оказалось далеко не простым делом. Мы уже подошли к машинам. Она стояла совсем близко.

– Почему в прошлом учебном году? – спросил я. – Почему именно тогда? Почему я?

– А ты и вправду не понимаешь?

Я помотал головой.

– Урок математики, в первый же учебный день… – Глаза Бекки блеснули, когда она заговорила. – Миссис Циглер вызвала меня к доске решать задачу. Помнишь?

– То, что я помню, это как ты сильно изменилась за лето.

– Угу, и ты, и все мальчики в школе. Ноги. Сиськи. Но в тот первый день на уроке математики ты был единственным, кто смотрел на мое лицо. Ты наблюдал за моим лицом и улыбался.

– Честное слово, я тоже не какой-нибудь святой!

Зардевшись, Бекки поковыряла большим пальцем босой ноги в траве.

– Хотя ты выглядела очень уверенной в себе. Очень самонадеянной.

– Но такой я вообще не была. Никто из парней никогда еще не смотрел на меня так, как смотрели все эти другие мальчишки. Стоя у доски, я едва могла мыслить связно. До сих пор не пойму, как я тогда вообще решила ту задачу. Постоянно спрашивала себя: «Зачем я надела такую короткую юбку, такую тесную блузку?»

– И вот по этой причине тебе и захотелось поцеловать меня?

– Не только по этой причине. Твоя жизнь представлялась такой трагической со стороны: твои братья и война, то, что люди говорили о твоей матери… Мне нравилось, как ты нес эту ношу. – Бекки приподняла свои узкие плечики, улыбнулась. – Плюс то, как ты смотрелся в тех джинсах.

– В тех? – переспросил я.

– В тех джинсах. – Она прижалась ко мне. – В любых джинсах.

* * *

По пути в машине домой я вспоминал слова Бекки и то, как она приподнялась на цыпочки на траве, об этих ее едва заметных собственнических улыбочках. Надо было порывать со всем этим – в смысле, с Сарой, это без вопросов. Я знал, что это будет непросто. Она только что потеряла Тиру. Мне не хотелось множить обиду и боль.

Но, может, ей будет все равно…

Может, я был наименьшим из всех ее мимолетных увлечений.

Дома я нашел кухню холодной и пустой, а моя мать сидела на диване и пила водку. Я уже довольно давно ее не видел.

– Привет, ма. Прости, что не позвонил.

– На сей раз прощается.

– Ты что-нибудь ела?

Она приподняла стакан, а потом поставила его обратно.

– Присядь. – Похлопала по подушке рядом с собой. – Как прошел день?

– Нормально. В смысле, учитывая все обстоятельства. А где папа?

– У себя в кабинете, ищет адвокатов, хотя на какую удачу он рассчитывает в воскресенье вечером, это ему одному известно.

Я изучил глаза матери. Они были совершенно стеклянные. Уровень водки в бутылке опустился на четыре дюйма.

– Как прошел день? – повторила она.

– Ма, посмотри на меня!

Она перевела на меня взгляд, но медленно. «Таблетки, – подумал я, – а может, это уже не первая бутылка».

– Да что же ты делаешь? – с досадой спросил я.

Мать покачала головой, но я уже знал ответ.

«Прячется», – подумал я.

«Вроде меня».

* * *

Дверь в кабинет отца была закрыта, но я слышал, как он говорит по телефону.

– Да мне плевать, во сколько это обойдется! Слушание по предъявлению обвинения прямо завтра с утра. Мне нужно, чтобы вы были там.

Я почувствовал себя виноватым, но подслушивание – не такой уж большой грех, учитывая все обстоятельства. Когда разговор закончился, я постучал в дверь.

– Заходи!

Мой отец был небрит и вымотан, а легкий румянец на щеках намекал на раздражение, которое я услышал в его голосе.

– Адвокаты! – в сердцах произнес он.

– Нашел кого-нибудь?

– Да вроде.

– Хорошего?

– Дорогого, по крайней мере… Где ты был?

– Вообще-то встречался с девушкой. – Я присел напротив него за стол, что делал до этого всего лишь раз в своей жизни. «Слишком много смерти», – сказал он мне как-то раз, имея в виду папки с полицейскими делами, снимки и отчеты о вскрытиях. – Адвокат поможет?

– Да кто их знает, этих адвокатов?

– Он этого не делал, – твердо сказал я.

Мой отец на противоположной стороне стола еще глубже провалился в кресло.

– Ты в этом уверен?

– Да.

– Достаточно уверен, чтобы дать мне честное слово? Поставить всю свою жизнь на это? Поклясться жизнью своей матери?

– Почему ты формулируешь вопрос таким вот образом?

– Потому что все выглядит плохо, сынок. Совсем уж плохо выглядит.

* * *

Я отправился в свою комнату, но этот образ отца так и остался со мной.

Эта беспомощность.

Горе и разочарование у него в глазах.

Требовалось выяснить, что ему на данный момент известно, и мне приходил на ум только один способ получить эту информацию. Было уже поздно, но это меня не останавливало. Папа был у себя в кабинете, мама обнималась с бутылкой…

Я потихоньку вышел на крыльцо, зажав в руке ключи от машины.

Никто меня не заметил, да никого это и не волновало.

* * *

Чтобы добраться до дома Кена Барклоу, ушло порядочно времени. Жил он в городе, в маленьком домике на аккуратной ухоженной улочке.

– Гибби! Что ты тут делаешь?

Напарник отца заполнил собой дверь, явно удивившись моему появлению.

– Можно войти?

Он отступил в сторонку, чтобы дать мне пройти, а потом быстро изучил улицу коповскими глазами – такими же, как у моего отца.

– Уже поздно. Ты в порядке?

До этого я думал, что да. Но теперь не был так уж в этом уверен.

– Садись, сынок. Пока ты не упал. – Барклоу усадил меня на диван и вернулся со стаканом. – Выпей-ка.

– Что это?

– Очень дорогой виски. – Он уселся напротив меня – здоровенный мужчина в джинсах и мягких лоферах. – Итак…

Барклоу дал этому слову повисеть в воздухе, и я вдруг поймал себя на том, что ощущаю какую-то странную неуверенность. Я явился за ответами про своего брата – может, и чтобы пристыдить Кена, если придется. Вместо этого меня охватили видения моей семьи, какой она некогда была. На фоне декораций настоящего это оказалось уж слишком, так что меня понесло в совершенно другую сторону.

– По-моему, у меня появилась девушка.

– Ты и вправду приехал именно это обсудить?

Я помотал головой, уставившись на виски.

– Папа считает, что это его рук дело.

– Может, и его.

Я поднял взгляд. Вид у него был серьезный.

– Да что это такое с вами, копами?

– Да что это такое с вами, с детками? Твой братец всадил одному байкеру две пули в ногу. Ты вроде сам видел, как он это проделал. Он торгует нелегальным оружием, добытым контрабандным путем. Далеко при всем этом и до убийства?

– Убийства ни в чем не повинной женщины?

– Это тебе лучше обсудить с отцом.

– Он не станет говорить на эту тему.

– Тогда прояви терпение.

– Как именно? Джейсон – мой брат!

Кен еще сильней нахмурился, после чего встал и подошел к набору фотографий в рамках, выстроившихся на шкафу. На некоторых из них был и я. И мой отец. Он довольно долго простоял там, задумавшись, а потом снял с полки одну из рамок.

– Ты знал, что я воевал в Корее?

– Знал. Знаю.

Как и мой отец.

– Восьмая армия, вторая пехотная дивизия, девятый пехотный полк. Вот он я, с самого краю.

Барклоу передал мне рамку. На снимке лицом к объективу выстроились две шеренги мужчин. Кен победно ухмылялся. Как и все остальные.

– Снято буквально за день до отправки на передовую. Мне тут двадцать четыре – молодожен, сержант разведки. Большинство остальных были примерно твоего возраста.

На фото Кен был широкоплеч, поджар и строен, лицо чисто выбрито, ухмылка нагловатая и самонадеянная.

Он произнес, словно прочитав мои мысли:

– Я тогда мало чего боялся.

Забрал у меня фото и изучил его с отстраненным выражением на лице.

– К июлю в тот же год мы уже были на реке Нактонган, неподалеку от Пусана. Никогда про такие места не слышал?

Я помотал головой, и он пожал плечами.

– Другая война, другие времена… Хотя для нас это было реальней реального. Северокорейцы пересекли тридцать восьмую параллель и затолкали нас за оборонительный рубеж вдоль реки. Бои шли постоянно, неделями, днем и ночью – такие страшные, что ты просто не представишь. К августу мы понесли тяжелые потери, заканчивалось абсолютно все: живая сила, продовольствие, даже боеприпасы… Я был передовым наблюдателем-корректировщиком, и моей задачей было следить за передвижениями СКА[31]. Из-за этого приходилось выдвигаться далеко за линию фронта, обычно на вершину какого-нибудь холма – как правило, открытого со всех сторон. Рельеф на нашей стороне реки был сложный, а наши боевые порядки вышли слишком тонкими, чтобы успешно противостоять как одиночным набегам, так и хорошо скоординированным массированным атакам. В некоторые дни в почти каждой стрелковой ячейке и траншее оставался кто-то мертвый или умирающий. Винтовочный огонь. Минометные обстрелы. Даже рукопашные, временами. Меня отреза́ли от своих чаще, чем я могу припомнить, и в итоге я со своим отрядом так и оставался на вершине того или иного безвестного холма. Иногда я видел, как северокорейцы валят через реку в психическую атаку, тысячами – обезличенная масса, решительно настроенная перебить нас всех до последнего.

Барклоу перевел дух.

– Ты сейчас наверняка размышляешь, к чему это я. Так вот. В нашем батальоне было восемь передовых наблюдателей, таких же как я. И к наступлению октября я лишь один из них остался в живых. Позже мы узнали, что это были самые кровавые недели всей войны – что ничего остальное даже близко к этому не лежало. С американской стороны – пять тысяч убитых, двенадцать тысяч раненых, и еще две с небольшим тысячи пропали без вести. Черт, да одни только южнокорейцы потеряли сорок тысяч!

На секунду примолкнув, Кен продолжил:

– Я видел больше героизма в те дни, чем большинство людей видели за всю свою жизнь, но я видел и много плохого тоже – то, как люди становились трусами, как начинали проявлять излишнюю жестокость. Из тридцати трех бойцов личного состава в нашем взводе лишь четверо вернулись домой живыми. Один через год покончил с собой – Чарли Грин, капрал, парень из Кентукки. Джеймс Рэпп ограбил банк, оттянул восемь лет строгача, вышел, в тот же день угнал машину и врезался на ней в телефонный столб. Кто-то говорит, что намеренно – еще одно самоубийство. Третий выживший был из Калифорнии, Алекс Чопин – хороший парень, малость чудаковатый, но в любой заварушке стоял до последнего. После войны он одно время бомжевал в Эл-Эй[32], а потом исчез в чем-то вроде хиппарской коммуны в округе Гумбольдт, в самой жопе мира. Что же до меня, номера четвертого… – Кен присел, его темные глаза отчужденно нацелились куда-то вдаль. – Я вот потерял жену. Мне тоже крепко досталось.

– Вы сказали, что к чему-то подводите.

– Люди меняются. Вот к чему. И больше всего меняются в военное время.

– Вы и вправду думаете, что он убил ее?

– Думаю, что это не исключено.

С пересохшим ртом я поставил стакан, поднялся на ноги.

– Сядь, Гибби.

– По-моему, вы сказали достаточно.

– У тебя нет фактов, сынок, – ни по этому делу, ни про твоего брата, ни про то, что война делает с человеком.

– Так дайте их мне!

– Я уже сказал тебе, малыш. Это не моя епархия.

– Он не мог настолько измениться!

– Война, тюрьма и наркотики. – Кен потянулся к моему нетронутому стакану, перелил из него виски в свой и откинулся в кресле. – Сам прикинь.

* * *

Гораздо позже, уже дома, я продержался без сна несколько часов, боясь, что если засну, то мне приснится река, желтая грязь и маленькие человечки, с воплями несущиеся убивать себе подобных. Представлял себе Кена на том продуваемом всеми ветрами холме – друга моего отца, которые воевал молодым и безвозвратно потерял какую-то часть себя. Он знал, что такое война, точно так же, как и мои братья; и, может, даже и не намереваясь этого делать, вложил часть этой войны и в мою собственную душу.

«Джейсон, которого я знал…»

«Джейсон, которым он мог сейчас стать».

Я не знал, чему верить, так что все вертелся и ворочался, а всякий раз, проваливаясь в сон, тут же просыпался, содрогнувшись всем телом. Хотя со временем все же заснул, и сны, которые пришли ко мне, были не про войну или тюрьму, а про Бекки Коллинз, которая улыбалась на солнце, прищурив свои васильковые глаза.

«Не теряй надежды, – сказала она мне во сне. – Жизнь прекрасна и удивительна!»

Проснулся я весь в поту, искренне надеясь, что она права.

18

Детектив Френч встал рано и уехал из дома, не успело еще солнце выбраться из-за деревьев. Он провел бо́льшую часть ночи, тщетно борясь с мыслями о своем сыне, убийстве и затуманенном глазе убитой девушки. Для Джейсона все складывалось далеко не лучшим образом: фото пыток и смерти Тиры, окровавленный скальпель, приклеенный скотчем к задней стенке комода в его комнате…

Но все же не оставляли и сомнения.

Равно как и образы мальчика, которого он воспитал.

Капитан Мартин отстранил его от этого дела, о чем вскоре стало известно всем до последнего патрульного. Лишь у одного Барклоу хватило пороху нарушить заговор молчания, хотя того, чем он поделился, было явно недостаточно. Френч так и не увидел ни скальпель, ни фотографии. Ничего не знал ни про свидетелей, ни про результаты криминалистической экспертизы и вскрытия. Ему было настоятельно предложено проявить терпение, и Френч, и без того уже практически сломленный, согласился.

Но это было прошлым вечером.

Как и большинство сотрудников правоохранительных органов, медэксперт был ранней пташкой и все еще находился дома, когда Френч остановил машину и вырубил мотор. Помедлил, поскольку есть определенные границы, когда речь заходит об убийстве, – а как же иначе? Когда, наконец отбросив смущение, он выбрался из машины на утренний свет, мимо трусцой пробежал какой-то молодой человек, а за ним проехал мальчишка на велосипеде, разбрасывая под двери газеты. Френч дождался, пока газета не шлепнется во двор медэксперта, и тут же подхватил ее – «Нью-Йорк таймс», что было только кстати.

Никаких местных новостей.

Никаких упоминаний про его сына.

На крыльце он занес было руку, чтобы постучать, но дверь открылась сама собой.

– Детектив Френч… Что вы тут делаете?

– Вот, принес вам газету. – Френч попытался подать это в легком шутливом тоне, но Малколм Фрай отказался ответить такой же улыбкой. – Простите, Мэл. Я знаю, что время раннее.

– Я не могу обсуждать с вами это дело.

Подобная скрытность была вполне объяснима. Пойти против распоряжений капитана грозило любому медэксперту серьезными неприятностями, особенно в столь политически окрашенном деле, как дело Джейсона. А Малколм Фрай вовсе не был любым медэкспертом. Он был единственным чернокожим судебным медиком в городе – немалое достижение в о́круге, который лишь недавно интегрировал свои школы[33]. Это делало Малколма важной частью движения за гражданские права. Он оказался на виду. Ему было много что терять.

– Он мой сын, Малколм. Я просто не знаю, куда еще сунуться.

Момент неловко затянулся. Никто из мужчин не мог назвать другого другом, но взаимное уважение всегда присутствовало: долгие годы совместной работы, десятки уголовных дел… Медэксперт нахмурился, но потом немного смягчился.

– Вы все еще пьете кофе, насколько я понимаю?

– Только по утрам.

– Кофе, тогда. Заходите.

Он провел Френча в чистенькую кухню.

– Но сначала две вещи. – Налил обоим кофе. – Если кто спросит, то вы никогда здесь не были. Второе: отчет о вскрытии – в отделе. Даже если б он и был здесь, я не стал бы вам его показывать. Это граница, которую я не могу переступить.

– Эй, да мы просто беседуем по душам.

– Тогда ладно.

У Френча была тысяча вопросов, но один всплыл в голове раньше остальных.

– Вы ведь видели скальпель, обнаруженный в комнате Джейсона… Он соответствует ранам Тиры?

– В случае с наиболее точными порезами – да.

– А будет ли им соответствовать большинство скальпелей?

– Не забывайте, что при убийстве Тиры Норрис было использовано два лезвия, одно из которых очень тонкое и невероятно острое. Чтобы обеспечить такую заточку, требуется сталь весьма высокого качества. Любой скальпель специально предназначен для таких целей. Отличить один от другого… – Он слегка скривился, что наверняка означало «практически невозможно».

– А кровь на данном конкретном скальпеле?

– Соответствует крови Тиры.

– Означают ли два лезвия, что и действовали двое?

– Это просто означает, что использовалось и второе лезвие, нечто вроде кухонного ножа, ничего особенного – достаточно острое, но не хирургическое. Помимо этого, мы вторгаемся в область предположений.

– На месте преступления вы сказали, что некоторые порезы указывают на более высокий уровень медицинской подготовки или знаний. Вы предположили, что их мог нанести санитар или фельдшер. А может, медик-недоучка.

– Да, но, опять-таки, это в чистом виде предположение.

– Недостаточное, чтобы исключить моего сына?

– Мне очень жаль, но нет. Все, что привело меня к этому первому впечатлению, можно изучить по учебнику, или на поле боя, или работая с украденными трупами. Я не стану упоминать в своих показаниях на суде какой-либо конкретный уровень умений или подготовки. У того, кто сделал это, просто имелись терпение, твердая рука и основные знания человеческой анатомии.

Френч уставился за окно. День снаружи стал ярче – голубое небо постепенно разворачивалось во всю ширь, тени чуть ли не на глазах откатывались назад.

– Опишите, как все это происходило. От начала до конца.

Медэксперт изложил проделанное с Тирой с клинической прямотой. Во всех подробностях.

– Под конец она умерла от значительной кровопотери и обширного диффузного отека мозга. Такой способ убийства потребовал времени.

– Сколько именно времени?

– Несколько часов. Она страдала.

Френч подошел к окну, выглянул.

– У вас ведь за плечами еще и психология, если я не ошибаюсь?

– Перед тем как получить медицинское образование, я был клиническим психологом.

– С криминалистическим уклоном, насколько я помню…

– Да, приходилось работать с различными департаментами полиции. В Майами-Дейд. В Лос-Анджелесе.

Френч пощипал переносицу. Сейчас ему на время хотелось забыть, что он коп, но это было трудно – вдруг потерять свою защитную раковину.

– Как такое вообще происходит, Малколм? Что делает кого-то способным…

– Пытать людей таким вот образом?

– Я про психопатию.

– Ладно вам, детектив, вы знаете ответ не хуже меня. – Медэксперт развел бледными розовыми ладонями. – Есть некоторые убийцы, которых мы так никогда и не поймем – даже после суда, приговора и многих лет изучения. Вы не услышите такое определение в клинических кругах, но подобные люди просто родились не такими, как все. Мы оба знаем их имена, читали их уголовные дела. Возможно, в один прекрасный день мы все-таки разберемся в предпосылках врожденной психопатии, но прямо сейчас никто вам на этот вопрос не ответит.

– А как насчет тех, кто родился… совершенно нормальным?

Медэксперт пожал плечами.

– Значит, что-то в их жизни сделало их такими. Детские травмы, развращающее влияние со стороны окружающих…

– А если это никак не связано с детством?

– Тогда – что-то связанное с насилием. Что-то масштабное.

– Например, война?

– Смотря что за война и что за человек.

– Плохая война. Мой сын.

– А, теперь понимаю… – Медэксперт отпил кофе, уже весь внимание. – Как долго прослужил Джейсон?

– Почти три полные боевые командировки.

– Физически он как-то пострадал? Был ранен?

– Горел, в него стреляли, били ножом.

– Он убивал людей в ответ?

– Двадцать девять, по меньшей мере. Было бы этого достаточно, чтобы изменить его, сделать его способным…

– На подобное убийство? – Медэксперт откинулся на стуле и опять лишь развел руками.

Может, у него не было ответа.

А может, никакой ответ и не требовался.

* * *

Суд открывался в девять, но я приехал пораньше и теперь наблюдал за зданием через улицу. Мой отец воспользовался бы служебным входом на задах, но я не стал рисковать.

Если он увидит меня, то обязательно остановит.

Прислонившись к фонарному столбу, я попытался разделить людей на группы. Проще всего было с адвокатами. Они несли портфели и папки и вполголоса совещались с людьми, похожими на клиентов. Я достаточно хорошо знал судебные порядки, чтобы понять, что это не убийцы или насильники – тех привезут позже, в цепях и под охраной. Но что тревожило меня больше всего, так это репортеры. Они толклись вдоль шеренги увешанных антеннами новостных фургонов, и я знал, что они здесь только ради моего брата. Подробности смерти Тиры по-прежнему держались в тайне, но остальное обещало громкие заголовки. Байкеры. Стволы. Сын копа.

– Фигасе, только посмотри на этих людей!

Повернувшись на голос, я увидел за своим правым плечом Ченса.

– Прочему ты вечно так ко мне подкрадываешься?

– Потому что ты просто сам напрашиваешься! – Он прислонился к столбу с другой стороны, мотнув головой на подтягивающуюся ко входу вереницу людей. – Такую публику никогда не захочешь увидеть поздно вечером или въезжающими в дом по соседству. Господи… Только глянь на них. – Ченс ткнул пальцем в толпу. – Никого там не узнаешь?

Он имел в виду последнюю группу – ту самую, на которую я изо всех сил старался не обращать внимания: матери, отцы, прочие люди, которые знали мою семью…

– Пришли оказать моральную поддержку, я думаю.

– Не верь этому даже на секунду! Они здесь, чтобы просто поглазеть. Посмотри хотя бы вон на того. Ржет, гад, во все горло! Этот жирный мудак только что рассказал анекдот.

Я посмотрел на трясущегося от смеха здоровяка. Тот был моим тренером по футболу в шестом классе.

– Уже открывают. Пошли.

Ченс потащил меня через улицу, и мы последовали за толпой сквозь двойные двери в длинный коридор. Я насчитал восемь судебных залов. Почти все направлялись к залу номер шесть. Я поискал взглядом отца, но так и не увидел его.

– Давай вон туда, там хорошая точка. – Ченс показал на переполненную скамью впереди. Мы заняли места у прохода, и я подумал: интересно, тот ли это зал, где Джейсон согласился на досудебную сделку и откуда был отправлен в тюрьму. Пожалуй, что да, подумал я. Похоже, тот самый.

Через несколько минут вооруженный судебный пристав зычно выкрикнул: «Всем встать!», сопроводил судью в зал и дождался, пока тот опустится на свое место. Люди поднялись, потом уселись обратно, и я подумал, насколько же все это похоже на церковь – те же шуршания и вздохи, все тот же полный зал грешников, поднявших глаза к небу…

– Доброе утро. – Судья угнездился в своем кресле, словно король на троне. – У нас сегодня множество дел, назначенных к слушанию, так что я постараюсь особо не затягивать. Пристав!

Он махнул рукой, и второй пристав отпер двери, чтобы другие вооруженные мужчины могли ввести задержанных, которым предстояло получить самые серьезные обвинения за день. Втянулись они в зал длинной цепочкой, все в оранжевых комбинезонах, все в наручниках. Джейсон вышел последним и оказался единственным из них в полных кандалах.

– Вон твой старик!

Ченс пихнул меня локтем, и за барьером в левом углу я увидел своего отца, разговаривающего с каким-то пожилым мужчиной. Адвокат, подумал я.

– Мадам секретарь, вызывайте первое дело.

Женщина слева от судьи зачитала из списка:

– Дело номер 72 CR 1402: штат против Джейсона Френча.

Пристав подвел моего брата к столу защиты, и адвокат отошел от моего отца, чтобы встретить его там.

– Доброе утро, ваша честь, – обратился он к судье. – Александер Фитч, со стороны защиты.

– Мистер Фитч, рад видеть вас в моем суде. – Судья бросил взгляд в сторону стола обвинителя. – Штат готов продолжить?

Встала какая-то молодая женщина, но прежде чем она успела ответить, со скамьи неподалеку поднялся какой-то коротышка.

– Брайан Глэдуэлл со стороны штата, ваша честь.

Он прошел за стол обвинителя, и судья недоуменно нахмурился.

– Не то чтобы ваше присутствие в этом суде не приветствовалось, но мы редко имеем удовольствие лицезреть на таком чисто формальном этапе, как предъявление обвинения, самого окружного прокурора собственной персоной.

– У меня есть свои причины, ваша честь.

– Ваше право. Мадам секретарь!

Секретарь зачитала обвинения. Некоторые я пропустил, но крупные хорошо запомнил. «Покушение на убийство первой степени, незаконная транспортировка оружия, попытка сопротивления при аресте, нанесение тяжких телесных повреждений с намерением…»

Она продолжала перечислять, но я не сводил взгляд с окружного прокурора. На шее у того собралась паутина тонких морщин, но это было вовсе не то, что я заметил первым.

Он обильно потел.

Он был бледен.

Когда секретарь закончила, судья обратился к адвокату Джейсона:

– Мистер Фитч, что заявляет ваш клиент?

– Невиновен, ваша честь.

– Ваши пожелания по срокам предварительного слушания?

– Только чтобы вы назначили его на самое ближайшее время, какое будет только удобно суду. Мы намереваемся полностью опровергнуть все перечисленные обвинения и хотели бы сделать это в как можно более сжатые сроки.

– Мистер окружной прокурор?

– Мы ожидаем выдвижения дальнейших обвинений, ваша честь. Поэтому любая отсрочка рассмотрения будет только приветствоваться.

Судья побарабанил пальцами по столу. Он знал про Тиру Норрис. Все знали.

– Какого рода обвинения вы предполагаете выдвинуть в будущем?

– Похищение человека. Убийство первой степени. Следствие пока в процессе.

По толпе вокруг нас пробежал тихий ропот, похожий на шуршание перьев. Судья сверился со своим календарем и назначил дату через четырнадцать дней.

– Насколько я понимаю, это будет приемлемо для обеих сторон.

– И еще один момент, ваша честь.

– Да, мистер окружной прокурор?

Прокурор прочистил горло и на миг бросил взгляд на кого-то в зале.

– Э-э, ваша честь… – Он опять прокашлялся, пошуршал бумагами на столе. – Штат ходатайствует о том, чтобы в ожидании слушания подсудимый содержался под стражей в Лейнсвортской тюрьме.

Судья был явно изумлен.

– На каком основании?

– Э-э, в целях безопасности, ваша честь. После консультации с администрацией местной тюрьмы.

– Исходя из моего опыта, мистер окружной прокурор, ордера по безопасному содержанию предназначены для тех подследственных, состояние физического или психического здоровья которых не позволяет содержать их в медицинско-санитарных частях следственных изоляторов местного подчинения, которые, в отличие от учреждений штата, зачастую не располагают квалифицированными медицинскими кадрами и должным финансированием. Вы хотите сказать, что мистер Френч слишком нездоров, чтобы пережить две недели в местной тюрьме?

– Вообще-то, ваша честь, я хочу сказать, что он сам слишком опасен.

И вновь по залу пробежал ропот. Судья дождался, пока он стихнет.

– Не затруднит ли вас объяснить?

– Ваша честь, за плечами у подсудимого три боевые командировки во Вьетнам – время, за которое он научился убивать, причем убивать умело. Многие слышали истории…

– Слухи, ваша честь! – вмешался адвокат Джейсона. – Непроверенные и не имеющие отношения к делу.

– Как бы то ни было, – окружной прокурор повысил голос, – подсудимый был уволен из вооруженных сил с лишением всех прав и привилегий за нападение на старшего по званию, заслуженного офицера, орденоносца. Понадобились усилия четверых военнослужащих, чтобы усмирить подследственного, и трое из них в процессе получили серьезные ранения – двое до такой степени, что их пришлось госпитализировать в отделение интенсивной терапии. Причинить подобный ущерб способен лишь действительно опасный человек, и руководство местной тюрьмы не готово взять на себя ответственность за содержание подобного человека за решеткой. Наша тюрьма переполнена. У ее сотрудников недостает подготовки, чтобы иметь дело с кем-то, столь очевидно склонным к насилию и располагающим подобными боевыми навыками.

– Ваша честь…

– У меня есть письмо, ваша честь, от начальника Лейнсвортской тюрьмы, удостоверяющее опасность содержания мистера Френча под стражей. Даже на тюремной ферме штата – со всеми ее техническими возможностями и опытными сотрудниками – подследственный подозревался в двух нераскрытых убийствах и многочисленных избиениях…

– Подозревался, ваша честь! Не судился, не осуждался.

– Ваша честь, разрешите передать вам это письмо.

– Едва ли это необходимо, мистер окружной прокурор. Ваше требование не совсем обычно, но находится в полном соответствии с полномочиями вашего ведомства. Если вы хотите, чтобы подследственный содержался в тюрьме штата, туда я его и отправлю. Мадам секретарь, занесите это в протокол и объявляйте следующее дело.

* * *

Прошел целый час, прежде чем за Джейсоном наконец пришли. Он провел это время в камере, в полном одиночестве.

– Откройте пятую!

Когда дверь открылась, Джейсон прищурился, но не двинулся с места.

– Давай выходи. За тобой уже приехали.

Джейсон выждал пять ударов сердца, а потом лениво поднялся, как будто разбуженный от послеобеденного сна. Охранник судебного изолятора отступил назад, и вошли четверо надзирателей, чтобы заковать Джейсона в полные кандалы.

– Порядок. Красота!

Они окружили его со всех сторон, и Джейсон зашаркал короткими шажками, которые позволяли ему держаться на ногах и при этом двигаться. В парковочной нише под стеной здания суда дожидался белый автобус. ЛЕЙНСВОРТСКАЯ ТЮРЬМА. ПЕРЕВОЗКА ЗАКЛЮЧЕННЫХ.

– Стой здесь.

Уклон бетонного пандуса перед носом автобуса поднимался прямо на улицу. Джейсон услышал далекий шум уличного движения, вдохнул аромат выхлопных газов… Дверь автобуса открылась, и из него шагнул надзиратель в форме – явно постарше чином, чем все остальные. Лет пятидесяти пяти, крепкий, по-тюремному бледный. Согласно бейджу, фамилия его была Рипли. Джейсон знал его.

– Документы? – Старшина надзирателей протянул руку, и один из местных охранников передал ему папку с зажимом. Рипли почти не глядя подмахнул их и передал папку обратно.

– Какие-то проблемы, о которых мне следует знать?

– Кроткий, как котенок.

– Ладно, тогда грузимся.

Рипли вызвал из автобуса еще двух надзирателей, Джордана и Кудрявца. Джейсон тоже их знал. Они подняли его по ступенькам, протащили по проходу, усадили. Тоже забравшись в автобус, Рипли пробрался между сиденьями туда, где сидел Джейсон.

Встретившись с ним взглядом, Джейсон произнес:

– Опять свиделись, капитан Рипли…

– Да, опять, заключенный Френч… Ты понимаешь, что происходит и почему?

Джейсон коротко кивнул. Он все понимал.

– А ты мне поверишь, если я скажу, что сочувствую тебе?

Джейсон встретился со спокойным взглядом надзирателя. Капитан Рипли был неплохим мужиком, просто он уже давно и прочно сидел на крючке – равно как и сам начальник тюрьмы.

– Поверю, – отозвался Джейсон.

– Ехать долго, – сказал Рипли. – И то хлеб…

Он вернулся в переднюю часть автобуса, запер дверь, затянутую стальной сеткой, и уселся через проход от Джордана с Кудрявцем. Водитель запустил мотор и выкатил их на солнечный свет, в самую гущу уличного движения. Джейсон наблюдал за проплывающим мимо городом – бизнесменами и высокими зданиями, строительными бригадами и симпатичными женщинами… Кучка хиппи толклась на углу, протестуя против войны, и они тоже неспешно проплыли мимо – мужчины, ни разу не нюхавшие пороху, женщины с искаженными от злобы лицами и цветами в волосах… На миг эта картина вызвала возмущение, но Джейсон чувствовал себя слишком уж оторванным от внешнего мира, чтобы это действительно заботило.

Он думал о Тире.

Думал про Икса.

Когда город остался позади, вскоре вокруг раскинулись поля и поднялись леса. Автобус делал многочисленные повороты, неуклонно продвигаясь к востоку, пока дорога не сузилась и не стала разбитой и ухабистой. Когда она окончательно испортилась, водитель переключился на пониженную передачу, но старый автобус все равно гремел и клацал всеми своими частями.

Тюрьма подступала все ближе и ближе.

Джейсон уже видел ее в путанице леса и узких просеках, в дренажных канавах, заполненных застоявшейся водой.

«Почти на месте», – подумал он.

Как по заказу, автобус еще сильней замедлил ход, огибая огромную каменную глыбу, слова на которой, высеченные давным-давно, говорили печальную, мрачную правду о состоянии вещей:

ЛЕЙНСВОРТСКАЯ ТЮРЕМНАЯ ФЕРМА, 1863

ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ

До отсидки в этом месте Джейсон никогда не читал Данте, но теперь мог наизусть цитировать целые отрывки. «Я увожу к отверженным селеньям, я увожу сквозь вековечный стон…»[34]

Рипли повернул голову, зацепившись пальцами за проволочную сетку.

– В чем дело, заключенный?

– Данте, – отозвался Джейсон. – «Божественная комедия». Врата ада.

– Что-то я не врубаюсь…

– Просто ненавижу эту надпись.

Рипли либо не понял, либо тема не настолько его волновала, чтобы переспрашивать.

– Четыре мили, – объявил он, но Джейсон и без того это знал.

Четыре мили частной дороги.

Восемнадцать тысяч акров.

Тюрьма венчала собой небольшую возвышенность в центре всей этой унылой плоскости, и Джейсон ощутил знакомый холодок, когда увидел почерневший камень.

– Добро пожаловать домой, – бросил Рипли, но Джейсон услышал более мягкий голос вместо этого, понимающий шепоток, размеренно декламирующий слова Данте Алигьери из давних времен. «Древней меня лишь вечные созданья, И с вечностью пребуду наравне…»

Голос принадлежал Иксу.

Джейсон и впрямь возвращался домой.

19

После того как Джейсон предстал перед судом, мы сели в мою машину, дожидаясь, когда тюремный автобус выскользнет из подбрюшья здания суда. Ченса это явно не радовало.

– Скажи мне еще раз, зачем мы все это делаем!

Он уже не раз задавал мне этот вопрос, но мало что было сейчас для меня реальным – разве что Бекки, мой брат и тот его вопрос о возмужании и войне.

– Может, лучше скатаемся на карьер или еще куда?

– Остынь, – сказал я. – Вон автобус.

Вынырнувший из подземной ниши автобус наконец прокатил мимо нас – все те же белые борта и черные буквы, – и я увидел своего брата внутри. Я знал, куда его везут, так что не мог бы объяснить это свое настойчивое стремление, но все равно хотел увидеть тюрьму и тоже сделать ее реальной. Я намеренно отстал, но уверенно держал автобус в поле зрения, пока он пробирался через город и по узеньким загородным шоссейкам. Понадобился час, чтобы достичь того далекого, пустого места, где Лейнсвортская тюрьма поджидала моего брата, и когда мы туда добрались, я остановился на обочине дороги штата и стал смотреть, как автобус, волоча за собой хвост пыли, взрезает коричнево-зеленое поле и исчезает под покровом деревьев.

– Дальше не поедем? – спросил Ченс.

– Это довольно далеко.

– Наконец-то хоть какое-то разумное решение!

Он сплюнул сквозь открытое окно, и на меня вдруг волной накатила злость.

– Сколько раз я оказывался рядом ради тебя, Ченс? Когда ушел твой отец… Когда заболела твоя мама… Я могу перечислить и сотни других случаев, и я не зудел по этому поводу, так ведь? Я ездил в больницу. Ты месяц жил в моей комнате.

– Чувак…

– Две, блин, минутки, хорошо?

Он не стал извиняться, но Ченс вообще не давал слабины касательно вещей, которые имели для него значение. Его мама была одной из них. Я – другой. Когда на поле осела пыль, я развернулся и поехал назад.

– Ну что: получил, что хотел? – спросил Ченс.

– А я и сам точно не знаю, чего хотел.

– Послушай, чувак… Если Джейсон этого не делал, то он выкарабкается. Может, и не за стволы, но, знаешь…

У меня не нашлось подходящего ответа, и остаток пути мы проделали в молчании. В городе я высадил Ченса возле торгового центра. Его объяснения были просты.

– Если я собираюсь прогулять школу, то могу с равным успехом немного развлечься. Наверняка ты не соблазнишься?

– Только не сегодня.

– Могу поехать с тобой, если хочешь.

– Не, занимайся своими делами. Позже увидимся.

Оставив его на тротуаре, я поехал к кондоминиуму Сары. На стук в дверь никто не ответил, но я увидел, как наверху дернулась занавеска.

– Сара, ну открывай уже! – Я постучал еще раз. – Сара!

Когда дверь открылась, вид у хозяйки квартиры был опухший и бледный.

– Что ты здесь делаешь?

– Сам не знаю. Вот, просто решил тебя проведать.

– Ну что ж, считай, что проведал.

Она навалилась на дверь, но я успел подставить ногу, прежде чем та успела закрыться.

– Сара, погоди!

– Нам не следовало тогда с вами ездить! – Она опять показала лицо, на сей раз прикусив губу. – С тобой. С твоим братцем… Она была бы жива, если б мы никуда не поехали!

– Зря ты так.

– Ты знаешь, как именно она умерла?

– Да откуда мне вообще это знать?

– Ее родители знают. Копы им рассказали, а они рассказали мне.

– Сара, послушай…

– Ее изрезали на кусочки – сковали цепями, пытали и изрезали на кусочки. Говорят, что это заняло несколько часов.

– Даже не знаю, что тебе на это сказать… – Я действительно не знал.

– Твой брат – животное! Больше не приходи сюда!

Она с треском захлопнула дверь, а я постарался поскорей изгнать из головы тот образ Тиры, который она мне только что нарисовала.

«А что, если это я?» – промелькнуло у меня в голове.

«Что, если это я ошибаюсь?»

Отвернувшись от двери Сары, я вдруг заметил в припаркованной через дорогу машине какого-то пожилого человека. Поначалу ничего такого и не подумал, пока не шагнул на проезжую часть и не увидел, что он не столько старый, сколько старо выглядит. Это почему-то показалось знакомым: обвисшая кожа, нацеленные на меня глаза… Даже в машине мне продолжало казаться, что он по-прежнему наблюдает за мной. Ну и черт с ним, сказал я себе. Это просто какой-то зачуханный старикашка в зачуханной черной машине.

Понадобились целых четыре квартала, чтобы наконец вспомнить.

Видел я его совсем недавно – в толпе в зале суда, в трех рядах позади меня, и он неотрывно смотрел на окружного прокурора. Сняв ногу с педали газа, я мысленно проиграл в голове эту сцену: судья на своей похожей на трон скамье; окружной прокурор, обливающийся по́том и опасливо поглядывающий на собравшуюся в зале публику… А точнее, на этого якобы старика из машины, который сидел там на самом виду.

Лейнсворт…

Окружной прокурор как раз говорил про Лейнсворт.

Тот же самый мужик на улице Сары явно не мог быть простым совпадением.

Я развернулся прямо поперек движения, и все сразу резко убыстрилось – и стук моего сердца, и обороты мотора. На улице Сары я еще прибавил газу.

«Оставайся там!» – молился я.

Но его уже не было.

Я забарабанил в дверь Сары, думая, что ей следует знать про того мужчину на ее улице – или, что, может, она уже про него знает.

– Сара! Открывай!

Я молотил в дверь еще добрых две минуты. Мне требовались ответы. Мне срочно требовалось поговорить.

Явно в отличие от самой Сары.

Я все размышлял об этом, выезжая из города, – о гневной реакции Сары, о том непонятном мужике на ее улице.

* * *

Дома я нашел свою мать в кухне, красиво одетую и тщательно накрашенную – она что-то напевала себе под нос, мечась по комнате, помешивая в кастрюльках на плите и то и дело наклоняясь, чтобы вытащить противень с печеньем из духовки.

– Ма?

Увидев меня, она расцвела.

– Гибсон, привет! Какой чудесный денек!

Никаких упоминаний ни про Джейсона, ни про суд, ни про тот факт, что мне полагается быть в школе. Она чмокнула меня в щеку, и я почувствовал запах ее духов.

– Что это все значит?

– Разве мама не может приготовить что-нибудь вкусненькое для своей семьи? – Мать повернулась ко мне все с той же улыбкой, все с тем же блеском в глазах. – Ты заехал домой пообедать? Вообще-то это на вечер, для ужина, но я могу соорудить что-нибудь на скорую руку.

У меня не нашлось простого ответа. Вся эта сцена была насквозь пропитана притворством, словно существовала в каком-то выдуманном мире, в реальность которого меня отчаянно призывали поверить: сияние солнца и фартук, очередная вспышка яркой как день улыбки…

– Обещают, что к вечеру станет попрохладней. Наверное, мы сможем поужинать в патио. Твоему отцу всегда это нравилось. – Окунув ложку в соус, мать попробовала его и объявила: – Паприка!

И только тут я осознал, что она как-то странно, исступленно счастлива. И что еще хуже, осознал почему.

Плохой сын – в тюрьме.

А хорошему сыну, по ее мнению, теперь абсолютно ничего не грозит.

* * *

Слишком взвинченный, чтобы оставаться в доме, я поехал обратно в город, оказавшись в результате на автомобильной парковке, которую знал лучше остальных – напротив маленького здания из красного кирпича со сверкающими свежевымытыми окнами и столь же чистеньким и свежим плакатом, приклеенным скотчем изнутри:

КОРПУС МОРСКОЙ ПЕХОТЫ – КУЗНИЦА НАСТОЯЩИХ МУЖЧИН

Дежурный офицер вербовочного пункта, который наблюдал за мной из окна, помахал мне, приглашая заходить. Он уже проделывал то же самое десятки раз в другие дни, но сегодня я и вправду выбрался из машины и действительно вошел. Офицер был среднего телосложения и среднего возраста, но двигался он по конторского вида линолеуму, расставив ноги на ширину плеч, словно по корабельной палубе, отчего выглядел крепче и внушительней. Рядом с именным бейджем, гласящим «Маккормик-мл.», болтался пустой рукав, пришпиленный к груди английской булавкой.

– Я уже видел тебя раньше, – сказал он. – Раз десять, по меньше мере.

Взмахом руки офицер пригласил меня к письменному столу, и мы сели, каждый со своей стороны. Глаза его были темными, взгляд – оценивающим. Рядом с пустым рукавом висели медали.

– Тебе, наверное, интересно насчет руки… Большинству интересно. Вражеский штык. Поврежденная артерия.

– Вьетнам? – спросил я.

– Кхешань, тысяча девятьсот шестьдесят восьмой[35].

– Это как раз за… – Я не договорил, показывая на «Пурпурное сердце»[36] у него на груди.

– Так по этой причине ты здесь? Тебе нравится мысль о медалях?

– Никогда про них не думал.

– Все мальчишки о них мечтают.

– Я не мальчишка.

– Ты сидишь в машине как мальчишка.

Произнесено это было совершенно ровным и невозмутимым тоном. Жар поднялся у меня по шее и по лицу, и я возненавидел себя за это.

– Разве ваша задача не в том, чтобы завербовать меня?

– Это морская пехота, а не армия.

Я начал было вставать – атмосфера между нами ощутимо накалялась, явственно запахло грозой.

– Для начала скажи мне: почему ты на сей раз все-таки зашел сюда? Почему именно сегодня? Что изменилось?

Это был хороший вопрос, на который у меня не нашлось готового ответа.

– Мои братья воевали, – наконец произнес я. – А я скоро заканчиваю школу.

– Твои братья были морпехами?

– И отец тоже. Он воевал в Корее, а братья – во Вьетнаме. Старший погиб под Камло в шестьдесят седьмом.

– В каком подразделении?

– Первый батальон, третий полк морской пехоты.

– Сожалею о твоей потере, сынок. Я уверен, что он был отличным морпехом.

– Рядовой первого класса Френч. И да, вы правы.

Тут офицер вдруг прищурился.

– Ты сказал Френч?

– Да, Роберт. Был призван сразу после школы. Когда он погиб, другой мой брат завербовался добровольно.

Офицер подался вперед, все так же сверля меня взглядом.

– А твой другой брат – это, часом, не Джейсон ли Френч? Комендор-сержант Джейсон Френч, отсюда, из округа Мекленберг? – Он подвинул мне по столу газету и вдавил палец в заголовок. – Вот этот Джейсон Френч?

Я увидел фото своего брата под заголовком, в котором упоминались убийство, суд и тюрьма.

– Он не убивал эту девушку, – сказал я.

– Я тебе верю.

– Больше никто не верит.

– Да что с них всех взять, с гражданских… Они не понимают, что за человек твой брат, просто не могут.

– Что именно не понимают?

Офицер подался даже еще ближе, его рот сжался в крепкую прямую линию.

– Я хочу, чтобы ты кое-что передал своему брату. Скажи ему, что это от старшего лейтенанта Джона Маккормика, второй батальон, двадцать шестой полк морской пехоты. Он меня не знает, но это неважно. Скажи ему, что это от каждого боевого морпеха, который знает, что он сделал во Вьетнаме.

– Я все равно не понимаю…

– Малыш, а ты и не должен.

Что-то в атмосфере опять переменилось – далекие грозовые раскаты стихли, черные тучи ушли, оставив после себя чистое небо.

– Так что передать-то? – спросил я.

– Просто вот это.

Офицер взял себя в руки; его темные глаза блеснули, когда его стул скрежетнул ножками по полу в пустой комнате. Он сморгнул то, что выглядело как слезы, и в тихом смятении я наблюдал, как он выпрямляется за письменным столом во весь рост и своей последней уцелевшей рукой отдает честь морпеху, который был моим братом.

20

Сотрудники приемного отделения тюрьмы обошлись с Джейсоном, как и с любым другим арестантом. Сфотографировали, взяли отпечатки пальцев, сняли кандалы и выданную округом одежду. Телесный осмотр был довольно поверхностным, и Джейсон вытерпел его без единого слова. Запахи были те же самые, те же самые краски и звуки. Он не знал, в какой части тюрьмы его поместят, но хорошо представлял, как его там встретят. В первый раз это были презрительные насмешки и угрозы – никто его еще тогда не знал.

На сей раз это наверняка будет полное молчание.

Точно такое же, как когда его выпускали на волю.

Джейсон поднял взгляд к наблюдательному окошку на втором этаже над центром приема заключенных. За стеклом стоял мужчина – свет был приглушенный, но Джейсон знал, что это начальник тюрьмы. Все те же узкие плечи, та же самая сломленная сутуловатая поза. При виде его Джейсон ощутил укол злости – он не оказался бы в Лейнсворте без одобрения и участия начальника, – но это чувство достаточно быстро прошло. Этот человек и сам был здесь в некотором роде пленником.

– Готов? – Капитан Рипли положил руку Джейсону на плечо, но тот не двинулся с места.

– Куда мы сейчас?

– Не к Иксу – пока что нет.

Джейсон внимательно изучил его квадратное лицо с широко расставленными глазами и носом, похожим на крепко сжатый кулак.

– Вы всё еще командуете его охраной?

– Да.

– Вас по-прежнему шестеро?

– Если не считать его все быстрее надвигающейся казни, абсолютно ничего не изменилось.

– Скоро? – спросил Джейсон.

– Не особо скоро.

Рипли кивнул другому офицеру, и стальная дверь скользнула вбок по протянувшемуся под ней металлическому рельсу. Джейсон шагнул за нее первым, и Рипли пристроился следом. В молчании они прошли по одному коридору, потом по другому.

– Начальник хочет устроить тебя с комфортом. В штрафном изоляторе. Отдельная камера.

Рипли остановился около главного входа в боковое крыло тюрьмы, в котором располагались одиночки для штрафников. Стоящий перед дверью охранник впустил их. Первая же камера в ряду была пуста.

– Это твоя.

Джейсон шагнул внутрь, но Рипли вроде как не спешил уходить.

– Ты не убивал ее, так ведь?

– А сами-то как думаете?

– Я думаю, что у Икса длинные руки и какие-то причины вернуть тебя обратно. Нет каких-то мыслей, какие именно?

– Никаких.

– Как бы там ни было… – С печальными глазами Рипли пожал плечами, и Джейсон на миг ощутил к нему жалость. Ни у одного из охранников, охраняющих Икса, не было ни жены, ни детей. Слишком опасно. Требование начальника тюрьмы. Но иначе это означало бы боль, не сравнимую с чисто физической болью от побоев и переломанных костей.

Рипли взял себя в руки, словно вдруг вспомнив, что один из них – зэк.

– Как бы там ни было, он хочет видеть тебя в пять часов. Это тебе.

Он имел в виду одежду, сложенную на кровати: джинсы, льняную рубашку, мягкие туфли. Сунул Джейсону и пачку сигарет.

– Держи, это тебе сейчас нужней.

Рипли вышел и запер за собой дверь, и Джейсон задумчиво оглядел шрамы у себя на руках. Одни были памятью о войне, другие – обо всяких криминальных и полукриминальных разборках, но подавляющее большинство из них осталось после поединков с Иксом. Равно как головная боль, ночные кошмары и плохо сросшиеся ребра. Закурив сигарету, Джейсон уставился на холодные пустые стены. Люди, с которыми он воевал во Вьетнаме, были либо мертвы, либо рассыпались кто куда. Его отец едва мог встретиться с ним взглядом, а мать он не видел уже несколько лет. Только Гибби вроде бы волновало, в тюрьме он сейчас или нет.

Только Гибби и Икса.

* * *

Я вышел из вербовочного пункта, охваченный чем-то вроде благоговейного религиозного трепета. Я никогда еще не видел столь искреннего и открытого выражения уважения и признательности и все пытался представить себе, какого рода поступок или действие могли заставить совершенно постороннего человека встать и отдать честь со слезами на глазах. Что я сам сделал в своей собственной жизни, чтобы заслужить нечто пусть даже отдаленно похожее?

С этой мыслью в голове и при отсутствии какого-то четкого плана, куда податься, я решил разыскать Бекки Коллинз. На ее улице я миновал корявое дерево и какую-то пожилую женщину, которая проводила меня пустым взглядом. Когда я доехал до нужного дома, Бекки стояла во дворе – словно заранее знала, что я уже где-то рядом. Я боялся, что мое появление без предупреждения ее разозлит, но все прошло совсем не так. Она широко помахала и улыбнулась, когда я остановил машину.

– Какая приятная неожиданность!

– Ченс думал, что ты рассердишься, если я заявлюсь без приглашения.

– Ченс – придурок. Никуда не спешишь?

Я сказал, что нет, и она потащила меня за руку из машины.

– Тогда пошли со мной.

Бекки провела меня через задний дворик, а потом через рощицу и вниз по береговому откосу из красной глины, подмытому сильными дождями. В самом низу мы стали пробираться узенькой тропкой сквозь более густой лес к небольшому ручейку, который журчал по камням где-то чуть в стороне.

– Я нашла это место, когда мне было шесть, – бросила Бекки через плечо, раздвигая побеги дикого винограда и заводя меня еще глубже, и вскоре мы с ней оказались на небольшой полянке, где ручей изливался в маленькое озерцо, на поверхности которого переливались пятна света – открывшееся перед нами настолько неожиданно и настолько красивое, что я даже вздрогнул.

– Правда, нечто? Садись здесь. – Она показала мне на замшелую кочку у самого края воды. – Дай мне секундочку, хорошо?

Я стал смотреть, как Бекки собирает клочки всякого мусора, нанесенного ручьем, укладывая их аккуратной кучкой возле тропы.

– Приходится иногда наводить порядок, особенно после дождей. – Бросив в кучу последний обрывок полиэтилена, она присела рядом со мной, поджав колени к груди и уткнувшись подбородком в сложенные на них руки. – Итак, Гибби Френч…

– Бекки Коллинз…

– Хочешь поговорить об этом?

– О чем?

– О том, что я вижу в самой глубине этих красивых зеленых глаз.

Мне не хотелось говорить про Джейсона или Тиру, так что я решил сменить тему.

– Место просто-таки изумительное. Как ты его нашла?

– Да любой ребенок нашел бы.

– Другие тоже? – спросил я. – Бывают здесь, в смысле.

– Какое-то время нет. Я уже давно тут никого не видела. Вон в той стороне есть еще дома – еще одна целая улица, – но там столько ежевики и плюща, что не продерешься. Да и уклон круче.

– Ты когда-нибудь здесь купалась?

Бекки подняла бровь, выгнув ее безупречной дугой.

– А что, хочешь искупаться?

Мне и вправду хотелось. Меня буквально манили эти прохлада и глубина, густой покров побегов дикого винограда над головой, умиротворяющая неподвижность густой зеленой тени.

– Я не буду полностью раздеваться, – сказала она.

– Я тоже.

– В трусах, тогда?

Я поискал шутку, но ничего такого в ее глазах не нашел.

– Ты первый, – объявила Бекки, а потом стала смотреть, как я снимаю обувь, неловко подпрыгивая на одной ноге, и вожусь с ремнем.

– Хочешь, чтобы я отвернулась?

Я глупо кивнул, удивленный, когда она и в самом деле закрыла глаза и прикрыла их руками.

– Может, лучше вот так?

Я уже снял рубашку и штаны и только в этот момент осознал, что ее пальцы раздвинуты и она ухмыляется, подглядывая за мной.

– Обманщица! – бросил я, после чего шагнул в пруд, который оказался глубже, чем я думал. Продвинувшись до середины, я погрузился по шею.

Бекки раздевалась так, словно это действие было напрочь лишено сексуальности. Стряхнула кроссовки. Быстро перекатилась на спину, чтобы стянуть джинсы. Встала, чтобы снять рубашку, и я отвернулся, поскольку ее сексуальность все-таки была совершенно очевидной, хотела она этого или нет.

– Класс! – воскликнула Бекки, оказавшись в воде. Окунулась с головой и тут же вынырнула обратно, вся в сверкающих на солнце каплях. Пруд придал ее глазам какой-то другой оттенок синего, пропитавшийся водой лифчик стал почти прозрачным.

– А теперь хочешь об этом поговорить? – спросила она.

Я не был уверен, подкалывает она меня или нет, но теперь мне уже не приходилось с трудом подыскивать слова. Я принялся рассказывать про своего отца, который думал, что Джейсон может быть виновен, и про свою мать, исступленно метавшуюся по кухне. Это привело к Ченсу, тюрьме и вопросу «колледж или война». Когда я добрался до того места, которое ранило больше всего, то отвернулся и поделился своими мыслями о братьях, смерти и чувстве вины, которое я испытывал за свою излишне легкую и беззаботную жизнь. Когда слова истощились, я обнаружил Бекки совсем близко от себя в воде – она не соприкасалась со мной, но почти.

– Что думаешь? – спросил я.

Она неотрывно смотрела на меня пару секунд, все столь же сереброглазая и прекрасная.

– Я думаю, что у тебя есть свои беды, и ни одна из них не крупнее тебя самого.

– И что же, по-твоему, мне следует делать?

– Со своей жизнью? Я не могу ответить на этот вопрос.

– А как насчет нынешнего момента? Сегодня?

– Будь рядом со своим братом. Дай ему знать, что он не один.

– И всё?

– Этого достаточно, – сказала Бекки, но в ушах у меня почему-то прозвучали совсем другие слова.

«Будь мужчиной», – услышал я.

«Хотя бы раз за всю свою оранжерейную жизнь».

* * *

Рипли вернулся без десяти пять, и Джейсон подумал: как странно будет идти тюремными коридорами в лоферах и джинсах… Он отсидел двадцать семь месяцев в этих стенах и лишь ровно через двенадцать из них познакомился с Иксом.

«Но эти последние месяцы…»

Он бился и истекал кровью, и его приводили биться опять. Пятнадцать месяцев. Размытый образ боли, крови и повязок. Никто не дрался с Иксом столько раз или не был так близко к тому, чтобы побить его. Какое-то время охранники втайне делали ставки на эти бои, но Икс дрался не ради забавы – по крайней мере, такого сорта, – и через два дня после того, как он узнал про этот тайный тотализатор, одному из охранников оторвали ухо в беспричинной драке в баре, а у другого вдруг ни с того ни с сего загорелся дом. После этого ставок уже не было.

– Сюда.

Рипли провел Джейсона несколькими коридорами, а потом наружу и через главный двор. Джейсон наблюдал за заключенными, а заключенные наблюдали за ним в ответ. Черные. Латиносы. Белые зэки приглядывались к нему более внимательно. Нацисты. Байкеры. Волки-одиночки с правильными наколками. У них был собственный угол двора, и казалось, будто все глаза нацелены на Джейсона, когда он проходил мимо.

– Это из-за «Язычников», – объяснил ему Рипли. – Тут все уже в курсе, что ты сделал Дариусу Симмсу.

– И по этой причине я в одиночке?

– Позволь мне дать тебе один важный совет. Если за тобой придет кто-то из надзирателей, не имеющих отношение к группе, охраняющей Икса, будь настороже. Икс тут далеко не единственный, у кого глубокие карманы и тюремные сотрудники в зарплатной ведомости.

Они продолжали двигаться. Как и каждое глазное яблоко на каждом белом лице. После этого оставался только коридор с камерами смертников. Это здание было самым старым в Лейнсворте – некогда оружейная, переделанная в 1863 году для содержания военнопленных северян. Система безопасности внутри была еще более строгая, но Джейсон знал охранников, знал регламенты.

– Открывайте первую.

Затрещал электрический замок, застонали старые петли. Появился второй надзиратель – не из тех, что охраняли Икса. Лет сорока пяти, с багровым лицом, с таким же коротким «ежиком», что и у остальных его коллег.

– Проводишь его до места? – спросил Рипли.

– Да.

Встретившись взглядом с Джейсоном, Рипли едва заметно подмигнул, развернулся на каблуках и без единого слова удалился. Красная ручища ухватила Джейсона за предплечье, оставив влажные отметины у него на коже.

– Я уверен, что ты помнишь правила. Держись по центру коридора, подальше от дверей камер. Ни с кем не заговаривать. В глаза никому не смотреть. Облегчишь жизнь мне – я облегчу жизнь тебе.

Они повернулись лицом к коридору с камерами смертников, и Джейсон словно вновь окунулся в один из тех ночных кошмаров, которые преследовали его с тех самых пор, как он оказался на воле: маленькие, душные камеры, бледные лица, прижавшиеся к металлическим прутьям, бесконечно длинный проход между ними, а потом вниз по лестнице к Иксу.

– Ну, чего ждем, заключенный?

Весь подобравшись, Джейсон сделал первый шаг. Если Икс хочет его смерти, то еще посмотрим, кто кого. Если же дело в чем-то другом…

Он не отрывал взгляд от пола, пока зарешеченные двери камер скользили мимо, и один из зэков прошипел ему вслед: «Эй, пижон… Эй, пижончик…» В конце коридора перед уходящей вниз лестницей стоял другой охранник – из тех, что были назначены в бессменный наряд к Иксу, причем уже много лет назад. Джейсон не сумел припомнить, как его зовут, но лицо было знакомым. Тот махнул краснолицему и тронул Джейсона за локоть.

– Очень жаль опять тебя здесь видеть. Ты в порядке? Все хорошо?

– Более-менее.

– Все пройдет точно так же, как и во все прошлые разы. – Охранник повернул ключ. – Сегодня он в хорошем настроении. Все будет нормально.

Шагнув за дверь, Джейсон с обычной тревогой оглядел лестницу. Икс мог говорить об истории и философии, о литературе и искусстве, величайших достижениях человечества. За один-единственный час мог заставить тебя взглянуть на мир свежими глазами, а потом столь же быстро и в мельчайших подробностях припомнить какое-нибудь давнее свое убийство, такое изысканное, что у тебя выворачивало желудок. Икс был гением, что не мешало ему быть самым настоящим безумцем.

Ну а потом начиналось все остальное…

Джейсон согнул свои не раз переломанные руки и разок крутнулся в поясе, чтобы снять напряжение с плохо заживших ребер. Когда они спустились до самого низа лестницы, поднял взгляд на охранника, который кивнул и запер за собой стальную дверь, оставив Джейсона наедине с полутьмой подвала, упрятанного под камерами смертников. Нижняя площадка лестницы заканчивалась каменной аркой, за которой его поджидали протянувшиеся вдоль коридора камеры Икса и сам Икс.

– Привет, Джейсон.

Голос был тот же самый. Как и все остальное. Джейсон уже гадал в этот момент, какими будут его физическая реакция, его первые слова. Ему хотелось блевануть. Хотелось ощутить в руке умиротворяющую тяжесть «сорок пятого».

– Ты сказал мне, что отныне я свободен от этого места и от тебя. Ты сказал, что я выхожу подчистую.

– В тот момент я сказал это совершенно серьезно. – Икс стоял в самом центре коридора – поджарый мужчина среднего роста, одетый небрежно, чуть ли не по-домашнему. – Однако все течет, все изменяется…

Джейсон прошел под арку в коридор.

– Что именно?

Икс пожал плечами, но казался счастливым.

– Давай скажем, что назначение точного времени казни имеет свойство обострять человеческий ум до такой степени, что некоторые вещи тоже становятся болезненно острыми.

– Например?

– Старые сожаления. Последние желания.

– Ты организовал убийство Тиры, чтобы вернуть меня сюда. – Это был не вопрос. Для Джейсона это никогда не было вопросом.

– Очень жаль, что так получилось с этой молодой женщиной – я не знал, что тебя арестуют по обвинениям в контрабанде оружия и нападении, так что вполне мог просто подождать.

– И не просто с женщиной, а ни в чем не повинной женщиной!

– Так уж и ни в чем не повинной? – Икс сделал несколько шагов вперед, сверкая глазами. – Она издевалась над этими людьми в автобусе – всеми забытыми людьми, практически лишенными чувства собственного достоинства и причин жить. Она дразнила и мучила этих людей, и ради чего же? Ради минутного развлечения? Ради удовлетворения своей собственной сладострастной гордыни?

– Пожалуйста, избавь меня от этого фальшивого негодования! Плевать ты хотел на этих людей в автобусе! И любые грехи Тиры просто бледнеют перед твоими собственными.

Икс приподнял плечи, держа руки за спиной.

– Я просто воссоздаю ту интерпретацию фактов, которую ты выстроил в своем остальном тонком уме. Да, люди в автобусе несущественны, но какими бы положительными качествами ни обладала твоя юная подруга, по сути своей она была личностью эгоистичной и недостойной.

– Недостойной своей жизни?

– Тебя, Джейсон. Господи, разве ты так ничему и не выучился за все то время, что мы были вместе?

Джейсон сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Так всегда было с Иксом.

– Поэтому я и здесь?

– Разве не могут старые друзья просто изредка проведать друг друга?

– Мы определенно не друзья.

– Ну, родственные души тогда.

Джейсон покачал головой. Все это было так знакомо…

– Я никогда не понимал этот твой бред.

– Бред?! – Икс впервые повысил голос. – Сколько народу ты убил, друг мой? И о скольких из этих смертей ты действительно сожалеешь?

– Это была война. Там все совсем по-другому.

– Но по-другому ли это вот здесь? – Икс указал на сердце Джейсона. – Разве не играет там каждый раз одна и та же песенка? Сам ты жив, но мертв другой…

– Я не буду этим с тобой заниматься. Больше не буду. – Джейсон попятился, зная, что Икс способен убить его, если пожелает. Было бы хоть какое-нибудь лезвие поблизости, осколок стекла, отрезок проволоки…

Икс лениво потянулся следом.

– Мне действительно стоило немало боли, чтобы вытащить тебя сюда.

– Боли Тиры. Моей боли.

– Ты расстроен. Я понимаю. Завтра можем попробовать еще разок.

– Завтра не будет никакой разницы.

– Однако с некоторых пор время работает отнюдь не в мою пользу.

– Электрический стул. Ну да, я слышал. – Джейсон продолжал двигаться назад: вторая ступенька, третья…

– Если б ты знал мое сердце, то чувствовал бы себя совсем по-другому.

Джейсон поднялся еще выше, а Икс смотрел, как он уходит, с улыбкой на лице.

– Сердце, мой юный друг, и все те песни, что звучат в нем.

21

Где-то через час мы поднялись от ручья на дорогу; я уже опять сидел в машине, и Бекки вновь склонялась надо мной. Солнце уже нависало над деревьями. Вечерний свет мягко освещал ее лицо.

– Это было здорово, – сказал я.

– Приезжай в любое время, Гибсон Френч.

Совершенно машинально мой взгляд скользнул на дом позади нее. Крыльцо завалилось набок. Оконные сетки проржавели и зияли рваными дырами.

– Эй, красавчик! Не отвлекайся! – Бекки прикоснулась к моей щеке и повернула мою голову обратно к себе. – Это просто дом. Это не то, что я собой представляю.

– Ченс говорил мне не приезжать.

– А я говорю тебе, что Ченс – придурок. Не побудешь немного еще?

– Мне нужно ехать.

– Важные дела?

– Типа да. Угу.

В глазах ее промелькнул намек на сомнение. Она чувствовала, что мне немного не по себе, но неправильно понимала причины.

– Надеюсь, я не слишком тебя загрузила? Мы можем поговорить и о других вещах. Это не должно быть так тяжело.

– Я готов говорить с тобой обо всем на свете!

– Так давай съездим куда-нибудь. Закат. Ужин. Неважно куда.

В ее словах был смысл, но и в других тоже.

«Будь мужчиной…»

«Хотя бы раз в своей оранжерейной жизни…»

– Наверное, я веду себя слишком назойливо, – сказала Бекки. – А это не в моих привычках. Просто скажи мне, что ты не отшиваешь меня.

– Не отшиваю.

– Честное слово?

– Честное слово.

Она наклонилась совсем низко, опершись локтями на дверцу машины.

– Скажи мне, что я красивая.

– Ты просто великолепная.

– С какой это стати мне тебе верить?

– А с той, что ты и вправду настоящая красавица, особенно в нижнем белье.

Бекки зарделась и отвернулась, но отнюдь не с недовольным видом. А когда повернулась обратно, мы поцеловались – ее губы мягко раздвинуты, дыхание теплое и сладкое. Когда она наконец отпрянула, то с лукавым огоньком в глазах подняла вверх два пальца.

«Мой второй поцелуй…»

Вот что она имела в виду.

Я тоже поднял два пальца, потом включил передачу и некоторое время смотрел в зеркало заднего вида, как Бекки тает в пыльном свете позади. Она прикрыла глаза ладонью, чтобы тоже видеть меня, и я подумал, как быстро меняется мир. Неделю назад жизнью для меня был карьер и несколько банок холодного пива с Ченсом. Теперь это были Бекки и Джейсон, мои отец с матерью и дом, полный лжи.

«Может, вот каково это, – подумал я. – Взрослеть».

Всегда предпочитая сосредотачивать усилия на самой насущной из возникающих проблем, не распыляясь на мелочи, первым делом я поразмыслил о том, как лучше всего помочь своему брату. Раньше ответ был бы прост. Мой отец – коп, который обычно тоже следовал примерно такому же принципу. Но я не смог бы просить его о помощи – он волновался больше за меня, чем за Джейсона, и действовал соответственно. «Стоит ли навестить Джейсона в тюрьме?» – рассуждал я на ходу, а потом остановился у таксофона и первым делом соврал своей матери, которая сняла трубку.

– Насколько припозднишься? – уточнила она.

– Точно не знаю. Наверное, на пару часов.

– Что ты сейчас делаешь?

– Ничего особенного. Я с Ченсом. Просто зависаем.

– Но твой отец…

– Просто передай ему за меня, о’кей?

Я сразу повесил трубку, поскольку знал, к чему могут привести дальнейшие расспросы. На улице Ченса я припарковался в полуквартале от его дома и остаток пути проделал пешком, постоянно оглядываясь. Такая уж это была улица. Его мать подошла к двери, когда я постучал; ее волосы с заметной проседью были убраны назад под косынку. Она только что отработала две смены подряд и явно смертельно устала, но ничего из этой усталости не коснулось ее глаз, когда она увидела меня.

– Гибби, сладенький! Заходи. Ты как раз к ужину. – Она обняла меня, а потом стала звать Ченса: – Ченс, иди поздоровайся с Гибби!

Тот появился из заднего коридора, явно удивленный моим появлением.

– Можем поговорить? – спросил я.

– Ну да, конечно. Ма?

– Ужин через десять минут. Гибби, ты любишь копченое мясо в соусе на тосте?

– Конечно. Спасибо.

Ченс отвел меня в свою комнату – небольшую каморку с единственным окном.

– Ты вообще когда-нибудь пробовал копченое мясо в соусе на тосте? – Он прикрыл дверь. – Сушеная говядина, молочный соус из банки и тостовый белый хлеб. Самые ходовые продовольственные товары.

– Я уверен, что это будет просто офигительно.

– Полагаю, ты здесь не без причины.

Я сказал, что это так, и объяснил ему, что хочу сделать.

– Ты вообще чокнулся? – вопросил Ченс. – Ты что, блин, обкуренный?

– Не знаю. Это ты мне скажи.

– Ты хочешь выяснить, кто убил Тиру Норрис? Ты? Не копы?

Я кивнул.

– Тогда да, ты точно чокнулся, совсем шарики за ролики закатились. Оставь это копам, чувак.

– Копы думают, что это дело рук Джейсона.

– Но не твой отец.

– Не знаю. По-моему, он тоже так думает. Он про это не говорит, но вид у него такой мрачный, словно он уже готов к этому. А другие копы наблюдают за ним, могу тебя в этом заверить. Они очень странно на него посматривают.

– Чувак, ты просто ребенок…

– Ребенок, говоришь? Я могу голосовать, покупать спиртное[37], идти на войну…

– Забудь ты про всю эту фигню! Давай разберем все остальное. У нас есть убитая женщина…

– Тира.

– Тира, хорошо. Я помню, как ее зовут. Эту Тиру жестоко, просто-таки зверски убили, и ты хочешь доказать, что твой брат этого не делал. – Тут он сделал паузу, наклонился и приподнял руку, словно нацеливая дротик в мишень для дартса. Изобразил бросок, чтобы подчеркнуть свое последнее слово. – Как?

– Вот потому-то мне и нужна твоя помощь. Вот потому-то я и здесь.

– А кто я такой, по-твоему? Коджак[38]? Коломбо?

– В жопу этих телевизионных клоунов! Ты – самый умный человек, которого я знаю.

– Ладно, в этой части ты прав. И что с того? Ты хочешь устроить мозговой штурм по этому поводу?

– Да, хочу.

– Чувак, штурмовать нам тут особо нечего. Ничего у тебя не выйдет.

– Почему?

– Да потому, что ты не обдумал эту мысль как следует. Ты хочешь спасти своего брата? Отлично, вполне тебя понимаю. Но какова обратная сторона этой монеты? Тебе нужно доказать его невиновность. Ни больше ни меньше, а? Так что ты ищешь парня, который ее убил. Ты выходишь в этот большой, опасный мир, в самой черноте ночи, и в итоге находишь того бездушного садиста, который в какой-то момент своей жизни решил, что мучить женщин до смерти – это как раз то, как он на самом деле хочет проводить свое свободное время. Чтобы найти этого парня, тебе приходится задавать вопросы и влезать в его дела и на его территорию – вплоть до тех мест, где он живет, где ест, охотится и спит, – а вот это-то, друг мой, – Ченс ткнул меня пальцем в грудь, – на самом-то деле очень серьезное, страшное и жуть как опасное дело.

– Да плевать мне на это.

– А зря.

– После ужина, – сказал я. – После ужина мы с тобой всё обговорим.

* * *

В подвале под камерами смертников Икс ел и пил, но не ощущал практически никакого вкуса, помимо соли разочарования и сладости своей гордыни. Он видел так много от самого себя в Джейсоне. Неужели его собственные чувства в чем-то предали его? Нет, это казалось чем-то куда более глубоким. Свирепая неукротимость Джейсона удивительным образом сочеталась с состраданием, а ненависть и презрение – с чем-то вроде жалости. Такие противоречия крайне редки для бойцов подобного класса, и Икс все никак не мог уразуметь, как Джейсон, при всей порочности своей натуры и блестящем владении искусством убивать и калечить людей, все-таки мог оставаться человеком столь глубокого чувства. Оттолкнув от себя тарелку, Икс проиграл в памяти самый первый раз, когда он заставил Джейсона драться. Он тогда многого не ожидал. Казалось, что Джейсон более или менее такой же, как и все остальные. Может, разве что чуть более поджарый и какой-то печальный, хотя Икс признавал, что впечатление печали могло оказаться обманчивым.

«Почему?» – спросил тогда Джейсон.

«Почему мы это делаем?»

«Почему я?»

Если б Икс снизошел до объяснений, то мог бы ответить, что занимается этим ради того, чтобы еще раз ощутить свою власть над людьми, или чтобы выпустить накопившееся напряжение, или чтобы просто развлечься. Но было уже так много боев и бойцов, так много противостояний, которые не оставили ему ничего, кроме разочарования и пустоты в сердце…

Мастерство Джейсона стало очевидным уже в первые же секунды, и Икс помнил, как почувствовал легкий интерес. Явно присутствовал некоторый талант. Он не видел в глазах нового соперника никакого страха. Окончательное же понимание пришло чуть позже, когда Икс стоял, весь окровавленный, полный благоговейного ужаса и едва не побитый. Даже сейчас он испытывал то самое чувство почти религиозного просветления. Поединки с Джейсоном вызывали у Икса желание стать чем-то бо́льшим, а такое стремление не возникало у него уже очень давно.

– Охрана! – нетерпеливо позвал Икс. – Заберите это!

Он имел в виду остатки своего ужина. Обычно проделывалось это быстро и молча. Но на сей раз охранник задержался у стола, переминаясь с ноги на ногу.

– Что? – Икс не мог скрыть нетерпения.

– Простите, что беспокою…

– Говори.

– Ваш адвокат здесь. Он ждет.

Икс нахмурился. Он не вызывал Риса, а Рис не явился бы без веской причины.

– Ладно. Отправляй его сюда.

Охранник поспешил прочь, вернулся с Рисом и тут же удалился.

– Садись.

Рис явно нервничал. Это было редкостью.

– Ну говори уже, ради бога!

Тот взял себя в руки, после чего заговорил – еле слышно, словно иначе слова могли застрять у него в горле.

– Я наблюдал за той девушкой… Я знаю, что мне не следовало… Я понимаю это, правда понимаю – нельзя мне было это делать, не переговорив сначала с вами! Я просто увидел ее, и при виде нее совсем потерял голову… она все так и стоит у меня перед глазами…

– Секундочку! – Икс поднял руку, останавливая его. – Какая еще девушка?

– Ну, понимаете – из той машины, блондинка, вторая…

– Та, которую ты не убил? Та, которую я специально велел тебе оставить в покое?

– Да, та блондинка, сэр. Ее зовут Сара…

Икс опять остановил его. Рис был его правой рукой, одним из тех щупальцев, что связывали его с внешним миром. В обмен на его услуги Икс обеспечивал деньги, адвокатов и тихие места, где Рис мог спокойно заниматься своими чудовищными делишками. Но, помимо вознаграждения, их договор предусматривал и определенные ожидания, и штрафы, если Рис его вдруг подведет.

– Я нахожу это событие тревожным, – сказал Икс.

– Я так и знал, что вы рассердитесь… Простите.

– И ты явился сюда, чтобы…

– Мне нужно ваше разрешение.

Имелось в виду разрешение похитить девушку и не спеша провести время с ней. В глазах Риса пылала неукротимая нужда, но за ней явственно просвечивал и страх. Он был не единственным «решальщиком» и знал это. Икс мог убить Риса одним телефонным звонком, и эта смерть не была бы легкой.

– Это, должно быть, важно для тебя.

– Я просто не могу это объяснить!

Ему и не нужно было ничего объяснять. Икс хорошо помнил, каково это – вдруг получить побудительный толчок, способный привести к совершенно непредсказуемым последствиям. Мимолетный обмен взглядами на улице… Вдруг затронувшая что-то в мозгу походка женщины или запах ее духов… Икс однажды выследил и убил человека, который насвистывал мелодию, напомнившую ему одну поездку на пароме, которую Икс как-то предпринял со своим дедом, еще ребенком. Он и сам не взялся бы объяснить, почему это так его зацепило, – просто как будто щелкнул взводимый курок.

– Насколько все это срочно?

– Сегодня, – сказал Рис. – Сегодня, если можно.

Икс сразу увидел все возможные варианты развития событий: все задействованные в процессе рычаги и шестеренки; стратегические ходы, выходящие за рамки чисто тактических.

– Сначала мне кое-что понадобится, плюс будет еще одно условие.

– Все что угодно! Что только пожелаете.

– У Джейсона есть брат. Он был в машине с этой твоей блондинкой.

Рис кивнул, нацелившись на Икса глазами хищника.

– Да, Гибсон Френч. Восемнадцати лет. Это его «Мустанг». Я видел его и в кондоминиуме у Сары. Не исключено, что между ними что-то есть.

– Принеси мне фото, – приказал Икс.

– Брата? Делающего что?

– Неважно. – Икс пожал плечами, чтобы подчеркнуть свое полное безразличие по этому вопросу. – Читающего книгу. Прогуливающего собаку… Все, что мне требуется, – это свежее фото хорошего качества.

– И всё?

– Принеси мне его, и блондинка твоя.

Рис, облизав пересохшие губы, с плохо скрываемым нетерпением кивнул.

– Вы сказали, есть одно условие…

– Есть, и очень важное. – Икс подался ближе, чтобы собеседник не пропустил ни единого слова. – Ты заберешь эту Сару только после того, как меня не станет, и не раньше.

В глазах Риса промелькнула целая гамма эмоций: вначале паника, а потом разочарование и гнев – заполучить девушку он жаждал как наркоман в ломке, которому срочно надо поправиться.

– Простите, сэр… Что-то я не пойму…

– Если хорошенько подумаешь, то поймешь. Не спеши. – Икс спокойно изучал лицо Риса, пока в голове у того вовсю вертелись шестеренки. Нужда этого человека была живым существом, борющимся теперь со страхом возмездия. Он уже видел, что случалось с теми, кто становился на пути Икса – нескольких убил сам Рис, – и ни одна из этих смертей не была быстрой или легкой.

Икс повторил свое условие.

– После того, как меня не станет, и только тогда.

– Да, сэр. Это и вправду имеет смысл.

– Объясни это мне, чтобы я знал, что ты понял.

– Гм, вы хотите, чтобы Джейсон оставался здесь, в Лейнсворте. А значит, не должно оставаться никаких сомнений, кто убил брюнетку.

– И если блондинку вдруг найдут мертвой?..

– Люди могут засомневаться, действительно ли Джейсон убийца.

– Полиция. – Икс подчеркнул это слово. – Прокуратура.

– Да, сэр.

– И ты понимаешь, насколько я буду недоволен, если произойдет нечто подобное?

– Понимаю.

– Так что еще раз повтори мне условия нашего соглашения.

– Принести фото брата. Подождать с девушкой, пока вас не станет.

– Все очень просто.

Рис в последний раз кивнул и встал.

– От меня еще что-нибудь требуется?

– Только фото, пожалуйста.

Рис заверил, что немедленно займется этим, и Икс знал, что задание будет выполнено быстро. Вызвав охранника, он дождался, пока тот не выведет Риса во внешний мир. Когда охранник вернулся, Икс неустанно расхаживал взад и вперед. Вернув Джейсона обратно в тюрьму, он сразу почувствовал себя совсем другим человеком – если и не окончательно живым, то достаточно близко к тому, чтобы припомнить, каково это было; но на данный момент и этого было вполне достаточно.

– Мне нужен боец, – объявил он. – Сейчас. Сегодня вечером.

Охранник спросил, есть ли какие-то предпочтения, и Икс на секунду задумался. Про Джейсона Френча он знал абсолютно все – равно как и то, как встретили его появление отдельные обитатели тюрьмы.

– Кого-нибудь из «Язычников», – ответил он наконец. – Самого здоровенного, какого только найдешь.

22

Ужин в доме Ченса был простым и душевным. Его мама отпускала шуточки и расспрашивала его, как он провел день. Когда мы покончили с едой, они немного поспорили, кому мыть посуду.

– Не глупи. – Его мать встала и собрала тарелки. – Побудь со своим другом.

Когда мы вернулись в его комнату, Ченс ткнул большим пальцем в сторону кухни.

– Прости насчет этого.

Я так и не понял, о чем это он, но подумал, что, наверное, мой друг стесняется маленьких порций и разговоров матери о сверхурочных.

– Чувак, это было классно! И мама у тебя тоже классная.

– Итак, твой брат… – Ченс уселся передо мной на развернутый задом наперед стул. – Это ведь не более чем разговор, верно? Если мне в голову вдруг придет какой-нибудь гениальный план, ты ведь не сорвешься с места и не сделаешь какую-нибудь глупость?

– Мы просто пытаемся оценить ситуацию.

– Чисто гипотетически.

Я торжественно приложил руку к сердцу – еще одна ложь. Мне было стыдно водить его за нос, но Ченс был самым башковитым парнем, какого я только знал, и я надеялся, что он наверняка сумеет обратить внимание на то, что сам я упустил. Так-то оно так, но он был для своей матери целым миром, а я совершенно не представлял, насколько далеко все это зайдет. Четко знал я лишь то, что Джейсон нуждается в помощи, и что какого-то половинчатого решения здесь нет и быть не может. Он не убивал Тиру – и точка. Мне просто требовалось это доказать.

В общем, дискуссия все же состоялась – примерно такая же, какие мы нередко устраивали по выходным просто от нечего делать, вот разве что обсуждаемые вопросы имели куда большее отношение к жизни и смерти, чем какой фильм посмотреть или где покидать баскетбольный мячик – у Ченса во дворе или же на пустыре с детьми Миллеров, живущими дальше по улице. Я рассказал Ченсу все, что знал про Тиру и Джейсона, начиная с нашего дня на озере и происшествия с тюремным автобусом на отрезке пустынной дороги и заканчивая тем, как Тира вывалилась пьяная из разбитой машины возле дома Джейсона, а после угрожала ему пистолетом. Ченс слушал не перебивая, а потом попросил меня повторить всю историю с самого начала.

– Чисто для полной ясности, – сказал он. – Так, говоришь, она была голая в «Мустанге»?

– Топлесс, – уточнил я. – Голая она была на озере. Можешь уже наконец сосредоточиться?

– Так ведь взрослая женщина… Ни фига себе…

При других обстоятельствах я мог бы с ним согласиться. Но это был не совсем подходящий момент.

– У нее есть работа? – продолжил спрашивать Ченс.

– Не знаю.

– Родственники в городе? Другие друзья или подруги?

– Насчет этого тоже не в курсе.

– Надо будет спросить у Сары.

– Согласен.

– Она и вправду трахалась с твоим братом прямо у тебя на глазах?

– В цветочках, чувак. Спрятавшись в цветочках.

– А как насчет врагов? – спросил Ченс, вновь обретая серьезность.

– Наверняка не без этого. При ее-то заскоках…

– Что ты имеешь в виду? Как это так?

– Я имею в виду эту ее совершенно непредсказуемую натуру, чувак, – типа как вот она вся такая игривая и сюсюкает с тобой, а буквально через секунду буквально сожрать тебя готова. Мы уже знаем, что она втянула Джейсона в какую-то драку в баре, да плюс припомни всю эту историю с тюремным автобусом. Ни стыда, ни совести. Может, она стала заигрывать не с тем парнем не в том месте или брякнула что-то тому, кому не следовало. Ты ведь уже понял, что она была способна буквально на все. Разбила машину по пьяни… Размахивала пистолетом…

– Короче, реально чокнутая дамочка.

– А еще эгоистка, провокаторша и алкоголичка.

Ченс с несчастным видом покачал головой.

– Не вижу, как что-то из всего этого сможет помочь. Все это как-то расплывчато… Едва ли есть с чего начать.

– Ну как это едва ли! – уже с некоторым жаром воскликнул я. – Просто в конце концов она явно кого-то здорово достала. В том же «Каретном сарае» или на работе. Может, где-то с Сарой…

– А может, Джейсону не понравилось, что ему тычут стволом под нос.

– Не надо так шутить!

– А может, я и не шучу.

– Да ладно тебе, Ченс… Теперь ты уже начинаешь меня злить.

– Хочешь правду? Твой брат пугает меня. Доволен? По сути он самый натуральный бандюган, и советую тебе немного поразмыслить на этот счет. Три года во Вьетнаме, два с половиной в тюрьме… Ты даже не знаешь его как следует.

– Достаточно хорошо знаю.

– В самом деле?

– Короче, произошло примерно следующее. – Я поднял голос, но в остальном проигнорировал наживку. – Когда-то и где-то Тира Норрис встретила не того человека или сделала что-то не то. Разозлила кого-то, или украла что-то, или с кем-то не тем перепихнулась. Нам остается лишь выяснить, что именно произошло и когда. Все просто.

– Просто? Да ну? – Ченс нахмурился, вдруг растеряв весь свой задор и явно испуганный. – Мир-то большой, чувак…

– Большой, – согласился я.

«Зато городок у нас маленький…»

* * *

Когда у нас закончились темы для обсуждения, Ченс проводил меня к машине и попытался подвести итог мыслям, которые мы совместно наскребли – относительно того, с чего мы могли теоретически начать.

– Байкеры. «Каретный сарай». Сара.

– Соседи Джейсона. – Я открыл водительскую дверцу. – Работа, если она у нее была. Старые хахали. Любые другие места, в которые Джейсон мог ее водить.

– Этого недостаточно, – сказал Ченс.

– Это чисто для начала.

Мы уже успели немного поспорить на этот счет. Соваться вслепую куда-то еще было бы опасно.

– Вся эта затея… – произнес под конец Ченс, прислоняясь к машине. – Это уже не чисто гипотетически, так ведь?

В этот момент я завел мотор и посильней газанул, чтобы сделать вид, будто ничего не расслышал.

– Посмотри на меня, чувак! – Он дождался, пока я не уберу ногу с педали газа. – Я не тупой, ты вроде в курсе. Я знаю, что ты врешь мне. Думаешь, я боюсь пойти с тобой?

– С чего это ты взял?

– А с того, что между нами все стало по-другому, – ответил Ченс. – С того дня, в смысле. Когда мы в машине возвращались от дома Бекки и увидели тот плакат про призыв и все такое. Ты спросил, встал ли я на учет, а я сказал, что нет, и я заметил, как ты на меня посмотрел.

Ченс выдержал мой взгляд, хотя натужно сглотнул.

– Твои братья воевали, и твой отец воевал. И я знаю, что ты сам подумываешь завербоваться.

– Это вовсе не означает, что я думаю, будто ты боишься.

– Помнишь то письмо? – спросил Ченс. – То, в котором от тебя требуют встать на допризывной учет. Я сжег свое на заднем дворе. С тех пор пришли еще два, и их я тоже сжег. Когда я сейчас заглядываю в почтовый ящик, меня уже заранее тошнит.

Он отвернулся, качая головой.

– Я не хочу жить в страхе, но умирать тоже не хочу.

То, что я только что услышал, вдруг многое для меня объяснило. Мы с Ченсом обычно следили за ходом войны вместе. Отслеживали ход боевых действий, политику. Знали, какие части отправляются на передовую и куда именно. Но не так давно все изменилось, и чем больше проходило времени, тем разительней выглядели эти перемены. Если я заводил разговор о войне, Ченс предпочитал отмалчиваться. Мои разговоры о вербовочных пунктах и службе на добровольных началах все больше заставляли его нервничать.

– Это Вьетнам, – сказал я. – Сейчас у всех примерно такие же настроения.

Ченс коротко кивнул, но возникший напряг так и остался висеть между нами.

– Ну что, двинешь домой?

– Уже поздно.

Это был не ответ, и Ченс понимал это.

– Потом позвонишь?

– Конечно. Разумеется.

* * *

Проводив друга, Ченс еще долго стоял в вечернем сумраке, размышляя о тех частях своей души, которые только что обнажил, распахнул настежь. И неважно, что при этом говорил Гибби или насколько деланым было спокойствие у него на лице. Главное, что у друга появились новые поводы для сомнений. А так и должно быть, подумал Ченс. Война была реальностью. И на ней погибали такие же молодые ребята, как они сами.

Вернувшись в дом, Ченс опустился на колени перед кроватью и вытащил коробку с журналами, которые собирал с самого начала войны во Вьетнаме. Фотографии были крайне натуралистичны. На одной из страниц – тринадцать трупов, втоптанных в грязь, у одного из солдат в траншее напрочь отстрелена челюсть. На другой – полностью ослепший морпех не старше самого Ченса и северовьетнамский солдат, придавленный горящим танком, со вспучившейся пузырями кожей и криком на размытом, словно оплавленном лице, языки пламени вырываются прямо у него из макушки. Здесь были тысячи столь же ужасных фото, и Ченс мог просидеть над ними до самого утра.

На сей раз он листал эти журналы всего лишь час, после чего затолкал их обратно под кровать – как школьник стыдливо прячет свою коллекцию порнографии, боясь признаться в таком грехе даже самому себе.

* * *

Направляя машину к югу, я продолжал думать о Ченсе. Я не знал, что ему нужно и что сказать ему, но это правда, что я не хотел его втягивать. И по мере того, как «Каретный сарай» становился все ближе, мысли о друге все чаще сменялись размышлениями о том, что меня ждет в конце пути. Когда в Шарлотте кого-то убивают, очень велика вероятность того, что трупы обнаружат как раз в двухмильном радиусе от «Каретного сарая». Наркотики. Банды. Выбирай на вкус.

Бар представлял собой узкое одноэтажное строение из красного кирпича, стоящее в окружении потрескавшегося асфальта. Стоянку заполняли мотоциклы и пикапы. Входящие и выходящие женщины демонстрировали в основном голую кожу, а мужчины – большей частью тоже кожу, только в виде украшенных патчами кожанок. Выбравшись из машины, я был уже совсем близко от того, чтобы передумать. Солнце уже заваливалось за горизонт, накатывала темнота. Набрав полную грудь воздуха, я наконец двинулся с места, и трое мужчин у входа уставились на меня жесткими взглядами, когда я попался им на глаза. Патчи на их жилетах говорили о принадлежности к «Ангелам ада», а не к «Язычникам», но ни один не остановил меня, так что я протиснулся к бару и стал ждать, пока бармен, высокий мужчина с полотенцем через плечо, не обратит на меня внимание.

– По-моему, малыш, ты малость ошибся адресом.

Я махнул пятидесяткой.

– Это вам, если вы мне поможете.

– Ладно. – Купюра исчезла словно сама собой. – Говори, что тебе надо.

Я открыл было рот, готовый спасти жизнь своего брата. Но вдруг поймал себя на том, что и понятия не имею, что такого сказать.

Бармена это поначалу вроде позабавило. Но длилось это недолго.

– Пятьдесят баксов – серьезная сумма, но все же не настолько. Даю тебе еще десять секунд.

– Я брат Джейсона Френча.

– Угу. И что?

– Гм, вы знаете его?

– Не исключено.

– Он тут недавно был. Ввязался в драку с какими-то байкерами.

– Посмотри по сторонам! У нас тут, кроме драк и байкеров, других развлечений нету.

– Он был с Тирой Норрис.

– А-а, с этой…

Бармен закатил глаза, покачивая головой. Это могло означать что угодно, так что я попытался еще раз.

– Драка могла начаться из-за нее. Не припоминаете?

– Тира Норрис и драка с какими-то байкерами… – Лицо бармена вдруг закрылось, стало холодным и пустым, словно лист серого шифера. – На этом предлагаю закончить.

– Если это насчет еще денег… – Я опорожнил свой бумажник и разложил купюры на стойке. – Шестьдесят три доллара. Это все, что у меня есть.

Он посмотрел на деньги, но не прикоснулся к ним.

– Ни к чему тебе во все это влезать, малыш. Поверь мне.

– Возьмите деньги. Пожалуйста.

Бармен вновь обвел взглядом помещение, после чего с пресыщенным пожатием плеч затолкал банкноты в карман.

– Я знаю Джейсона, и Тиру тоже знаю – та еще курва… И да, я был здесь, когда началась драка – пятеро на одного. Это стоило мне двух сломанных столиков и около тридцати разбитых стаканов. Началось все прямо здесь и выплеснулось на улицу, когда они выбросили твоего брата вон в то окно.

– А из-за чего все началось?

– Я рассказал тебе все, что знаю.

– Этого недостаточно.

– Господи, малыш…

– Тира мертва, а мой брат в тюрьме. Что бы вы сделали на моем месте?

– Послушай, я просто пытаюсь спасти твою жопу.

– Тогда отдайте деньги обратно.

Я протянул было руку, но бармен не полез за купюрами, а все с тем же безразличным пожатием плеч произнес:

– Ладно, коли ты такой крутой… Можешь заказывать гроб. Жди здесь.

Задвинув в мою по-прежнему протянутую руку бутылку пива, бармен вразвалку прошел к концу стойки, где над стаканом какой-то коричневатой жидкости сгорбился пожилой мужчина, вокруг которого сгрудились еще четверо парней в байкерской амуниции. Бармен шепнул им несколько слов и сразу вернулся.

– Я сказал им, что ты хочешь поговорить и о чем.

– Так что надо подождать?

– Если у тебя есть хотя бы остатки мозгов, то лучше отправляйся домой и ложись в кроватку. Если нет, то да – сиди и жди.

Но у меня не было никакого желания так поступать. Протолкавшись сквозь толпу, я увидел, что тот пожилой гораздо моложе, чем мне показалось, – может, лет шестидесяти, а то и вовсе пятидесяти с небольшим. Оказался он и крупнее, чем я думал, со здоровенными ручищами, мозолистыми и грязными, как у механика. И, когда я был в пяти футах от него, произнес:

– Как бы тебе не пожалеть, что ты тут оказался, малец…

– Я просто хочу задать несколько вопросов.

– Последний шанс, сынок!

После этого одновременно произошли три вещи. Я открыл рот, сделал еще шаг, и тут кто-то ударил меня в живот – так сильно и быстро, что я переломился пополам.

– На улицу, – бросил пожилой, и туда-то они меня и потащили – за металлическую дверь и в темноту за зданием. Бросили на землю. Я попытался вдохнуть.

– Мы знаем его? – незнакомый голос.

– Похож на своего старшего брательника, – отозвался кто-то еще.

– Какого еще брательника?

– Джейсона Френча.

– Без балды? – Старик ухватил меня за волосы и повернул мне голову, чтобы рассмотреть получше. – Как тебя звать?

– Гибби… – Я поперхнулся, попытался еще раз. – Гибби Френч.

Он крутанул еще сильнее, подставил мое лицо под свет.

– Ну вот что, Гибби Френч… Дела «Ангелов» – мои дела. Так почему же тебя так интересуют мои дела?

– Все, чего я хочу, – это помочь брату.

– Это насчет Тиры Норрис. Кто-то ее порезал, – послышался чей-то голос.

– А, ну да. Тира. Вот уж насчет кого я точно не стал бы переживать. – Пожилой отпустил меня, и я стукнулся головой о тротуар. – И я совсем не против того, что твой братец в крытке, раз уж на то пошло. Что хорошо для клуба, то хорошо для меня.

Я перекатился на спину, перемалывая плечами песок и гравий.

– Он не убивал ее.

– Никого это здесь не волнует.

– Я хотел поговорить про ту драку.

– Поговорить? И всё?

– Да, только поговорить.

– Ну что ж, тогда у меня есть для тебя одна новость, малец. – Он рывком поставил меня на ноги – сильный, как черт. – Разговоры в этом месте никогда особо не котировались.

Старик сильно ударил меня, опять заставив переломиться в поясе. Еще раз размахнулся, врезал прямо по лицу. Я ударился о землю, обливаясь кровью.

– Вставай! – приказал он.

Я попытался встать – и тут же получил пинок в ребра, поскольку делал это недостаточно быстро. Услышал, как открылась дверь, увидел смотрящего на меня сверху вниз бармена, тощего и бледного, и услышал его слова:

– Эй, гм… Может, не будете устраивать это прямо здесь? Эта работа – все, что у меня есть, а управляющий уже ищет повода меня уволить. Я вот чего думаю – прикончите вы сейчас ненароком этого мальца, и тогда копы …

– О, так вот ты о чем сейчас думаешь? – На лице пожилого промелькнуло отвращение. – Ну подсоби тогда. Подгоняй свой пикап. Мы перенесем эту развлекуху дальше по улице.

Старый байкер отвернулся, и тут я, даже не думая, резко выпрямил ноги, воткнулся плечом ему в ремень и пришлепнул его к стене. С залитыми кровью глазами видел я немного, но хорошо чувствовал его, старого мудака. Успел провести два хороших удара в ребра и еще пару ему в рожу, прежде чем кто-то оттащил меня. Опять наобум размахнулся и почувствовал, как взорвалась губа. А потом я лежал на земле, и дюжина ботинок крепко обрабатывала меня, чтобы я и дальше оставался там. Мелькали ноги и кулаки, и вскоре мир превратился во что-то совсем простое.

Поначалу это была боль.

Потом это был пикап.

А потом – залитая гнилой водой канава.

23

На другой стороне города родители Гибби сидели за ужином в одиночестве. Френч злился на отсутствие сына, но был так доволен своей женой, что злость не имела значения. Габриэла смеялась, касалась его руки, ее губы сияли позабытой за пять лет улыбкой. Подливая вина, он спросил:

– Почему ты сегодня такая счастливая?

Странно сконфузившись, она покачала головой.

– Мне стыдно об этом говорить…

– Ты имеешь полное право быть счастливой.

– Но Джейсон все еще… Он все еще…

– Дорогая, Джейсон теперь за пределами наших возможностей. Во что бы мы ни верили или ни хотели бы верить, отныне это вопрос соответствующих органов.

– А во что ты веришь?

Жена задала этот вопрос с такой тихой серьезностью, что сама напомнила Френчу ребенка. Он накрыл ее лежащие на столе руки ладонями.

– Сегодня я хочу говорить только о тебе.

Она отвернулась, но было ясно, что эти слова доставили ей удовольствие.

– Сейчас все словно опять как в первый раз. Я не хочу это терять. Посмотри на меня, хорошо? Расскажи мне свои мысли.

– Ты возненавидишь меня за них.

– Ни в коем случае.

– Нет, возненавидишь. Я знаю, что возненавидишь. – Габриэла опустила глаза, и на ресницах у нее повисла единственная слезинка. – Это было так тяжело…

– Но сейчас ты счастлива. Не скажешь мне, почему?

– А ты не рассердишься?

– Ни в коем случае.

Она подняла взгляд, и ее влажные глаза наполнились доверием. И, наклонившись так, что их лица оказались почти вплотную, мягким и словно бы удивленным шепотом произнесла:

– Я больше не чувствую его.

– В каком это смысле?

– Я больше не чувствую его в своем сердце. Джейсона, – произнесла Габриэла, и счастливая детская улыбка вновь вернулась на ее лицо.

* * *

Этот образ оставался с Френчем еще долго после того, как он отвел жену в постель. Лежа в темноте рядом с ней, прислушивался к голосу собственной потревоженной совести.

«Во что я верю касательно своего сына?»

С самого момента его ареста Френч насколько можно отгородился от всякого рода эмоций – а не исключено, как он теперь признавался самому себе, что и от критических мыслей, позволивших бы здраво и непредвзято оценить ситуацию. Такая отгороженность дарила чувство спокойствия и безопасности, но он уже чувствовал трещины в основании этих стен, и как раз его жена и пошатнула эту его защиту.

«Я не чувствую его в своем сердце…»

Френч понимал эту нужду в самозащите, но больше не мог прятаться от более сложной правды. Слишком уж многое от его сына незримо присутствовало рядом: воспоминания о том, как он появился на свет, чувство крошечных пальчиков, ухвативших его за руку… Поднявшись в тишине, Френч перенес свое чувство вины в кабинет, где, так и не зажигая свет, на ощупь набрал номер своего напарника.

– Ты еще не спишь? – спросил он.

– Куда там!

– Сейчас приеду.

* * *

По пути через город Френч был настолько же копом, как и отцом.

«Мог он это сделать?»

«Это совершенно исключено».

«Но, может…»

Все сводилось к одному-единственному вопросу.

* * *

– Привет, Кен. Прости. Я знаю, что уже поздно.

– Не переживай. – Барклоу отступил, пропуская его в дом, а потом, не спрашивая, приготовил напитки. – Держи. А то неважно выглядишь. Ты вообще как?

– Это просто оказалось для меня серьезным ударом, вот и всё.

– В смысле – Джейсон?

– Всё.

Про жену Френч упоминать не стал. Этот ее откат к почти инфантильной удовлетворенности был слишком уж личной темой, чтобы этим делиться.

– Итак… – Барклоу уселся напротив него за низенький столик, пристроив свою массивную тушу в потертом кожаном кресле. – Чем могу тебе помочь?

– Одной услугой.

– Спрашивай.

Ответ был почти машинальным и искренним. Если б Френч вдруг убил человека, Барклоу наорал бы на него, терзался бы чувством вины, но помог бы закопать тело. Такого рода это была дружба.

– Ты как-то упоминал, что у тебя есть какой-то дружок в Министерстве обороны. Который сказал тебе, что была война и была ВОЙНА, и что Джейсон воевал на второй из них.

– Да, Крис Эллис. Большая шишка.

– Он тебе действительно друг?

– Такой же, как и ты. Он и есть эта услуга?

– Настал мне момент побольше узнать про Джейсона.

Барклоу тут же встал, высокий и неулыбчивый.

– Жди здесь.

Выйдя в заднюю спальню, вскоре он вернулся с коричневым конвертом под мышкой. Бросил его на стол между ними.

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ

ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

Под этими словами стояли полное имя Джейсона, звание и личный номер.

– Войсковое личное дело. – Барклоу опять уселся и подхватил стакан с виски. – Я знал, что это тебе понадобится.

– Но… когда?

– Позвонил вчера. И вчера же вечером съездил, чтобы забрать.

Френч откинулся назад, словно опасаясь роковой неотвратимости того, что могло скрываться за невинной на вид оболочкой казенного конверта.

– Большинство из этого строго секретно. Если тебя поймают с этим, нас обоих отымеют во все места, причем подчеркну: на федеральном уровне. – Барклоу опять приложился к стакану. – Ты уверен, что готов к тому, что там внутри?

До этого Френч был уверен, но теперь уже сомневался. Ходили слухи про двадцать девять уничтоженных солдат противника, но их вполне могло оказаться пятьдесят или сто; и оба мужчины достаточно знали о войне, чтобы понимать: все могло оказаться гораздо хуже. Дружественный огонь. Мирное население. Тайные операции.

«Не все случаи гибели в ходе военных действий чисты».

– После того, как мы нашли ее… – произнес Френч. – В смысле, Тиру. Так вот, я спросил у медэксперта, что может заставить хорошего человека делать плохие вещи. Что способно столь жутко и необратимо сломать его? Он сказал, что это может быть что-то масштабное.

– И ты сразу подумал: война.

– Ты знаешь что-либо более масштабное?

За этим последовало молчание – оба мужчины потерялись в своих собственных воспоминаниях о войне, и в наступившей тишине звонок телефона прозвучал так пронзительно, что заставил обоих вздрогнуть. Барклоу снял трубку, послушал.

– Да, он здесь. Подождите минутку. – Протянул трубку напарнику.

– Детектив Френч.

– Здрасьте, детектив. Это Лорен из диспетчерской. Простите, что беспокою так поздно. Я пробовала сначала позвонить домой, но никто не ответил.

– Все нормально, Лорен. В чем проблема?

– Боюсь, что у меня для вас плохие новости.

– Тогда лучше побыстрей выкладывайте.

– Да, сэр. Четыре минуты назад я приняла вызов по радио от патрульного экипажа, работающего в промзоне на южной стороне города. Они нашли вашего сына, избитого до бессознательного состояния, лицом вниз в канаве в двухстах ярдах от «Каретного сарая». Сейчас он уже пришел в себя и отказывается от медицинской помощи. Патруль все еще на месте, но они говорят, что он очень сильно пострадал. Я могу послать медиков, но подумала, что, может, вы не захотите поднимать шума, учитывая недавние события, журналистов и все такое…

Френч вдруг словно потерял связь с этим голосом в трубке, с комнатой вокруг. Может, дело было в бессоннице или виски, но то, что он услышал, казалось полнейшей бессмыслицей.

– По-моему, у вас ошибка с опознанием, Центральная. Джейсон сидит за решеткой в Лейнсворте.

– Простите, детектив, но я говорю не про Джейсона.

* * *

Френч гнал машину как сумасшедший, Барклоу сидел справа от него. Надрывно завывал мотор под капотом. На крыше мигал вишневый огонь.

– Ты ничем ему не поможешь, если убьешь нас по дороге! – Они перелетели через горбушку холма, и автомобиль приподнялся на амортизаторах. – Он в безопасности! Он с нашими.

Но педаль оставалась в полу. Слова… Никакие слова сейчас не имели значения.

– Билл, давай потише! Я серьезно. – Они проскочили через перекресток, когда желтый сигнал светофора уже успел смениться на красный. – Господи Иисусе!

Френч понимал опасения напарника, но что-то дикое переполняло его сердце.

– Он теперь другой, Кен! Он меняется.

– Твой сын меняется. Отлично. Сбавь чутка, и мы сможем спокойно об этом поговорить.

Френч резко, с заносом, свернул вправо, оставив черные полосы резины на асфальте.

– По-моему, это все Джейсон, – отозвался он. – Это он открыл в нем что-то бунтарское и темное… Посмотри только в глаза Гибби, на то, как он смотрит на свою мать и на меня, всю свою жизнь! Он пытается доказать что-то.

– Как насчет того, чтобы доставить нас туда живыми, а там уж посмотрим, что да как?

Это потребовало некоторых усилий, но Френч все-таки достаточно сбавил скорость, чтобы доставить их на другую сторону города целыми и невредимыми. Это был крайне унылый и мрачный район – где люди жили, потому что у них не было иного выбора или же потому что им хотелось наркотиков, продажного секса, потери собственного «я». Полицейские патрули если и заезжали сюда, то редко.

«Гибби абсолютно нечего здесь делать…»

И все же именно здесь его и нашли. За четыре квартала Френч увидел полыхание полицейских мигалок. Они разрывали тьму, окрашивали землю красным. Его младший сын сидел на бордюре и тоже выглядел, словно раскрашенный – чем-то мокрым и красным, а кое-где черным.

– Голова рассечена. Сам знаешь, сколько при этом крови…

Френч никак не отреагировал на слова напарника. Рванул к противоположному тротуару, срезав прямо через все четыре ряда, и так резко затормозил, что задымились шины. Один из патрульных стоял на краю пустыря, «Каретный сарай» маячил у него за спиной дальше по улице. Другой коп сидел на бордюре, переговариваясь с Гибби.

– А вот и твой отец, – сказал он, когда Френч выбрался из машины.

– Что случилось?

– Кто-то жутко избил его и сбросил в канаву. Он как раз выбирался из нее, когда мы его заметили. Я даже не взялся бы сказать, белый это или черный, мужчина или женщина… Сплошь кровь, грязь и гнилая вода из ливневки.

– Сынок, ты как? – Френч присел рядом на корточки, но Гибби отвернулся. – Насколько все плохо? – вновь обратился он к полицейскому в форме.

– Порезы и ушибы, может, несколько поврежденных ребер. Большинство крови – из рассеченного скальпа. Я бы сказал, что кто-то повалил его на землю и как следует обработал ногами. Хотя не думаю, что вся кровь тут его собственная. Похоже, он успел слегка дать сдачи.

– Он что-нибудь рассказал?

– Он не хотел, чтобы я вас вызывал.

– Но соображает он нормально?

– Если б нет, я бы сам его транспортировал.

– Ладно, спасибо. Вам обоим.

Коп присел на корточки рядом с Гибби, положив ему руку на плечо.

– Твой отец знает, что тебе сейчас необходимо. Больница. Врачи. Послушай его. Поговори с ним.

– Да, сэр.

Никакой бессвязной речи или замешательства. Это было уже что-то. Черт, да это было всё! Когда патрульный автомобиль уехал, Френч присел рядом с сыном, почти касаясь его плечом.

– Ты помнишь, что произошло?

– Я не хочу об этом говорить.

– Нет уж, так не пойдет.

Гибби пожал плечами, и Френч перехватил взгляд напарника.

«Бунтует парень…»

«Не дави…»

– Ты был в «Каретном сарае»? Люди, которые с тобой это сделали, сейчас там? Узнаешь их, если увидишь? – По-прежнему ничего. Даже малейшего движения. – Это как-то связано с Джейсоном?

– Можем мы теперь поехать домой?

– Нет, сынок. Едем в больницу. Вставай.

Френч усадил своего сына на заднее сиденье машины, а потом опять развернулся прямо поперек движения, посматривая при этом на «Каретный сарай». Это было единственное открытое заведение на протяжении целых трех кварталов. Ему требовались ответы, и он считал, что найдет их там. Ему хотелось выбить дверь пинком, смешать это место с землей.

– Давай-ка поспокойней, Билл. – Барклоу постарался произнести это как можно мягче. – Можем вернуться позже.

В приемный покой неотложной помощи Гибби вошел сам, но выглядело это не лучшим образом. Френч переговорил с врачом, черкнул последнюю подпись.

– Если он скажет вам, что случилось, я тоже хочу это знать.

– Вы наверняка в курсе о праве пациента на конфиденциальность, детектив.

– Он мой сын.

– Вашему сыну уже восемнадцать.

– Просто сделайте все возможное, док. Подлатайте его. Прикройте самое худшее из всего этого. Его мать хватит удар, если она увидит его в таком виде. От лишних повязок хуже не будет.

Санитар усадил Гибби в инвалидное кресло и покатил к двойным дверям.

– Я буду здесь, сынок.

Гибби не ответил и не обернулся. Когда его увезли, Барклоу сказал:

– Он в шоке. Дай ему время.

– А вот у меня, по-моему, время кончилось.

– Это в тебе стрём говорит.

– С какой это стати он поперся в «Каретный сарай»? Или вообще оказался на этой стороне города? Это наверняка как-то связано с Джейсоном. – Френч заерзал, неспособный усидеть на месте. – Надо поскорей опросить народ, пока еще горячо. Найти свидетелей, машину Гибби. Мне нужен тот гад, который это сделал!

– Тогда пошли. Давай этим и займемся.

– Я сказал Гибби, что буду ждать. Я не могу оставить его.

– Давай тогда я останусь. И отвезу его домой.

– Уверен?

– Да ты же здесь просто изведешься! Делай то, что тебе нужно сделать, но для «Каретного сарая» вызови подкрепление. Я не хочу, чтобы ты заходил туда один.

Эта мысль встряхнула Френча, как наркотик. Он хотел двигаться и хоть что-то делать – вывернуть этот бар наизнанку, для начала.

– И вот еще что, напоследок. – Барклоу положил напарнику руку на плечо. – Молодые люди всегда ерепенятся, показывают зубы. Так вот: они просто пробуют окружающий мир на вкус, папаша. Это часть взросления.

– Да знаю я, Кен. Я до него уже двоих воспитал.

– То, что я хочу сказать, это что любой нормальный мальчишка показал бы зубы уже давным-давно. Не стану вас судить, но вы с Габриэлой постоянно держали Гибби под колпаком, и из-под этого колпака он даже вякнуть не мог.

– Может, ты и прав. Может, это моя вина.

– Послушай, братан… Бунт вполне естественен для любого полнокровного пацана. Подстегнул ли тут что-то Джейсон или нет, не суть важно. Равно как и то, как именно ты его воспитывал. Все может сводиться к чему-то простому вроде симпатичной девчонки или окончания школы – или, может, для Гибби просто настала пора проклюнуть скорлупу. Хочу сказать лишь одно: все это молчание, которое ты так ненавидишь… все эти оскаленные зубы… Не воспринимай это как что-то личное.

* * *

Френч понимал подобную логику, но понимание не помогало. Ему были нужны «почему» и «кто».

Почему его сын оказался на этой стороне города?

Кто так жестоко отпинал его и бросил в канаву?

В машине Френч связался по радио с диспетчером, запросив подкрепление в «Каретный сарай» и дав ориентировку на «Мустанг» Гибби. Сын ведь где-то оставил его, где тот наверняка так и стоит, если только кто-то еще не приделал к нему ноги. Местоположение машины могло многое ему поведать. После разговора с диспетчером последовал еще один стремительный бросок на опасную сторону города. Когда Френч туда добрался, было уже за полночь, и так это и ощущалось. Даже «Каретный сарай», казалось, наконец притих – на стоянке оставалось всего две-три машины и ни души вокруг. С расстояния в пятьдесят ярдов изучив обстановку, Френч мягко и медленно подкатил ближе, разок мигнув фарами, когда увидел притаившийся в тени патрульный автомобиль. Припарковался рядом с ним и обнаружил тех же полицейских, которые выудили Гибби из канавы.

– Как пацан? – спросил водитель.

– Все еще у врача.

– Рассказал, как все это произошло?

– Пока нет. Давно вы уже здесь?

– Минут восемь. Может, десять.

– Есть какое-то шевеление?

– Бармен еще там, и какая-то тощая девица, подметает. Два старых пьянчуги практически валяются носом в стойку. В остальном все вроде тихо.

Френч изучил строение и темноту вокруг него. Тишина временами могла быть опасной, но не похоже, что это был один из таких моментов.

– Раньше так не было.

– С тех пор как мы нашли вашего сына, прошло уже добрых два часа. Синие мигалки. Красные мигалки. Народ сейчас пошел пугливый. Особенно тут.

– Ну да. Пожалуй.

– Послушайте… – Коп в форме высунул локоть из окна машины. – Мы, конечно, в полном вашем распоряжении – как скажете, так и будет, но я не уверен, что мы вам тут особо нужны. Бармен… Пара старых алкашей…

Френч не стал их порицать. Конец смены. Длинная ночь.

– Хорошо. Двигайте домой, парни.

Он проследил, как они уезжают, а потом запер машину и двинулся к бару. Свет внутри еще горел, на музыкальном автомате крутилась пластинка. «Братья Оллмэн»[39] – «Теперь не трачу время зря».

Патрульные оказались правы относительно людей в баре. Один спал. Еще один сгорбился за стойкой, меланхолически отрывая этикетку от бутылки «Будвайзера». Тощая девица со шваброй сметала пыль в дальний правый угол. Френч приметил, что при этом она делала небольшие танцевальные па и вздрогнула, не сумев закончить поворот, когда вдруг увидела незнакомого человека, стоящего там, где секунду назад никого не было.

– Мне нужен бармен. – Он взмахнул значком, и девица показала на открытую дверь, через которую из подсобки шагнул высокий узкоплечий мужчина. Он сразу показался Френчу знакомым – круглолицый тип с двенадцатибаночной упаковкой пива под мышкой и двумя бутылками водки, зажатыми за горлышки в руке.

– Мы закрыты, – объявил он.

– Вывеска на двери повернута на «Открыто».

– Мы закрыты для копов. – Бармен поставил бутылки на стойку, а потом гаркнул на девицу с метлой: – Глаза в пол, Жанель! Само собой не подметется.

Жанель послушно заширкала метлой, уже без танца. Френч предположил, что за стойкой припрятан ствол, так что пошире распахнул куртку, чтобы показать револьвер на бедре.

Для полной ясности.

Просто, чтобы все всё поняли.

Подходя к стойке, он не сводил взгляда со всех присутствующих, но в основном с бармена. Френч явно видел его где-то раньше, десять или двенадцать лет назад. Вспомнив, наконец, щелкнул пальцами.

– Ба! Господин газонокосильщик!

Бармен насупился, помотав головой.

Но Френч не ошибся. Он не мог припомнить, как того зовут, но весной шестьдесят первого этот малый и какой-то его дружок-придурок ограбили круглосуточный магазин и попытались удрать на самоходной газонокосилке. Он перехватил их в миле дальше по дороге, все еще с деньгами и украденным пивом, все еще пьяных и уморительно не могущих взять в толк, что в газонокосилке закончился бензин.

Оформлявшие их сотрудники тогда изрядно повеселились.

Равно как и местная газета.

– Приятно вспомнить, – бросил Френч, но вовсе не это читалось у него на лице. Он хотел напугать этого человека, так что вложил в свои глаза выражение копа, который запросто может измордовать ни в чем не повинного человека, чтобы выбить у него признание, а потом повести своего ребенка в мороженицу, обнимая его за плечики опухшей ручищей со все еще непросохшей кровью на костяшках пальцев.

– Вот этот парень. – Френч положил на стойку фотографию. – Был он здесь сегодня вечером?

– Никогда его не видел.

– Кто-то избил его до полусмерти, а потом сбросил в канаву в двух сотнях ярдов от твоей двери.

– То, что происходит за дверью, – это не мои проблемы.

– Дело в том, господин газонокосильщик, что этот парнишка – мой сын. Я упоминаю этот простой факт, чтобы ты мог представить, какого жару я задам тому, кто вздумает врать мне на этот счет. Горячо рекомендую не мутить воду. Только не сегодня. Только не со мной. Еще раз посмотри на фото.

– Мне это ни к чему.

– Еще как к чему!

– Я уже сказал. Для копов мы закрыты.

Бармен начал было отходить, но Френч схватил его за запястье и наполовину выдернул на стойку. Тот попробовал вырываться, но страх придал Френчу сил, и боялся он за своего сына.

– У меня есть три вопроса, – сказал он. – Так что предлагаю тебе повнимательней посмотреть вот на эту фотографию.

Держа снимок одной рукой, другой он так крепко стиснул руку бармена, что в ней затрещали кости.

– Мой сын был здесь? Что он тут делал? С кем он был? – Вопросы быстро следовали один за другим, но эта быстрота тоже была оборотной стороной страха. – Начнем с самого начала. Был этот молодой человек здесь сегодня вечером?

– Не, мужик… Нет. Господи… – Кости хрустели так, что было слышно на другом конце бара. – Никаких малолеток, только не сегодня. Чувак, я клянусь! Отпусти, больно!

– Я тебе не верю.

– С какой стати мне врать?

Френч крутнул посильнее и почувствовал, как гнутся кости.

– О боже! О господи!

Давление не ослабевало, пока из глаз у бармена не брызнули слезы.

– Ну а вы?

Френч резко развернулся к алкашам за стойкой. Один испуганно помотал головой. Другой свалился с задней части табурета и бросился к выходу, дважды споткнувшись, прежде чем Френч подставил ему сзади подножку и пришпилил коленом к полу.

– Почему ты побежал? Чего ты так испугался?

Старый пьянчуга был худой и хилый, но в груди у Френча словно рванулась на свободу некая неистовая тварь.

– Посмотри на фото! – Он сунул снимок прямо под нос старику; ухватил его за подбородок, задрал ему голову назад. – Я сказал смотреть! Он был здесь, да?

Пальцы еще крепче сжались на бакенбардах и щетинистых скулах. Старик замычал от боли, но где-то здесь были ответы, и Френч был готов вырвать их с мясом, если бы понадобилось. Бармен. Этот старик. Каким-то темным уголком разума он понимал, что даже девица не в безопасности.

– Был он здесь? С кем он был?

Старик разрыдался.

– Еще один раз спрашиваю…

– Прекратите, пожалуйста! Ему же больно!

Эта была юная уборщица – испуганная, с посеревшим лицом. Она прижимала обе руки к сердцу – беззащитная, худенькая девчушка.

– Он даже не может говорить! Разве не видите? Он же немой!

Она прикоснулась к губам, и Френч опустил взгляд на старика, словно впервые увидев его – хилого старого алкаша с дикими глазами, насмерть перепуганного, который лишь что-то сипло мычал, разинув рот без языка.

Френч, пошатнувшись, попятился, ужаснувшись размаху собственного страха и ярости твари, которая следовала за ним по пятам. Ему хотелось извиниться, но он знал, что не найдет подходящих слов. Так что взамен Френч лишь выставил перед собой ладони и попятился, и пятился так до тех пор, пока не оказался на ночном воздухе – в тишине, спокойствии и в своей собственной машине. Из-за руля стал наблюдать, как люди поспешно покидают бар – старики, спотыкаясь, появились первыми, за ними бармен, а потом и девица-уборщица, которая заперла дверь строения, прежде чем вытряхнуть из пачки сигарету и сунуть ее в рот. Она словно и не замечала полицейскую машину, пока от сигареты не осталась половина, а потом двинулась в его сторону, и он молча наблюдал за ее приближением. Тонкая талия. Тени под глазами. Если она и боялась, то никак это не показывала. Положив руку на крышу машины, девушка заглянула внутрь. Френч точно не знал, что сказать, так что заговорил как коп.

– Тебе не стоит запирать такое заведение одной в таком месте. Это опасно.

– Обычно я этого не делаю, но вы очень сильно напугали бармена.

Вблизи девушка оказалась симпатичней и моложе, чем показалось на первый взгляд – может, всего лет восемнадцати.

– Насчет того, что тут произошло…

– Вы типа как психанули. Ну да, я видела.

– Он в порядке?

– Старый Том? Он крепче, чем выглядит.

– Он тут завсегдатай?

– Ну да, постоянно тут торчит.

Она еще раз затянулась, с задумчивым видом изучая его. Френч подумал, что это явно неспроста, но не мог мыслить ясно. То, как он себя вел, эта слепая ярость… Девушка все еще наблюдала за ним, глазами то ли серыми, то ли темно-синими.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Восемнадцать.

– А твои родители в курсе, что ты работаешь в таком месте?

– И что с того? – Она нахмурилась поверх сигареты. – Теперь вы добрый коп?

– Мне приходилось вытаскивать трупы из этой лавки. Еще до тебя, но далеко не один раз.

Девушка пожала плечами, тихо изумившись.

– Я-то думала, тут мне ничего не грозит.

– С чего бы это вдруг?

– Мой отец тянет десятку за клуб. В центральной тюрьме.

– Так что это за место?..

– Это легкие деньги, и, как я уже сказала, никто меня здесь и пальцем не тронет – если только не хочет, чтобы все «Ангелы ада» в штате за ним гонялись.

– Это клубный бар?

– И да, и нет. Пару вечеров в неделю.

– А бармен?

– Косит под своего.

Теперь Френч почувствовал себя получше – мысли замедлились, наметился кое-какой порядок.

– Жанель, верно?

– Точно.

– Что я могу для тебя сделать, Жанель?

Девушка отвернулась, показав маленькие зубки, которыми она прикусила нижнюю губу.

– А тот парнишка реально ваш сын?

– Выходит, он все-таки был здесь… Ты видела, что произошло?

– Я вам не стукачка. Я просто заметила его, вот и всё.

– И?..

– И он был моего возраста, вежливый и типа как симпатичный.

– Он чуть не погиб – прямо вон там, в канаве, выброшенный, как мусор. Его здорово отпинали в голову.

Девушка покачала головой, а потом показала все те же сумрачные глаза.

– Здесь только мы, Жанель, ни души вокруг.

Она нерешительно медлила, но Френч чувствовал, что цель близка.

– Что бы сделал твой отец, если б это ты была на его месте, полумертвая в канаве? Что бы ты сама хотела, чтоб он сделал? Моему сыну всего восемнадцать. Он твой ровесник…

– Ладно, хорошо! Хватит. Господи! – Жанель прикурила новую сигарету. – Послушайте, все было, как я уже сказала. Я работала, увидела его и обратила на него внимание. Симпатичный. Типа как серьезный. Мне не было слышно, что он говорил, но я знаю, что он расспрашивал про Тиру Норрис…

– Тиру Норрис? Ты не ошиблась в имени?

– Эй, я не стукачка, но я и не тупая! Он расспрашивал про Тиру Норрис – я совершенно четко это слышала, – и прежде чем кто-то порезал эту суку на кусочки, она была натуральной блядиной. Байкеры. Дальнобойщики. Даже кое-кто из копов. – Она ткнула вперед сигаретой, полуприкрыв один глаз. – Может, как раз из-за этого вашего парня и отметелили.

* * *

Через час, подъехав к дому, Френч увидел, что в комнате Гибби до сих пор горит свет. Ему отчаянно хотелось увидеть сына, убедиться, что все с ним хорошо, но также и поднажать на него как следует по поводу Тиры Норрис и «Каретного сарая». Но время терпит, решил он. Пусть уляжется негодование, поутихнет гнев. Зайдя вместо этого к себе в кабинет, Френч налил себе выпить, подровнял личное дело Джейсона на столе и сидел, уставившись на конверт, пока стакан не опустел.

Три часа ночи.

Тьма прочно удерживала свои позиции.

Глубоко вдохнув, чтобы укрепить свою решимость, он взломал печать и принялся за чтение. Все это было здесь, в фотографиях и ровных машинописных строчках: потерянные годы и та война, что так плотно переплелась с жизнью его среднего сына. Понадобился час, чтобы по верхам проглядеть дело, и еще два, чтобы изучить его более вдумчиво. Выключив свет, Френч попытался уложить в голове все, что он только что узнал про Джейсона и тьму этой его совершенно отдельной от прочих войны. Это было непросто. Это не была прямая и ровная дорога. Френч был вымотан и полон боли, но когда взошло солнце, он по-прежнему сидел за столом, все еще ошарашенный, пришибленный, пораженный громом – потрясенный, блин, до самой глубины души.

24

Окон в одиночной камере штрафного изолятора не было, но, проснувшись на своей жесткой тюремной койке, Джейсон сразу понял, что солнце еще не встало. Таков уж ритм войны и тюрьмы. Слишком много кровавых закатов и погибших друзей… В полной темноте он проделал несколько физических упражнений – отжимания, растяжки, а потом еще сорок минут отрабатывал технику рукопашного боя: не только ту, которую преподают любому бойцу подразделения дальней разведки корпуса морской пехоты – комбинацию окинавского карате, дзюдо, тхэквондо и джиу-джитсу, доведенную до совершенства Биллом Миллером в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, но также и ту сногсшибательную смесь ван-ан-фая и вовинама[40], которую на протяжении двух лет Джейсон перенимал у одного полковника южновьетнамской армии. Движения были плавными, быстрыми, точными. Работал он до тех пор, пока окончательно не взмок и не пришли охранники, чтобы опять отвести его в коридор под камерами смертников. Одного из них, Кудрявца, он знал. Другой в группе Икса был новеньким. Они молча надели на него наручники, и никто на протяжении долгого перехода не произнес ни слова – да никому это и не требовалось. Перед последней лестницей они освободили ему руки и отправили вниз к Иксу.

– Доброе утро, Джейсон.

Сойдя с последней ступеньки, он подошел к Иксу, стоящему под каменной аркой.

– Не рановато?

– И все же ты у меня уже не первый посетитель.

Джейсон нахмурился, поскольку Икс ничего не делал без причины и ничего не говорил без причины. Он явно хотел, чтобы Джейсон спросил, что это был за посетитель, но тот предпочел промолчать.

Через какое-то время Икс пожал плечами.

– Ты ведь наверняка помнишь Риса… Не более чем тупой инструмент, надо признаться, но предсказуемый, когда такие вещи имеют значение.

Джейсон все пытался оценить этот момент. Улыбка. Нахмуренные брови. В этом подвале они редко означали то же самое, что во всем остальном мире.

– Может, скажешь, зачем ты меня сюда вытащил?

– Ты сейчас здесь, потому что я нашел вчерашний день неудовлетворительным. Потому что я лег спать в дурном настроении и проснулся с мыслью, что нам надо попробовать еще разок.

Развернувшись, Икс направился в свой коридор, и Джейсон последовал за ним, по-прежнему оставаясь настороже. Во второй камере Икс махнул рукой на стол, накрытый для завтрака.

– Яичница с беконом, грейпфрут и выпечка. А вот мед от жены начальника тюрьмы. Судя по всему, она начала разводить пчел.

Он подвинул Джейсону стул, и тот скованно сел, наблюдая, как Икс усаживается напротив. Хозяин подземного коридора был чисто выбрит и аккуратно одет, но лицо у него было все в синяках и пластырях, а костяшки кулаков разбиты в кровь. Икс заметил нацеленный на него изучающий взгляд и второй раз пожал плечами.

– Один малый из «Язычников», вчера поздно вечером. По-моему, его звали Паттерсон.

– Звали?

– Звали… Зовут… Какая разница?

– Почему именно из «Язычников»?

– Я, может, и провожу свои дни глубоко под землей, но все-таки слышу кое-что – всякое недовольное бурчание от некоторых из «Язычников». Они вроде считают, что ты обокрал клуб и всадил пару пуль в одного из их авторитетов. Я дал им понять, что ты находишься под моим покровительством.

– Так вот почему я здесь? Чтобы я мог выразить свою благодарность?

– На данный конкретный момент – просто чтобы позавтракать. Ну, а в дальнейшем… – Икс радушно раскинул руки. – Чтобы поговорить по душам… Может, даже о чем-нибудь поспорить… И ради нескольких достойных поединков в те дни, что мне еще остались. Вот что меня в первую очередь интересует.

– Разговоры и споры?

– Разговоры по душам. Жаркие споры.

– И ради этих разговоров и споров ты организовал убийство Тиры?

– Частично да. – Икс впервые нахмурился, качая головой. – Но также и потому, что она была жестокой, эгоистичной и тщеславной – полнейшим ничтожеством, давно пустившим свою жизнь под откос.

– А что насчет моей жизни?

– Ты просто потеряешь несколько дней из нее. Невелика цена.

– Нет, Икс. Не несколько дней. После того как с тобой покончат, я еще очень долго буду оставаться здесь. Я буду здесь, когда во всей тюрьме притухнут огни, и я буду здесь и через десять лет. Ты как следует об этом позаботился: фотографии, орудие убийства…

– Ну… – Иск налил обоим кофе. – Ты вроде давно уже в курсе, что я отнюдь не образец добродетели.

Он приподнял чашку с таким пренебрежительным видом, что Джейсон уже едва сдерживал гнев.

Смерть Тиры.

Его собственная свобода.

Икс, должно быть, увидел эту борьбу в лице Джейсона, но все равно был настроен беззаботно.

– Напомни-ка мне, Джейсон, давно ты вышел отсюда?

– Два месяца и девять дней назад.

– И с тех пор ты хотя бы иногда вспоминал обо мне? Было ли тебе интересно, какую жизнь я вел до того, как попасть сюда, – помимо тех моментов, которыми я сам предпочел с тобой поделиться? Искал ли ты газетные статьи, документальные фильмы? В публичном доступе много чего есть на эту тему.

– Нет. – Джейсон сжал челюсти. – Я вышел отсюда, зная абсолютно все, что мне требовалось знать про твою жизнь и про людей, которых ты убил. Если я забуду даже половину всего, что ты мне рассказывал, то все равно буду знать слишком много.

– Знаешь, как меня поймали?

Вообще-то Джейсон и вправду много чего знал о жизни Икса до тюрьмы. Несмотря на только что сказанное, он посмотрел оба документальных фильма, прочел немало газетных и журнальных публикаций, посвященных Иксу. Никто из журналистов, разумеется, не располагал абсолютно всеми фактами, и даже ни один из копов не взялся бы сказать, сколько людей на самом деле убил Икс. Но Джейсон мог перечислить их всех поименно. Знал, и как они выглядели, и как именно погибли, и какого рода крошечный проблеск жизни притягивал Икса, словно мотылька из темноты. Он знал их последние слова, и то, как они молили о пощаде, и что чувствовали, и как пахли, и то, как Икс как-то раз засунул язык во все еще бьющееся сердце, которое оказалось «соленым на вкус и по ощущениям напоминало теплый кожзаменитель».

Когда копы наконец поймали Икса, даже самые заносчивые из них признавали, что это было либо слепое везение, либо божий промысел.

«Но для этого…»

И теперь Джейсон поневоле заинтересовался, что же произошло на самом деле. Икс сам поднял эту тему. А значит, что-то в нем желало поговорить об этом. Или же это было частью какой-то более крупной игры.

С какой целью?

Увести его в сторону?

Отвлечь от чего-то другого?

Главное преимущество Икса заключалось в том, что его цели были исключительно его собственными и совершенно непостижимыми. Он мог полгода тщательно готовить одно-единственное короткое нападение – или же в один миг и с абсолютной ясностью вообразить долгие недели пыток, только после которых чья-то горемычная душа наконец расставалась с телом. В тюремном подвале все происходило точно так же. Ничто нельзя было воспринимать как должное. Такого понятия, как чистая монета, тут не существовало.

– Ну и как тебя поймали?

– Я думал, тебе не нравятся рассказы о моей молодости.

– Верно. Но это ты поднял эту тему.

– Это довольно скучная история. Ладно, проехали. – Икс взмахнул сигаретой, словно окончательно отметая этот вопрос. – Давай-ка лучше к делу. Рис приходил не без причины. Равно как и ты сейчас здесь тоже не без причины.

– Разговоры и споры?

Иксу не понравился тон Джейсона, но он не стал делать из этого проблему.

– Разговоры по душам, – подчеркнул он. – Жаркие споры. И когда мы будем драться, я ожидаю того же жара и той же душевной отдачи. Вчера ты дал мне причину засомневаться.

Икс сунул руку в карман.

– А вот это для того, чтобы гарантировать твою душевную отдачу – для полной уверенности в том, что в эти заключительные дни у меня будет тот самый Джейсон, которым я так долго восхищался.

Он положил на стол какую-то фотографию, лицом вниз.

– Рис принес это специально для тебя. Будем считать, что я вручаю тебе это фото в знак серьезности моих намерений.

Джейсон потянулся за снимком, и Икс позволил ему несколько долгих секунд изучать его во всех подробностях: лицо молодого человека, свет на его щеках, то, как тот стоял…

– Прямо возле дома твоих родителей, насколько я понимаю. Он чем-то похож на тебя, не находишь? Осмысленный взгляд… Решительно поджатые губы…

Джейсон оторвал взгляд от фотографии своего младшего брата, и Икс глянул на него с улыбкой на лице.

– Думаю, что теперь мы все прояснили, – произнес он. – Думаю, что мы поняли друг друга.

25

После больницы я долго таращился на незнакомца в зеркале своей ванной комнаты. Один глаз у него был нормальный, другой распух и намертво закрылся. Вся верхняя часть головы у него была обмотана бинтами, а физиономию украшала камуфляжная палитра из багровых, зеленоватых и йодно-коричневых пятен. Те же самые разноцветные кляксы пятнали его руки и ребра, а когда незнакомец снял повязку с головы, я увидел жуткие черные стежки хирургических швов – там, где кожа на черепе была рассечена и сшита обратно. Я нахмурился, и незнакомец нахмурился в ответ.

Дело было в нашем с ним отце.

В том баре тогда должно было находиться как минимум человек двадцать копов: яркие огни, стволы и жесткие мужчины, задающие жесткие вопросы. Вместо этого там был один только я.

Я зажмурился, и незнакомец исчез. Я не мог припомнить всю драку целиком, но канава крепко застряла в памяти: вкус воды и ботинка того старика, запах его кожи, когда он наконец дал мне вдохнуть. «Послушай меня, малец… Помрешь ты или нет – мне абсолютно насрать. Но если ты хоть слово вякнешь копам или кому-то еще, или вылезешь из этой канавы, прежде чем мы будем далеко отсюда, я втопчу тебя в эту грязную яму так глубоко и надолго, что ты больше никогда не увидишь дневного света…»

Он велел мне не рыпаться, и, как собака у его ног, я так и поступил. Выждал, пока не утихнут шаги и не взревут моторы и не наступит тишина. Но даже тогда оставался в воде, по уши в перепутанной траве и жидкой грязи. Оставался до тех пор, пока рыдания не утихли, а потом выкарабкался наверх – навстречу свету фар, стыду и гневу.

* * *

Когда пришел новый день, ко мне явился отец. Я лежал в постели, охваченный одним-единственным чувством, хотя гнев может носить множество лиц: и враждебности, и горечи, и той холодной, тихой ярости, с которой я теперь был лучше всего знаком.

– Заходи.

Я постарался произнести это ровным и бесстрастным тоном и сразу встал, поскольку меня не устраивало, чтобы он смотрел на меня сверху вниз. Он вошел, прикрыл дверь, и мы на равных посмотрели друг другу в глаза.

– Можем поговорить об этом? – спросил отец.

– Ты можешь.

Его взгляд пробежался по моему лицу и скальпу. Он слегка приподнял руку, показывая на мою голову.

– Надо было оставить повязку.

– Мне она с самого начала не была нужна.

– Ты зол.

– Потому что это должны были быть копы.

Отец кивнул, словно какие-то его подозрения только что подтвердились.

– Ты был там из-за Джейсона. Ты расспрашивал про Тиру.

– Хоть кто-то же должен верить ему – улики там, не улики…

– Ты прав.

– Тюрьма там, не тюрьма, Вьетнам не Вьетнам, наркотики не…

– Остановись, просто остановись! – Он потянулся, чтобы обхватить меня за плечи, и когда я отступил, то последовал за мной с поднятыми вверх руками, словно успокаивая лошадь. – Ты прав, сынок. Это я и пытаюсь тебе сказать. Как раз поэтому я здесь. Просто послушай меня, пожалуйста.

Но многоликий гнев по-прежнему цепко держал меня в своих объятиях.

– Он совершенно один.

– Я это понимаю.

– Это вполне мог быть и я.

При этих словах отец застыл как вкопанный, но правда может быть и такой.

– Я тоже знал Тиру. Она была в моей машине. Я был у ее дома. Я видел ее взбешенной, пьяной, всю в крови. А что, если улики говорили бы о том, что это я ее убил? Ты обращался бы со мной точно так же, как и с Джейсоном? Позволил бы им отправить меня в тюрьму?

Он подступил ближе, и я сказал:

– Не прикасайся ко мне!

Отец отвернулся – то ли от смущения, то ли просто от растерянности.

– Я не должен был отступаться от твоего брата. Теперь я это понимаю. Не должен был с самого начала. Но я был тоже в шоке. Сынок, посмотри на меня! – Отец дождался, пока я не подниму на него взгляд. – Убийство Тиры было худшим, что я когда-либо видел, – настолько ужасным, что я никогда этого не забуду, даже на самую малость. А улики против Джейсона очень весомые.

Вид у него был совершенно потерянный, но он все же сумел собрать остатки своей убежденности.

– Когда погиб Роберт, это убило меня. Убило нас всех, я знаю. Но потом я потерял еще и Джейсона – пусть и не так, как Роберта, – но когда я понял, что того сына, которого я воспитал, уже больше нет, все просто… – Отец судорожно сжал кулак. – Но у меня по-прежнему оставался ты. Ты, твоя мать и этот страх где-то вот тут, в груди – эта гора, Гибби, целая гора страха за то, что если я вдруг оступлюсь или сделаю ошибку, то могу потерять и тебя. Несчастный случай… Война…

Он перевел дух.

– Несколько часов назад я узнал кое-что про прошлое твоего брата, и это помогло мне понять человека, которым он стал, – не только его гнев и молчание, но и эту его дьявольскую непреклонность, которая больше всего меня бесила. Он уже не тот сын, которого я помню – ничего даже близкого, – но какие-то части его по-прежнему здесь. Глубоко похоронены, может быть, но никуда не девались, и я их себе не вообразил.

Отец покрутил своими тяжелыми плечами, чуть ли не с умоляющим видом.

– Мне требовались ответы, сынок, и я решил найти их. Может, мне следовало сделать это раньше. Может, тогда все было бы совсем по-другому.

– Какого рода ответы?

– То, о чем он не рассказывал. Его спецподготовка и война, те вещи, которыми он там занимался. – Он поднял руку, предвосхищая мои вопросы. – Это секретная информация, сынок, добытая незаконным путем. Я могу сесть в тюрьму за знание того, что мне теперь известно.

– У меня тоже есть право знать – такое же, как у тебя.

– Я не могу позволить тебе так рисковать.

– Мне уже восемнадцать. Это не тебе решать.

– Ты живешь под моей крышей. Так что да, все-таки мне.

Я стиснул кулаки. Он тоже.

– Это твое последнее слово?

– По-другому никак.

– Тогда мне хотелось бы остаться одному.

Отец поискал взглядом мои глаза, но они оставались все столь же холодными и неумолимыми. И все равно он медлил, словно пропасть между нами было раной, исцелить которую способно одно лишь время.

Но в даже полных сутках для этого слишком мало часов.

Я постарался, чтобы он тоже это понял.

* * *

Ченс был во дворе, когда его мать вышла на крыльцо. В руке у нее была чашка кофе, вид усталый. Солнце едва взошло.

– Ну что, починил?

Ченс задумчиво осмотрел лежащий на земле велосипед, перед которым сидел на коленях. Он слишком резко наскочил на бордюр – лопнула камера, погнулись несколько спиц.

– Камеру залатал, но пару спиц хоть выбрасывай.

– Ладно, оставь его пока. Тебя к телефону. Это папа Гибби. – Мать Ченса пожала плечами, словно этот мир редко подавался для нее объяснению и она уже давно оставила попытки понять его. – Поговори с ним, а потом иди завтракать.

Телефонный аппарат у них был только один, так что Ченс прошел по старому коричневому ковру и уселся на старый коричневый диван.

– Алло!

– Доброе утро, Ченс. Это Билл Френч. Прости, что звоню в такую рань, но мне нужно поговорить о Гибби.

Разговор был коротким, но тревожным. В кухне мать Ченса спросила от плиты:

– Это насчет чего?

– Да я даже сам не понял.

– Держи. Можешь есть и одновременно рассказывать. – Она поставила тарелку на стол. – Давай, пока не остыло.

Ченс откусил от кукурузной булочки, поковырялся в яичнице.

– Он хочет, чтобы я приехал. Сказал, что я нужен Гибби.

– Сегодня учебный день.

– Он не пойдет в школу. По-моему, случилось что-то действительно серьезное. – Ченс подождал, пока она не прикурит сигарету и не сложит руки на груди. – Можешь меня подвезти?

* * *

Ей было не по пути, и она могла опоздать на работу, но мать Ченса лишь согласно кивнула. А когда остановила машину и посмотрела на своего сына, улыбка возникла у нее на лице так же легко, как и всегда.

– Скажи Гибби, что я люблю его.

– Хорошо, мэм.

– А вот это тебе.

Ченс наклонился к ней, чтобы она могла поцеловать его в щеку.

– Будь умницей!

Он выбрался из машины, посмотрел ей вслед, а потом поднялся по широким ступенькам. К двери была прикноплена записка.

Привет, Ченс! Давай заходи. Мне пришлось уехать на работу, но Гибби у себя в комнате.

Спасибо тебе.

Открыв дверь, Ченс шагнул в знакомое пространство дома. Стоящая в нем тишина почему-то показалась жутковатой. Они с Гибби дружили уже давно, так что он помнил рождественские вечеринки и полную народа кухню, дробный грохот каблуков, когда Джейсон с Робертом гонялись друг за другом, перебегая с одной лестницы на другую. Предметы зависти Ченса были тогда попроще. Братья. Отец. И даже сейчас дело было не в деньгах или в доме. И это был не черный вид зависти. Может, это была и не зависть вообще. Но и в жизни его друга, и в нем самом всегда чувствовалось что-то стабильное и основательное – некий внутренний стержень, которого так не хватало самому Ченсу.

Да еще и эта война…

Ченс жил в таком страхе перед ней! Вот почему он бесстыдно клеил девчонок, влезал в драки и никогда не шел на попятный – поскольку ничто из этого не могло убить его, или ослепить его, или оставить его без лица. Он уже видел это раз в аэропорту: вернувшегося из Вьетнама солдата, кожа на лице у которого словно расплавилась, стекая от линии волос вниз. С тех самых пор Ченс жил в сильном страхе своего восемнадцатилетия, а по ночам ему снились все способы, какими только можно погибнуть во Вьетнаме – причем не чисто застреленным, как Роберт, а выпотрошенным или посаженным на кол или замученным пытками до смерти в тюрьме Хоа Ло[41]. Он так и не встал на призывной учет, а если б даже и сделал это, то никуда не пошел бы, если б его призвали. Он боялся, а Гибби нет – простая правда, которой было слишком болезненно заглянуть прямо в глаза.

Так что зависть ли чувствовал Ченс?

Скорее это было больше похоже на обиду…

Хотя такое тоже полностью исключалось, так что Ченс направился к двери Гибби, не обращая внимания на необычное желание развернуться и уйти.

– Чувак, ты в порядке? – спросил он, засунув голову в комнату.

– Здоро́во, Ченс! Рад, что это ты. – Гибби стоял у окна, отвернувшись спиной. – Я думал, это отец.

– Ну да, он попросил меня прийти, веришь или нет.

– А он сказал, почему?

Ченс открыл было рот для ответа, но тут Гибби повернулся, и свет упал на его лицо.

– Ой, блин, ты все-таки сделал это! – Ченс приложил руку ко рту, качая головой. – Где это тебя так? В «Каретном сарае»?

– Угу.

– Байкеры?

– В том числе и они.

Ченс придвинулся ближе. Лицо его друга представляло собой полную катастрофу.

– Я же говорил тебе не делать этого!

– Знаю, что говорил.

– Тебе надо было взять меня с собой.

– Не было бы никакой разницы.

Гибби захромал через комнату, и Ченс смог получше рассмотреть его лицо.

– Блин, сочувствую… Надо было мне более настойчиво тебя отговаривать. А когда я увидел, насколько серьезно ты настроен, надо было поехать с тобой. Но, черт, ты действительно чокнутый!

Гибби молча покачал ладонью из стороны в сторону. «Ладно, что теперь все это обсуждать…»

– Ты ведь не собираешься туда возвращаться, надеюсь?

– Они реально убьют меня, если я вернусь.

Убежденность в голосе друга заставила Ченса осознать, насколько близко все к тому было.

– Ты что-нибудь выяснил?

– Они знали Джейсона и Тиру. Я практически не сомневаюсь, что как раз с ними и подрался Джейсон на прошлой неделе. – Гибби натянул через голову линялый джемпер, пристроил на голову бейсболку. – Ну, как я выгляжу?

– Смотря куда мы собираемся.

– Повидаться с одной девушкой.

– У тебя нет машины.

– У матери есть.

– Она не разрешит тебе ее взять.

– Да без разницы. – Гибби нацепил на нос темные очки. – Я и не собираюсь спрашивать разрешения.

* * *

Для Френча это утро было связано с расстановкой приоритетов.

«Все личные переживания – под замок».

«Займись делом».

Первое, что он сделал, это отправился в отдел и проверил записи в регистрационном журнале, касающиеся машины своего сына. Патрульные обнаружили ее возле какого-то заброшенного склада в четыре сорок семь утра. Френч представил себе адрес и сделал кое-какие мысленные подсчеты. Девять или десять миль от «Каретного сарая». Слишком далеко, чтобы переться оттуда пешком.

«Угнали и бросили, выходит».

Дальше последовала короткая поездка к муниципальной штрафстоянке. Значок позволил ему беспрепятственно пройти в ворота. А вот найти автомобиль оказалось не так просто.

– «Мустанг» шестьдесят шестого года? – без особого интереса уточнил механик в замасленной спецовке.

– Верно.

– Цвет?

– Бордовый. Рано утром привезли.

– Ну… – Тип в спецовке отхлебнул «Доктора Пеппера» из банки. – Я здесь только с семи, а в журнале ее нет.

– Проверьте еще раз, пожалуйста.

Служитель стоянки не спешил, листая страницы все в том же размеренном ритме, то и дело слюня палец.

– Погодите-ка, ага! Вот оно. – Он ткнул влажным пальцем в самый низ уже двенадцатой по счету страницы. – Проблема в том, что вы сказали «Мустанг». А в журнале сказано «Форд»[42]. И еще вы сказали «бордовый», а тут написано «темно-красный».

– Вы что, прикалываетесь?

– Ну кто же будет прикалываться над копом?

В глазах у служителя промелькнула ехидная улыбка, но обиженные на весь белый свет муниципальные работники едва ли были редкостью, так что Френч позволил ему победить. Пройдя через гаражный бокс, он открыл дверь на полтора акра территории, плотно уставленной автомобилями, и нашел машину Гибби там, где ему сказали искать.

Техпаспорт – в бардачке.

Почти полный бак бензина.

Натянув резиновые перчатки, Френч обыскал машину сверху донизу. Ничего. Вернувшись в тесную контору, он обнаружил все того же механика, прихлебывающего газировку из банки.

– Я хочу, чтобы эту машину переместили на площадку для конфиската.

– Да ее всего лишь эвакуировали за нарушение правил стоянки!

– Через тридцать минут у меня тут будут криминалисты. – Френч потянулся через стол, схватил телефонную трубку и добавил, набирая номер: – А пока что переместите машину. Прямо сейчас. И еще мне понадобятся ваши отпечатки пальцев.

– А?..

– Ваши и того, кто цеплял ее к буксировщику.

* * *

Вернувшись в отдел, Френч сразу отправился к капитану. Дэвид Мартин был в общем и целом нормальным мужиком, но при этом и ярым поборником правил. Френчу было на это плевать. Он с ходу ввалился в кабинет.

– Мне нужен допуск к делу Тиры Норрис.

– Есть один новый обычай… – Капитан Мартин отодвинулся от стола. – Называется «стучаться».

– Да, слышал о чем-то таком.

Капитан внимательно оглядел его, крутя ручку между пальцами.

– Вспомнил про сына, наконец-то…

– Я должен был сделать это раньше.

– А почему не сделал?

– Шок. Недоверие. Не знаю. Отреагировал в первую очередь как коп, а в последнюю как отец. Подумал то же самое, что и все остальные из наших.

Имелись в виду фотографии и орудие убийства – глыба улик, достаточная, чтобы расплющить Джейсона в лепешку.

– Кэти! – позвал Мартин, и в дверях возникла его секретарша. – Два кофе, пожалуйста. Для детектива – со сливками.

Она ушла, и капитан показал рукой на стул.

– Давай сначала поговорим про Гибби.

– Вы уже слышали?

– Что сын копа найден полумертвым в канаве? Ну да, слышал.

– Давайте сейчас не будем про Гибби. Война войной, но я не думаю, что Джейсон – убийца.

– И все-таки я не могу даже близко подпустить тебя к этому делу.

– Неофициально. Без протокола…

– Даже так.

– Тогда совсем уж втемную. Только между нами.

На миг решимость капитана вроде пошатнулась, но тут открылась дверь и появилась Кэти с кофе.

– Со сливками для детектива, черный для вас.

– Спасибо, Кэти. Можешь закрыть дверь.

Она сделала, как он попросил. Капитан оставил свой кофе нетронутым.

– Только один вопрос, Билл, и я хочу получить на него честный ответ. Ты узнал Тиру Норрис на месте преступления? Ты уже тогда знал, кто она и что она спала с Джейсоном?

Френч открыл было рот, но не нашел слов.

К его удивлению, глаза капитана смягчились. Мартин участливо кивнул, и его голос тоже прозвучал мягко.

– Езжай повидайся с сыном, Билл. Побудь наконец отцом.

* * *

Начальник тюрьмы находился у себя в кабинете, когда поступил звонок от главных ворот.

– Вы уверены в этих документах?

– Детектив Уильям Френч. Его удостоверение сейчас прямо у меня в руках.

– Подождите секундочку.

Брюс Уилсон опустил трубку, будто несколько лишних секунд прогнали бы проблему прочь. Он не был плохим начальником тюрьмы или просто плохим человеком. Он делал все, что только мог, при самых разных обстоятельствах. Разумеется, всегда существовал риск, что вдруг возникнет нечто подобное – первая костяшка домино, которая повалит все остальные.

– Вы слушаете? – спросил охранник.

– Скажи ему, что придется подождать.

Бросив трубку на рычаг, начальник быстрым шагом вышел из кабинета. Его секретарша попыталась остановить его каким-то вопросом, но он лишь бросил: «Не сейчас!», оставив ее стоять с обиженным видом. В корпусе с камерами смертников он прошел через пост охраны и спустился вниз. Икс, прислонившись спиной к двери камеры, писал очередную картину. Человек на холсте напоминал Джейсона Френча.

– У нас проблема.

Икс не соизволил даже повернуться.

– Полагаю, вы имеете в виду, что это у вас проблема.

– У ворот – отец Джейсона.

– Ну разве же это проблема?

– Он городской детектив, который хочет увидеть своего сына. И если я откажу, то пожелает узнать почему. А это означает вопросы, на которые я не готов ответить. Джейсон не оказался бы здесь без моего участия. Его отец знает это.

– Так дайте человеку повидаться с сыном.

– А что если он заговорит?

– Не заговорит.

– Да откуда вам это знать?!

Икс обернулся, приподняв бровь.

– Простите. – Начальник выставил перед собой ладони и понизил голос: – А что, если этот коп потянет не за ту ниточку? Что тогда произойдет?

– Джейсон знает, что от него ожидается. Не будет никаких ниточек. Заверяю вас.

– Ладно, ладно. – Нервный кивок. – Что еще я могу сделать?

– Вы можете кое-что вспомнить, начальник Уилсон. – Окунув кисть в кроваво-красную краску, Икс прикоснулся ею к холсту. – Вы можете вспомнить свои горькие уроки и действовать соответственно.

* * *

Френч не знал, чего ожидать от своего сына, но явно не такой холодной и отстраненной пустоты. В глазах – словно какой-то серый вакуум, глухой монотонный голос…

– Я не хочу тебя видеть. Зря ты сюда приехал, – проговорил Джейсон, когда охранник прикреплял наручники к кольцу на столе.

Френч силился понять. Он ожидал хотя бы чего-то – гнева, по крайней мере.

– Я приехал поговорить. Извиниться.

– Извиниться? В самом деле?

– Если ты меня выслушаешь…

– Почему сейчас, а не раньше?

Френч понятия не имел, что сказать. Всего секунду назад его мысли были ясными и четкими – даже слишком уж четкими.

– Просто уходи, – произнес Джейсон. – Езжай домой.

– Не в этот раз, сынок. Мне так много надо сказать, ведь мы уже буквально годы…

– О, так ты приехал поговорить про годы?

– Про допущенные ошибки. Про то, что я желал бы сделать совсем по-другому.

– Короче, припомнить семейную историю, – сказал Джейсон.

– Отчасти.

– Ладно. – Джейсон медленно прищурился. – Давай тогда поговорим о том, почему я пошел на войну.

– Ты пошел из-за Роберта – потому что он погиб страшной смертью, а ты был молод и зол…

– Это то, что ты обычно и говоришь себе?

– Разве это не так?

– Ты действительно хочешь поговорить про ошибки?

– Поэтому я и здесь.

– Я слышал ее в тот вечер, – Джейсон изучил отца этими своими пустыми глазами. – В тот вечер, когда мы узнали, что Роберт погиб, я слышал, что она сказала. Это и есть причина, по которой я пошел на войну.

«Габриэла, господи…» – подумал Френч.

– Сынок, она ничего не соображала от горя.

– Соображала или не соображала, но она сожалела, что это не я, а Роберт получил пулю в сердце. Как я мог оставаться в доме после этого? Или смотреть на нее? Или даже на себя? Вьетнам был всем, что у меня оставалось.

Френч отчаянно искал правильные слова, но просто не было никаких правильных слов. Откуда им взяться? Габриэла всегда больше всех любила Роберта. Он был самым первым и самым кротким, был ближе к ее сердцу среди всех ее сыновей. Джейсон, в противоположность ему, всегда был резким, язвительным, быстрым – острой иголкой, с которой надо обращаться с осторожностью. Это была слишком трудная правда, чтобы ее признать, но это было так. У Габриэлы имелся любимчик; у нее всегда имелся какой-нибудь любимчик.

– Выходит, ты нас ненавидишь?

Джейсон помотал головой.

– Я не испытываю к вам вообще никаких чувств.

– Я отказываюсь в это верить.

– Хочешь верь, а хочешь нет. Мне на самом деле все равно. Просто держись подальше от этого места, и Гибби тоже держи отсюда подальше.

– Сынок, прошу тебя. Давай об этом поговорим.

– Ты, может, и не помнишь, но я уже раз пробовал. – Джейсон встал, двинувшись так тихо, что даже цепи не издали ни звука. – Охрана! – позвал он. – У нас все.

26

Развернувшись боком на пассажирском сиденье здоровенного «Кадиллака», Ченс все выискивал в сидящем за рулем хоть какие-то знакомые признаки того своего лучшего друга, которого он знал бо́льшую часть своей жизни. Этот казался более молчаливым, сосредоточенным и неумолимым. Вприщур наблюдал за дорогой, в уголках глаз собрались морщинки. Вроде было неправильно считать автомобиль «одолженным», но Гибби это вроде тоже ничуть не волновало. Он небрежно поворачивал руль, словно это и не была машина его матери, которую они фактически угнали. Когда он кивнул, морщины у него на лице вроде стали еще глубже.

– Когда я в последний раз видел Сару, она не стала со мной разговаривать. На сей раз все будет по-другому. Вот увидишь.

Ченс мало что знал о намерениях Гибби; только лишь что Тира была той убитой девушкой, а Сара – ее соседкой по квартире.

– И что, по-твоему, она тебе расскажет? В смысле, на что ты надеешься в лучшем случае?

– Мне нужна информация про Тиру. Место работы. Другие ее подруги. Другие ее хахали. Все, в чем она могла накосячить. Мне нужно с чего-то начать. Если кто-то и может мне это дать, то только Сара. – Он чуть замедлил ход. – Вот ее улица.

– Вроде богатый райончик…

– А вон и ее дом, третий от перекрестка.

Автомобиль, взвизгнув шинами, резко остановился у тротуара, и Ченс оглядел дорогое на вид строение у самой дороги. Занавески были задернуты. На подъездной дорожке стоял помятый «Мерседес».

– Это машина Тиры. Та самая, которую она разбила у дома Джейсона.

– А у Сары есть машина?

– Я ее не вижу. – Гибби вышел на проезжую часть, и Ченс последовал за ним к противоположному тротуару, после чего тоже поднялся по пяти ступенькам крыльца. – Что-то тут не так…

Передняя дверь стояла приоткрытой.

– Да ладно тебе, чувак… Лучше сначала позвонить.

Но Гибби был уже внутри, так что Ченс последовал за ним в гостиную, усыпанную пустыми винными бутылками и грязными стаканами.

– Здесь тоже что-то не то.

Гибби показал на открытое окно, занавески на котором колыхал легкий ветерок.

– Кондиционер включен. Слышишь? Сара!

Он бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и Ченс решил не отставать. В первой спальне царил полный кавардак – разбросанная повсюду одежда, неубранная постель…

– Это Тиры, я думаю.

Вторая спальня оказалась куда более аккуратной и ухоженной, с бледно-розовыми стенами и с видом на парк через улицу. На кровати явно недавно спали, но она была пуста; рядом с ней на полу – стопка тоненьких женских одежек. Коротенькие махровые шортики. Маечка. Ченс подобрал фотографию в рамке: две девушки в «Мерседесе», верх опущен, одна из них, победно вытянув руку с раздвинутыми пальцами, показывает «пацифик» тому, кто держит фотоаппарат.

– Это она?

– Да, блондинка с «пацификом». Вторая – это Тира.

Одеяло с кровати было кучей откинуто назад к изножью, натяжная простыня сдернута сразу с трех углов. Прикроватный столик опрокинут набок, по полу разлилась вода из откатившегося вбок стакана. Торшер повален и сломан. На дальней стороне кровати Гибби нашел слипшийся ком ткани, засунутый под вторую подушку. Подобрал его.

– Мокрый. И чем-то воняет.

Гибби бросил тряпичный ком на пол, вытер пальцы о джинсы.

– Ну и гадость – что-то типа как химическое… По-моему, пора вызывать копов.

– В смысле, твоего отца?

– Только не моего отца! Только не на сей раз.

* * *

Барклоу понадобилось двадцать минут, чтобы добраться туда, и вошел он в дом, рыская настороженным взглядом по сторонам.

– С чего это ты так шифровался по телефону?

– Я подумал, что нам лучше поговорить лично.

– Сначала скажи, почему ты здесь.

Его взгляд постоянно перебегал с лица Ченса на мое, и я ответил, пожав плечами:

– Я хотел поговорить с Сарой.

– В смысле, почему ты в ее квартире?

– Дверь была открыта.

– Так что ты просто так вот взял и вошел?

– Типа да.

– Хорошо. Давай выкладывай все от и до.

Выкладывать было особо нечего, но я перечислил ему все, что успел заметить. Рассказал и про разоренную постель, и про сломанный торшер, и про тот комок липкой, приторно пахнущей тряпки.

Барклоу выгнул бровь.

– Запах приторный, но обжигающий?

– Да, аж до горла достало.

– Что еще?

– Еще заднее окно открыто, хотя кондиционер включен на всю катушку.

– К чему ты прикасался?

– К двери. К перилам. К покрывалу на кровати.

– И всё?

– Еще к стеклу на прикроватном столике. Я поставил его обратно на ножки.

Детектив ткнул пальцем в Ченса.

– Ну, а ты?

– Я вообще ничего не трогал.

– Где тут комната Сары?

– Наверху, слева.

Барклоу бросил взгляд на лестницу, а потом несколько долгих секунд изучал гостиную, разглядывая пустые бутылки и грязные стаканы.

– Почему ты не позвонил отцу?

– Мы с ним вообще-то не разговариваем.

Барклоу издал горлом какой-то непонятный звук, причем его по-прежнему мечущиеся по сторонам глаза останавливались на всем, кроме меня.

– Стойте здесь. Ни к чему не прикасайтесь.

Он изучил замки на двери и окне, потом поднялся по лестнице наверх. Вернулся через две минуты, строгий, сосредоточенный – просто-таки воплощение копа.

– Пошли со мной!

Мы двинулись за ним ко входной двери.

– Кто-нибудь видел, как вы заходите в дом?

– Не думаю.

– Но люди на улице были?

– Да, конечно. Велосипедисты. Просто прохожие.

– Далеко от вас? Кто-нибудь обратил на вас внимание?

– Кен, что вообще происходит?

– Вам, ребята, надо срочно сваливать отсюда.

– Почему?

– Послушай, малыш… Ты попросил меня о помощи, и я приехал. А теперь я говорю вам «кыш», потому что так надо.

Я не двинулся с места. Демонстративно.

– Ладно, черт бы все это побрал! Хорошо. – Кен наклонился ближе, еще больше коп, чем когда-либо. – Окно взломано, но входная дверь не повреждена. Это означает, что кто-то пробрался в дом сзади, а вышел спереди. Могло быть обычное ворье. Залез – схватил что попало. Регулярная история. Но тряпка с приторным запахом, которую ты нашел… Это хлороформ. Наркоз.

– Что вы этим хотите сказать?

– Взлом. Хлороформ. Признаки борьбы. В самом худшем случае кто-то ее похитил.

– Господи, Сара… – пролепетал я.

– Это худший случай для нее. Про тебя мы еще не говорили.

Я приложил было руку к груди, и его лицо затвердело.

– Послушай, сынок. Тира мертва, а Сара пропала. У Мартинеса и Смита уже есть сомнения на твой счет, особенно у Мартинеса.

– Погодите, – вмешался Ченс. – Какие еще сомнения?

Барклоу насупился, но все-таки ответил на вопрос.

– После того как Тиру нашли мертвой, они застукали Гибби здесь вместе с Сарой. Учитывая все обстоятельства и хронологию, любой коп призадумается – соседка жертвы вместе с братом подозреваемого, – но, вдобавок, парни это реально говнистые и далеко не поклонники Билла. Они на этот счет пока помалкивают, но в глубине души спрашивают себя, действовал ли Джейсон в одиночку или нет, а если нет, то кто еще во всем этом замешан. Гибби знал Тиру. Знал, где она живет и на какой машине ездит – может, был в курсе ее обычного распорядка дня и передвижений. У него был роман с Сарой – а это означает доступ изнутри, хорошую осведомленность. А теперь еще и эта хрень с Сарой… Хронология – вот основная проблема.

Я сразу все понял.

– Потому что Джейсон в тюрьме.

– Если с Сарой и вправду что-то произошло, то в буквальном смысле совершенно исключено, чтобы Джейсон имел к этому хоть какое-то отношение. Мартинес и Смит сразу подумают: ага, а вот вам и сообщник…

– И если кто-то здесь нас видел…

– Э-э, спокойней! Давай не паникуй. – Барклоу обхватил нас с Ченсом за плечи. – Вы, ребятки, никогда здесь не были. Усекли? Вы ничего не знаете ни про хлороформ, ни про отжатое окно, ни про сломанную лампу. И никого вы сюда не вызывали. Понятно?

Мы кивнули, и он крепко сжал нам плечи.

– Давайте тогда. Проваливайте на хрен отсюда.

* * *

Для меня несколько следующих минут прошли как в тумане. Сделав левый поворот, я остановился на красный сигнал светофора. Барклоу считал, что Сару похитили. Ченс практически не сомневался, что тот прав.

– Мы могли наткнуться на него! Слышишь меня? Несколько минут раньше, и он мог убить и нас тоже. Вот настолько близко все было, чувак. Настолько, блин, близко!

Он уже успел дважды повторить нечто подобное, но меня больше волновали несколько иные вещи.

– Чувак, я с тобой разговариваю! Вот настолько близко! – Ченс показал на пальцах, насколько. – Можешь ты по крайней мере хоть это признать?

Я помотал головой, думая в тот момент совершенно о другом.

– Нужно что-то делать.

– Что делать?

«Искать Сару, спасать Джейсона», – подумал я.

Ченс, видимо, это понял, поскольку потребовал:

– Давай к тротуару, Гибби. Останови машину.

– Зачем?

– Просто останови машину!

Я свернул на парковку «Рэкселла»[43] и остановился на клочке вытоптанной земли, усыпанной алюминиевыми лепестками от пивных банок и сигаретными бычками.

– Вырубай мотор!

Я сделал и это тоже. В тени было жарко. По соседней четырехполоске с шумом проносился поток машин.

– А теперь скажи мне, о чем ты думаешь.

– Думаю, что нам надо найти этого парня.

– Мы уже говорили об этом.

– Это ты говорил. А я слушал.

– «Найти этого парня»… Блин! Просто найти. В смысле, да посмотри на свое лицо! «Найти его»! – Ченс вылез из «Кадиллака», обдуваемый потоками воздуха от проносящихся мимо машин. – Пойду куплю курева.

Он зашел внутрь и довольно долго не показывался. А когда вернулся и вновь плюхнулся на сиденье, выглядел уже поспокойней. Прикурил сигарету и свесил руку за окно.

– Ну и как ты это сделаешь?

– Понятия не имею.

– А если и вправду найдешь?

– Тоже не знаю.

– Блин, Гибби… да просто… Блин! – Он отшвырнул сигарету, едва успев сделать пару затяжек. – Ты просто-таки невозможный друг! Ты ведь это и сам понимаешь, верно? Заноза ты в жопе, а не друг!

Я держал рот на замке.

– И нечего так лыбиться! Тоже мне насмешник нашелся!

– Нисколько я над тобой не насмехаюсь.

Тут я малость покривил душой, и Ченс понимал это. Хотя сказал лишь:

– Ладно, гений… Что дальше?

– Нам нужна другая машина, – ответил я. – Пока моя мать не выяснила, что эту мы сперли.

– И как ты предлагаешь найти машину?

– Пошли со мной.

Я подошел к таксофону на противоположной стороне парковки, бросил два дайма[44].

– Привет, Бекки! Это я.

– Гибсон Френч! Я надеялась, что ты можешь позвонить.

– А были вообще какие-то сомнения?

– Ну, ты все-таки видел меня в нижнем белье…

– Тем больше причин.

Она рассмеялась.

Я перешел к делу.

– Послушай, Бекки. Не окажешь мне одну услугу?

* * *

Когда я шагнул из телефонной будки, Ченс уже стоял рядом.

– Она поможет, – сказал я.

– У нее нет машины.

– Нет, зато у Даны Уайт есть.

Я двинулся к «Кадиллаку», и Ченс рысцой пристроился следом, чтобы не отстать.

– С каких это пор Дана Уайт относится к числу наших друзей? Характерец у нее…

– Верно. – Я пролез за руль. – Но Бекки сказала, что она только выглядит как заносчивая стерва.

– Что, прямо так и сказала?

– Угу. – Я коротко хохотнул. – Сказала.

* * *

За полквартала до собственного дома я увидел Бекки – такую же прекрасную, как и всегда, в футболке, джинсовых шортах и в тех же виниловых сапожках, в «молнии» одного из которых я тогда углядел английскую булавку, – стоящую на обочине возле машины Даны Уайт. Я остановился на некотором расстоянии, велел Ченсу вылезать и поехал дальше, прежде чем Бекки успела как следует разглядеть мое лицо.

Этой части предстояло быть непростой.

Автомобиль моей матери скользнул в гараж, словно никогда его и не покидал, а я, полупригнувшись, шмыгнул со двора. На улице попытался скрыть хромоту, но Бекки уже одной рукой прикрывала рот. Либо Ченс уже рассказал ей, что со мной приключилось, либо зрение у нее оказалось получше, чем я думал. Вблизи я увидел блеск в ее глазах, хотя она быстро посуровела.

– Дай-ка посмотрю, – сказала Бекки. – Как-нибудь уж переживу, в обморок падать не стану.

Сначала я снял бейсболку.

– И очки тоже.

Я снял черные очки, и Бекки внимательно изучила мою рассеченную физиономию и жуткие черные стежки.

– Ченс сказал, что это были байкеры.

– Верно.

– Потому что ты задавал вопросы про своего брата.

– Он никого не убивал.

На это Бекки ничего не сказала.

– Ты мне не веришь?

– Я верю, что у тебя доброе сердце. – Она взялась мягкими руками за мое лицо и поцеловала те места, которые до сих пор болели сильней всего. – Я верю, что теперь ты мне нравишься еще больше, чем когда-либо.

Ее руки оставались на моем лице, пока Ченс не откашлялся, и мне вдруг стало неловко.

– Ладно, – сказал я. – Давай отвезу тебя домой.

– А что, если я не хочу домой?

– Тебе нельзя ехать с нами.

– Потому что это опасно?

– Посмотри на мое лицо, Бекки! Что-то в этом роде может произойти опять, а то и чего похуже. У меня даже нет четкого плана.

– Меня это не волнует.

– А зря, – сказал я.

Но Бекки лишь сложила руки на груди, непоколебимая, как скала.

– Так тебе нужна машина или нет?

27

Рыская по потайным коридорам, Рис едва мог сдерживаться. Девушка. Риск. Всю свою жизнь он был крайне осторожным человеком. Всегда скрупулезно просчитывал все за и против, возможные варианты развития событий. Рис не верил в Бога, но будь у него какая-то религия, то смысл ее сводился бы к следующему: не дай себя поймать. Главным мерилом его дней была дисциплина, рожденная этой религией. Выбор цели… Завладение целью… Он мог месяцами делать выбор и планировать, только чтобы забросить и то и другое при малейших признаках опасности для той тайной жизни, которую для себя создал.

Но так было до появления этой девушки.

Икс велел подождать, но Рис не стал – просто не смог, и никакое мерило в мире не было настолько велико, чтобы оценить масштаб этого риска, – только не при том, что в качестве одной из переменных фигурировал Икс.

Все еще изумленный собственной дерзостью, Рис проверил камеры наблюдения, убедился, что въездные ворота закрыты и что датчики движения включены и активны. Охранная система представляла собой настоящее произведение искусства – разработал и установил ее один бывший агент секретной службы за сто тысяч долларов единоразового вознаграждения, выплаченного наличными и без всякого торга. На территории было восемнадцать видеокамер, еще дюжина в доме.

Оторвав взгляд от мониторов, Рис налил себе стакан бурбона «А.В. Харпер». Он был не большой любитель выпить, но избыток адреналина сделал его дерганым, а этот конкретный бурбон вроде помогал.

«Единственный бурбон, которым наслаждаются в ста десяти странах мира».

В свое время это был очень популярный слоган, его любил повторять отец. Рис как наяву видел сейчас перед собой своего старика: коротко подмигнув, тот одним махом опрокидывал стакан.

«Давай-ка поспешим, пока твоя мать не вернулась домой…»

Железнодорожный машинист, он погиб, когда Рису было всего семь, – раздавленный между двумя вагонами на сортировке. Мать Риса оказалась достаточно сильной, чтобы растить сына в одиночку, но она тоже оставила его, скончавшись от рака пищевода, когда Рису исполнилось двенадцать.

Прикончив бурбон, он отошел от мониторов наблюдения и двинулся по одному из потайных коридоров, которыми было изрезано все северное крыло его дома. У него были и другие безопасные места, другие убежища, разумеется – как его собственные, так и принадлежащие другим людям, которые Икс сделал для него доступными, – но северное крыло было чем-то особенным.

И Сара была здесь первой.

В следующем коридоре Рис свернул вбок, чтобы протиснуться между стойками каркаса стены и фанерной зашивкой. Единственная голая лапочка давала достаточно света, чтобы различать обстановку, но Рису она не требовалась. Он и так знал здесь каждый угол и поворот, каждую комнату за тонкими гипсокартонными переборками и каждое безопасное место для наблюдения. Вот зачем он вообще построил это северное крыло.

Полная скрытность.

Возможность наблюдать.

Рис представлял себе комнаты за стенкой, минуя их.

«Ванная, спальня…»

Девушка скоро очнется и пошевелится, и он будет там, чтобы наблюдать и слушать. Он не будет прикасаться к ней, разумеется, – днями и даже неделями, но такие интимные моменты тоже многое значили: то, как женщина одевается и ухаживает за собой, все эти маленькие ритуалы, свято оберегаемые и днем, и ночью миллионами представительниц слабого пола по всему миру…

На следующем перекрестке Рис свернул влево, протиснувшись в следующий коридор.

«Кухня, гостиная, встроенный шкаф с гардеробом…»

Остановился он за стеной главной спальни, откуда мог наблюдать либо через одностороннее стекло – якобы зеркало, либо через любое из маленьких идеально замаскированных отверстий. Но это было самое начало, так что Рис поднялся по лесенке наверх и лез вдоль потолочных балок, пока не оказался прямо над кроватью, где в креплении для люстры тоже имелся смотровой глазок. Сара так и не двинулась с того момента, как он столь заботливо ее уложил: светлые волосы на одном плече, тело целомудренно прикрыто простыней. Он мог укрыть ее по-другому, разумеется, или выставить голой напоказ. Но Рис в первую очередь был наблюдателем, причем наблюдателем терпеливым, – так что он лишь прикрыл глаза и улыбнулся в полутьме.

Ее звали Сара.

И она принадлежала ему.

* * *

Когда Сара очнулась, это было все равно как подниматься сквозь некое черное облако, мягко охватывающее ее со всех сторон – медленное парение ввысь. На миг она ощутила покой. Но где-то в самой глубине головы по-прежнему застряла заноза сна – серый свет с улицы и шум в комнате, мужское лицо, когда он вдавил ее в кровать и прижал ладонь к ее лицу. Сара тогда попыталась закричать, но поперхнулась чем-то тошнотворно приторным и мокрым, и его голос тоже был ужасающе приторным, когда он наклонился еще ближе.

«Вдыхай, не бойся…»

Тошнотворный вкус во рту, жжение в легких, быстрый накат дурноты…

«Вот хорошая девочка…»

Эта часть была хуже всего: задранный подбородок и жаждущие глаза, мелкие зубы в искривленном предвкушением рту… Она попыталась вырваться, но не было сил. Угасающая комната. Ее угасающее «я». Под конец Сара попыталась взмолиться, но губы словно вдруг куда-то девались, и глаза тоже куда-то девались.

«Это был просто сон», – подумала она.

Но вкус во рту говорил об обратном.

Сара рывком поднялась на кровати в комнате, которую никогда до сих пор не видела.

Та была абсолютно реальной.

И его пот опять капал ей на лицо.

Горло наполнилось слюной, и ее стошнило прямо на простыню, такую же бледно-розовую, как и стены вокруг. Она увидела металлическое изголовье, выкрашенное белой краской, портьеры цвета свернувшихся сливок… Прикрыла глаза, но комната по-прежнему стояла перед глазами.

Это была спальня.

Никакой одежды на ней не было.

Сара зарылась лицом в незнакомую подушку – боясь крикнуть, боясь, что сейчас он придет.

Он.

Все, что она помнила, – это сильные руки и свет луны у него на лице, приоткрытый рот и мелкие зубы, словно зубы ребенка.

«Вот моя девочка», – промычал он тогда. – Моя хорошая, сладкая девочка…»

Сара вскрикнула в подушку – просто не смогла сдержаться. Ей хотелось, чтобы стошнило опять, чтобы внутри ничего не осталось, но реальность была тем, от чего нельзя было избавиться даже таким отвратительным способом. Когда эта фантазия миновала, она вновь стала искать в себе присутствие духа. Крепко зажмурилась и сосредоточилась на биении своего сердца, а потом – на дыхании в своих легких. Напомнила себе обо всем, что уже успела пережить в свои двадцать семь: череду сомнительных ухажеров и аборт в каком-то трущобном переулке, ссору с родителями и целый год мыканья по случайным знакомым в Хейт-Эшбери[45], когда порой у нее даже не было крыши над головой.

Когда решила, что сможет, открыла глаза. Деревянный пол. Выкрашенные в белый цвет плинтусы. Рискнув перевести взгляд, увидела деревянный сундук в изножье кровати, комод с кружевной салфеточкой, вазу с пластиковыми маргаритками. Маленькие коврики на полу. Было здесь и трюмо с зеркалом, а на нем – обрамленные в рамки фотографии людей, которых она никогда не видела.

Прикрывшись одеялом, Сара взяла одну из фотографий – черно-белый снимок молодой семьи перед американскими горками и дощатыми строениями с вывесками, рекламирующими пиво, попкорн и океанские купания. Маленький мальчик держал пакетик с орешками. Из всех представленных на снимке улыбался один лишь отец.

Сара поставила фото на место.

В комнате – ни звука.

Занавески здесь были, но не было окон.

Возле двери спальни она прислушалась, но ничего не услышала.

Он наверняка на другой стороне.

Он просто должен там быть.

Быстро двигаясь, Сара заглянула под кровать и за трюмо. Ящики комода были заполнены старомодным нижним бельем; одежда во встроенном шкафу оказалась столь же устаревшей. Оцепенело одевшись, она посмотрелась в зеркало – на осунувшуюся и бледную, как мыло, незнакомую женщину в юбке-карандаше и облегающей блузке.

– Только не я, – вслух произнесла она. – Только не как Тира.

Открыв дверь, Сара шагнула в коридор с розовой ванной комнатой с одной стороны и второй спальней с другой. Коридорчик заканчивался кухней.

По-прежнему ни одного окна.

Уже открыто дав волю слезам, она забрела в соседнюю комнату и наткнулась на старинное бюро со сдвижной крышкой. Комната оказалась совсем крошечной, но на другом конце ее была дверь, а рядом с ней – стойка для зонтиков. Это означало выход, улицу, спасение. Сара бросилась туда, ухватилась за ручку, и дверь подалась, со звоном натянув накинутую цепочку.

– Черт! Черт!

Головка цепочки застряла в направляющей планке, и Сара долго дергала за нее, ссаживая пальцы. Наконец цепочка упала, и она рванула дверь на себя. За ней оказалась вторая, стальная. Ни ручки, ни замка. Не было даже петель.

– Нет! Нет! Нет!

Сара молотила по металлу, пока не заболели руки.

– Нет, пожалуйста…

Она соскользнула на пол.

– Только не как Тира…

28

Охранники пришли около десяти утра – на сей раз Джордан и Кудрявец. Они отвели Джейсона в подвал, и намерения Икса были совершенно прозрачны. Раздетый до боксерских трусов, он стоял босиком на чисто выметенном камне – с холодным, угрожающим и нетерпеливым блеском в глазах.

Когда охранники ушли, Икс обвел этими глазами Джейсона.

– Полагаю, мы по-прежнему понимаем друг друга?

– Ты довольно четко изложил свою точку зрения. Ничего не изменилось.

– Тебе нужно время, чтобы подготовиться?

Но Джейсон был уже убийственно холоден и убийственно сосредоточен. Приняв стойку, он смотрел, как Икс кружит вокруг него – выискивал намеки на обманные ходы, на ложные выпады, прикрытые другими ложными выпадами, на финты внутри финтов. Следил за руками. За ногами. За мимолетными движениями глаз. Иногда финтами были слова, призванными отвлечь внимание или обезоружить. Это была излюбленная стратегия его противника.

Сбить с толку – выбить из равновесия.

Выбить из равновесия – уничтожить человека.

Но Джейсон был к этому готов – его тень по-прежнему кружила вслед за ним по стенам, а босые пятки Икса, хищно приподнявшего руки, все так же шуршали по камню, когда Джейсон открыл счет, наконец пустив сопернику кровь. Это был его собственный финт: шквал ударов руками и ногами, призванный скрыть один-единственный прямой удар в бровь – такой быстрый и резкий, что кожа на лице Икса треснула, словно дынная корка.

Икс никак не выдал ни боли, ни удивления – единственной переменой в нем был короткий прищур, когда кровь затекла в глаз.

– Насколько я понимаю, твой отец приходил тебя навестить. Странно, что он никогда не делал этого раньше.

Джейсон ничего не ответил, молча продолжая кружить.

– Он изменился, ты не думаешь? Или же почувствовал какую-то перемену в тебе, какую-то причину для надежды, которой не существовало, когда ты последний раз был здесь?

– Мы деремся или беседуем?

– В прошлом мы вполне успешно делали и то, и другое.

Этими словами Икс как бы безразлично отмахнулся от него, едва ли не пожав плечами, но то, что последовало, оказалось самой впечатляющей демонстрацией контролируемого насилия, какую Джейсон только когда-либо видел, – настоящим взрывом движения и контакта, который сбил его с темпа и на долю секунды заставил потерять ориентацию в пространстве. Икс дважды пустил ему кровь, а потом с недовольными видом отпрянул.

– Еще раз, – выдохнул он и налетел на Джейсона все с той же неумолимой быстротой.

На сей раз Джейсон сработал лучше, заблокировав серию ударов, прежде чем самому нанести четыре коротких отвлекающих тычка левой и один завершающий удар правой в ребра – достаточно мощный, чтобы большинство людей после этого уже не встали. Но Икс лишь хрюкнул и вновь перешел в наступление, начав с серии сильных ударов в лицо и закончив рубящей боковой подсечкой, от которой нога Джейсона сразу занемела от бедра до самой ступни. Он сделал единственный шаг, и нога подломилась.

– Хватит! – Икc разгневанно отвернулся. – Неужели я ожидал увидеть того же человека, которым ты был два месяца назад? Меня почему-то подвела память?

Джейсон сплюнул кровь, и Икс надменно посмотрел на него поверх носа.

– Жалкое зрелище… Вставай!

Джейсон медленно выпрямился, и Икс моментально налетел на него, еще дважды повалил на пол, а потом сплюнул и даже на миг отвернулся спиной, чтобы подчеркнуть свое презрение. После этого его атаки опять стали все столь же строго рассчитанными, стратегическими, идеально исполненными. Но чем больше ударов попадало в цель, тем более раздраженным он становился, набрасываясь все сильнее и быстрее, пока не загнал Джейсона в угол. Слова скрежетали в его горле с каждым ударом:

– Никогда… не был… так… разочарован!..

Но Джейсон оказался в углу не без причины, поглощая удары, пока Икс не достал его в последний раз, все еще красный от отвращения.

– Вставай же, ради бога!

Он опустил свою защиту, и это было как раз то, что и требовалось Джейсону – четверть секунды, чтобы нанести единственный удар тыльной стороной руки: костяшки пальцев одновременно угодили по болевой точке в центре левой брови Икса и лицевому нерву под скуловой костью. Идеально исполненный, этот удар способен вызвать мучительную боль, ослепить, а то и вызвать потерю сознания. Но Икс в последний момент успел слегка отдернуть голову и устоять на ногах, однако все же был оглушен, и это тоже было то, что требовалось Джейсону, поскольку сразу после этого последовал удар ребром ладони в горло, а затем почти слившиеся воедино короткие прямые и правый боковой – достаточно сильный, чтобы у Икса подкосились колени. Джейсон встретил его на пути вниз мощным апперкотом, подкрепленным вращательным движением бедрами, который запросто убил бы кого-нибудь помельче. Даже Икс казался полумертвым, когда ударился о бетон, – глаза его превратились в узенькие щелочки, а изо рта выплеснулась кровь вперемешку с обломками зубов.

Джейсон выпрямился, тяжело дыша. Все висело на волоске. Еще минута, и у него просто не осталось бы сил.

«Выбей из равновесия».

«Уничтожь человека».

Это было принятое еще ночью решение: разозлить Икса, превратить гнев в ярость, а ярость – в пренебрежение. Это был единственный путь, который оставался у Джейсона, так что он принимал удары, терпел боль – и все это ради чего?

Ради этой четверти секунды.

Ради этого короткого мига.

Джейсон вытащил из камеры стул, нашел бутылку вина и стал ждать, не утонет ли Икс в своей собственной рвоте, прежде чем живительный цвет вновь вольется в его глаза. Даже подумывал слегка помочь ему в этом – целых десять секунд был чертовски близок к этому.

Когда Икс сумел сфокусировать взгляд, то обнаружил Джейсона на стуле, с полупустой бутылкой.

– Я знал это, – прохрипел он. – Я был прав…

– Насчет чего?

Но Икс ничего не ответил. Он был слишком занят тем, что истекал кровью и безостановочно кивал, вытирая слезы, которые выглядели как следы радости.

* * *

Для начальника тюрьмы Уилсона окружающий мир давным-давно прекратил свое существование, чтобы иметь хоть какой-то смысл. Его кабинет? «Да на черта он вообще сдался?» Его ответственность? Будущее? Как давно его жена в последний раз касалась его руки или просто улыбалась ему? Или когда его сыновья называли его словом «отец»?

«Мог ли Икс на самом деле отдать концы?»

Естественно, его могли физически убить, но какие меры предосторожности он предпринял? Человек это не только сумасшедший и до мозга костей порочный, но и баснословно богатый. У него адвокаты, наемники и один бог знает кто еще. И только Богу известно, что произойдет, если Икс умрет раньше намеченного срока.

– Простите, сэр… – В открытой двери появилась секретарша начальника. – Служба приема посетителей по-прежнему ждет ответа, и еще раз звонил врач. Вообще-то я думаю, что вам надо туда сходить.

– Хорошо.

Уилсон поднялся из-за письменного стола, все еще словно весящий тысячу фунтов. У его секретарши имелись собственные мысли по поводу Икса – как и у большинства остальных, – но лишь немногие по-настоящему понимали, что за чудовище обосновалось в тюремном подвале: те, кто заплатил свою цену и с тех пор жил в постоянном страхе. Застегнув куртку на все пуговицы, начальник тюрьмы направился в подвал под камерами смертников. В самом низу лестницы стояли два охранника.

– Состояние? – спросил он.

– У него врач. Он в сознании.

– Настроение?

Охранник посмотрел на своего напарника, после чего пожал плечами.

– Я бы сказал, что вид у него весьма довольный.

Это не имело для начальника никакого смысла. Икс никогда еще не терпел поражение в схватке – только не таким образом.

– Стойте здесь, – распорядился Уилсон. – Никого не впускать и не выпускать, пока я не скажу.

«Три дня до того, как этот гад наконец умрет…»

Три дня – это довольно короткий срок, но Брюс Уилсон никогда не был храбрым человеком. После того первого нападения на жену он планировал удариться в бега, прихватив с собой всю свою семью, и молить Бога, чтобы никогда больше не видеть Икса. И вроде бы тщательно обо всем позаботился: билеты покупал за наличные и через подставных лиц, приготовившись бросить все, кроме тех, кого любил…

И все же каким-то образом Икс узнал.

«Насколько я помню, – как бы вскользь произнес он тогда, – вы откуда-то с Юга…»

«С Миссисипи. Из дельты[46]».

«И с каких же пор ваше семейство обитало там?»

«Да с каких-то совсем уж незапамятных времен».

«Тогда я могу заключить, что вы наверняка знакомы с жестокой и некогда общераспространенной практикой отучать беглых рабов вновь ударяться в бега?»

«Вы имеете в виду?..»

«Да, сломанные лодыжки и разбитые колени, подрезанные сухожилия и ампутированные ступни – варварство, конечно, но до Гражданской войны подобные методы были вполне в порядке вещей…»

«Что-то я не понимаю…»

«Нисколько не сомневаюсь, что понимаете».

А потом Икс положил на стол копии авиабилетов начальника.

Из Шарлотта в Атланту.

Из Атланты в Сидней.

Уилсон мало что помнил из того, что произошло после, – только что во весь дух помчался домой и первым делом услышал крики своего младшего сына. Они были в кухне – вся его семья, но в памяти остались лишь какие-то странные обрывки этой сцены: рулон линолеума в углу, открытая бутылка вина, запах подгоревшей еды… Как ни пытался, никак не мог припомнить лицо жены или своего старшего сына, хотя они оба были там. То, что разбило его сердце тогда, а потом до изнеможения преследовало его каждый божий день, был вид его младшего сына, тогда еще младенца – а на самом деле его крошечных ножек с покрытыми кровавой коркой коленями, загнутых под совершенно невероятными углами.

Задохнувшись при этом воспоминании, начальник тюрьмы двинулся по коридору к камере, где над койкой склонялся тюремный врач, зашивая рассечение над глазом Икса. Делая вид, будто совершенно спокоен, Уилсон сухо поинтересовался:

– Ну, как он?

Доктор коротко хмыкнул, не отрываясь от работы.

– Небольшое сотрясение и около сорока швов. Ну давайте, покажите ему свои зубы!

– Заканчивай штопать и проваливай! – Если Икс и испытывал боль, то никак этого не показывал. Поерзав на кровати, он приподнялся над подушкой и переплел пальцы на груди. – Как там ваша семья?

Моментально охваченный диким приступом паники, начальник попытался скрыть ее, сделав вид, будто наблюдает за врачом, который собрал свои принадлежности и вышел.

– Да вроде всё в порядке, – сказал он.

– А младшенький? – продолжал Икс. – Тревор, насколько я помню… Как там юный Тревор?

«Три дня, и всё», – подумал Уилсон, но на сей раз не сумел скрыть гнева.

– Хромота все еще беспокоит его. Боль так и не проходит.

– Вы, наверное, считаете меня без нужды жестоким…

Начальник выпрямил спину, в кои-то веки решив проявить твердость.

– Да, считаю.

– А если б я пожелал выразить вам чувство благодарности или сожаления? Если б я сказал вам это, вы бы мне поверили?

– Я что-то не понимаю вопрос…

– Я хочу сказать, что, несмотря на наше сложное начало, вы оказались и честным, и отзывчивым человеком. Мне хотелось бы вознаградить такое достойное поведение. – Взгляд Икса оставался все столь же непроницаемым. – Как насчет трех миллионов долларов каждому из вас – вам, вашей жене и вашему старшему сыну? Плюс еще пять Тревору, в качестве компенсации за хромоту.

Уилсон поперхнулся – просто не мог удержаться.

– Четырнадцать миллионов долларов?

– Пусть будет двадцать.

От мысли о таком богатстве у начальника закружилась голова. Это означало новую жизнь для него и для его супруги, лучшее лечение для Тревора…

– Но взамен у меня будет только одна последняя маленькая просьба.

Уилсон проглотил последние крохи гордости и чести.

– Говорите, что вам нужно.

Икс так и поступил. Он был очень конкретен.

– Я полагаю, вы сумеете уладить детали?

Начальник заверил, что сумеет, да почему бы и нет? После всех тех дров, которые он уже успел наломать, после пущенных побоку людей, жизней и законов…

– Да, чуть не забыл, – спохватился он. – К Джейсону Френчу посетитель – его младший брат. Отправить его восвояси?

– Ну зачем же? – Икс наконец-то показал сломанный зуб. – В конце концов, нет ничего важнее семьи.

* * *

Некогда для Икса это и вправду было так. Ребенком он просто-таки обожал своих родителей. Даже младшая сестра с ее пухленьким, круглым личиком и тем, как она любила хихикать, оставила у него самые теплые воспоминания. Эти ранние годы были словно волшебный сон: особняки и путешествия, огромные яхты и лучшие в мире повара. Особая природа его семьи была очевидной с самого начала – совершенно ясной по уважению, которое люди выказывали по отношению к его отцу, по тому, как они безропотно делали то, что велено, и как украдкой поглядывали на его красивую молодую жену. Она могла читать Иксу сказки про принцев в каких-то далеких краях, и Иксу полагалось любить эти сказки – он видел это в глазах своей матери, – но ни один из этих придуманных принцев не жил лучшей жизнью, чем сам Икс. Весь мир был для него сказочным королевством, безраздельно правил в котором только один король – его собственный отец.

Когда Иксу исполнилось восемь лет, он обжег палец о свечку на поднесенном к дню рождения торте, и с того момента огонь буквально заворожил его. Поначалу это были мелочи: спички, картон, расплавленный пластик… Но к своему следующему дню рождения мечтал он уже не о крошечных огоньках свечей, а о яростно бушующем пламени. Стащив золотую зажигалку отца, Икс устроил свой первый настоящий пожар, который уничтожил десять акров леса в поместье Чарльстон. Следующим сгорел автомобиль соседей. Пятьдесят тысяч долларов, говорили они, коллекционный экземпляр – а он уничтожил его единственной спичкой.

Всепожирающая стихия.

Власть над которой в его собственных руках.

Его третий пожар унес чей-то дом и двух собак, запертых внутри. Правда, кто-то заметил его, так что приехали копы. Но деньги перешли из рук в руки, так что Икс вместо детской колонии отделался шестью месяцами интенсивной психотерапии – полугодом фальшивого раскаяния и лукавства: пока врачи делали подметки в своих блокнотах и издавали подбадривающие звуки, Икс, старательно скрывая болезненную эрекцию, продолжал думать о тех собаках и о том, как их визг, пока они горели, звучал почти как человеческий.

Если он и вынес какой-то урок из этой терапии, то только что пожары – дело грязное и трудно скрываемое. Вдобавок, теперь его сны были больше не об огне, а о визжащих собаках, так что наступила очередь животных: вначале мышей, а потом кроликов и белок, пока его сны окончательно не наполнились красным мясом, а дни – сладостным предвкушением. Икс проводил эти дни с капканами и ловушками, скрываясь в своих потайных местах. И хотя его родители и до того уже держали опасливую дистанцию, все всерьез изменилось в тот зимний день, когда он воспользовался садовым шлангом, чтобы приморозить кошку сестры к засыпанному снегом дереву. После этого родители стали все чаще путешествовать и всякий раз забирали с собой и сестру. В те редкие случаи, когда они возвращались домой, мать Икса с каждым разом все меньше напоминала ту любящую женщину, которая некогда обнимала его и читала сказки про принцев, – теперь она казалась почти посторонним человеком, предпочитавшим по вечерам отправить слуг, чтобы уложить его спать и подоткнуть вокруг него одеяло. Даже отец Икса говорил: «Лучше один раз пожать руку, чем сто раз обнять», хотя и пытался подать это в виде шутки.

Иксу уже исполнилось тринадцать, когда отцу открылась тяжелая правда о замученных животных – вначале от привратника в горном заказнике, маленького, быстрого в движениях человечка, который обнаружил дикую утку, все еще живую, крылья которой были прибиты гвоздями к дереву, а потом, через несколько дней – молодую рысь, приколотую колом к земле. Оба глаза у нее были вырезаны, а живот вспорот.

Взгляды родителей становились все более встревоженными, но никто его ни о чем не спрашивал.

Никто ничего особо не говорил.

Через месяц из конюшни в конном клубе в Веллингтоне пропал жеребенок. Причем не просто какой-то там жеребенок, а его собственной сестры. Икс убил его быстро и кроваво, оставив там, где его неизбежно нашли бы. Зачем? Да просто все что угодно было лучше шепотков и подозрений, или же того тихого, ватного молчания, которое наполняло комнату всякий раз, когда он туда входил. Какая-то часть его думала, что если они всего лишь открыто потребуют у него объяснений, то он, может, и прекратит. Если кто-нибудь скажет: «Сынок, так поступать нехорошо». Или: «Сынок, откуда у тебя такая пустота в душе?»

Когда никто так и не сказал ни слова, он похитил еще одного жеребенка, перерезал ему сухожилия и оставил визжать так, как визжали те собаки в горящем доме. После этого они наконец отослали Икса подальше – вначале к другим врачам, а потом в одну из самых дорогих частных школ в Швейцарии. Он ненавидел их за это и лелеял в себе эту ненависть, питаясь ею все эти пять лет одиночества, отверженности, писем без ответа и отмененных посещений – и страстно желая оставаться близким для них человеком, и прекрасно понимая при этом, что это совершенно исключено. Они были такими слабыми! Слишком слабыми, чтобы принять его, или любить, или даже просто ответить на телефонный звонок в канун Рождества. Последнее окончательно переполнило чашу его терпения, так что Икс взял такси до женевского аэропорта, прошел таможню по фальшивому паспорту и направился в их зимнее имение, где воспользовался праздничным затишьем, чтобы без помех убить их всех до единого.

Икс мог вспоминать проделанное без всяких эмоций, хотя их слабость по-прежнему вызывала у него отвращение – то, как они скулили и корчились, как клялись, что их любовь к нему по-прежнему крепка. Впрочем, как слабаками жили, так слабаками и умерли – прочие их качества были глубоко вторичны. Какое все-таки разительное отличие от Джейсона, подумал Икс, Джейсона, который был силен, быстр и находчив, но при этом отличался глубиной мысли и абсолютно не боялся своей собственной готовности к насилию. Доведись Иксу составить список того, что восхищало его в Джейсоне Френче, то понадобились бы многие страницы, чтобы все это описать: его отвага и убежденность, уверенное осознание самого себя… Конечно, отличался Джейсон и явной склонностью к излишнему самоотречению, которую Икс находил немного раздражающей. В остальном же он оказался в точности тем, что Икс искал всю свою жизнь. Он был равным; он был достойным общения.

Может, одних только этих пунктов в списке было уже вполне достаточно.

29

В комнате ожидания Лейнсвортской тюрьмы пахло прокисшим по́том и затхлостью. Когда за мной пришел охранник, я оставил своих друзей сидеть на жесткой скамейке и последовал за ним в пустую комнату со столом и двумя стульями. Через минуту в комнату вошел Джейсон, шаркая закованными в кандалы ногами. Он с недовольным видом оглядел меня. Швы. Синяки.

– Что ты тут делаешь? Я велел папе держать тебя отсюда подальше.

– Я вообще-то сейчас не особо слушаю папу.

Джейсон сел, клацнув цепями.

– Тебе опасно здесь находиться – опасно, чтобы тебя даже просто видели здесь. Ты понимаешь, о чем я? Есть люди, которые могут тебе что-нибудь сделать, чтобы добраться до меня.

– Похоже, что до тебя и так уже добрались.

– Ты про мое лицо? Это просто тюрьма. А у тебя какие оправдания?

– «Ангелы ада». «Каретный сарай»… – Я пожал плечами, как будто и говорить тут не о чем. – Им не понравились вопросы, которые я задавал.

– Вопросы про меня?

– Про тебя. Про Тиру.

– Черт бы все это побрал…

– Ты ведь и вправду там подрался. И это и вправду имело отношение к Тире.

– Это было из-за стволов.

– Но без нее тоже не обошлось, насколько я понимаю…

– Не настолько, чтобы ее убивать. У меня был уговор с «Язычниками»: протекция и наличные в обмен на доступ к стволам военного образца. Часть они оставили себе. Часть мы продали вместе. Тира вбила себе в башку, что я должен продавать и «Ангелам». Хотела получить свою долю и пыталась выступить посредником. Это был чистый бизнес. «Ангелам» всегда было плевать на Тиру.

– Значит, бизнес, говоришь… – Я произнес это как можно более холодным тоном, но Джейсона это ничуть не задело.

– Я никогда не изображал из себя добропорядочного человека. Мне просто были нужны деньги. И я уже рассказывал тебе, на какие цели.

– Должна же у тебя быть какая-то мысль, кто ее убил.

– Послушай, братишка: Тира была девчонка забавная, но с большими тараканами в голове. Сам видел, что она собой представляла. Она и святого могла до убийства довести.

– Все, что мне нужно, – это с чего начать.

– А я не хочу, чтобы ты начинал! Вот в чем дело. Я не хочу, чтобы ты даже близко подходил ко мне или к тюрьме – к «Язычникам» тоже, и уж определенно не к «Ангелам».

– Если тебя осудят, то наверняка казнят.

– Это да. Но чему быть – того не миновать.

Я откинулся на стуле, чувствуя холод внутри.

– Что это вообще за зэковский фатализм? У вас тут так принято?

– Отправляйся домой, малыш. Ходи в школу. Целуйся с девчонками.

– Я все равно не сдамся. Не стану сидеть на жопе ровно – только чтобы посмотреть, как ты умрешь.

– Наверное, примерно так же выразился бы наш брат Роберт.

– Сара пропала. – Это был мой последний заряд, и я выпалил его в упор. – Барклоу считает, что ее похитили, – не исключено, что тот же самый человек, который убил Тиру. А это означает, что теперь дело не только в тебе.

– Послушай меня, малыш… Это тебе не по зубам. Ты просто не понимаешь, что здесь происходит.

– Так объясни!

– Если я это сделаю, ты мне не поверишь; а если и поверишь, то наверняка не одобришь. Могу сказать тебе только одно. – Его кандалы звякнули, когда он подался ближе. – Следи за каждым своим шагом. Я серьезно. Когда идешь пешком. Когда едешь на машине. Приглядывай за публикой вокруг себя – абсолютно за всеми вокруг себя. Не разговаривай с незнакомыми людьми. Не открывай дверь незнакомым. Пореже выходи из дома. Держись поближе к друзьям. Если вдруг окажешься на улице совсем один, особо опасайся мужчин среднего возраста, которые выглядят старше, чем на самом деле, а вдвойне – если они низкорослые, узкоплечие и совсем не опасного вида. Увидишь кого-то похожего – беги без оглядки. Я совершенно серьезно, братишка.

– Зачем бежать? Что за мужчина?

– Давай просто скажем, что тюрьма ничего не забывает, и есть люди, которые хотят меня контролировать – очень плохие люди, которые ради этого могут сделать с тобой все что угодно.

– Люди в тюрьме или за пределами тюрьмы?

Тут Джейсон улыбнулся, но без особой теплоты.

– Я понимаю тебя, братишка. Вправду понимаю. Ты хочешь помочь, потому что мы – одна семья, и это представляется тебе благородным делом. Но мы не были семьей уже очень долгое время. Ты ни черта мне не должен.

– Я это так не вижу.

– Брата, которого ты помнишь, давно уже нет, малыш, – его убил Вьетнам, как и Роберта. – Джейсон встал, нацелившись на меня безжизненными, как пустыня, глазами. – Чем раньше ты это примешь, тем будет лучше для тебя.

* * *

Охранник, который отвел Джейсона обратно в камеру, был не из группы Икса, так что Джейсону пришлось ждать, и это было непросто. Он расхаживал взад-вперед по камере, молотил в дверь.

– Я хочу поговорить с Иксом! Немедленно! Я хочу увидеть его прямо сейчас!

Гибби не отступится.

Это была проблема.

– Охрана! Охрана, черт бы вас побрал!

Когда Джейсон наконец оказался в подвале, Икса он застал с кистью в руке.

– Что за идиотскую игру ты на сей раз затеял?

– Игру? – Икс даже не повернулся.

– С девушкой. Пропавшей девушкой.

Икс нанес на холст еще один мазок.

– Мне бы хотелось узнать твое мнение про эту картину.

– Отвечай на вопрос!

– Сначала картина.

С трудом подавив нетерпение, Джейсон посмотрел на холст. Это был лишь первый набросок, но сюжет был ясен: один боец повержен на землю, другой стоит над ним.

– Это ты на полу.

– Без сознания на полу. – Икс еще раз коснулся кистью холста. – Это случилось впервые с тех пор, как я еще был лишь простым учеником.

Он произнес это слово намеренно небрежно, как будто речь шла о чем-то совершенно несерьезном, хотя и в роли ученика в области боевых искусств Икс уже представлял собой достаточно грозную фигуру. Еще мальчишкой в Швейцарии он в совершенстве овладел вин-чун и хапкидо́, а когда успешно вышел сухим из воды после убийства своей семьи и унаследовал несметное состояние родителей, целиком посвятил себя изучению Сётокан карате-до[47]. Он выложил целое состояние за возможность тренироваться под началом окинавского мастера Гитина Фунакоси, который первым перенес эту дисциплину из Окинавы в остальную Японию в тысяча девятьсот двадцать втором году. Икс как-то описывал эти тренировки, как нечто сродни страстям Господним. Но в тот момент эта тема Джейсона совершенно не интересовала.

– Ты что, теперь нацелился на моего брата?

Кисть замерла в дюйме от холста.

– Он крепкий парень, но всего лишь мальчишка. Он не выживет в этом месте, так что если твоя конечная цель…

– Моя конечная цель ничуть не касается твоего брата. – Икс наконец повернулся. – Меня волнуешь только ты один. Я уже достаточно четко дал это понять.

– Тогда зачем было похищать еще и соседку по квартире?

– Соседку?

– Соседку Тиры похитили. Когда я здесь, копы начнут присматриваться к моему брату. Он тоже знал этих девушек. Обеих.

Икс отложил кисть.

– А-а, так вот какую соседку… Это которая блондинка?

– Ты знаешь ее?

– Я знаю только про нее.

– Тогда это Рис.

– Почему обязательно Рис?

Но это была чушь, и Джейсон знал это.

– Мой брат в настоящий момент где-то там ищет эту соседку. Что сделает Рис, если он все-таки найдет ее?

– Рис ничего не сделает твоему брату без моего разрешения.

– Мне нужно нечто большее. Свистни в свисток. Подзови своего пса.

– Я разберусь с Рисом.

– Как? – вопросил Джейсон.

– Как с собакой, которой он и является. – Икс позволил своим губам немного скривиться. – Сётокан, может, и японская дисциплина, но зародилась-то она в Китае.

– Как это понимать?

Икс дал знак, и двое охранников подхватили Джейсона под руки.

– Погоди, Икс… – Джейсон всячески пытался остаться в камере, но они выволокли его в коридор. – Я не понимаю, что это значит!

Икс посмотрел, как он вырывается, и оставил остаток своей мысли невысказанной.

«Что китайцы никогда не боятся есть своих собак…»

* * *

После тюрьмы я практически не заговаривал со своими друзьями, пока мы не проехали половину пути до города. В машине висела напряженная тишина, полная вопросов без ответа. Наконец я произнес:

– Джейсон не хочет меня впутывать. Он не станет мне помогать.

– А ты рассказал ему про «Каретный сарай»? – Ченс сердито наклонился вперед с заднего сиденья. – Что ты уже впутался?

– Рассказал.

– И он все равно не станет помогать? Просто невероятно!

– И что дальше? – спросила Бекки.

– Я не знаю, что еще можно сделать. Джейсон больше не станет говорить со мной, а я про Тиру почти ничего не знаю – ни про ее друзей, ни где она работала… Я даже не представляю, откуда она родом. В другой ситуации можно было бы спросить у Сары…

Слова сошли на нет, потому что эта фраза говорила сама за себя. Ченс опять подался к нам, сложив свои обожженные солнцем руки на спинке переднего сиденья.

– Сары нет, чувак, и это хреново. Я даже не знал ее, и все равно это хреново. Но, может, копы теперь посмотрят на все по-другому… Может, если твой отец поднажмет…

Я посмотрел на него в зеркало заднего вида, а потом бросил взгляд на Бекки. Эта часть обещала оказаться довольно болезненной.

– По-моему, Джейсон знает, кто убил Тиру.

Я словно сказал что-то совсем уж извращенное. Лицо Ченса вытянулось. Губы Бекки раздвинулись настолько, что образовали идеальное молчаливое «О». Но чем еще о своем брате я мог поделиться? Я до сих пор видел ту тоскливую решимость в его глазах – то, что под конец казалось чернейшим видом отчаяния.

«Брата, которого ты помнишь, давно уже нет, малыш, – его убил Вьетнам, как и Роберта…»

Эта часть была слишком уж личной.

Хотя остальное из этого…

Я передал им все слово в слово: предостережение, описание того непонятного мужика – короче, все, что сказал мне Джейсон. После этого Ченс повторил мои слова, как попугай, – похоже, что в шоке: «Есть люди, которые хотят меня контролировать, – очень плохие люди, которые ради этого могут сделать с тобой все что угодно».

– Он пытается меня отпугнуть, – сказал я.

– Или защитить тебя, – отозвалась Бекки. – Хотя, я думаю, это одно и то же.

– Давайте предположим, что все это так, – вмешался Ченс. – Нам придется исходить из этого, точно? А если это и вправду так, то о ком он говорит? О каких опасных людях?

– Я знаю только то, о чем только что вам рассказал.

– Не слишком-то много, чувак.

– Бекки?

Она не спешила, с видом более задумчивым, чем у Ченса.

– Что он понимает под «человеком среднего возраста, который выглядит старше, чем на самом деле»? Как-то странно конкретно и при этом совершенно неконкретно.

Ответил я с осторожностью, поскольку эта часть тоже кусалась:

– Я практически уверен, что видел его.

Рот Ченса открылся – он явно ужаснулся, и даже Бекки заметно побледнела.

– Причем дважды, – продолжал я. – Один раз в тот день, когда мы были в суде, а потом еще раз, прямо после того, как Тиру… ну, вы поняли.

– Прямо после того, как ее порезали на миллион кусков. – Ченс уже практически сполз с сиденья. – Это ты хотел сказать? Прямо после того, как убили Тиру, и прямо перед тем, как похитили Сару.

– Угомонись, Ченс.

– Сам ты угомонись! Господи! – Он шлепнул ладонью по спинке сиденья, а потом рухнул назад и погрузился в молчание, сложив руки на груди и крепко сжав челюсти.

– А ты уверен, что это был он? – Бекки задала этот вопрос негромко и мягко, словно подчеркивая, что они с Ченсом совершенно разные люди.

– Он соответствовал описанию – типа как ему было сорок, но выглядел на все шестьдесят. Маленький и узкоплечий. Не особо опасного вида. Все, как и сказал Джейсон.

– Где еще ты его видел, кроме суда?

– На улице Тиры, в припаркованной машине…

– О, просто прекрасно! – подал голос Ченс. – На ее улице.

– Хотя это мог быть и не он.

– Но ты все-таки так не считаешь? – уточнила Бекки.

– Это было бы чертовски странным совпадением, если б такой человек сидел в машине на улице Тиры почти сразу после ее смерти. А описание и вправду в точку. Как раз из-за того, что оно конкретное и при этом неконкретное, как ты сказала. Этого мужика можно запросто и не заметить – он такой… типа как расплывчатый. Если б я не увидел его тогда в суде, то во второй раз просто не обратил бы на него внимания.

– Но ты все-таки приметил его в суде, – перебил Ченс. – Ты все-таки обратил на него внимание во второй раз.

– Он за мной тоже наблюдал. Может, секунд тридцать, пока я шел обратно к машине.

Бекки первой увидела более крупную картину.

– Если Джейсон знает, кто убил Тиру, то почему он не говорит полиции?

Эта часть меня тоже беспокоила.

– Может, он на самом деле не знает. А может, у него просто нет доказательств.

– Нет, по-моему, он явно защищает тебя.

– Почему ты так уверена?

– Потому что ты сам поступил бы так на его месте. – Бекки наклонилась ближе, словно мы были с ней только вдвоем, одни во всем мире. – Подумай как следует. Он не хочет отвечать на твои вопросы и не дает тебе влезать в расследование. Он предостерегает тебя насчет этого ужасного человека. Он практически умолял тебя прекратить задавать вопросы. Если он знает, кто убил Тиру, ему хотелось бы рассказать полиции – любому невиновному человеку хотелось бы, – если б только не какая-то очень серьезная причина этого не делать.

– Он сказал, что мы едва ли семья.

– Ты и вправду думаешь, что он так считает?

– Точно не знаю.

– Разве?

Я промолчал, сосредоточившись на дороге.

Я и вправду не был готов ответить на этот вопрос – ни в какой форме.

* * *

Еще минут через двадцать вдали стали вырастать высокие здания городского центра. Когда на въезде в город мы остановились на красный свет, Ченс буркнул:

– Сворачивай здесь, чувак. Забрось меня домой.

Он был вроде раздражен и встревожен, а возле своего дома со смущенным видом повернулся ко мне.

– Я бы поехал с тобой, если б мог, куда угодно. Но это все моя мама. У нее всего два часа между двумя работами. Я обещал ей приехать домой на обед.

– Да ладно, братан, – отозвался я. – Все нормально.

Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, о чем он сейчас думает. «Все становится реальным…»

– Что будешь делать дальше? – спросил он.

– Не знаю.

– А может, тебе вообще ничего не надо делать… Как насчет того, чтобы походить в школу – чисто для разнообразия? Сдать выпускные экзамены…

– Ну да, наверное.

Ченс посмотрел на свой дом, все еще явно борясь с собой.

– Этот человек, которого ты видел на улице Тиры… Насколько близко он от тебя был?

– Футах в десяти, наверное.

– И просто сидел в своей машине?

– Наблюдал за кондоминиумом, я думаю.

Ченс изучил мое лицо, словно там мог быть написан некий ответ.

– Потом позвонишь?

– Конечно. Разумеется.

– Ладно, тогда. Пока, Бекки!

Мы посмотрели, как он заходит в дом.

– Что теперь? – спросила Бекки.

– Не знаю.

– Может, ты смотришь на все это не с той стороны? На всю эту ситуацию.

– Это как?

– До сих пор все это было связано с Тирой. Вот на чем ты зациклился. «Кого она разозлила? Что она сделала такого, что ее убили?»

– Ну да, потому что вообще-то как раз ее и убили.

– Насколько хорошо ты знаешь своего брата? – спросила Бекки.

– Не пойму, о чем ты.

Она взяла меня за руку и грустно пожала плечами.

– Может, убийство Тиры было вообще никак не связано с Тирой.

* * *

Озарение Бекки было ослепляюще ярким и достаточно простым, чтобы открыть дверь к совершенно новому направлению моих мыслей. С самого начала я сосредоточился в основном на жизни и поведении Тиры. Вот почему и отправился в «Каретный сарай», а потом к Саре. Скромный и невзыскательный вопрос Бекки буквально перевернул все с ног на голову. Я и вправду вообще не знал Джейсона – он и сам мне это сказал. Пусть даже так, но я предполагал, что дистанция между нами была рождена достаточно простыми обстоятельствами – войной, расстоянием и временем, проведенным врозь. В тот первый день на карьере он сказал, что брат должен знать своего брата. Но какие усилия он для этого предпринял? Да, мы провели с ним денек на озере, с девушками…

«Я – отнюдь не ангел…»

Это тоже его слова.

– Куда мы едем? – Бекки заговорила первый раз с того момента, как я влился в плотный поток движения. До этого она проявляла терпение, и я воспользовался этим временем, чтобы крутить Джейсона у себя в голове, как тарелку: брат, солдат, зэк… Помимо воспоминаний о нашем совместном детстве я знал лишь, что он может быть холодным, склонным к насилию и пренебрежительным.

«Уплывай, мелкая рыбешка…»

– Есть один ресторанчик, – отозвался я. – Кухня там на любителя, но вот выпечка и цыплята – просто супер.

* * *

В ресторане пахло в точности так, как мне запомнилось: табачным дымом и капустой, жаренной на гриле говядиной и квашенными по-корейски овощами. Мы уселись на высокие табуреты у стойки, и уже знакомый мне чернокожий старик крикнул от гриля:

– Шарлин! Посетители!

Толкнув качающуюся дверь, за стойку неспешно прошла круглолицая широкобедрая женщина с улыбкой на губах.

– Какие чудесные белые ребятки! – В густом слое багровой помады прорезались трещинки, из-за уха материализовалась шариковая ручка. – Что желаете в этот чудесный денек?

– Кофе, – сказал я. – И переговорить с мистером Вашингтоном.

Я кивнул в сторону старика, и ее улыбка увяла, а глаза неожиданно осветились подозрением.

– Вы знаете моего Натаниэла?

– Мы типа как познакомились на прошлой неделе. Я – брат Джейсона Френча.

– О господи, Джейсона… Надо было мне сразу догадаться, просто по вашему виду!

Подозрения как не бывало. Улыбка вернулась.

– Так вы знаете его?

– И хорошее, и плохое, хотя плохое у него не настолько уж плохое, а хорошее – ну просто ужасно хорошее. Натаниэл! – гаркнула она повару, не сводя глаз с моего лица. – Иди посмотри, что за зверь к нам заглянул!

Старик пробурчал что-то насчет того, что, мол, маисовая каша подгорает, и Шарлин с деланым раздражением вздохнула.

– Ну что за человек… – Налив нам кофе, она поставила колбу обратно на подогреватель. – Знаете, я не верю тому, что говорят про вашего брата. В газетах, по телевизору…

Шарлин сделала кислое лицо, словно подтверждая свои слова.

– Почему вы это говорите?

– Ну, поймите меня правильно… Я не настолько хорошо знаю вашего брата, чтобы сказать, что действительно знаю его. Он и вправду отсидел тюремный срок и вправду был замешан в торговлю наркотой. Но убить эту девушку?.. – Она покачала головой. – Он слишком уж часто сидел у нас вон в том углу, десяток раз ужинал у меня дома. А потом, есть и то, что он сделал для моего мальчика.

– Дарзелла, – вставил я.

– О, вы слышали про моего Дарзелла? – Ее глаза осветились. – Хотите сливок, сахар? – Шарлин показала на кружку Бекки, а потом подвинула жестяной молочник, не дожидаясь ответа. – Знаете, ваш брат спас ему жизнь.

Я поставил свою кружку на стойку, и она продолжила:

– Они познакомились в автобусе, в котором их везли в Пэррис-Айленд[48], и сразу стали друзья не разлей вода. Оба родом из одного города, оба такие же решительные и необузданные… Пэррис-Айленд – это двенадцать недель настоящего ада, но они всё так и спали на соседних койках, тренировались вместе…

– И он спас Дарзеллу жизнь?

– На четвертый день в учебном лагере. – Отставив круглое бедро, Шарлин раскинула пухлые пальцы на стойке. – Это произошло на третьей миле шестимильного марш-броска – двадцать или тридцать мальчиков с полной выкладкой, половина из них уже успела выблевать свой завтрак. Дарзелл и Джейсон шли впереди, когда это случилось, но они всегда были в первых рядах. Соревновательный дух и все такое, сами понимаете…

Ее взгляд слегка затуманился, пока она вспоминала что-то, что лишь она одна могла видеть.

– Думаю, как раз из-за всего этого топота солдатских сапог никто и не услышал треска гремучей змеи. А углядеть полосатого гремучника в сосновых иголках и песке практически нереально, можете мне в этом поверить. Пострадать мог и ваш брат – они бежали бок о бок, почти вплотную, – но наступил на гремучку все-таки Дарзелл, и это был ваш брат, кто отнес его на себе обратно на базу – все те же три мили бешеного бега. – Шарлин опять улыбнулась, и словно солнце вспыхнуло в полутьме бара. – Вы-то с моим Дарзеллом не знакомы, но парень он здоровенный – шесть футов два дюйма, двести двадцать фунтов, – и такой крепкий, что его даже монтировкой не вырубишь. Не то что эта вот мелочь пузатая…

Она ткнула большим пальцем за спину на своего супруга, но я увидел любовь в ее глазах.

– Вы, ребята, любите еду в стиле «соул»? Джейсон обожает ее, как воскресное утро.

– Вообще-то, миссис Вашингтон… – Я встретился взглядом с Бекки, и она кивнула. – То, чего мне и в самом деле хотелось бы, так это поговорить с вашим сыном.

* * *

Жил Дарзелл совсем неподалеку, но по дороге мы изрядно нервничали. Когда Бекки заговорила, я услышал это в ее голосе.

– Насчет того, что сказал этот старик…

Я вел машину по перегруженной транспортом четырехполоске, но рискнул бросить взгляд на ее лицо. Нет, это не страх, решил я.

Скорее настороженность.

Это было правильное слово, правильная эмоция. Во время нашего разговора с его милой круглолицей женой Натаниэл Вашингтон едва смотрел в нашу сторону. Помешивал кашу, выкурил сигарету или две. Но когда Шарлин сказала нам, где искать ее сына, он крутнулся на месте от гриля так быстро, что с конца его кулинарной лопатки разлетелись капли темного жира. «Ты посылаешь этих белых ребятишек в Эрл-Виллидж? Хочешь, чтобы их там убили? Или в тебе есть какая-то дурь, которую я не открыл даже за сорок два года брака?» Натаниэл пытался отговорить нас от поездки, но я еще раз объяснил ему свои причины, и он внимательно выслушал, несколько раз кивнув. После этого поцеловал жену и подхватил ключи. «Тогда лучше съезжу-ка с ними, прослежу, чтобы люди держались в рамках приличий…»

Шарлотт – это не Балтимор, и не Детройт, и не еще какой-нибудь из городов, едва ли не полностью сожженных после того, как Джеймс Эрл Рей застрелил доктора Кинга[49] в мотеле «Лоррейн» в Мемфисе, но бунты на побережье спровоцировали кровопролитие по всему штату, и напряженность была по-прежнему высока. Десегрегация и принудительный басинг[50]. «Черные пантеры» и Ку-клукс-клан. И далеко не все объяснялось одними лишь расовыми различиями. Людей злили Вьетнам и инфляция, коммунизм и Уотергейт, продажные лидеры и цены на бензин. Возмущение, однако, горело жарче всего там, где обитала самая беднота, а Эрл-Виллидж относился к числу самых нищих районов города. «Хорошие люди, – частенько говаривал мой отец. – Но больно уж обозленные».

Натаниэл Вашингтон смотрел на вещи примерно таким же образом. Усевшись за руль пикапа – почти такого же старого, как он сам, – он провел нас чередой узеньких улочек до какого-то квартала облупленных многоэтажек с муниципальным жильем, припарковался и встретил нас на тротуаре. Его лицо было изборождено глубокими темными морщинами, и он не мог скрыть своего беспокойства.

– Вы все еще не отказались от своей затеи?

– Это важно.

Натаниэл внимательно изучил меня своими желтоватыми глазами.

– А если мой сын не сможет помочь?

Я ничего не ответил, поскольку ответа у меня не было. Он нахмурился, но кивнул.

– Мы нечасто видим здесь белых, если только это не копы, так что на рожон не лезьте. Есть тут и приличный народ, но это далеко не ко всем относится. Если кто-то будет цепляться к вам, дайте мне вести разговор. И, пожалуй, не упоминай, что твой папаня – коп.

В этих словах насчет отца был смысл. И «Черные пантеры», и «Организация афроамериканского единства» действовали в основном как раз из Эрл-Виллидж. А это означало надзор, притеснение, обиду. Я понимал, по какому шаблону мыслят здешние обитатели.

– Ладно тогда. – Хмурость на лице старика стала еще глубже. – Пошли искать моего Дарзелла.

Он провел нас с квартал по тротуару, а потом ко входу в одно из муниципальных зданий. На втором этаже остановился у двери без номера и постучал.

– Дарзелл! Это твой отец.

Дверь приоткрылась на длину цепочки, и появилось темное недоверчивое лицо.

– Расслабься, Расселл. Они со мной.

Ничего в глазах за дверью не изменилось. Чистая враждебность.

– Дарзелл в «Битке».

«Дружеский биток» оказался бильярдной в двух кварталах дальше по улице. Мы перехватили множество недовольных взглядов, когда вошли туда, но никто не сказал ни слова. Внутри зала со столами для пула было дымно и темно, возле одного из них в полном одиночестве и стоял Дарзелл – черный здоровяк над зеленым фетром. Мы посмотрели, как он гоняет по столу три шара. Промазав по «девятке», он наконец выпрямился и встретился взглядом со своим стариком.

– Середина дня, па. Кто стоит за грилем?

– Твоя мать за всем присматривает.

– Святый боже, храни нас всех!

У Дарзелла были неподвижные глаза, волосы до плеч, и когда старик нас знакомил, мы не дождались даже намека на улыбку.

– Это хорошие ребята, сынок, и им нужна твоя помощь. Они здесь из-за Джейсона.

– Джейсона Френча? В самом деле?

– Он мой брат, – сказал я.

– Ничуть в этом не сомневаюсь. Практически одно лицо. Ладно. Пошли присядем. И ты тоже, лапочка. – Он подмигнул Бекки, и мы прошли вслед за ним мимо стойки в свободную кабинку. Бекки присела радом со мной, а Дарзелл со своим отцом – напротив нас.

– Значит, хочешь поговорить про Джейсона? И что же ты хочешь знать?

В его глазах было то же самое холодное бесстрастие, которое я иногда видел в Джейсоне. Может, это вообще была такая чисто солдатская фишка, особенно среди тех, кто воевал.

– Ваша мать сказала нам, что вы с Джейсоном вместе были в учебке.

– Было дело.

– А вы поддерживаете с ним отношения?

– Твой братец вообще-то не из тех, кто «поддерживает отношения». – Дарзелл показал четыре пальца бармену, и тот кивнул ему в ответ.

– А когда вы в последний раз его видели?

– Сразу после Нама и прямо перед тем, как он загремел в тюрьму. Года три назад, наверное.

– И с тех пор никаких известий?

– Только то, что было в новостях. Хотя я не думаю, что он убил эту девушку. Только не поймите меня неправильно: если б у Джейсона были причины, он убил бы всех подчистую в этом кабаке, вот его, и его, и его. – Дарзелл вытянул руку из кабинки, указывая на первых попавшихся людей. – Но это были бы профессиональные, чистые убийства, и совершенные не без причины – ничего такого, о чем пишут в газетах. Блин… – Здоровяк помотал головой, и понять выражение его лица было сложно. – Джейсон, мать твою, Френч…

– Вы вроде как злитесь на него…

– Злюсь? Нет, просто жизнь слишком уж коротка. Этот говнюк мог бы снять телефонную трубку в кои-то веки.

Подошел бармен с кувшином пива и четырьмя стаканами. Дарзелл взял у него кувшин и стал разливать.

– Поймите меня правильно: я до сих пор люблю этого парня. Блин, да просто преклоняюсь перед ним! – Он приподнял бровь и подтолкнул стакан с пивом Бекки. – Ты в курсе про гремучку?

– Ваша мать нам рассказала.

– Ну, это не более чем история, а история – это не более чем слова. – Он наполнил еще два стакана и передал их по кругу. – Ты знаешь, как тяжело протащить взрослого человека три мили по этим чертовым холмам – то вверх, то вниз, – да еще и большей частью в глубоком песке? И не какого-то там заморыша, а кабана вроде меня… Целых три мили практически бегом. Подумай об этом.

Дарзелл дал нам несколько секунд, чтобы мы усвоили его слова.

– А моя мать сказала, зачем он это сделал? Да потому, что он был моим другом, а все эти остальные будущие вояки – нет. Если ты хочешь понять мои чувства к твоему брату, тогда тебе нужно почувствовать это.

Осушив стакан, он налил себе еще.

– А вообще почему ты спрашиваешь про Джейсона? Он же твой брат. Ты должен знать его лучше, чем я.

Я покачал головой.

– Только не после Вьетнама.

– Эй, если Вьетнам такая уж большая преграда, то сам завербуйся на войну. Она все еще никуда не девалась, когда я в последний раз проверял.

– Вы упомянули про девушку в газетах.

– Упомянул, угу. Тот, кто это с ней сделал, – просто бездушная жестокая скотина.

– По-моему, Джейсон знает, кто ее убил. Хотя не стал говорить копам. Я все пытаюсь понять, почему.

– Ты хочешь помочь ему, в этом дело? – Дарзелл прикурил сигарету и резко защелкнул крышку зажигалки. – Налететь кавалерийским наскоком, размахивая саблей, – весь такой юный герой-детектив, как в детских книжках пишут?

– Что-то типа того. Я бы подумал, что вам хотелось бы того же самого.

– Стоило бы начать с того, что Джейсон Френч никогда не нуждался в кавалерийской поддержке, но ладно: давай скажем, что на сей раз это ему требуется, и что ты, малыш, и ты, лапушка, – он указал сигаретой на Бекки, – вы как раз те, кто скачет вдвоем на одной лошади к нему на выручку. Что вам нужно от меня? Чем я-то могу вам помочь?

Я и сам не особо представлял, что мне нужно.

– Понять его, наверное… Он не пойдет к копам, и я никак не могу это объяснить. Наверное, я хочу узнать, насколько он изменился и почему это произошло. Если б я знал это, то, наверное, смог бы поговорить с ним.

– Ты хочешь услышать его истории. Я понял. Ты хочешь узнать про войну, и что она делает с человеком. Ладно, попробую объяснить. – Дарзелл опять ткнул сигаретой. – Война – это сугубо личное дело, малыш. Да, ты окружен другими бойцами, но по большому счету ты совсем один. Любой участник боевых действий скажет тебе это. Ты спускаешь курок, и кто-то умирает. Ты вышибаешь ему мозги или выпускаешь из него кишки на землю. Как именно это проделывается, абсолютно ничего не меняет – не считая разве что ночных кошмаров или того, что ты видишь в зеркале, когда у тебя впервые хватает духу в него посмотреть. Потому что правда всего этого в следующем: хороший ты солдат или нет, трус или храбрец, – у тебя просто есть пуля и сила духа, чтобы пустить ее в ход, а в остальном от тебя уже мало что зависит: кого ты убиваешь или не убиваешь, кто из твоих дружков трусит и бежит, а кто вдруг оступается и отстреливает себе ногу. Истории, блин! Это то, чего хотят люди – репортеры, или пацаны-уклонисты, или богатенькие белые ребятки из студентов, которые уже откосили от призыва законным порядком. И да, может, я имел бы в виду и тебя, если б дело было не в твоем брате. Но ты должен сам побывать там. Врубаешься? Ты должен сам изваляться в дерьме, чтобы понять, что такое настоящее дерьмо. Потому что это был мой друг, потерявший ногу, и это был я, кто вытащил этого мудака с поля боя, перемазавшись в его крови и пытаясь не дать ему истечь кровью до смерти. Ты знаешь, как быстро вытекает кровь из разорванной бедренной артерии? Истории, чувак! Это проблема, поскольку эти истории – мои, и только мои, и все это сугубо личное. Может, я поделюсь ими, а может, не стану, но это тоже мое личное дело. А теперь я должен спросить сам у себя: отличается ли чем-то Джейсон, хочет ли он, чтобы я рассказывал его истории?

Дарзелл затушил сигарету и подался ближе.

– Ты считаешь, что Вьетнам изменил твоего брата, и в этом ты прав – он изменил нас всех. Если ты хочешь понять, каким образом, тогда тебе надо самому побывать на этой долбаной войне. И если то, что ты хочешь, – это истории Джейсона, тогда тебе следует поговорить с ним.

– Сынок, прошу тебя… – попытался вмешаться Натаниэл.

– Спокойно, па. Мы просто проговариваем то, что обязательно нужно проговорить. – Его взгляд становился все более тяжелым, он плотно прижался спиной к задней стенке кабинки.

– Послушайте, Дарзелл… – Бекки потянулась к его руке, и то, что я увидел в ее глазах, было истинным пониманием и сочувствием, словно эта война тоже была для нее сугубо личным делом. – Мы просто пытаемся помочь. Вот и всё.

– И вы думаете, он знает, кто убил эту девушку?

– Да, думаем.

– И вот в этом-то ваша главная проблема. – Дарзелл выдернул руку, но мягко. – Этот человек любит свои секреты. Я тут не при делах.

– Зато я при делах, – произнес я. – Он делает это ради меня.

– Почему?

– По-моему, он защищает меня. «Плохие люди», – сказал он мне. В тюрьме или за ее пределами, я так и не понял. Он сказал мне, что они способны навредить мне, только чтобы добраться до него.

– Ты многого не знаешь, – сказал Дарзелл.

– Я знаю, что окружной прокурор хочет казнить человека, который спас вам жизнь.

– Ну пожалуйста, Дарзелл! – добавила Бекки.

Но тот не сводил глаз с меня.

– Один мой брат уже погиб на войне, – сказал я ему. – Джейсон – это все, что у меня осталось. А значит, я уже в том дерьме, про которое вы только что говорили.

Без тени улыбки Дарзелл побарабанил пальцами по столу. Наконец он поднял взгляд на своего отца, и тот кивнул.

– Это правильная вещь, сынок.

– Ладно, – медленно произнес Дарзелл. – Расскажу тебе то, что знаю. Это займет некоторое время, и мне нужно сделать это по-своему. Так что не перебивай. Не задавай вопросов. Если понадобится к чему-то вернуться, можем сделать это позже – хотя, если честно, мне хотелось бы обойтись без этого.

Дарзелл все-таки принял решение, которое его явно не радовало, но был теперь куда больше расположен к разговору и, пока прикуривал вторую сигарету, выглядел уже несколько раскрепостившимся.

– Джейсон – герой, самый настоящий герой, и любой морпех, который знает его историю, скажет тебе то же самое. Две полные боевые командировки и большая часть третьей. Но кончилась она плохо. Военная тюрьма, увольнение с лишением всех прав и привилегий… Это то, что видит большинство людей, так что с этого я и начну, а потом мы вернемся к остальному. Годится?

– Еще как.

Дарзелл удовлетворенно кивнул.

– Когда-нибудь слышал про Сонгми?

– Вы имеете в виду ту бойню?

– Да, ту жуткую резню.

Он покосился на Бекки, но она тоже знала про Сонгми. Почти все знали. В шестьдесят восьмом группа американских солдат уничтожила пятьсот мирных обитателей этой маленькой деревушки, и даже на тот момент это массовое убийство рассматривалось как наихудшее зверство всей вьетнамской войны. У них не было никаких причин для этих убийств – они не обнаружили в этой деревне вооруженных вьетконговцев, не встретили абсолютно никакого сопротивления, – но все равно в течение того дня группа американских солдат систематически убивала ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей – взрывала их гранатами, накрывала залпами из гранатометов, выстраивала их в канавах и расстреливала в упор. Младенцев. Беременных женщин. Все, что двигалось, дышало или ползало. Потом предпринимались массированные попытки замять эту бессмысленную бойню, за которыми последовали слушания в Конгрессе, суд, всенародное негодование…

Дарзелл достаточно ясно выразился насчет вопросов, но я просто не смог удержаться.

– В Сонгми отличилась армия Соединенных Штатов. Джейсон был морпехом.

– Совершенно верно, но Вьетнам – это просто огромная, бесконтрольная, уродливая масса войны. – Дарзелл выпустил струю дыма, а потом уставился на меня этими своими жесткими, карими, солдатскими глазами. – Думаешь, Сонгми было единственным местом, в котором происходили подобные зверства?

30

Дарзелл оказался прав в одном. Рассказ потребовал времени, и, выслушав его, даже в теплом солнечном свете я чувствовал себя совершенно выбитым из колеи, скованным и переполненным благоговейным страхом. А еще мыслями о своем брате – о том, что он сделал…

– Может, на сей раз я сяду за руль?

Бекки взяла у меня ключи, и я оглянулся на зал бильярдной, прищурившись на ярком свете. Дарзелл был по-прежнему внутри, но его отец немного постоял возле открытой двери, одарив меня долгим взглядом и мрачным взмахом руки, прежде чем шагнуть обратно в полутьму.

– Ну пошли, мой хороший.

Бекки отвела меня обратно к машине, усадила на пассажирское сиденье. Даже за рулем она оставила меня одного – словно бы понимала, какого рода мыслительный процесс мне требовался, чтобы уложить в голове такое великое множество деталей и то, как хитроумно они цеплялись друг за друга.

– Это несправедливо, – наконец произнес я.

– Да, несправедливо.

– Я вообще его не знаю. Не думаю, что кто-то вообще знает.

– Хочешь поговорить об этом?

А я все мысленно прокручивал кино, которое Дарзелл только что вложил мне в голову, – немой хроникальный ролик с телами на переполненной кровью реке, со всеми этими мертвецами и с теми, кто все-таки остался жив.

– Почему Джейсон мне ничего не говорил? Господи, Бекки! Почему он никому из нас так и не рассказал?

– Не знаю. А хотела бы знать.

– Хотя это многое объясняет. Наркотики. То, какой он.

– Ты собираешься сказать ему?

– Что я знаю правду? Не знаю. У меня такое чувство, будто голова сейчас взорвется.

– Просто дыши, хорошо? Вдох, выдох, как следует и поглубже…

Прикрыв глаза, я сделал то, как она просила. А когда открыл их опять, то совершенно не представлял, где мы находимся.

– Погоди-ка. Куда мы едем?

– Ты ведь доверяешь мне?

– Доверяю.

– Вот и доверься.

Бекки показала мне спокойные глаза и едва заметную улыбку, так что я стал смотреть на проплывающий мимо город, размышляя обо всех этих копах, репортерах и прокурорах и повторяя про себя: «Они тоже не знают его, никто из них ни хера не знает…»

Через десять минут я понял, где мы. Заброшенная скобяная лавка. Знакомый полуразвалившийся дом.

– Мы едем к тебе?

Она одарила меня еще одной мимолетной улыбкой, но проехала мимо своей улицы, свернув на следующей и подрулив к обочине у пустыря напротив старых маленьких домиков на противоположной стороне дороги.

Повела меня на пустырь. Перебравшись через уцелевший фундамент давно снесенного дома, мы стали спускаться вниз по крутому откосу берега и долго продирались сквозь высокие, по пояс, заросли плюща, пока не появились деревья и над головой не повисли побеги дикого винограда. Бекки потянула меня глубже в лес и, когда мы достигли ручья, повернула вдоль берега, раздвигая плети вьюнков, пока не открылось все то же озерцо с глубокой чистой водой.

– Помнишь наше купание? – Она стряхнула туфли, совершенно серьезная. – Как насчет по-настоящему на сей раз?

Когда слетела ее рубашка, лифчик слетел вместе с ней. Бекки лишь слегка покраснела, а я подумал про все те разы, что видел ее на карьере, коричневую от солнца и лоснящуюся, как тюлень. Она помогла мне выбраться из рубашки и поцеловала меня. Ее груди расплющились о мою грудь, и я по-прежнему чувствовал их там, маленькие и теплые, словно до сих пор касающиеся моей кожи, когда она отступила назад и сняла остальную одежду. Румянец все играл у нее на щеках, но Бекки повернулась к озерцу, поманила меня пальцем, и на губах ее промелькнула лукавая улыбка.

– Так идешь ты или нет?

Я разделся и последовал за ней в озерцо, придвигаясь все ближе, пока нас не разделяли какие-то дюймы.

– Почему сейчас? – Мне хотелось знать.

– Потому что я наблюдала за твоим лицом, а не Дарзелла. – Бекки придвинулась ближе, пока мы не соприкоснулись. – Ты знаешь, что ты плакал?

– Только в самом конце.

– Я подумала, что это прекрасно.

– Почему?

– Потому что он заставил тебя поверить в то, что ты делаешь.

– Я уже и так верил.

– Но есть разница между долгом и любовью. Ты хотел помочь Джейсону, потому что он твой брат, – это долг. Дарзелл заставил тебя полюбить его.

Все было так. Бекки была права.

– Поцелуй меня, – попросила Бекки, и я сделал это.

Мягко.

Обожающе.

– А теперь люби меня, – сказала она, и я сделал и это тоже.

Позже, с Бекки, растянувшейся рядом со мной на постели из мха и папоротника, я уже в миллионный раз подумал, что этот день едва ли реален – соприкосновение наших тел, устои детства, которые мы только что сожгли вместе дотла… Даже сейчас очертания ее тела словно отпечатались у меня на коже – одна ее нога переброшена через мою собственную, ее пальцы переплелись с моими.

– Ни о чем не сожалеешь? – спросила Бекки. В ответ я лишь обнял ее еще крепче. – Тогда, может, еще разок?

– Ты уверена? – спросил я.

Это становилось моим излюбленным вопросом.

Намного позже мы застенчиво оделись – неловкость прошла лишь тогда, когда Бекки перехватила мой взгляд и ухмыльнулась.

– Снималось все это намного проще.

После этого все уже было знакомо и легко – ее рука в моей, когда мы направились вверх по склону среди старых деревьев, опутанных плющом и вьюнками. В машине Бекки засунула руки в карманы, подняв плечи и смерив меня понимающим и по-прежнему веселым взглядом.

– Это у тебя в первый раз?

Я неистово покраснел, прежде чем она сжалилась надо мной.

– Это было просто офигительно!

– Во второй раз было лучше, – заметил я.

– Правда? А я думала, в третий…

Бекки опять ухмыльнулась, и я поцеловал ее в напряженно изогнутые губы – одна рука на горячей джинсе, другая на горячем металле. Один лишь ветерок был прохладным, и это оттого, что уже начинало темнеть.

– Итак?..

Она оборвала поцелуй, словно сумерки знаменовали нечто большее, чем просто закат дня. Я не без грусти ощутил ту же самую правду: что время и впрямь может остановиться ненадолго, но только в том месте, в котором мы только что были.

– Хорошо было, – сказал я.

– Хорошо, но больно уж реально.

– Совсем другой уровень, – согласился я.

– Итак?..

Бекки произнесла это еще раз, но на сей раз скорее подразумевая Джейсона, чем нас и надвигающийся закат.

– Двину-ка я домой, пожалуй. Поговорю с отцом.

– Расскажешь ему о том, что мы узнали?

– Про Джейсона?

– Может, это поможет.

Я кивнул, но испытывал и некоторые сомнения. Злость так и не отпускала.

«Даже если мой отец верит…»

«Или он уже знает…»

Бекки забросила меня домой на машине Даны, и молчание между нами казалось покойным и каким-то уютным. Распрощались мы в начале подъездной дорожки моих родителей, и то, что я увидел в ее глазах, было как драгоценность, которую хотелось упрятать в карман и доставать, если ночь покажется слишком долгой. После того как Бекки уехала, я постоял во дворе, глядя на зарождающиеся звезды, – багровый свет сползал с них, как тонкая вуаль. Воздух был густо напоен парфюмерными ароматами сада моей матери, полного садовых роз и камелий, Румяных Принцесс и гелиотропов, гибискусов и Сливового Тумана, гортензий и нарциссов – всем тем изобилием растений и вьюнков, доскональное знание которых всегда заставляло меня краснеть от стыда.

Наконец повернувшись, я прошел по длинной подъездной дорожке и обнаружил свой автомобиль, припаркованный возле гаража; должно быть, это отец пригнал его со штрафстоянки. Внутри дома, похоже, повсюду горел свет – комнаты были освещены так ярко, что я не смог бы найти тени, даже если б и попытался. Я мягко прикрыл дверь, опасливо прислушиваясь к голосам, доносившимся из кухни. За годы, прошедшие со смерти Роберта, такая осторожность стала для меня столь же естественной, как дыхание. Скандалы. Слезы. Истерики. Я мог наткнуться на любую сцену, которую только можно себе вообразить.

На сей раз обстановка казалась тихой, но напряженной. Вид у матери был бледный, а отец присел на корточки сбоку от нее, что-то говоря ей с такой спокойной уверенностью, которая, как я часто думал, и была той связующей нитью, что не позволяла ей рассыпаться на части.

– С ним все будет нормально, милая. Я обещаю.

– Но мы не знаем… мы не слышали…

– Я уверен, что скоро он будет дома.

– Но Ченс сказал…

– Ченс сказал, что Гибби в полном порядке, дорогая. Сказал, чтобы мы не волновались.

– Но это было много часов назад…

Черт! Я мог бы и позвонить. Должен был.

– Э-э… Всем привет.

Они одновременно повернулись; мать резко встала, бросилась через комнату и крепко обхватила меня обеими руками за шею. Я попытался выпутаться из ее объятий, но она сжимала меня лишь еще крепче, уткнувшись горячим лицом мне в рубашку, прежде чем оттолкнуть меня и дать волю гневу.

– Где, черт побери, тебя носило? Ты знаешь, как я волновалась? Ты вообще это представляешь?

– Прости, ма. Со мной всё в порядке.

Она опять затянула меня в объятия – так отчаянно и по-матерински, что я едва мог это вынести.

– Я же сказал, что все у меня хорошо… Ладно?

Слава богу за моего отца!

– Милая, прошу тебя. Он дома и в безопасности. – Отец оттянул ее от меня и повел на другой конец комнаты. – Дай-ка я с ним немного поговорю. А тебе надо отдохнуть. Как насчет горячей ванны и чайку?

– Нечего опекать меня, Уильям. Я давно уже не маленькая.

– Он никуда не уходит. Гибсон, скажи ей.

– Я никуда не собираюсь.

Я произнес это совершенно искренне, но она оторвалась от отца, а ее глаза расширились и потемнели от беспокойства.

– Ты встречался с той девушкой? Говорят, что ты переспал с ней.

Я не был бы более удивлен, чем если б сейчас она вытащила нож и воткнула в меня.

– Мартинес и Смит, – объяснил мой отец. – Они уже дважды здесь были, пытались тебя найти. Делали кое-какие завуалированные утверждения, задавали неприятные вопросы. Мы сейчас об этом поговорим. Ну а ты? – Он повернулся к моей матери, по-прежнему пытающейся освободиться из кольца его рук. – Не позволяй им выбить тебя из колеи! Ты ведь жена копа. Ты знаешь, как все это устроено.

– Мне все это просто противно! То, что они сказали, то, на что намекали…

Мать стрельнула взглядом в мою сторону, но отец перехватил ее подбородок пальцем.

– Он дома и в безопасности. Я не позволю ему уйти. – Он поцеловал ее в лоб, и она расслабленно прислонилась к нему. – Так как насчет ванны?

Они оставили меня наедине с моими мыслями, которые в основном сводились к одному: «Какого черта?» Вернувшись, отец поставил чайник и одарил меня напряженной виноватой улыбкой.

– Ты не злишься? – спросил я.

– Злюсь, но в основном на Мартинеса. Он забегает вперед паровоза и знает это, бессердечный гаденыш. – Отец вытащил из холодильника две бутылки пива и передал одну мне, первому. – Что же до переживаний матери, то это явно не улучшило ситуацию, когда ты прогулял школу, пропустил ужин и сказал Ченсу, что едешь прямиком домой. Чего она только себе уже не навоображала…

– А что такого сказал Мартинес, что она так расстроилась?

– О, особо ничего. – Отец уселся за стол напротив меня. – Только что ты связался с женщиной старше себя, известной своим сомнительным моральным обликом, и что он застал тебя полуодетым в ее доме. А еще, что с некоторых пор эта женщина считается пропавшей, причем не исключено, что и похищенной. Что ты знаешь про Тиру гораздо больше, чем рассказываешь, да и про Джейсона тоже, что братья есть братья, и что гены, мол, пальцем не размажешь. Мартинес очень меня не любит.

Я понятия не имел, что на это сказать. Даже не пытался.

– Давай-ка поговорим про Сару. – Отец бросил на меня пристальный взгляд, который мне очень не понравился.

– Барклоу сказал тебе, что произошло?

– Что ты незаконно проник в дом Сары? Что как раз ты и обнаружил, что она пропала? Тебе надо было прийти ко мне, сынок. Ты действительно так на меня злишься?

Я опять промолчал. Не хотел ничего отвечать.

– Послушай, может, Мартинес со Смитом и бегут впереди паровоза, но это вовсе не говорит о том, что они на неправильном пути. Прямо сейчас любой коп будет поглядывать на тебя искоса. А значит, тебе нужно поговорить со мной. Так я буду оставаться хотя бы на шаг впереди. Ты понимаешь, что стоит на кону?

– Я никому ничего плохого не сделал.

– Это детские разговоры. Мартинес может разрушить твою жизнь, и не отдавая тебя под суд – даже не выдвигая тебе никаких обвинений. Он будет постоянно цепляться к тебе, таскать на допросы, уничтожать тебя в прессе… – Отец повертел пивную бутылку в своих тяжелых пальцах. – Ченс сказал, что ты забросил его домой в два часа дня. Это было семь часов назад. Я хочу знать, куда ты поехал после этого, с кем был и что делал.

Время, проведенное с Бекки, совершенно исключало ответ на этот вопрос.

– Спроси о чем-нибудь другом.

– Давай тогда начнем с Сары. У тебя были с ней интимные отношения?

– А это твое дело?

– Мартинес обязательно спросит, так что мне тоже нужно знать.

– Нет, – холодно ответил я. – Никакого секса с Сарой у меня не было.

– Но ты был в ее кондоминиуме.

– Да.

– В ее спальне?

Я отвернулся.

– Сынок, мне нужно знать, что ты там трогал, когда именно ты там был и кто тебя там видел. Так что давай попробуем еще разок. Ты был в спальне Сары?

– Да.

– Зачем?

– Я волновался. Поднялся наверх, чтобы ее проверить.

– К чему ты прикасался? Что видел?

Я рассказал ему то же самое, что и его напарнику.

– А как насчет Тиры Норрис? – спросил он. – Ты был в ее спальне?

Все продолжалось в том же духе еще минут десять. Натуральный полицейский допрос. Круг за кругом. С возвращениями назад. С поисками нестыковок.

– Когда ты встречался с Сарой, где вы с ней бывали вдвоем?

– В ее квартире. У меня в машине. Мы не провели особо много времени вместе.

– Ты когда-нибудь оставался наедине с Тирой?

– Нет.

– В ее комнате?

– Я уже тебе сказал.

– А как насчет ее машины?

– Нет.

– Ченс упомянул про какую-то девушку по имени Бекки Коллинз. Это ты с ней сегодня встречался?

– А что, если и так?

– Она знает, что ты общался с Сарой?

– Нет.

– А может она предполагать?

Я пожал плечами.

– Зачем ты поехал в кондоминиум Сары?

– Мне была нужна информация про Тиру. Я думал, Сара сможет помочь.

– Минуту назад ты сказал, что поехал, потому что волновался.

– Думаю, что было понемногу и того, и другого.

– Так что это насчет Джейсона?

Я опять пожал плечами. Отцу это не понравилось.

– Ты сказал, что оставил попытки помочь своему брату. Этим утром в своей собственной комнате – помнишь?

– Не помню, чтобы я что-то такое говорил.

– Так ты покончил с этой глупостью или нет? Потому что давно нужно с ней покончить. И еще нужно смотреть на меня. Смотри на меня и выкладывай, что ты успел сделать, изображая детектива. Я хочу услышать это. И больше никакой чуши про своего брата. Рассказывай все с начала и до конца.

Я стиснул челюсти, охваченный таким упрямством, как никогда.

– Я ездил к нему в Лейнсворт.

Его глаза сузились, прежде чем он успел обуздать свой гнев.

– Когда?

– Этим утром.

– Сынок, это был невероятно глупый поступок! Ты не думаешь, что Мартинес может воспользоваться этим твоим визитом? Он уже думает: «Сговор». Нам нужно волноваться за тебя, за твое будущее.

– И что насчет Джейсона? – спросил я.

– А что насчет твоей матери?

Отец повысил голос, наверняка по давней привычке. Моя мать была рычагом, который всегда срабатывал.

– Я уже не ребенок.

– С моей точки зрения, еще какой ребенок!

– Я понимаю, что ты чувствуешь именно так. Но все же позволь мне изложить проблему с моей точки зрения. – Я уставился на него, холодный, как дно пещеры. – С того времени, как научился говорить, я только и слышу от тебя: «Первым делом – семья». Первым делом семья, и уже потом вера, доверие, любовь и все остальное. Это были хорошие годы и хорошие уроки.

Я встал и посмотрел на него сверху вниз, переполненный всем тем, что хотел сказать: что мой отец вечно колебался, не способный занять ту или иную сторону, и что моя мать постоянно оказывалась на противоположной от нас стороне, где бы ни оказывались мы, и что такая штука, как доверие, никогда не лежала в основе основ этого дома. Было и другое, о чем мне хотелось бы сказать, – вроде предостережений Джейсона относительно опасных людей и того, что я узнал про его время, проведенное во Вьетнаме, и как это объясняло, кем он стал и почему он таким стал. А еще, что Джейсон знает, кто убил Тиру, что он пытается защитить меня, и что знает куда больше, чем копы, которые считают себя большими умниками. Мне надо было сказать отцу все это, но я не стал.

Он должен был поверить в Джейсона.

Должен был поверить с самого начала.

Оказавшись у себя в комнате, я сразу запер дверь. Места тут было немного, но я неустанно расхаживал из угла в угол, размышляя про Вьетнам, Джейсона и своего отца – гоняясь за мыслями, как собака гоняется за собственным хвостом. Бросившись на кровать, я представил себе прыжок Роберта с Чертова уступа – крест его тела, словно приколоченный к этому высокому бледному небу. Но даже он оказался чересчур мягок для этой войны.

А вот Джейсон…

Еще в свой самый первый год во Вьетнаме, с первого же дня он угодил в самую гущу боевых действий, по тылам не отсиживался: глубоко законспирированная разведка, поиск и уничтожение, вылазки за линию фронта и государственные границы… В этот первый год Джейсон был повышен в звании прямо в боевой обстановке, заработал два «Пурпурных сердца» и «Серебряную звезду». Дарзелл достаточно ясно выразил свои чувства по этому поводу.

«Люди о нем уже даже тогда говорили…»

А вот мы про это ни черта не слышали.

Хотя Джейсон, судя по всему, произвел впечатление на каких-то важных людей, поскольку когда ему продлили контракт на следующую командировку, то приписали к экипажу бронекатера под командованием мастер-чифа[51] подразделения «морских котиков». Кроме Джейсона, в состав экипажа входили полковник южновьетнамской армии с приданными ему тремя южновьетнамскими же десантниками. Главной задачей этой шестерки были поиск и спасение подбитых пилотов в демилитаризованной зоне. За первые шесть месяцев они спасли одиннадцать американцев, в том числе лейтенанта морской пехоты с пулей в легких и обеими перебитыми ногами. Под плотным огнем Джейсон вытащил его из разбитого реактивного самолета и целых четыре мили тащил сквозь густые джунгли, и сам получив две пули за свои труды. В итоге – второе «Пурпурное сердце» и «Военно-морской крест». Никто из нас об этом тоже не знал, но Дарзелл тогда испытал чувство обиды за друга.

«Это должна была быть “Медаль Почета”! Спроси у любого морпеха».

Никто не мог подвергнуть сомнению решимость и храбрость моего брата. Получал он и другие благодарности и награды. У Дарзелла на этот счет имелись и другие истории.

Но все остальное…

То, что произошло потом…

Я поднялся с кровати, слишком взвинченный, чтобы удержать голову на подушке. Комната по-прежнему оставалась тесной коробкой, но я все равно продолжал расхаживать взад и вперед.

А что еще я мог сделать?

Если серьезно.

31

Икс велел привести Джейсона в подвал, и в глазах его светилось нетерпение, когда молодой человек вошел в камеру. Это была последняя камера в ряду – та, в которой он хранил свои завершенные полотна. Десятки их висели на уровне глаз; еще сотни были стопками расставлены по стенам.

– О, Джейсон… Я хочу тебе кое-что показать. – Он вытащил один из холстов из стопки остальных. Это был портрет Джейсона: пристальный взгляд за прядями темных волос, лицо побито и в синяках, но тем не менее полно решимости. – Я назвал эту картину «Несокрушимая душа». Это то, что я вижу в тебе, когда мы деремся.

Джейсон едва переборол внезапный наплыв эмоций, оказавшихся неожиданными даже для него самого. Картина была… слишком интимной.

– Это в глазах, – сказал Икс.

Для Джейсона, смотрящего в нарисованные глаза, это было все равно что заглядывать в нечто некогда хорошо знакомое, ужасное и теперь почти чужое – в ту часть себя, которую он предпочитал держать наглухо закрытой. То, что человек вроде Икса сумел так идеально ее запечатлеть…

– Убери, пожалуйста.

– Что, не нравится?

– Пожалуйста. Если не трудно. – Икс был вроде удивлен и даже обижен, но Джейсона это не волновало. – Когда я отсидел свой срок, ты сказал, что я свободен, что ты больше не будешь вмешиваться в мою жизнь.

– Да, и вправду сказал. – Икс прислонил картину к стене. – Но у меня осталось так мало времени в этом мире…

– Не пойму, какое это имеет отношение ко мне.

– Считаные часы, Джейсон, всего несколько дней – вот сколько мне сейчас отмерено. Неужели так трудно представить, что я желал бы провести это время с человеком, которым восхищаюсь? Нет нужды отвечать, естественно. Я вижу, насколько тебя разгневал – это и вправду эгоистичное желание, но ты должен быть польщен. Я сказал «польщен», поскольку то, что я вижу в тебе, я вижу и в себе. Я – социопат, разумеется, а ты – нет; но когда весь мир забудет, ты будешь помнить.

– И это как раз то, чего тебе хотелось бы?

– Самая лучшая эпитафия – это та, что высечена в человеческой душе, а не на бездушном камне.

– Эпитафия?! – Джейсон не сумел скрыть гнева.

Икса это ничуть не тронуло.

– Эпитафия… In memoriam… – Он безразлично пожал плечами. – Когда наступит время, я хочу, чтобы ты был там – достойный восхищения человек в роли свидетеля. Я попросил начальника Уилсона все устроить.

– И ты сделал все это, чтобы я смог попасть в свидетели твоей казни?

– Я не оставлю этот мир, окруженный жалкими овцами, совсем один. Последним, что я хочу видеть в жизни, – это твое лицо. Как я уже сказал, ты должен быть польщен.

Икс улыбнулся, словно они наконец пришли к согласию, но Джейсон испытывал совершенно иные чувства. Гнев. Потерю. Каким же он был слепцом!

– Мне надо было убить тебя при первой же возможности!

– Пожалуй, что да.

– Мне следовало бы убить тебя прямо сейчас.

– Как всегда в этом месте… – Икс выставил перед собой ладони, улыбка исчезла без следа. – Милости прошу попробовать.

* * *

Через двадцать минут охранники бросили Джейсона на стол под яркими лампами и вышли из комнаты, а усталый врач со щелчком натянул резиновые перчатки и принялся срезать с него одежду.

– Можете повернуться?

Джейсон с трудом пошевелился.

– Теперь обратно.

Он не мог припомнить ни одной осознанной попытки «попробовать», но, уставившись куда-то за плечом врача, припомнил Икса в самом конце – оставшегося стоять на ногах, но почти столь же окровавленного и почти столь же поверженного.

«Ты должен понять, Джейсон. Не собственно смерть тревожит меня, а мысль о том, что придется умирать на глазах у этих людей. Я знаю, ты находишь меня воплощением зла, но скажи мне, что ты понимаешь это… – Икс рухнул в кресло, почти умоляя. – Скажи мне, что понимаешь…»

Самым тревожным было то, что Джейсон действительно понимал. За три года войны он столько раз был ранен и все равно возвращался в бой, что даже самые бывалые морпехи считали, что он заговорен или благословлен свыше. И, может, это и впрямь было так. Хотя единственное, что Джейсон знал с полной уверенностью, – это что все решает сила, поэтому всегда уважал ее.

«Конечно, Икс – настоящий безумец…»

Джейсон лишь скрежетал зубами, пока врач работал своими тонкими пальцами, ощупывая и надавливая.

– Ну-с, бывало и хуже. – Голос старика был тихим, как шелест тростника, но глаза – чистыми и ясными. – Треснувшие ребра – опять! – и как минимум одно сломано. Вывих левого плеча… Я не могу перечислить все ушибы, но на сей раз с вашим лицом он обошелся аккуратно. Хуже всего почки. Пару дней вы будете мочиться кровью. Дайте мне знать, если это затянется дольше обычного.

Врач прищурил правый глаз, пристально глядя на Джейсона сверху вниз, пока тот не кивнул, а потом продолжил все тем же шелестящим голоском:

– Два сломанных пальца, большой палец вывихнут…

Джейсон прикрыл глаза, пока врач монотонно продолжал перечислять повреждения.

Ему уже приходилось бывать здесь раньше.

Он знал порядок.

Позже, уже в своей камере, Джейсон припомнил слова Икса.

«Достойный восхищения человек…»

Но не давала покоя и более глубокая правда: если он и в самом деле настолько достоин восхищения, то убил бы Икса еще там и тогда – хотя бы во имя Тиры, на худой конец.

«Еще один день и еще одна ночь…»

Джейсон осторожно поерзал на койке, опасаясь боли.

«И наконец эта сволочь умрет…»

32

За тридцать лет в органах Биллу Френчу довелось столкнуться со множеством оборванных жизней и недоверчивых взглядов тех, кому каким-то чудом удалось остаться в живых. Поэтому за все это время он хорошо научился наблюдать за глазами – глазами осиротевшего ребенка, ставшей вдовой жены, безутешного супруга… Некоторые находили в себе силы смириться с переменами, которые столь жестоко преподносит жизнь, – отброшенные на обочину жизни, они собирали осколки надежды, как ребенок собирает морские ракушки. Другие могли так и не оправиться, и отражалось это в первую очередь в глазах.

Френчу очень не нравилось то, что он видел в глазах у Гибби. Это были совсем не те теплые, задумчивые, добрые глаза, которые он так хорошо знал. Теперь они были беспощадными и непоколебимыми.

«В точности как глаза Джейсона, – подумал он, – и нисколько не как глаза Роберта».

Френч все еще сидел за столом, когда по окну мазнул свет автомобильных фар. Узнав машину, он бросил взгляд на часы. Открыв дверь, увидел Дэвида Мартина, уже подходящего к крыльцу. Вид у того в полумраке был усталый и осунувшийся.

– Капитан…

– Ты понимаешь, почему я здесь?

– Есть кое-какие подозрения…

– Тебе очень повезло, что это не патрульный экипаж с наручниками наготове.

Они сошлись на нижней ступеньке крыльца, и Френч протянул руку.

– Вообще-то не сказал бы, что особо рад вас видеть.

Капитан Мартин согласно буркнул, и они обменялись рукопожатием.

– Он написал заявление?

– Может, поговорим внутри?

– Да, конечно. – Френч проводил капитана в кухню. – Пива?

– А есть что-нибудь покрепче?

– Вы по-прежнему любите «Макаллан»?

– Двенадцатилетний?

– Какому честному копу по карману восемнадцатилетний?

– Ты – единственный из тех, кого я знаю.

– Три сотни за бутылку? Нет уж, спасибо. Вы думаете, это из-за этого Мартинес меня так ненавидит?

– Богатая супруга? Шикарный дом? Нет, не думаю, что он тоже этого хочет.

– Очень смешно…

– Хотя он хочет твою должность. Уже довольно настойчиво мне на это намекал.

– Давно?

– Час назад.

Френч неопределенно хмыкнул, а потом налил в пару тяжелых хрустальных стаканов на три пальца скотча и передал один капитану. Мартин отпил, и на лице у него отразились все положенные в таких случаях чувства: благодарность, восхищение, созерцательная задумчивость… Это длилось около трех секунд.

– Обязательно было так сильно его бить?

Френч сел, тоже отпил виски и пожал плечами.

– Он довел мою жену до слез.

– Мартинес имел полное право явиться сюда, равно как и задавать подобные вопросы. Все передвижения Гибби обязательно должны быть зафиксированы, пусть даже чтобы просто исключить его из числа подозреваемых. Это азы полицейской работы.

– Ну да. Просто он повел себя как полный говнюк.

– Говнюк? – Капитан изобразил изумление. – Никто мне этого не говорил. Можешь представить себе, какая это сейчас для меня неожиданность?

– А теперь уже вы ведете себя как говнюк.

– Только лишь чтобы донести свою точку зрения. Потому что я знаю, что ты и сам порой не прочь перегнуть палку, и подозреваю, что Мартинес мало от тебя в этом смысле отличается. К добру или к худу, друг мой, но твой сын крепко вляпался.

– Только косвенно.

– Он знал и Тиру, и Сару. Твой старший сын тоже их знал, но дело не в этом. Хотя, черт, может, и в этом. Мне ясно одно: Мартинес просто выполнял свою работу. Ты не имел права вмешиваться, а уж тем более валить его на пол в собственной кухне.

– Наверное. – Еще один глоток. – Но вы не видели, с каким удовольствием он все это проделывал.

– Ты расквасил ему нос.

– Туда ему и дорога.

– А еще сломал два винира.

– Кстати, хорошо, что напомнили. – Порывшись в нагрудном кармане, Френч вытащил осколки фальшивых зубов и бросил их на стол. Капитан слегка позеленел. Френч задрал ноги на стол рядом с ними. Голубые джинсы. Классные лоферы.

– Так он будет подавать заявление?

– Пока что не подал… гм… удалось уговорить его спустить дело на тормозах.

– Вы ведь на самом деле не считаете, что Гибсон имеет к этому какое-то отношение?

– Два дня назад – нет. Ни в коем случае. Но сейчас… – Капитан развел руками так, что Френчу это решительно не понравилось. – Его брата застукали с целым фургоном нелегального огнестрела. Сам Гибби вечно где-то пропадает, связался с еще одним бандитским мотоклубом…

– Просто с «Ангелами», и всего лишь раз.

– Наивный ребенок, пытающийся помочь своему старшему брату… Да, ты мне говорил. Но теперь все далеко не так просто. – Капитан отодвинул свой стакан в сторону, лицо его стало серьезным. – В тот вечер, когда мы арестовали Джейсона за стволы, то прихватили и одного из «Язычников», которым он их продавал. Некоего Дариуса Симмса, типа как их главного авторитета. Слыхал про него?

– Он утверждает, что Джейсон прострелил ему ступню и ногу. Я читал рапорт.

– Не целиком.

Тон капитана не был добрым знаком.

– Вы от меня что-то утаиваете?

– Прости, Билл. Я был вынужден. Когда Джейсон стрелял в Дариуса Симмса, при этом присутствовал Гибби. Он был в той комнате, как соучастник.

– Соучастник в чем?

– В нападении на двух и более лиц? В покушении на убийство? Окружной прокурор держит это дело под контролем и свои карты не раскрывает. Все, что нам точно известно, это что Гибби помогал Джейсону выносить стволы и наличные и грузить их в фургон. И не спорь со мной, Билл. На стволах – его отпечатки пальцев.

– Я в это не верю.

– Все еще хуже. Его видели в кондоминиуме Сары. Сегодня. Этим утром. Мартинес нашел свидетеля.

– Какого?

– Мог бы и сообразить, что не стоит спрашивать, Билл.

– Насколько железное опознание?

– Железобетонное. Мне очень жаль, Билл…

– Кто этот свидетель?

– Да ладно тебе, Билл… Я не должен сейчас даже просто находиться здесь. Сам знаешь.

Капитан потянулся за стаканом, дождавшись, когда Френч помотает головой и уставится в пространство. Что он там видел?

«Свою жену, когда она это услышит?»

«Катастрофу, которую все это вызовет?»

– Можете мне еще что-нибудь сказать?

– Только лишь что с твоим сыном были еще двое, когда он входил в кондоминиум Сары: молодой человек – это, как мы считаем, его друг Ченс – и какая-то девушка, которую мы пока не опознали. Также не исключено, что там появлялся и Кен Барклоу. Я с этим пока тяну резину, но Мартинес весь так и кипит. Хотя я думаю, что с Кеном все будет нормально. Свидетелю едва двенадцать, и все белые мужчины старше пятидесяти для него примерно на одно лицо. Хотя все остальное… В общем, колеса уже закрутились.

– М-да, и отнюдь не колеса фортуны.

– Ты знаешь, где сейчас Гибби? Тебе не обязательно отвечать. Я здесь просто как твой друг. Все-таки я был тут в день его крестин.

– Он наверху. Спит, я надеюсь.

– Думаю, ты захочешь с ним поговорить. Подготовь его к тому, что надвигается.

– Прямо сейчас и поговорю. Так будет лучше для нас обоих, по-моему.

– Если Мартинес спросит…

– Вас никогда тут не было.

– Ну… – На лице капитана Мартина появилось необычное для него беспомощное выражение.

– Да-да. – Френч похлопал его по плечу и проводил ко входной двери. – Считайте, что договорились.

33

Сара лежала без сна, но боялась открыть глаза. Если б она это сделала, все стало бы реальным: это место, беспомощность… Но прошло уже несколько часов. Костяшки пальцев – в кровавых корках, ногти обломаны.

Как давно она вставала с этой ужасной продавленной кровати с металлическим изголовьем? Лишь голод и жажда подсказывали – довольно давно.

«Где он?»

Это было хуже всего.

«Что это за место? Чего ему надо?»

Ему.

Этому ублюдку.

Все, что у нее было, – это лишь гнев и страх: туда – сюда, как на качелях. Слезы падали и высыхали, но наконец и с этим было покончено. Сара уже приняла решение. Еще немного набралась храбрости, и с ее губ слетели первые слова, едва слышно.

«Я не буду слабой».

«Я не умру, как Тира».

* * *

Рис прятался за стеной, когда она произнесла эти первые слова. И ракурс был просто-таки идеальным! Свет на ее лице. Небольшая тень там, где одна нога прижалась к другой. Это случится совсем скоро, подумал он.

Она перестанет притворяться.

Наконец откроет глаза.

Когда этот момент наступил, Рис ощутил уханье в груди, и когда Сара поднялась с кровати и двинулась к двери, он тенью следовал за ней за стенами. Она не паниковала, как до этого, – без всяких слез и заламывания рук переплывала из комнаты в комнату, прикасаясь к стенам или выдвигая ящики. В кухне налила себе стакан воды и залпом осушила его. В ванной поплескала водой на лицо, и он тоже при этом присутствовал – притаился за зеркалом, почти прижавшись к нему с другой стороны и наблюдая, как она пристально всматривается в свое отражение. В итоге она смирится – как и все они, – но готова ли будет сама пойти ему навстречу? Его желание было таким простым: познать то, что давно познали другие мужчины, утонуть в призывных объятиях, закрыть глаза и прогнать печали. Рис уже видел, как это будет с Сарой: это полное желания «да» в ее горле, изогнувшееся в любовной истоме тело, открывающее бархатную ложбинку между раздвинутых ног…

«Она безупречна».

«Она будет не такой, как все остальные».

Он прикрыл глаза, чтобы лучше себе это представить.

* * *

В темноте за стенами дома Риса в кузове фургона без окон сидели трое мужчин. За старшего был некий Закари Бёрд. У него были шрамы, клиенты, деньги… Двое других были наемными подручными, мастерами обращаться с ножом и стволом и готовыми убить любого за подходящую цену. Уилкинсон и Пью запросили по пять тысяч на каждого, и Бёрд был только рад раскошелиться. Его собственный контракт с Иксом стоил полмиллиона долларов, плюс пятьдесят тысяч премии, если он заставит Риса молить о пощаде и запишет это на пленку. Естественно, не исключалось, что Рис и сам типа как далеко не прост. Он работал на Икса, так что, пожалуй, так оно и было. Но тем не менее…

– А почему нельзя просто пристрелить этого мужика?

У Уилкинсона были крошечные глазки и рот, словно свежая рана. Нахмурившись при этом вопросе, Бёрд коротко отозвался:

– Сам знаешь почему.

– Клиент сказал «медленно и кроваво», я врубился. Но почему это его так волнует?

Проверив ногтем заточку ножа, Бёрд убрал его в ножны.

– Думаю, что этот хрен Рис наступил ему не на ту мозоль. Да какая разница?

– Не на ту мозоль… Ха-ха!

Это подал голос Пью – тупой, как пробка, но великий мастер обращаться с замками и охранными системами. Бёрд, нахмурившись, засунул в ножны второй нож.

– Слушайте внимательно, и позвольте мне быть предельно ясным. Сделаем всё в точности, как я сказал. Напортачите, и я так начищу вам рожи, что мама родная не узнает.

У Уилкинсона хватило ума кивнуть, но Пью по-прежнему придурочно ухмылялся.

Бёрд насупился на обоих, но внутри себя улыбался.

«Работенка на один вечер…»

«Полмиллиона в плюсе…»

* * *

У Риса всегда было хорошо развито воображение. Он мог просто посмотреть на женщину и сразу же понять, каково им будет вместе, хочется ей этого или нет. Если целью был мужчина, он в точности знал, как тот будет кричать и на какие посулы и унижения будет готов пойти, только чтобы остановить боль. Саре, насколько он себе представлял, понадобится некоторое время, чтобы привыкнуть и смириться. Если это займет недели, то ничего страшного. Даже месяцы. Дело было не только в ее внешности. Скорее в том, как она двигалась и улыбалась – в чем-то связанным с душой, а для Риса это было чем-то совершенно новым и неизведанным. Придется проявить терпение, и это будет непросто.

«Хотя ради Сары…»

Он представил себе это: кнут, пряник… Почти в блаженстве открыл глаза.

В полной тишине мигали оранжевые огоньки.

«Кто-то на территории!»

Во внезапном приступе паники Рис оторвался от одностороннего стекла, стал суматошно протискиваться боком по путанице коридоров в комнату с мониторами наблюдения. Слишком быстро свернул за очередной угол, сломал ноготь, не обратил на это внимания. Возле мониторов склонился над пультом.

«Я ведь был так осторожен!»

Но камеры не лгали: трое мужчин уже перелезли через стену и, выстроившись гуськом, быстро приближались к дому.

«Похоже, что не копы…»

Если б копы узнали про Риса, они явились бы с вооруженной до зубов группой захвата.

«Обыкновенное ворье?»

Он отбросил эту мысль, стоило ей только возникнуть, – дом освещен, как на Рождество, три автомобиля на подъездной дорожке…

Тогда наемники.

Команда из трех человек.

Первой мыслью Риса был Икс, но тот ничего не знал про девушку. Откуда?

«Какие-то другие недоброжелатели?»

Рис и вправду не раз пересекался с крайне жестокими и склонными к насилию людьми, но, подобно ему, они призраками прятались по щелям и убивали в тихих неприметных местах. Так что, может, и вправду Икс. В конце концов, это уже неважно. Дом Риса – тоже место для убийства, причем идеально для этого приспособленное. Так что он наблюдал, как они приближаются – трое мужчин, двигаются как профессионалы, один направляет остальных. Вот они попытались укрыться за жиденькими кустами, но не было тут такого понятия, как «укрытие», вообще нигде. Все видеокамеры были ночного видения, с пересекающимися углами обзора. Рис понаблюдал еще секунду, а потом нажал на кнопку, освобождая засов боковой двери.

* * *

Бёрд был настроен самонадеянно. Перелезть через стену – раз плюнуть. Никаких собак или автоматических фонарей. Когда Уилкинсон и Хью пристроились в темноте рядом с ним, Бёрд махнул открытой ладонью.

– Западный угол!

Сам двинулся первым, и двое остальных потянулись за ним. Когда пересекли последний отрезок открытой территории, присели в темноте возле пары французских окон. Пью ухмыльнулся в полутьме.

– Прогулка в парке!

Но Бёрд уже осмотрел окна и не терял бдительности.

– Поликарбонатные стекла. Стальные рамы и усиленные петли.

– Пуленепробиваемые? Ни фига себе, братан!

Бёрд быстро заткнул Пью, но заметил, каким взглядом обменялись его спутники. Бронестекло стоит денег, целой кучи денег. И теперь они переживали из-за других контрмер, из-за большего риска.

– Мы знали, что он богатый, когда брались за эту работу. Я уверен, что и мебель у него шикарная. Так что не кипишите. Занимайтесь делом. – Бёрд махнул вдоль стены к северу. – Боковая дверь. Сорок футов.

Когда они добрались до нее, коротко бросил:

– Пью!

Тот изучил замок.

– Засовы под нагрузку в четыре тонны… Цилиндры закаленной стали… Усиленные накладки наверняка. Шариковые подшипники…

– На сигнализации?

– Ничего такого, с чем бы я не управился.

– Тогда займись.

Пью раскрыл футляр с отмычками и проводами с зажимами на концах, а потом нажал на дверную ручку – просто на всякий случай. Ручка легко повернулась, и Бёрд недоверчиво покачал головой.

«Никогда еще полмиллиона не доставались так легко и просто…»

* * *

Рис дал им пять секунд, чтобы пройти в дверь, а потом замкнул электрическую цепь, закрыв и намертво заперев ее.

Никакой ручки с обратной стороны.

Никакого доступа к петлям.

Рис выждал, пока это до них дойдет, а потом таким же манером запер вторую дверь.

* * *

– Бёрд, что за хрень тут только что произошла?

Бёрд отмахнулся от Пью, чтобы тот замолчал, одновременно доставая пистолет. Пол был выложен толстой плиткой, стены бетонные. В тридцати футах дальше по коридору с грохотом закрылась вторая дверь – на вид столь же монолитная, что и первая.

– Не вижу никакой шикарной мебели.

– Заткнись! – Бёрд махнул на вторую дверь. – Пью, глянь-ка.

Вторая дверь оказалась из сплошной стали, в точности как и первая, девяти футов высотой и абсолютно гладкая.

– Здесь нам не пройти, – объявил Пью.

– Поговори мне еще!

– Закаленная сталь в утопленной раме. Мне понадобится ацетиленовая горелка и как минимум тридцать минут времени.

– Господи… Может, тебе и обеденный перерыв понадобится?

– Видишь камеры?

Да, Бёрд их уже тоже заметил: по штуке высоко на потолке в каждом из концов коридора.

– Ну и что будем делать, начальничек? – спросил Уилкинсон.

Бёрд оглядел ловушку, в которой они оказались: тридцать футов голого бетона, камня и стали.

– Сейчас что-нибудь придумаю.

– Хотелось бы в это верить.

– Я бывал и в худших местах, – заверил его Бёрд.

Но насчет этого он тоже ошибался.

* * *

Когда Рису все это надоело, он пустил газ. Процесс выглядел не особо эстетично. Закачанные в ограниченное пространство, большинство обездвиживающих аэрозолей вызывали рвоту, судороги или смерть, а иногда и все перечисленное одновременно. Рис использовал смесь метилпропилового эфира и анестетика для крупного рогатого скота – изобретение одного серийного насильника-меннонита[52], который любил подкрасться к чьему-нибудь дому в темноте и распылять это снадобье в открытые окна. Риса это вполне устраивало, если только случайная смерть не грозила проблемами. К примеру, он никогда не использовал эту смесь на Саре.

Но с этими ребятками…

Когда все трое уже валялись на полу, Рис откачал газ, закатил в коридор плоскую тележку, вывез их наружу, а потом спустил по бетонному пандусу вниз, в подвальное помещение, оборудованное хирургическими лампами, кровостоками и гидравлическими столами. В металлических шкафах хранились излюбленные инструменты его ремесла – не только скальпели, ножницы и пилы, но и хирургические клещи-костотомы, зажимы для операционного белья и держатели для внутренних органов, молотки и долота для костей, кюретажные ложки, кожные крючки и реберные расширители. У Риса имелись трепаны и пилы Страйкера, все виды ретракторов и торзионных пинцетов. По иронии судьбы он никогда еще не использовал это помещение. Как и тамбур наверху, оно предназначалось для особых случаев и особенных людей.

Но эти люди появились здесь, намереваясь навредить ему.

Это делало их достаточно особенными.

* * *

Когда послышались крики, Сара свернулась в комок в углу возле кровати. Поначалу она решила, что ей приснился кошмар, но крики все продолжались и продолжались, и звучали они так, будто чья-то душа разрывается на части. Она заткнула уши, но это не помогло. А когда первые крики затихли, послышались другие.

Совсем другие крики, насколько она могла судить.

Крики совсем другого человека.

* * *

С первыми двумя Рис разделался практически машинально. Не спешил, но и не настолько растягивал удовольствие, как обычно.

С первого он ободрал кожу живьем.

Второй потребовал четырех кровоостанавливающих жгутов и костной пилы.

– Могу я заключить, что теперь ты ответишь на мои вопросы?

Рис пристально смотрел сверху вниз на третьего, еще живого, который, весь покрытый потом и голый, как новорожденный младенец, тщетно дергался в путах, неистово пытаясь выдавить слова сквозь шарик кляпа во рту.

– Прошу прощения? – насмешливо произнес Рис, наклоняясь ближе.

Однако часики тикали все настойчивей.

Он вынул кляп, и слова посыпались, как из дырявого мешка.

– Все что угодно! Я расскажу вам все, что угодно! Но пожалуйста, пожалуйста, не надо – только не как с ними, боже правый, господи Иисусе, только не как с ними…

Рис дождался потока слез, а потом тишины. И того, и другого долго ждать не пришлось.

– У меня есть вопросы, – сказал он. – Если ты ответишь на них, то не умрешь, как… ну, ты понял.

Рис мотнул головой на мертвецов на соседних столах.

– Все что угодно! Пожалуйста!

Но Рис шикнул на него, как на непослушного ребенка. Он уже знал ответы. Требовалось скорее подтверждение.

– Вы явились сюда, чтобы убить меня?

Мужчина на столе ткнул подбородком в грудь, все еще всхлипывая.

– Это Икс вас нанял?

Опять кивок.

– Какие-то особые инструкции?

– П-пятьдесят тысяч… Пятьдесят тысяч дополнительно, если мы… если мы…

– Все нормально, – произнес Рис. – Я задал вопрос. На него не может быть неверного ответа.

– О господи… – Лицо мужчины было залито потом, который просачивался ему в глаза. – Пятьдесят тысяч, если мы заставим вас умолять.

– Сохранить мне жизнь?

– Остановить боль.

– Ага. Ясно. – Рис мотнул подбородком на лежащих неподалеку мертвецов. – Что-то типа такого?

– Он хотел это на записи.

– Это все объясняет. – Рис подобрал видеокамеру, которую нашел в вещмешке одного из мертвецов. – Какова была сумма контракта?

– Полмиллиона.

– Плюс пятьдесят? – Рис глубоко нахмурился. Это было натуральное оскорбление. Повертев в руках камеру, он положил ее на полку, что-то подстроил.

– Ничего личного, хорошо? – воззвал со стола связанный. – Вы же знаете Икса. Понимаете, что это за человек. Это просто бизнес.

– Я и вправду знаю Икса, это верно, – отсутствующе отозвался Рис. Подобные видеокамеры лишь совсем недавно появились в продаже. У него с ними практически не было опыта.

– Так что все хорошо, угу? Просто бизнес!

– Ну, не знаю, насколько все хорошо… – Все тот же отстраненный тон.

Рис проверил освещение, подправил угол установки камеры. Удовлетворенный, подкатил тележку со свежими хирургическими инструментами.

– Эй! Эй, мужик! Да ладно тебе! Мы же договорились! Вы же сказали, что отпустите меня!

– Вообще-то, – Рис ткнул себе за спину похожим на ножницы хирургическим ретрактором с острыми крючками, – я сказал, что не убью тебя точно таким же способом, что и остальных.

34

У Риса ушло несколько часов, чтобы расчленить и разложить по мешкам тела, а потом отмыть щелочью столы, пол и инструменты. Дело было грязное, но ему требовалось время, чтобы подумать про Икса. Внутренний голос доказывал, что со временем проблема решится сама собой, что Икса вообще-то очень скоро казнят. Однако все было далеко не так просто. Икс был самым мстительным и злопамятным человеком, какого Рис только знал, доказательства чему теперь заполняли две здоровенные морозилки в углу – каждый кусочек тел аккуратно убран в пакет и заклеен скотчем. Естественно, эта троица была только началом. У Риса имелось семь мест, которые он считал безопасными, и Икс никак не мог знать, в каком именно из них он спрячет похищенную девушку. Из чего напрашивался вывод, что Икс задействовал сразу семь групп. Конкретика не имела значения. А вот последствия имели. Икс хотел, чтобы Риса нашли, пытали и убили; цена не была проблемой. И этот риск не исчезнет сам собой, как только Икса казнят. У него имелись деньги, адвокаты, доступ к опасным людям. Он заказал Риса просто из принципа.

С губ у того сорвался смешок, больше похожий на недоверчивое хихиканье. В мире Икса существовали неписаные правила и непростительные грехи. Отныне Рис был ходячим мертвецом и уже начинал чувствовать себя таковым. Сколько на самом деле у Икса денег? Сотни миллионов? Миллиард? Никому не скрыться от такого богатства. Ему предстоит провести остаток жизни в постоянных бегах и в страхе.

«Господи Иисусе, – подумал он. – Так вот, значит, каково это…»

Попросту сбежать не получится. Люди Икса найдут его где угодно, это без вопросов. А потом, спасаться бегством Рису не позволяла гордость, к которой, как он вскоре понял, примешивалась изрядная доля трусости: при одной только мысли о необходимости скрываться от столь могущественного противника ноги становились ватными, а голова – легкой и пустой, словно воздушный шарик. Требовалось как-то опередить события, опередить Икса.

Рис попытался все как следует обдумать.

«Почему Икс желает моей смерти?»

Потому что он похитил эту девушку, несмотря на четкий приказ Икса этого не делать.

«Почему Икса так задело это похищение?»

Потому что, если Сара умрет, рассудительные люди могут засомневаться, что Тиру Норрис убил Джейсон Френч. Копы начнут искать в других местах.

«Но почему это имеет такое значение?»

Потому что Икс хотел присутствия Джейсона в Лейнсворте.

«Зачем?»

Неизвестно. Непостижимо.

«Что делает Джейсона настолько важным для человека вроде Икса?»

Хороший вопрос…

«Насколько он все-таки важен?»

Вот с этого ключевого момента, пожалуй, и стоило начать.

Через час Рис уже сидел за рулем своего угольно-черного «БМВ», вглядываясь сквозь вечернюю тьму в дом, в котором со своими родителями жил Гибсон Френч. Строение отстояло далеко от дороги, но наверняка было оборудовано навороченной охранной системой. Плюс отец Гибсона и Джейсона был копом, а Рис просто-таки ненавидел копов.

«Ну давай уже, время – деньги, сопля ты на палке!..»

Рис был суров к самому себе, но все двигалось слишком уж быстро, и он должен был двигаться еще быстрее.

Как скоро Икс выяснит, что Рис все еще дышит?

«Довольно скоро».

Рис еще некоторое время не сводил взгляд с большого дома, а потом развернулся и двинул в бедную часть города. Туда, где жил дружок Гибсона.

Вот оно – слабое место.

Вот как лучше всего все обстряпать.

* * *

За всю ночь Ченс так и не сомкнул глаз, бо́льшую часть ее просидев по-турецки на старом одеяле в желтом изломанном круге света от торшера возле кровати. Одеяло вокруг него усыпали все те же журналы со страшными военными сценами, но Ченс все никак не мог отвести взгляд от фотографии, которую держал в сложенных чашечкой ладонях.

– Что б ты сдох, Мартинес!

Он сморгнул слезу, но фотография по-прежнему стояла перед глазами: Тира Норрис – или, вернее, то, что от нее осталось. И произошло это не на поле боя где-то в далекой стране, и даже не в другом городе, а буквально здесь и сейчас. И тот, кто проделал такое с Тирой, находился в этот момент где-то совсем рядом.

– Черт бы все это побрал!

Ченс громко шмыгнул носом и утер лицо рукавом. Мартинес уже дважды приходил к ним в дом, и в первый раз Ченс заявил, что он несовершеннолетний, потребовав присутствия матери при беседе. Во второй раз все оказалось совсем по-другому. Поздний вечер, гадостная улыбочка на лице.

– Тебе уже восемнадцать, малыш. Я проверил.

А потом Мартинес начал задавать Ченсу вопросы про Гибби – поначалу простые, типа как касающиеся мест и времени, первым делом поинтересовавшись, когда Ченс последний раз видел своего лучшего друга. Постепенно он подобрался к брату Гибби, погибшему на войне.

«Гибби видел тело? Какие чувства это у него вызвало?»

«Обвинял ли он правительство?»

«Общество?»

«Расскажи мне про похороны…»

Но больше всего его интересовал Джейсон, и добрался он до этой темы довольно быстро.

«Он говорил про него?»

«Восхищался им?»

«Хочет ли Гибби отправиться на войну, как Джейсон?»

«Как часто они общаются? Видятся?»

«Я знаю, что он был в Лейнсворте…»

Подобные вопросы сыпались быстро и жестко. Минут десять, по меньшей мере. Дальше – хуже.

«Твой друг любит грязные фильмы?»

Эти пустые коповские глаза…

«Журнальчики, готов поспорить… Действительно жесткие».

«Девушки боятся его?»

«Что насчет животных? Ему нравится убивать и мучить животных?»

Мартинес залез в такие мрачные дебри, что Ченс решил: надо быть реально долбанутым на всю башку, чтобы просто придумать такие вопросы.

«Твой дружок увлекается веревками и узлами?»

«А как насчет цепей?»

«А как насчет раздевалки? Не проявляет ли он многовато внимания в душевой?»

«Употребляет ли он наркотики?»

«Как насчет бухла?»

«Давай вернемся к вопросу о порнографии».

Но, как оказалось, все это были еще цветочки. Когда Мартинес наконец потерял терпение, то вытащил фото изувеченного трупа Тиры и сунул его Ченсу прямо под нос. «Ближе! – приказал он, положив руку на затылок Ченса. – Смотри как следует! Видишь это? Как тебе, блин, такое?»

Понадобился напарник, чтобы оттащить его.

Когда воздетым ввысь кулаком в окна наконец постучал рассвет, Ченс потащился в душ и, стоя под обжигающими струями воды, представлял себе горные дороги и девушку на заднем сиденье новенького мотоцикла – может, даже какую-нибудь красавицу вроде Бекки.

«Разве такое не может когда-нибудь случиться?»

Он ведь не урод.

И не тупица.

Выйдя из душа, Ченс обмотал вокруг пояса полотенце, думая о том, что никогда не будет у него нового мотоцикла. Его мать тянула две с половиной смены, всю ночь и бо́льшую часть дня. Ей была нужна новая машина. Они задолжали арендную плату за два месяца, но она не позволяла ему работать, пока он не закончит школу…

Ченс натянул джинсы, прошелся расческой по волосам и тут услышал музыку – некий намек на нее из коридора. И это ему точно не почудилось. Мать пришла домой раньше обычного, подумал он. Наверное, что-нибудь забыла. Или поменяли график на работе. В любом случае это было только к лучшему. Сейчас он приготовит ей завтрак и уложит спать.

Но все вышло совсем по-другому.

Мужчина в гостиной выглядел в точности так, как его описывал Джейсон: узкоплечий и морщинистый, с глазами слишком старыми для такого банального лица. Это было первое, что увидел Ченс. Вторым был пистолет.

– Будет проще, – произнес мужчина, – если ты не будешь орать.

Ченс закрыл рот; почувствовал, как занемели пальцы.

– Ну вот и молодец. Садись. – Пришелец махнул пистолетом, и Ченс осел в кресло. – Скажи, как тебя зовут.

Ченс назвал ему свое имя.

– На подъездной дорожке нет машины. Кто-нибудь еще есть в доме? Мать? Отец?

– Мать. На работе.

– Она приходит домой в течение дня?

Ченс не смог ничего ответить. Разум окончательно забастовал.

– Так да или нет? – спросил мужчина. – Это совсем простой вопрос.

– В час. Она приходит домой в час.

– Как насчет домработницы? Друзей?

– Только я.

Что-то разок буркнув, мужчина вытащил пару наручников и протянул их Ченсу.

– Если не трудно, пожалуйста… За спиной.

Ченс не двинулся с места. Пальцы у него окончательно занемели, рук и ног он тоже не чувствовал.

– Давай я тебе помогу.

Мужчина встал – глаза влажные, пустые и серые. Вдавил пистолет в шею Ченса, орудуя наручниками одной рукой. Одно запястье. Второе. Сел опять, и комната словно перекосилась.

«Этого не может быть на самом деле…»

Но мужчина сидел прямо перед ним, морщинистый и бледный, нацелившись на него глазами, похожими на уличные лужи.

– Мне нужна одна услуга, – сказал он. – Телефонный звонок. У тебя есть друг – Гибсон Френч.

Ченс кивнул; почувствовал слюну в уголке рта.

– Как ты его обычно называешь – Гибби или Гибсон?

Ченс медленно моргнул.

– Гибби.

– Мне хотелось бы с ним познакомиться. Прямо сейчас. Мне нужно, чтобы он приехал сюда, и я хочу, чтобы ты это устроил.

* * *

Я услышал шаги отца задолго до того, как он постучал в дверь. Поспать мне особо не удалось. Такая уж ночь.

– Гибсон?

За этим опять должен был последовать стук в дверь – неизбежно и неотвратимо. Я мог с точностью до секунды предсказать, когда это произойдет.

«Пять, четыре, три…»

– Входи, па.

Вид у него был столь же хронически невыспавшийся, каким чувствовал себя сейчас я сам. Та же одежда, что и вчера вечером.

– Доброе утро. Хорошо поспал?

– Как младенец, – сказал я.

– Ну да, я тоже.

Так вот и начался день – с взаимного вранья на одну и ту же тему. Отец присел на кровать, явно испытывая проблемы с тем, чтобы заглянуть мне в глаза. Его большие руки тоже казались бесполезными. Я не знал, чего он хочет, но слова собрались у меня во рту, словно у них были какие-то собственные планы.

– Я знаю, почему Джейсона выгнали из морской пехоты.

Это было явно не то, что он ожидал услышать. Его глаза подозрительно сощурились.

– Ты был у меня в кабинете?

– Нет.

– Где ты получил эту информацию?

– А это вообще-то важно?

Отец ничего не ответил, и это молчание сообщило мне все, что требовалось знать.

– Ты ведь тоже знаешь причины? Почему они отправили его домой с лишением прав и привилегий?

Он знал; это было тоже сразу понятно.

– Ты в курсе про медали?

Мой отец двинулся к окну с таким видом, будто споткнулся об коробку с надписью «Ядовитые рептилии» и теперь в страхе ожидал, какая из тварей выползет оттуда первой.

– В курсе, – ответил он.

– И про ту резню?

– Господи, сынок! – Отец потер пальцами глаза, куда более бледный, чем обычно. – Это секретная информация.

– Они говорят, что, если б не Джейсон, это был бы второй Сонгми.

– Ты и впрямь залезал ко мне в стол. Ты нашел эту долбаную папку из Минобороны, с личным делом твоего брата!

– Я не стал бы этого делать. – Но я уже подумывал об этом. – Хотя я прав. Разве не так?

– Это несправедливое сравнение. Американские солдаты убили в Сонгми пятьсот крестьян, гражданских, всех до единого, женщин и детей, даже младенцев. А здесь до такого не дошло.

– Хотя могло дойти. Говорят, что Джейсон спас целую деревню.

– Мало что на войне настолько черное и белое.

– А это было. Его действия там.

Я видел в глазах отца глубокую непреодолимую тоску и понимал, почему он мог так себя чувствовать. В церкви «Не будь как твой брат» он был главным настоятелем. Но то, что я узнал от Дарзелла, в корне изменило все мои представления о Джейсоне. Через три года после резни в Сонгми взвод морпехов озверел точно так же, как спецгруппа «Чарли» в этой маленькой деревушке в округе Сонтинь Южного Вьетнама.

Деревня, про которую шла речь, была еще меньше, чем Сонгми, – не более чем кучка хижин, примостившихся вдоль одного из притоков реки Бон-Хой.

Дарзелл не знал, что именно запустило резню, но Джейсон и его экипаж находились в пяти милях от демилитаризованной зоны, когда появилось первое тело, плывущее по реке лицом вверх, – совсем юная девушка, по словам Дарзелла, маленькая и хрупкая, с четырьмя пулевыми отверстиями в груди. К тому моменту, как бронекатер Джейсона прибыл в деревню, этот взвод морпехов уже оставил там тридцать три трупа, раскиданных по глинистым берегам реки или качающихся, как пробки, в прибрежных камышах. Силы южновьетнамской армии использовали бронекатер, чтобы эвакуировать тех выживших, каких удастся найти, но для Джейсона и мастер-чифа этого было недостаточно. По-прежнему слышались стрельба, людские крики; так что они вошли в деревню одни, чтобы противостоять целому взводу озверевших от крови морпехов. Джейсон получил три пули, прежде чем удалось остановить это безумие, и даже это не помешало ему избить командующего взводом лейтенанта чуть ли не до смерти.

– Мы никогда его не слушали, – сказал я.

– О чем ты говоришь, сынок?

– Он спас триста человек в тот день…

– Выдающийся поступок, я знаю.

– Ты не дал мне закончить. Он совершил этот выдающийся поступок, а когда вернулся домой обиженный на весь белый свет, мы его даже не выслушали.

– Джейсон не хотел говорить про войну, вообще никак.

– Мы не упростили ему задачу, так ведь? Мама – словно яичная скорлупа, в любой момент готовая треснуть, и ты, настолько уверенный в том, что правильно, а что неправильно…

– Да, кое в чем мы поступили несправедливо. Но твой брат – далеко не святой. Можешь мне в этом поверить.

– Ты имеешь в виду наркотики… – Я хрипло рассмеялся. – Естественно, ты имеешь в виду наркотики!

– Героин разрывает город на части! Я вижу это каждый божий день. Что бы твой брат ни совершил во Вьетнаме, закончил он как наркоман, а может, и даже как наркоторговец. Я не могу этого оправдать. И даже близко тебя ко всему этому не подпущу.

– «Что бы твой брат ни совершил во Вьетнаме»! – Я бросил ему эти слова назад. – Ты ведь читал это личное дело из Министерства обороны. Туда включены условия увольнения Джейсона?

– Да, сынок. Включены. Как бы там ни было, но твой брат чуть не убил старшего по званию. Военные предложили ему выбор: либо десять лет в Лейнсворте, либо позорная отставка с подписанием неразглашаемого соглашения. Люди хотели прикрыть себе задницу. Я понимаю это. Я не одобряю этого, но после скандала с Сонгми понимаю необходимость таких действий. Антивоенные настроения все сильней. Еще одна бойня. Еще одно грязное пятно на репутации страны…

– Дело не в антивоенных настроениях.

– Так говорится в деле.

– А там говорится, кто именно командовал тем взводом?

– Фамилия изменена…

– Лотнер, лейтенант Джон Джи Лотнер.

– Лотнер? – Рот моего отца дважды открылся и закрылся, прежде чем он смог продолжить. – Нет ли такого генерала Лотнера в Вестморлендском штабе?

– Это заместитель командующего по наземным операциям.

– Родственник?

– Отец и сын. И все еще хуже.

Отец прикрыл глаза, но я не смягчился.

– Им требовалось время, – сказал я. – Чтобы решить, в каком свете выставить все эти убийства. Что делать с Джейсоном. Они семь недель неофициально держали его неизвестно где. Обдалбывали наркотиками. Морфином. Если б не мастер-чиф, то наверняка попросту бы убили его. Но у того нашлись хорошие знакомые в высших сферах. – Я встретился взглядом с отцом и вызывающе смотрел на него, пока он не сморгнул. – Так что вместо этого они превратили Джейсона в нарика. Подсадили его на иглу и отправили домой.

– Кто еще про это знает?

– Про наркотики? Понятия не имею. Все же остальное, похоже, совершенно не секрет для любого морпеха.

Отец показал мне спину, и мне оставалось лишь догадываться, какие мысли крутились в тот момент у него в голове. Чувствовал ли он вину или стыд? Потому что лично я их еще как чувствовал. А как насчет сожаления? Никто из нас не оказался рядом с Джейсоном, когда он вернулся домой с войны подсаженным на наркоту, притихшим и полным горечи. Но мой отец хотя бы спросил у него, почему? Разве это не его дело? Разве это не дело моей матери? Или не мое?

– Дашь мне несколько минут? – попросил отец.

Я сказал, что да, и оставил его в своей комнате.

А на полпути к кухне услышал, как звонит телефон.

35

Начальник Уилсон встал рано, принял душ, побрился и оделся. Это был особенный день, вслед за которым предстоял день еще более знаменательный.

– Двадцать четыре часа. Может, чуть больше.

Он произносил эти слова в зеркало, пока его пальцы трудились над завязыванием темного галстука виндзорским узлом. Костюм был коричневым. Равно как и туфли. Выходило мрачновато, поэтому начальник тюрьмы вставил в лацкан пиджака свежую розу, которую срезал во тьме небольшого садика рядом с домом. К полудню лепестки ее начнут опускаться. А потом – закручиваться и высыхать, и он может отмечать время по этим лепесткам, все с более легким сердцем по мере того, как они будут вянуть, съеживаться и умирать. Думая про Икса, Уилсон расправил цветок и тихо промычал себе под нос:

– Превосходно.

Вот какой теперь станет его жизнь. Икс умрет, и семья начальника тюрьмы вновь обретет сердце и душу. Они будут путешествовать, будут понемногу исцеляться. Со временем найдут себе место, чтобы начать все сначала – во Франции или, может, в Италии, – какое-нибудь высокое, продуваемое всеми ветрами место с видом на Средиземное море.

Но для начала надо пережить этот день.

– Последний день.

Важно поклонившись своему отражению в зеркале, начальник выключил свет в ванной и тихо двинулся по все еще спящему дому. Возле двери спальни заглянул внутрь, чтобы посмотреть на жену. Она знала лишь, что на следующий день Икс умрет, – ничего не знала ни про деньги, ни про новую жизнь, которые те им обеспечат. Уилсон хотел преподнести ей сюрприз этой новостью, сделать красивый жест. Может, она посмотрит на него так, как смотрела когда-то. Может, ее глаза опять заискрятся.

Более полный решимости, чем когда-либо, начальник тюрьмы вынес свое тяжелое сердце на легкий, сладкий воздух идеального рассвета. Автомобиль завелся с полуоборота. Поездка была полной раздумий, но приятной. Подъехав к тюрьме, он миновал пост охраны и был пропущен за бронированную дверь в подземный паркинг под административным зданием. Гараж был маленький – всего восемь парковочных мест, – и дозволялось пользоваться им лишь немногим. Один из таких людей уже поджидал его там.

– Начальник…

Уилсон, нахмурившись, запер машину.

– Капитан Рипли… Какие-то проблемы?

– Ну, не совсем проблемы… Хотя есть кое-что, о чем вам следует знать.

– Пошли со мной.

В столь ранний час подвальные коридоры были пусты, и начальник прекрасно знал, что Рипли не станет поднимать никакие важные вопросы, пока они действительно не окажутся наедине. Оба вынесли слишком уж много тяжелых уроков, чтобы давно понять, чем может быть чревата неосмотрительность. Икс далеко не случайно умудрялся так много лет жить так, как он жил. Один лишь Уилсон не мог гарантировать те свободы, которыми наслаждался Икс. Никакой начальник тюрьмы не смог бы. И если какой-нибудь охранник вдруг не к месту распускал язык, то расплачивался за это дорогой ценой. Равно как и заключенные. Даже обычные слухи беспощадно подавлялись, и когда тюрьму впервые посетил репортер, вздумавший поднять тему фаворитизма и взяточничества, он исчез так же тихо, как садится солнце. Второй журналист, который появился шесть месяцев спустя, не прожил после этого и недели. Никто не знал, сколько у Икса информаторов в тюрьме и сколько наемников работают на него за пределами ее стен. А вот сам он был в курсе почти всего и почти до всего мог в любой момент дотянуться.

Рипли выждал, пока они не оказались в коридоре, потом сказал:

– У Икса уже было четверо посетителей.

– Четверо? – Начальник замер, не успев сделать следующий шаг.

– Что-то я по этому поводу нервничаю.

Это и начальника заставило занервничать. Выживать в компании Икса означало понимать Икса.

– У него никогда еще не было так много народу в один день.

– И в такую рань.

– В каком он настроении?

– Как будто готов съесть жареного младенца на завтрак.

– Объясни.

– Возбужденный. Дерганый. Я никогда еще ничего подобного не видел.

Озабоченность Рипли была более чем объяснима. Икс всегда был настоящим воплощением самодисциплины, самым сдержанным человеком, которого они когда-либо видели – настолько хорошо способным контролировать свои мысли и эмоции, что от него крайне редко приходилось ждать какой-либо реакции помимо поджатых губ или приподнятых бровей. Для тех, кто понимал этого человека, мало что еще требовалось.

– У тебя есть имена этих посетителей?

Рипли отбарабанил четыре фамилии, и начальник узнал две из них. Наемники. Убийцы.

– Где они сейчас?

– Уже за территорией, и слава богу. Хотя он спрашивал про Бёрда.

– А как насчет наших приготовлений? – Уилсон двинулся дальше.

– Заключенный Френч будет присутствовать при казни. Вообще-то такое не принято. Придется это как-то объяснять.

– Что-нибудь придумаю. А как насчет дальнейшего?

– Как мы уже обсуждали.

– Хорошо. Хорошо. – Лифт звякнул, и двери открылись. – А он… а Икс хотел увидеть меня?

– Ничего по этому поводу не говорил.

Облегченно кивнув, начальник шагнул в лифт и дождался, пока тот поднимет его к кабинету. В такую рань он оказался здесь совершенно один, так что сам сварил себе кофе и немного постоял у восточного окна, оглядывая территорию тюрьмы, заливаемую розоватым утренним светом. Ему хотелось душевного спокойствия, но предстояло слишком уж много забот, связанных с предстоящей казнью, слишком многое требовало его времени. Будет присутствовать губернатор, и одно лишь это стало причиной недели бессонных ночей. Ожидался также приезд двух сенаторов штата, министра юстиции США и двадцати девяти членов семей давно погибших жертв Икса. И все они требовали его личного внимания.

А потом была еще и пресса. Он уже отклонил сорок одну заявку на присутствие при казни, причем даже от таких влиятельных изданий и телеканалов, как «Нью-Йорк таймс» и Эн-би-си. У этих средств массовой информации имелись могущественные друзья и в штате Северная Каролина, так что давление предпринималось в любой мыслимой форме – от длинных передовиц до грубой политической силы. Тема предстоящей казни вот уже четвертый день не сходила с первых полос «Шарлоттского обозревателя»: биографические очерки, во всех подробностях расписывающие семью Икса и ее несметное состояние, подробности убийств, жизнеописания жертв… Они копались в прошлом Икса, публиковали его детские фото и снимки, на которых он был запечатлен с моделями, кинозвездами и политиками. Шумиха только нарастала. Но решение касательно средств массовой информации было прерогативой исключительно начальника тюрьмы – а значит, прерогативой Икса. И тот тоже вполне ясно высказался по этому поводу.

«Я уже продал достаточно их газет…»

Естественно, газеты будут продаваться независимо от этого. Равно как и эфирное время. Возле ворот тюрьмы начальник миновал с дюжину передвижных телевизионных станций и знал, как все это будет выглядеть в шестичасовых выпусках новостей: «Завтра на рассвете в Лейнсворте наконец-то восторжествует правосудие…»

Или примерно такое же дерьмо.

Вытащив розу из бутоньерки на лацкане, Уилсон не спеша оглядел ее под всеми углами. Как и все его розы, эта была самого лучшего сорта – наверное, самого лучшего из тех, что он когда-либо выращивал. Стоя босиком на сырой траве, в темноте, начальник тюрьмы пытался выбрать самую красивую, самую шелковистую и свежую, как утренняя роса.

«Просто умри», – подумал он, прежде чем поднести ее к носу и глубоко вдохнуть ее аромат. – Увянь и засохни поскорее, очень тебя прошу!»

36

Когда отец вошел в кухню, я сделал вид, будто сегодня самый обычный день и что его глаза не налились кровью от слез. Голые эмоции – это не то, что мне нравилось видеть в своем отце, но я сделал ему скидку, раз уж именно я и вырвал эту колючку из его души.

– Ты уже видел мать?

– Нет.

– Кто это звонил?

– Ченс. Я сейчас к нему съезжу.

– А не рановато?

– Ему тут пару дней нелегко пришлось, да и голос по телефону был какой-то странный… Подвезу его в школу.

– Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

– Я постоянно это делаю.

– Ты меня не понял. Я бы предпочел, чтобы ты не ездил в школу.

Это заставило меня насторожиться.

– Кто-то видел тебя у Сары в тот день, когда она пропала. Мартинес нашел свидетеля, который заметил, как ты заходишь в дом.

– А что, если это и вправду было так?

– Просто держись подальше от Мартинеса со Смитом. Избегай своего обычного распорядка и привычных мест. Не упрощай им задачу. Мне нужен хотя бы день, чтобы со всем этим разобраться.

Я пообещал ему, что выполню его просьбу.

– У тебя мои ключи от машины?

Отец показал на миску на кухонной стойке и посмотрел, как я выуживаю оттуда ключи.

– Насчет твоего брата… – начал было он.

– Не надо. – Вытащив из заднего кармана бейсболку, я натянул ее на глаза. – По крайней мере, не сейчас.

– Я хочу сказать только одну вещь, и она в следующем. Я всегда пытался обращаться с вами правильно, мальчики, с вами со всеми. Вы все такие разные, но я всегда любил вас всем, что у меня есть, всем своим сердцем и душой. И я пытался быть ровным и справедливым, не играть в любимчиков, обуздывать вашу мать, когда мог, хотя временами это бывало непросто. Я делал все что мог, чтобы у вас, ребята, было детство, какое вы заслуживаете, пытался воспитывать вас сильными и добрыми, чтобы вы стали хорошими людьми. Ничто из этого не происходит за один вечер – это дело всей твоей жизни, это дар всей твоей жизни.

Он на секунду примолк.

– Но ни один отец не идеален, и если я ошибался насчет Джейсона, если я был груб и несправедлив, то я сделаю все, что в моих силах, чтобы это исправить. Я поговорю с ним. По крайней мере, попытаюсь. Обещаю. И если я был излишне строг с тобой, слишком давил на тебя, то это лишь потому, что я потерял Роберта и думал, что уже потерял и Джейсона, а еще потому, что ты пугаешь меня, сынок. Не стану тебе врать. Есть в тебе огонь, который я не могу усмирить или контролировать, а меня всегда тревожит огонь, который горит слишком уж жарко. Полагаю, вот что я хочу сказать: что я волнуюсь больше за тебя, чем за Джейсона, больше, чем я когда-либо волновался за Роберта. И если это делает меня плохим отцом, прости меня и за это. Если именно это породило в тебе этот гнев, если это уничтожает то, что у нас всегда было…

Отец отвернулся, и я сказал ему, что все нормально, что все у нас хорошо.

– Ты и вправду так считаешь? – спросил он.

– Пытаюсь.

Ему хотелось большего, но это было все, что у меня было – эти несколько слов перед тем, как я вышел на утреннее пекло, завел «Мустанг» и нацелил его в сторону дома Ченса.

* * *

Рис чувствовал себя так, будто разрывается на части. Ему нужно было находиться здесь, но хотелось быть и с девушкой. Он так долго искал правильную девушку; было так много разочарований…

– Твой друг опаздывает.

Отпустив занавеску, он отвернулся от улицы. Малец, конечно, не виноват, что его дружок тормозит, но Икс сейчас уже наверняка проснулся и жаждет информации. Если он узнает, что Бёрд бесследно исчез, у него появится местоположение: дом Риса. А девушка сейчас как раз там.

– Он казался нормальным по телефону?

– Да.

– Ничего странного? Ничего подозрительного?

– Нет.

Рис внимательно оглядел своего пленника, выискивая ложь. Тот сгорбился, рот слегка приоткрыт.

– Если ты врешь, то сильно об этом пожалеешь.

– Я уже об этом жалею.

Это был первый признак жизни, который Рис увидел в парнишке, и неожиданно для себя ощутил нечто вроде симпатии.

– Если б ты не позвонил, я бы тебя убил. Думаю, ты почувствуешь себя получше, признав этот факт.

Но малец не понял. Или не пожелал понять.

Рис расхаживал по комнате, пока шум автомобиля не заставил его опять метнуться к окну. Не Френч-младший, но ничуть не хуже. Водитель сбавил ход, чтобы проверить адрес, а потом поступил так, как просил Рис: припарковался дальше по улице, а потом двинулся назад к дому, неся два болтающихся на плечах вещмешка. Двигался он быстро для такого высокого и массивного мужчины, проносящий по улице ветер вздымал его взлохмаченные волосы. Отперев дверь, Рис сказал:

– Ты опоздал.

– Ну да. – Здоровяк протолкался мимо него. – Этот адресок еще пойди найди.

Рис не видел Лонни Уорда с той самой ночи, как они похитили Тиру Норрис, но глаза у того все так же горели жадным нетерпением, а лицо представляло собой все ту же бесформенную маску.

– Взял с собой все, что я просил?

Здоровяк сбросил с плеча первый вещмешок.

– Ручная видеокамера «Сони DXC-1600 Триникон Тьюб» в паре с цветным кассетным видеомагнитофоном «Сони BVU-100 Юматик-С», последнее слово техники – полностью переносной комплект, общий вес чуть меньше пятидесяти пяти фунтов[53].

– А для монтажа? Склеек?

– Во второй сумке. И свет тоже.

– Хорошо, хорошо. Спасибо.

– Итак? – Лонни снял с плеча второй вещмешок, не сводя глаз с Ченса. – Убиваем вот этого пацана?

– Все несколько сложнее, – ответил Рис.

Но здоровяк был искренне озадачен. Парнишка связан, молчит; место вроде тихое…

– Тогда что мы тут делаем?

– Ждем.

– Чего ждем?

– Вот его, вообще-то. – С улицы опять донесся шум, и Рис отдернул занавеску, держась в тени, пока к тротуару подруливал еще один автомобиль.

Здоровяк заглянул ему через плечо, увидев какого-то подростка, выбирающегося на тротуар.

– Еще один пацан?

– Не просто пацан, – отозвался Рис. – А рычаг – достаточно длинный, чтобы сдвинуть весь мир.

* * *

Для Ченса все происходило как во сне. Он отчетливо слышал каждое слово, но не мог удержать эти слова в голове. Он увидел, как мужчины разделились, но не понимал причин. Коротышка встал у него за спиной, а другой исчез в глубине дома.

– Йо, Ченс!

Ченс слышал от Гибби эти слова уже тысячи раз в течение дюжины лет. Ему хотелось вскочить, выкрикнуть: «Да беги же, блин, беги!», но коротышка уже приставил ему нож к горлу, обдавая ему ухо горячим и влажным дыханием.

– Скажи ему, чтобы входил.

Лезвие жгло огнем.

– Ну давай же, сынок. Все нормально.

– Я здесь. – Ченс прикрыл глаза, желая, чтобы все вдруг исчезло без следа. – В гостиной.

Стальной щелчок – закрылась входная дверь.

– А вот и я – явился не запылился!

Гибби и это тысячу раз говорил. Три шага, потом еще шесть. К тому времени, как он дошел до двери гостиной, Ченс был уже готов провалиться под землю.

«Подстава…»

«Вот что я устроил своему лучшему другу…»

Гибби вошел в комнату и недоверчиво застыл, быстро переводя взгляд с лезвия ножа на человека, который держал его. Руки его сжались в кулаки, а рот превратился в тонкую упрямую линию. Одна полная секунда. Один взмах маятника часов. И тут лохматый великан практически бесшумно выступил из коридора и вырубил лучшего друга Ченса одним-единственным ударом.

* * *

Рис привязал Гибби ко второму стулу, а Лонни принялся за работу. Для человека, на вид вроде бы медлительного и неуклюжего, он обращался с оборудованием с впечатляющей сноровкой, установив камеру на треногу и подсоединив ее к видеомагнитофону, а видеомагнитофон – к монтажному пульту, и все это с минимумом движений и ни разу не запутавшись в змеином гнезде из тонких черных кабелей. Впрочем, время и впрямь поджимало.

– Идеальное качество не требуется. Давай чисто по минимуму.

Но здоровяк помотал головой.

– Ты никогда еще меня о таком не просил. Я хочу, чтобы все было идеально.

Он стал вытаскивать из сумки студийные светильники, отражатели и рассеиватели, настолько полный энтузиазма и гордости, что Рис, бросив взгляд на часы, ощутил укол сожаления. Лонни и вправду знал толк в хорошем снафф-видео[54].

– Гм, вообще-то мы никого не убиваем.

– Что?

– Как я тебе и сказал. Все несколько сложнее.

Выпрямившись, великан бросил на него мрачный взгляд с высоты своего роста – новость он явно осознал, как самое настоящее предательство.

– Вот этот видел мое лицо. – Он ткнул пальцем в Ченса. – Второй тоже увидит, это уж точно, а я не хочу так рисковать. Даже не проси.

– Мы что-нибудь придумаем.

– Меня это не устраивает.

– Семь лет, – произнес Рис. – Я когда-нибудь тебя подводил? Все, чего я прошу, это немножко доверия.

Взвесив услышанное, здоровяк обжег взглядом Ченса, который таращился на него в ответ, как привидение.

– На сей раз ладно. Хорошо. Может, покажешь мне, что у тебя есть, и объяснишь, что тебе нужно?

Рис вытащил видеокамеру, которую взял у Бёрда и использовал, чтобы заснять его смерть. Здоровяк повертел ее в руках.

– «Панасоник 3085»… Не такая хорошая, как моя, но тоже приличная. – Он выщелкнул кассету и осмотрел ее. – Говори, что тебе нужно.

Рис объяснил, что за материал уже есть на кассете и что он хотел бы туда добавить.

– Не возражаешь, если я сначала посмотрю? – Не дожидаясь ответа, Лонни затолкал кассету в видеомагнитофон, подсоединенный к монтажному пульту с небольшим экранчиком, по ходу дела объясняя: – Это переносная монтажка, проигрывает только в черно-белом варианте. На правильном оборудовании ты получишь полный цвет.

– А как насчет звука? – спросил Рис.

– Обижаешь!

Лонни запустил пленку, и как только послышались истошные крики, оба мужчины сошлись на том, что со звуком полный порядок.

* * *

Для Ченса кошмар так и не кончался. Да и не мог кончиться. Поскольку это был не сон, а явь. Это и в самом деле Гибби обмяк без сознания на стуле рядом с ним. И это настоящего человека потрошили на записи, и это настоящие убийцы обменивались кивками, комментируя происходящее на экране. В какой-то момент здоровяк вроде как осознал, что Ченс по-прежнему в комнате.

– Тоже хочешь посмотреть?

Он повернул аппарат так, чтобы Ченс мог видеть человека, живот у которого был вскрыт, а его собственные кишки обмотаны у него вокруг шеи, словно галстук. Ужас на лице этого человека не походил ни на что, что Ченс когда-либо видел, – опустив выпученные глаза на свой взрезанный живот, он опять зашелся в крике, когда чьи-то окровавленные руки вновь нырнули вниз, чтобы вытащить очередную петлю.

Она вылезла через какие-то две-три секунды.

Еще через десять Ченс отключился.

* * *

Когда Ченс очнулся, то первым делом увидел камеру, нацеленную на Гибби, и здоровяка, наводящего фокус.

– Сколько тебе нужно материала?

– Немного. Пятнадцать секунд.

Коротышка пересек комнату и встал за спиной у Гибби.

– Я не в кадре?

– Виден от шеи и ниже. Пацан на переднем плане и по центру.

Словно что-то поняв, Гибби пошевелился.

– Ченс? Что происходит?

Голос его звучал настолько невнятно, что Ченс подумал: «Сотрясение»; но это было последним, насчет чего сейчас стоило переживать.

– Хорошо. Снимай.

Шеи Гибби коснулось острое лезвие, и он был достаточно в сознании, чтобы почувствовать это. Ченс зажмурился, но все равно слышал звуки борьбы. Когда рискнул опять открыть глаза, то увидел, как его друг, напрягшись всем телом, раскачивается на стуле, а пальцы коротышки вплелись ему в волосы, поворачивая его лицом к камере и удерживая стул вертикально. Ченс хотелось вскрикнуть; хотелось вскочить и наброситься на этого типа. После того что показалось вечностью, здоровяк объявил:

– Все. Пятнадцать секунд.

Лезвие убралось от кожи Гибби, а пальцы из волос.

– Дай посмотреть.

Ченс неотрывно смотрел прямо перед собой, пока они проигрывали запись. Гибби по-прежнему ничего не соображал, но вскоре он позовет Ченса по имени.

Позовет по имени и захочет знать почему.

Ченс заранее подобрал слова, чтобы они в любой момент были готовы сорваться у него с языка: «Потому что я – жалкий трус, и я хочу, чтобы ты возненавидел меня».

А потом прикрыл глаза и на некоторое время ушел в себя. Ему хотелось умереть. Ему хотелось жить. Когда Гибби вспомнит, какую подлянку ему устроил Ченс, мир никогда уже не будет прежним. Вообще никогда.

Но изменил мир отнюдь не Гибби.

Громкие звуки вернули Ченса к действительности. Закипал спор, и спор серьезный. Здоровяк башней нависал над своим тщедушным дружком; его лицо было настолько густо-красным от злости, что глаза казались угольно-черными. Плечи дугой натянулись вокруг шеи, пальцы напряженно скрючились.

– Ты обещал решение проблемы!

Коротышка примирительно поднял руки.

– Да, обещал. Сейчас мы что-нибудь придумаем.

– Они видели мое лицо.

– Мое тоже.

– Я не собираюсь сесть в тюрьму за такую чепуху, как какая-то видеозапись!

– Если ты просто погрузишь свою аппаратуру…

– В жопу аппаратуру!

– Пожалуйста, не дави на меня.

– Ты сделаешь это, или я сам сделаю это. Вот и все возможные варианты.

– А я ничего не могу сделать, чтобы ты передумал?

Здоровяк подступил ближе – на фут выше, вдвое тяжелее.

– Если б ты сразу сказал мне правду, я никогда бы сюда не приехал! У нас есть правила, и мы установили их не просто так.

Коротышка бросил взгляд на Ченса, но уныло кивнул.

– Я и вправду дал тебе обещание.

Отступив вбок, он взмахнул рукой, словно предлагая обсудить, кого из мальчишек убить первым.

Что-то коротко буркнув, Лонни опустил голову и раскорякой двинулся вперед с таким выражением лица, которое Ченс никогда не смог бы забыть, проживи он даже тысячу лет. Великан сжал кулаки, словно готовый попросту забить обоих парней до смерти, а потом найти кого-то еще, чтобы прикончить просто для развлечения. Но у коротышки был другой план. Он позволил своему приятелю сделать еще один шаг, а потом с ловкостью фокусника выхватил нож и вскрыл ему шею, словно конверт.

37

День начальника тюрьмы быстро катился от плохого к худшему. Его секретарша сказалась больной, он пролил кофе на свою лучшую рубашку и к половине девятого успел ответить на два телефонных звонка от губернатора с настоятельной просьбой пересмотреть решение относительно допуска средств массовой информации к месту казни. Похоже, что сюжеты про Лейнсвортскую тюрьму уже гоняли по основным телеканалам по всему Восточному побережью, и губернатора это явно не радовало.

«Я вижу твою тюрягу по всем программам, кроме, блин, “Капитана Кенгуру”[55]!»

Это была наиболее вежливая часть разговора. Терпение у губернатора, как выяснилось, тоже было на пределе.

– Элис! – Начальник вышел в приемную перед своим кабинетом. – Вы ведь Элис, если я правильно помню?

– Да, сэр. Я из архива. – Она нахмурилась на него из-за маленького письменного стола – коренастая тетка со сталью в волосах и шеей, которой хватило бы на трех нехилых мужиков. – Мне уже доводилось держать оборону за этим столом.

– Ну да, припоминаю.

– Третьего декабря шестьдесят восьмого… В Страстную Пятницу, на следующий год… Два дня в марте семидесятого…

– Да-да, я помню. Спасибо. Можно задать вам один вопрос, Элис? – Он не стал дожидаться ответа. – Вы смотрите вечерние новости? В смысле, общенациональные новости. Мне хотелось бы узнать, насколько велик интерес к завтрашней казни.

– А вы что, не смотрите новости?

– Но вы-то смотрите, насколько я понимаю.

– Уолтера Кронкайта[56]. «Шестьдесят минут». Или вы считаете, что я поклонница одного только «Шоу Лоренса Велка»[57]?

Элис неодобрительно шмыгнула носом, на что начальник тюрьмы не стал обращать внимания.

– Так насчет казни… – напомнил он. – Какой интерес?

– Ах да. – Она важно кивнула. – Интерес просто колоссальный – такой же, как к Хуану Короне в прошлом году, Мак Рэю Эдвардсу и этому другому, забыла, как зовут. Потом был еще «Душитель из Гаффни», и этот, который орудовал палкой от метлы[58]. Только в прошлом месяце в Сиэтле пропали четыре девушки, а наверняка и больше, о которых мы пока не знаем. Мне не следует ничему удивляться, работая там, где я работаю, и зная, какое зло обитает в мужском сердце, но, похоже, злу этому поистине нет пределов. Сейчас даже новый термин для этого придумали. «Серийный убийца» – можете в такое поверить? Так что да, журналисты говорят, а люди слушают, и я не вижу, что в этом может быть плохого. Хорошая показательная казнь – как раз то, в чем сейчас нуждается эта страна.

– Гм, ну да. Спасибо, Элис.

– Да, сэр, и благослови вас Господь за то, что вы делаете!

Полная праведного одобрения, она говорила так, будто это ему самому предстояло перевести рубильник. Уилсон ничего не ответил, и секретарша в заключительный раз кивнула, так крепко ткнув подбородком в толстенную шею, что он даже попятился, словно подобная убежденность вызвала у него оторопь.

Потом начальник направился к северо-восточной башне, откуда открывался вид на главные ворота и подъезды к тюрьме. Охранники кивнули при его появлении, а потом разошлись по углам, чтобы дать ему пространство. Промокнув лицо платком после долгого восхождения по лестнице, он опустил взгляд на пыльную подъездную дорогу.

– Господи всемогущий! Сколько их там?

– Протестующих или телевизионных фургонов? – уточнил ближайший охранник.

– Я про фургоны.

– Тридцать семь, когда я считал последний раз.

– Тридцать девять, – поправил другой охранник, показывая куда-то вдаль, где к тюрьме, вздымая клубы пыли, мчались еще две передвижные телевизионные станции. Прикрыв глаза от солнца, Уилсон оглядел толкущихся внизу телевизионщиков в их щегольской одежде и с тщательно уложенными волосами. Что же до протестующих, то, по его прикидкам, их уже собралось по меньшей мере пара сотен и наверняка ожидались еще. Он насчитал семь автобусов из различных церквей с названиями вроде «Благодать Божия» и «Церковь Христа на горе Сион», беспорядочно разбросанных по окрестным полям – из некоторых в утреннее пекло еще выбирались прихожане, большинство из которых держали плакаты с лозунгами вроде «Лишь Бог вправе забирать жизнь» или «Верьте в Спасителя нашего Иисуса Христа». К середине дня начнут прибывать просто любопытствующие – как те, кто искренне поддерживает высшую меру наказания, так и те более темные души, которым всего лишь хочется оказаться рядом, когда человеческое существо прожарят электрическим током до самых печенок.

– Можем оттеснить их до дороги штата, если хотите, – предложил один из охранников.

Уилсон не стал спешить с ответом, глядя на приближающиеся фургоны телеканалов; заметил, что позади них по разбитой дороге катит еще один автобус.

– Ладно, черт с ними, – наконец произнес он, оставив все остальное невысказанным – что при всем, что ему придется сделать для Икса, небольшая неразбериха будет только кстати.

Следующие девяносто минут начальник работал у себя в кабинете, пытаясь распределить места на лавках для родственников жертв, планирующих присутствовать при казни. Это было неприятное дело, но хотелось сделать все правильно. Это означало необходимость припомнить подробности множества убийств Икса – в попытке оценить, какая из семей пострадала больше других и таким образом могла претендовать на более удобные места. «Отец, который потерял двух сыновей, но быстро? Или муж, чьей жене пришлось вынести долгую неделю жестоких пыток?» Это была болезненная математика, и начальник был только рад, когда его время от времени отрывали от этого занятия.

Первым был Рипли с новыми сведениями про Икса.

– Все еще возбужден. Все еще спрашивает про Бёрда.

– Были еще посетители?

– Двое его адвокатов. Настоящих адвокатов, в смысле.

– Были какие-то разговоры про священника?

– Никаких.

Да и не будет. Икс умрет так, как и жил, без покаяния или сожаления.

Второй раз начальника прервали через сорок минут – совершенно неожиданно, он такого даже вообразить не мог.

– Сэр? – произнесла Элис сквозь открытую дверь. – У вас звонок по второй линии. Это ваша супруга.

– Спасибо, Элис. Вам не трудно прикрыть дверь?

Она выполнила его просьбу, и Уилсон уставился на телефон, почти боясь к нему прикоснуться. Его жена никогда не звонила ему на работу.

– Милая? – произнес он. – Всё в порядке?

– Я звоню, потому что знаю, каким тяжелым будет для тебя этот день, и что завтра тебе придется даже еще тяжелее, учитывая твои мысли касательно казни, – последовал негромкий ответ. – От нас с тобой не было особо много толку друг для друга в эти последние годы, но сейчас я целиком и полностью на твоей стороне.

– Милая, ты так добра ко мне…

– По крайней мере, до завтрашнего дня, – добавила она. – Когда ты убьешь этого ужасного, порочного человека и навсегда отправишь его душу в ад.

В трубке послышались короткие гудки, оставив начальника таращиться на нее так, как будто он никогда раньше ее не видел. Уилсон медленно положил трубку на аппарат. В этот момент Рипли вновь вернулся в его кабинет – и весь мир реально полетел под откос.

* * *

Не доехав около пяти миль до поворота к тюрьме, Рис припарковался в тени заброшенной бензоколонки, окна которой были выбиты и заколочены досками. Автомат с колой тоже был сломан. Равно как двери туалетов, насосы и выгоревшая пластиковая вывеска, некогда гласившая «Эссо». Это было мрачное место, которое помнили лишь те, кому доводилось проезжать мимо него по пыльному двухрядному шоссе. Но таксофон по-прежнему работал, и как раз по этой причине Рис и оказался здесь.

Глянув на часы, он подумал: «Скоро».

Более взвинченный, чем сам был готов признать, Рис уже в третий раз проверил ногти, убедившись, что выскреб из-под них все следы крови Лонни.

Да, все.

Естественно, все.

– Терпеть не могу ждать! – буркнул он себе под нос. Но дело было не в ожидании, и Рис не находил себе места совсем по другой причине.

Дело в Иксе. Вся эта затея была чистейшей воды авантюрой с совершенно непредсказуемым результатом.

Почти рассеянно он открыл багажник и заглянул внутрь.

– Все еще дышите, ребятки?

Ни один из мальцов не ответил, поскольку оба были замотаны скотчем и слишком крепко втиснуты внутрь. Но они и вправду по-прежнему дышали, так что Рис одарил их довольным кивком.

– Ведите себя тихо и, может, останетесь в живых.

Захлопнув багажник, он прикрыл ладонью глаза, вглядываясь в дорогу. В сторону тюрьмы уже пронеслись несколько автобусов, но встречная сторона шоссе оставалась практически пустой – только какой-то старый седан, лесовоз и комбайн, который прокатил мимо на двадцати милях в час. Наконец примерно в миле от заброшенной бензоколонки, там, где дорога загибалась к северу в обход реки, возникло прерывистое яркое мерцание.

– Ну наконец-то!

Мерцание превратилось в старенький «Бьюик» с лысоватым пожилым мужчиной за рулем, абсолютно ничем не примечательным. Автомобиль замедлил ход и свернул на площадку. Рис подошел к нему.

– Были какие-то проблемы?

Сгорбившийся над рулем водитель прищурился на яркий солнечный свет и пожал плечами.

– Едва заехал, все забито. Протестующие и все такое. Охрана не хотела со мной разговаривать, но я сказал им то, что вы велели сказать, и этот малый Рипли в момент к нам выскочил.

– Вы вручили пакет лично в руки капитану Рипли?

– Правильная фамилия на квитанции? – Водитель просунул в окно листок бумаги. Рис проверил подпись и кивнул. – Тогда это тот, кому я его вручил.

– Опишите его.

Водитель описал. Идеальное совпадение.

– Езжайте тогда. – Рис вытащил стодолларовую купюру и посмотрел, как та исчезает.

Когда «Бьюик» вновь вырулил на дорогу, Рис еще раз глянул на часы, добавляя минуты. Он знал охранников, все тюремные входы и выходы. Подсчитать, сколько это займет времени, было несложно.

* * *

Посылка лежала нетронутой на столе начальника тюрьмы – плоская коробочка, завернутая в коричневую бумагу и заклеенная скотчем. Пристроившись на краешке своего кресла и опасливо поглядывая на нее, Уилсон решил, что чувствовал бы себя куда спокойней, если б Рипли, передавая ему эту посылку, сообщил, что там внутри нитроглицерин, или отрезанные пальцы, или вообще что угодно, не имеющее никакого отношения к Иксу.

– Скажи мне еще раз, что он сказал.

– Он сказал: «Это для Икса, и ему точно захочется это увидеть. Передайте начальнику Уилсону, что в его же интересах проследить, чтобы так и произошло».

– Он назвал меня по фамилии?

– Да, сэр. – Рипли коротко кивнул, но вид у него был тоже зеленоватый.

– Ты когда-нибудь видел этого типа?

– Нет, сэр. Он сказал, что он простой курьер и не знает имени того, кто его нанял. Хотя, судя по его описанию, этот человек очень похож на Риса.

Начальник мог запросто в это поверить. Один лишь Рис выглядел как Рис.

– Хотите, чтобы я ушел? – спросил Рипли. – В смысле, вдруг там что-то секретное?

У него не было семьи, но имелась живущая с ним подруга и три из изначально четырех собак. Убийство первой собаки рано научило его предпочитать пряник кнуту, и он вот уже несколько лет числился в платежной ведомости Икса. Уилсон никогда не спрашивал, сколько денег имел Рипли с этих отношений, но сумма должна уже была накопиться весьма солидная. Начальник покачал головой.

– Если эта посылка касается Икса, то она касается и тебя тоже.

Делать было нечего: подвинув к себе посылку, Уилсон осторожно взрезал скотч карманным ножиком. Под упаковочной бумагой обнаружились видеокассета и заклеенный конверт. Перевернув его, он прочитал, что написано на лицевой стороне. «Проезд Тюремной Фермы, 2, начальнику Лейнсвортской тюрьмы Брюсу Уилсону, мужу Гертруды и отцу Томаса и Тревора».

– Какая странная конкретика…

– Он напоминает, насколько я уязвим.

Начальник воспользовался тем же ножиком, чтобы вскрыть конверт, вытряхнув из него небольшую карточку с телефонным номером и единственный листок бумаги, аккуратно сложенный пополам. Прочитал, что там написано, а потом передал листок Рипли, который тоже пробежал глазами по строчкам, шевеля губами.

Уважаемый мистер Уилсон,

Прилагаемая видеокассета должна быть НЕМЕДЛЕННО просмотрена нашим общим другом в подвале, и я уверен, что вы сразу же отдадите все необходимые распоряжения. На случай, если вы проявите излишнюю щепетильность, я сохранил еще одну копию этой самой записи и при необходимости передам ее адвокатам нашего общего друга. Можете представить себе его неудовольствие, если ему вдруг станет известно о каком-то своеволии с вашей стороны. Я же, в свою очередь, тоже буду КРАЙНЕ НЕДОВОЛЕН.

С наилучшими пожеланиями ВСЕЙ вашей семье,

Р.

Рипли встретился взглядом с начальником, но не было особого смысла выражать сочувствие. Оба повернулись к видеокассете. На прилепленной к ней наклейке было всего два слова, написанных черными чернилами.

«Птичья песня».

Рипли нахмурился.

– Икс все утро расспрашивал про Бёрда[59]. Думаете, есть какая-то связь?

– Наверняка.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Запри дверь и давай посмотрим.

Рипли щелкнул замком, и они встретились у телевизора в углу кабинета. Уилсон вставил кассету в видеоплеер.

– Явно ничего хорошего, – сказал Рипли.

Насчет этого он оказался прав.

* * *

Начальнику ничего не оставалось, кроме как показать запись Иксу. Он вошел в подвал, держа кассету так, словно она могла каким-то образом ранить его, – что, в общем-то, вполне соответствовало действительности. Уилсон и понятия не имел, как отреагирует Икс, и по этой причине остановился в самом низу лестницы.

– Гм, можно?

Приглушенный разговор стих, и из одной из камер появился Икс.

– Да? Говорите.

– Э-э…

– Я сказал говорите!

– Это насчет Бёрда… – Уилсон приподнял руку с кассетой. – Это прибыло с инструкциями показать это вам.

Икс взял кассету, внимательно изучил.

– Инструкциями от кого?

– Эта кассета, э-э… говорит сама за себя.

– Вы уже смотрели ее?

– К сожалению, да.

Пока он говорил, появились четверо охранников – с телевизором, видеоплеером и удлинителем. Пока они работали, Икс вызвал из камеры своих адвокатов. Настоящих адвокатов, как знал начальник, из какой-то очень солидной нью-йоркской фирмы. Разговор шел о наследственном имуществе Икса, его последней воле.

– Начните с того, что мы уже обсудили, – распорядился Икс. – Но будьте под рукой. У нас еще много незакрытых вопросов.

Адвокаты двинулись к лестнице, нагруженные портфелями, полными бог знает чего. Когда аппарат включили в розетку, начальник отпустил и охранников. Икс посмотрел им вслед, после чего повернулся и нацелился на Уилсона взглядом столь бездонным и черным, что вместо обычного биения сердца тот ощутил лишь какой-то влажный трепет.

– Ставьте запись.

Кассета затарахтела о плеер, когда начальник дважды попытался вставить ее трясущейся от страха рукой.

– Простите… Простите…

Наконец аппарат заглотил кассету, и Уилсон сделал попытку уйти, страстно желая оказаться в каком-нибудь другом месте.

– Останьтесь.

Икс схватил его за руку и повернул обратно, словно ребенка. Как только появилась картинка, начальник прикрыл рот рукой. Ему всегда было плевать на Бёрда, но никто не должен умирать так, как умер тот, и никого нельзя заставлять смотреть на это дважды. Пытки Бёрда ничуть не смутили Икса, разумеется, но все же он был явно задет. Хотя Уилсон совершенно не представлял как и почему.

– Это Рис, – произнес Икс. – Лица не видно, естественно, – это было бы глупо с его стороны, даже при том, о чем он прекрасно знает, – но это определенно Рис.

– А о чем он знает?

– Что я никогда не позволю полиции увидеть эту запись. Что наши с ним отношения не касаются никого, кроме нас двоих. – Икс присел перед телевизором на корточки, едва не уткнувшись носом в экран. – Как долго это продолжалось?

– Эта часть, гм… семь или восемь минут.

– Эта часть?

– Где он убивает Бёрда, в смысле. Но потом будет и кое-что еще.

– Показывайте.

Начальник чуть не упал, спеша очистить экран от убийства Бёрда. Он промотал пленку вперед, проскочил начало нового куска и был вынужден отмотать обратно.

– Вот. Вот оно.

Уилсон отступил назад, когда картинка переменилась, и на экране появился молодой человек, привязанный к стулу и тщетно пытающийся вырваться. К горлу у него был приставлен нож.

– Это младший брат Джейсона Френча.

Но Икс и без того узнал парнишку – начальник сразу это понял. Это проявилось во внезапной неподвижности, стиснутых челюстях и резком приливе крови, от которого у Икса даже опухло лицо. Это была чистая ярость – Уилсон еще ни разу не видел Икса в таком гневе. Глаза у него накалились так, будто вот-вот полыхнут огнем.

– Прокрутите еще раз.

Но начальник не двинулся с места.

– Есть кое-что еще.

«Кое-чем еще» оказалась голая стена и голос за кадром.

«Тебе не следовало посылать Бёрда в мой дом. Столько времени вместе, и все заканчивается из-за чего? Из-за какой-то девчонки. Потому что ты не простил мне эту маленькую слабость…»

Негромкий вдох послышался за кадром.

«Проблема в том, что я слишком хорошо тебя знаю. Если ты сейчас желаешь моей смерти, то будешь желать моей смерти до того самого дня, когда это произойдет. Ничего не изменится, даже когда они убьют тебя. Появятся еще такие же, как Бёрд, неразрывной цепью – а все потому, что я не оправдал твое драгоценное доверие. Видишь, насколько ненавистно мне то, что все так заканчивается?»

Еще один вздох, больше похожий на всхлип.

«Знаешь, я никогда не понимал твои чувства к Джейсону Френчу, но я был рядом, когда они только возникли, так что я знаю, насколько они сильны. Я мог бы сказать тебе, что это совсем не похоже на тебя, но не стану. И я не могу делать вид, будто хотя бы немного не ревную. Ты и вправду иногда заполнял это отцовское место в моем сердце. Но вот мы где оказались, и вот как все это будет дальше происходить. Ты даешь мне гарантии, что все наши разногласия позади, а в обмен на это я отпускаю брата Джейсона целым и невредимым. Если все пойдет по-другому, парнишка выступит в качестве исполнителя главной роли в нашей собственной постановке под названием «Как красиво умереть под видеозапись», и я прослежу за тем, чтобы Джейсон знал, что происшедшее целиком и полностью на твоей совести. Я уверен, что он никогда не простит тебя.

Я не хочу, чтобы так вышло, но я знаю, что ты за человек. Если ты скажешь, что мы договорились, я поверю тебе. Иначе я спалю все дотла – и парнишку, и его дружка, и Джейсона тоже, но только лишь после того, как он узнает всю правду о том, почему погиб его младший брат. Итак, предлагаю сделку: жизнь парнишки в обмен на мою. Подумай об этом и позвони мне. У начальника есть мой номер».

Экран почернел, и Икс произнес с закрытыми глазами:

– Это верно, что у вас есть номер?

Голос его звучал негромко, но начальник перепугался, как никогда в жизни. Надо было знать Икса, чтобы понять.

– Да, у меня есть номер.

– Где сейчас Рис?

– Бог свидетель – не знаю.

– А человек, который доставил кассету?

– Уехал. Мне очень жаль…

– Стоп! – Икс раздвинул ладони, все еще с закрытыми глазами. – Мне нужно пять минут побыть одному, а потом мне понадобится телефон.

– Разумеется.

Икс сделал вдох через рот и выдохнул через нос.

– Ваши дети когда-нибудь разочаровывали вас, начальник Уилсон? А ваша жена?

– Разочарования – это неотъемлемая часть нашей жизни.

– Как вы их наказываете?

– Гм… э-э… никак.

– Потому что вы любите их?

– Потому что они – это всё, что у меня есть.

– И если вы можете помочь тем, кто важен?..

– Я все для них сделаю.

Икс коротко кивнул, по-прежнему не открывая глаза.

– Пять минут, пожалуйста. Пять минут, а потом телефон.

38

Душным, жарким и темным – вот каким был окружающий мир. Я не понимал, где я и что происходит. Коленки Ченса вдавились мне в спину. Что-то вроде головки болта впивалось мне прямо в макушку. Как бы там ни звали этого гада, но он намотал мне на руки и на ноги достаточно скотча, чтобы намертво спеленать кого-нибудь вдвое крупней меня. Скотч был и на лице тоже. Я всерьез боялся задохнуться, и Ченс чувствовал себя не лучше. Он с трудом втягивал воздух через нос, пытаясь хоть как-то дышать.

«Три часа мы уже в этом багажнике?»

«Пять?»

В какой-то момент время попросту остановилось. Я не винил Ченса за плач. Я хорошо помнил струю крови, горячую и тугую, вырвавшуюся из шеи здоровяка.

Я до сих пор чувствовал ее запах.

«Почему мы до сих пор живы?»

Это был первый и самый важный из всех прочих вопросов, и я уже успел не раз и не два обмусолить его так и эдак. Это имело какое-то отношение к Джейсону – вот и все, до чего я сумел додуматься.

«Почему багажник?»

«Что нас ждет?»

Лежа в темноте и поджариваясь живьем, я прокрутил в голове и эти вопросы, но так и не пришел к чему-то путному.

Горячий воздух в легкие…

Горячий воздух из легких…

Ничего не менялось, пока где-то снаружи не зазвонил телефон.

* * *

Проснувшись тем утром, Бекки Коллинз уделила особое внимание своей внешности: джинсы с низким поясом, расклешенные как раз в меру, белый виниловый пояс, блузка с маргаритками, кое-какой макияж – но совсем чуть-чуть. Нацепила на нос круглые солнечные очки с лиловыми линзами, волосы убрала в конский хвост на затылке. Большинство вещей были куплены в секонд-хенде, но сидели они классно, отчего и настроение у нее было классное. Даже Дана Уайт почувствовала перемену.

– Блин, подруга… Что это на тебя нашло? – Она прислонилась к кирпичной стене, покуривая сигаретку за десять минут до первого звонка. – А ну-ка, ну-ка… Ну давай, покрути попкой!

Бекки не сумела скрыть румянца, но не стала на этом зацикливаться. Жизнь теперь была другой. И она уже смотрела на нее по-новому.

– Дай мне тоже штучку, хорошо?

Сигарета дала ей время привести мысли в порядок: возня с пачкой и зажигалкой, первая глубокая затяжка… Бекки прислонилась к тем же желтым кирпичам, выпустила струйку дыма и поделилась только одной из этих мыслей, которая и делала этот день особенным.

– Я ищу Гибби. Ты его не видела?

– Сейчас семь пятьдесят утра! На фига тебе вообще мальчики в столь гадостный час?

Бекки попыталась изобразить безразличие, но губы ее изогнулись в едва заметной улыбке, значение которой большинство молодых женщин способны без труда распознать. Это вышло ненамеренно, но тем не менее вышло. Дана отлепилась от стены, а ее глаза понимающе, почти подозрительно округлились.

– Так вот почему от тебя сегодня чуть ли не дым идет? Из-за Гибби Френча?

Дана подала это как шутку, но выпучила глаза, когда румянец на щеках у Бекки со скоростью лесного пожара расползся до самой шеи.

– Погоди-ка… Я правильно поняла? – Она оглядела Бекки с ног до головы, полная подозрений уже без всяких «почти». Ироническая усмешка тронула ее губы. – Он добрался до второй базы? – Одна бровь провокационно взлетела вверх. – До третьей?

Бекки отвернулась, одновременно выбросив сигарету и раздавив ее каблуком.

– О боже! – Дана была в таком восторге, что почти приплясывала. – Ты прошла до конца! Посмотри на свое лицо. Ты явно переспала с Гибби! Самая отъявленная недотрога в школе…

– Да ладно тебе, Дана. Прекрати. – Бекки разыгрывала твердость, но на самом деле не рассердилась. Слишком уж тепло было где-то внутри, она была слишком довольна тем, как изменилась ее жизнь.

– Ничего я не собираюсь прекращать. Шутишь? Господи, подруга… Ты твердишь о нем с каких времен?

– С прошлого года.

– А ты и вправду?..

Бекки отличалась слишком уж хорошо развитым чувством собственного достоинства, чтобы делиться подробностями, но она и в самом деле стянула с носа лиловые очки и позволила Дане как следует всмотреться ей в глаза.

– Ничего себе! – Лукавая ухмылка расползлась по лицу Даны. – Так он был… гм? В смысле, хорош он был… Э-э… Ну давай же, ты понимаешь, о чем я!

Бекки позволила себе первую настоящую улыбку, дразня подругу в ответ.

– Я не совсем уверена, что понимаю.

– Ну давай, Бекки Коллинз! Не мучай дитя.

– Позволь мне подать это таким образом. – Бекки приложила палец к губам, словно бы глубоко задумавшись. – Если он попросит еще раз, я скажу «да».

– О божечки!

– Причем ни секунды не задумываясь.

* * *

Сама Дана рассталась с невинностью в девятом классе, так что Бекки не сразу удалось ее угомонить и раствориться в утренней толпе. На алгебре Гибби не было; не смогла найти она его ни в школьном дворе, ни в коридорах. К третьей перемене Бекки решила, что его вообще нет в школе. Никто не видел и Ченса.

Бекки воспользовалась таксофоном, чтобы позвонить ему домой. Никто не ответил, но в этом не было ничего нового. В обед она пошла искать Дану и нашла ее прислонившейся все к той же стене. Прежние восторги подруги напрочь испарились, как будто растаяли на жаре. Глаза ее были полуприкрыты, одна нога упиралась в кирпичи.

– Чем ближе лето, тем все больше затрахивает школа.

Это было как раз то, что и требовалось Бекки.

– Может, забьем на нее?

– Отличная мысль. Сама хотела предложить.

Они дождались, пока звонок с перемены не загонит тысячу учеников в школьные коридоры, а потом воспользовались неразберихой, чтобы незаметно ускользнуть через бейсбольное поле и ученическую парковку. Присев на корточки возле машины, Дана возилась с ключами, а Бекки вытягивала шею, чтобы проследить, не заметил ли их кто или не последовал ли за ними.

– Ну давай, поехали уже!

– Не выпрыгивай из юбки, женщина. – Дана нашла нужный ключ, отперла водительскую дверцу, влезла внутрь и открыла противоположную. – Господи, ну и жарища! – Когда Бекки забралась внутрь, она завела мотор. – Все чисто?

– Чище не бывает.

– Тогда сваливаем.

Дана не стала заморачиваться с задним ходом, а перескочила прямо через тротуар на улицу, со словами:

– Есть! Спасибо тебе, Бекки Коллинз!

– А-а, не за что.

– Куда двинем?

– Домой к Гибби.

– Погоди-ка. С какой это стати?

– Он не стал бы прогуливать без причины.

– Да ну? – Дана покачала головой, едва заметно улыбнувшись. – Он милый и все такое, но теперь-то я понимаю, чем мне не нравился этот парень!

– Хватит уже. Я серьезно.

– Знаю, что серьезно. – Дана ухмыльнулась вокруг сигареты, зажатой между ее превосходными зубками, волосы копной выметнулись в открытое боковое окно, когда она прибавила газу. – Иногда пастушке нужна лошадка!

* * *

Остаток поездки так и прошел: Дана веселилась, а Бекки завязывалась узлом от беспокойства. Автомобиля Гибби не было на подъездной дорожке, когда они подъехали к его дому, так что Бекки позвонила в дверь. Когда никто не появился, позвонила еще пять раз.

– Да нет его дома! – выкрикнула Дана. – Поехали уже!

Бекки вернулась в машину, пристегнулась ремнем.

– Давай тогда домой к Ченсу.

– Ненавижу эту часть города.

– Просто веди машину, Дана. Пожалуйста.

«Мустанг» Гибби, поблескивающий на солнце, они обнаружили на подъездной дорожке Ченса. Откидной верх был опущен.

На звонок в дверь никто не ответил.

Мертвая тишина в доме.

– Да заходи уже, что стоишь? – выкрикнула Дана, высунув голову из машины.

Но Бекки почему-то припомнились Тира и Сара. Темный дом. Ни звука внутри. Дана все не унималась:

– Ну давай, пастушка! Прокатись на этой лошадке!

Бекки приложила палец к губам.

– Приложи тавро к этой лошадке!

Дана могла еще долго продолжать в том же духе, и по горькому опыту Бекки знала, что лучший способ заткнуть ее – это лишить ее мишени для насмешек. Так что открыла дверь и шагнула внутрь, двигаясь практически на ощупь.

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Бекки не смогла бы объяснить страх, который при этом чувствовала, но он рос с каждой секундой – серьезный, самый настоящий страх. Гибби должен быть в школе. А его машина стояла здесь.

«И что это за запах?»

Все занавески были задернуты, что казалось неправильным в такой солнечный денек – настолько неправильным, что Бекки сразу захотелось выскочить на улицу и юркнуть в машину. Но она все-таки вошла в гостиную, где было темней всего. На полу в полумраке лежало что-то бесформенное. Это вполне могло оказаться и кучей грязного белья, но Бекки уже чувствовала, что все гораздо хуже. Ей показалось, что она видит ногу, а еще нечто похожее на пальцы.

«Не делай этого», – мысленно приказала она сама себе.

Но ее пальцы уже нашли выключатель на стене.

Когда резко вспыхнул свет, ей захотелось бежать – господи, до чего же захотелось бежать! Поскольку это действительно были пальцы. Это действительно была нога! Так что Бекки завизжала. Завизжала так громко и пронзительно, что Дана вывалилась из машины и пулей ворвалась в дом. Мчалась она на звук этого визга, не разбирая дороги, – вот что значит настоящая подруга! – и по этой-то причине налетела прямо на лежащее на полу тело, споткнулась и свалилась лицом вниз прямо на него. «Прокатись на этой лошадке…» – промелькнула в голове у Бекки совершенно дурацкая мысль, а потом сразу же другая, полная ужаса и отчаяния: «Где же, к чертям собачьим, мой парень?»

39

Копы налетели, как ястребы, – патрульные машины с мигалками и темные седаны без опознавательных знаков, мужчины в мрачных костюмах. Бекки сидела на крыльце, обнимая Дану за плечи, которая не переставала безостановочно оттирать все места, запачканные кровью мертвеца.

– Мне нужно в душ. Господи, пожалуйста… Ванну. Мочалку.

Два копа подошли к ним, и один из них сказал:

– Девушки, нам нужно срочно с вами поговорить.

– Дайте ей еще минутку, – попросила Бекки.

– Может, тогда стоит опросить вас по отдельности?.. Может, лучше так поступим?.. – Прозвучали эти вопросы без всякой вопросительной интонации, и вид у задавшего их копа был отнюдь не располагающий.

– Вы ведь Мартинес, насколько я понимаю? – спросила Бекки.

– Детектив Мартинес.

– Я ее не оставлю, детектив, так что дайте нам еще минутку.

Копы и вправду ненадолго отошли, и Бекки воспользовалась случаем, чтобы привести мысли в порядок. В голове царил полный кавардак: мертвец на полу в доме Ченса, брошенная машина Гибби… Когда копы вернулись, она обратилась к ним:

– Вы же понимаете, что мы не имеем к этому никакого отношения, так ведь?

– Само собой, лапушка, – отозвался второй коп, на вид более покладистый. – Хотя у нас и вправду есть вопросы. – Он обвел рукой суматоху вокруг них. – У нас тут и других дел полно, так что можете подождать, если хотите.

– Мы просто хотим домой.

– Тогда лучше не терять времени. – С понимающим кивком он присел на ступеньку ниже их. – Вы знаете человека внутри?

– Нет.

– Никогда его раньше не видели?

– Никогда.

– Ну, а ты? – Полицейский посмотрел на Дану. Отреагировала она не сразу, но все-таки помотала головой. – Вы, девчонки, учитесь в одном классе с Гибби и Ченсом?

– Да, сэр.

– А почему вы не в школе?

– Гибби не было в классе. – Бекки смахнула единственную слезинку. – Я волновалась.

– Дети регулярно прогуливают школу. Имелась ли какая-то особая причина для сегодняшних волнений?

Правильного ответа на этот вопрос просто не существовало. Сколько Бекки могла рассказать? Насколько Гибби хотелось бы, чтобы она делилась с кем-то?

– Я просто волновалась, – туманно ответила она. – Гибби серьезно относится к учебе. Он не прогуливает школу без веской причины.

– То есть для него это необычное поведение?

– Или у него была какая-то веская причина.

– А она у него была? – вмешался Мартинес. – Эта веская причина?

– Я не знаю.

«Добрый» коп выждал секунду, а потом попробовал зайти с другой стороны.

– В жизни вашего друга не произошло чего-нибудь необычного? Не вел ли себя Гибби как-то странно? Он не говорил тебе, что может произойти что-то нехорошее?

– Только что его брат в тюрьме. Сами знаете.

– Спроси ее насчет машины, – подсказал Мартинес.

– Не обращайте внимания на моего напарника, – произнес «добрый» коп. – Он вечно перебивает. Может, расскажете все своими словами? О том, что произошло. Ничем это вам не грозит. Честное слово.

Бекки выполнила его просьбу. Сообщила ему, в какое время они сюда подъехали и что произошло, когда она оказалась внутри. Он хотел подробностей, но она никак не могла собраться с мыслями, постоянно перескакивала с пятое на десятое. Пришлось вернуться назад, начать все заново.

– Я знаю, что нельзя входить в чужой дом без разрешения, и это ужасно, что Дана упала на тело – в смысле, место преступления и все такое, улики, – но я визжала, она пыталась помочь, а я просто… Это было просто… – Бекки смахнула еще одну слезу.

– Не спешите, юная леди. У вас очень хорошо получается.

– Ой, да ради бога…

– Цыц, Мартинес!

– Спроси про машину.

«Добрый» коп вздохнул, но кивнул.

– Этот «Мустанг» принадлежит твоему другу, верно? Мы знаем, что это так. Прости. Это выглядит так, как будто я пытаюсь тебя как-то обхитрить… – Он покачал головой, словно расстроенный своими собственными вопросами. – Машина уже была здесь, когда вы приехали?

Бекки кивнула.

– А твой друг? Вы вообще его видели?

– Нет.

– А Ченса?

Бекки помотала головой, чувствуя все большее недоверие к Мартинесу. Он был слишком настойчив – в том, как подавался вперед и неотрывно смотрел на них.

– Почему вас так интересует машина? – спросила она.

– Это обычный порядок.

– Это просто его машина, – сказала Бекки. – Он купил ее прошлым летом.

– Отлично. Вы замечательно справляетесь. Вы не видели кого-нибудь, когда приехали? На улице? Или где-то поблизости?

– Я не обратила внимания.

– Если б кто-то вышел из дома через заднюю дверь, вы увидели бы его, как думаете? Когда вы приехали или когда вошли в дом, слышали вы что-нибудь? Звук закрываемой двери? Шаги?

– Нет.

– Не чувствовали какого-то движения в доме?

– Думаете, он все еще был внутри? Тот, кто это сделал?

– Нет, лапушка. Сильно в этом сомневаюсь.

Но Бекки уже сомневалась в его словах.

Опять вмешался Мартинес:

– Спроси ее про ключи.

Добрый коп поднял руку, но ничего не ответил напарнику.

– Посмотри на меня, лапушка. Хорошо? – Он выразительно поднял брови, словно приглашая ее перестать таращиться на Мартинеса и сосредоточиться. – Еще пара вопросов. Ты случайно не заметила, были ли в машине твоего друга ключи?

Бекки помотала головой.

– Ну а в доме? Там ты их не видела?

– Какое отношение ключи Гибби имеют к тому, кто убил этого человека?

– Это просто вопрос, лапушка.

– Можно попросить вас так меня не называть?

– Конечно. Прости. У меня дочери. Это уже привычка.

Бекки посмотрела на Мартинеса.

– А вот вы – вы пугаете мою подругу!

Мартинес примирительно выставил ладони и отступил на шаг, с почти извиняющимся видом. Добрый коп ободрительно улыбнулся.

– Так ключи, – напомнил он.

– Ключи лежали рядом с телом. – Дана впервые за все время подняла взгляд. – Вот почему они спрашивают. Они думают, что Гибби с Ченсом как-то в этом замешаны.

– Да ладно вам, никто тут так не думает, – попытался успокоить обеих добрый коп.

– Вот он думает. – Дана ткнула пальцем в Мартинеса.

– Мы просто задаем положенные вопросы, – сказал добрый коп.

Но теперь особо добрым он не выглядел.

* * *

Для Билла Френча этот день начался с упражнений в бюрократической чехарде. В отдел он приехал ни свет ни заря, и капитан Мартин уже поджидал его там.

«Отправляю тебя в Роли на конференцию. Понимаю, ты не хочешь ехать, но мне нужно, чтобы тебя тут денек не было».

Френч принялся было возражать, но капитан был непреклонен.

«Денек в Роли или отстранение на месяц. Выбирай сам…»

– Вот и сиди теперь здесь, – бурчал про себя Френч, ерзая на жестком пластиковом сиденье. – Черт бы все это побрал!

Он находился в конференц-зале столичного управления бюро расследований штата Северная Каролина – один из сотен городских копов со всего штата, собравшихся на семинар по межведомственному сотрудничеству. Прошел всего час, а Френч уже успел три раза выскользнуть из зала к телефону и позвонить знакомым в отдел. Дежурному сержанту. Одному из младших детективов, задолжавшему ему услугу. Они либо действительно ничего не знали, либо ему не говорили. На третьем звонке он наткнулся на Барклоу. «Сиди и не рыпайся, – сказал тот. – Если что-то вылезет, я тебя отловлю. А тем временем не теряй надежды».

Но надежда – это для салаг и гражданских. Френч слишком много чего знал про раздолбайство среди копов, про предубежденную, неряшливую работу.

Посмотрел на часы.

«Восемьдесят три минуты с того момента, как я тут засел».

А кажется, что куда больше.

Еще двадцать минут Френч тоскливо внимал какому-то первогодку из штата, который долдонил про построение иерархии межведомственного расследования на примере охоты на какого-то чисто гипотетического серийного насильника, орудующего на территории сразу нескольких штатов. «Если вы обратите внимание на диаграмму на двенадцатой странице выданной вам методички…»

«Нет уж. С меня хватит!»

Он был не в том городе, занимался не тем делом.

Френч вышел из конференц-зала, не глядя ни вправо, ни влево; его шаги слишком уж громко отдавались в пустом коридоре, когда он прокрадывался мимо кабинетов отдела профессиональных стандартов на пути к лифтам. Билл был уже практически у цели, когда какая-то молодая женщина прервала ход его мыслей.

– Простите, детектив…

Это была та самая приятная молодая женщина, которая разрешила ему воспользоваться телефоном на своем рабочем столе.

– Да, агент?..

– Агент Фойл, – подсказала она. – Вас к телефону.

У своего стола женщина передала ему трубку и вежливо отошла, чтобы обеспечить ему приватность. Четверо агентов стояли у стола для совещаний на противоположной стороне кабинета; за соседним столом никого не было. Только Барклоу знал этот номер.

– Ну и что я тебе тогда сказал?

На заднем плане слышался шум. Мужские голоса в дежурке. Приказы. Деятельность. Рука Френча сжалась на телефонной трубке. Барклоу не стал бы звонить без веской причины.

– Ты посоветовал мне не терять надежды.

– Блин. Не то. А прямо перед этим?

– Что ты отловишь меня, если вылезет что-то важное.

– Вот оно и вылезло. Так что сделай копам штата ручкой и быстренько волоки свою жопу сюда, пулей. Потому как вот что тебе скажу, братан… – шуршание на линии, когда Барклоу перекинул трубку от одного уха к другому, – сейчас тут такое началось, что хоть святых выноси.

* * *

Трасса федерального значения между Роли и Шарлоттом была в этот час не особо забита транспортом, так что Френч воткнул красную мигалку и втопил педаль в пол. Чапел-хилл. Гринсборо. Солсбери. Он отмечал в голове проскакивающие мимо города, держа девяносто пять в плотном потоке машин и сто двадцать[60] там, где было посвободней. Через восемьдесят девять минут после звонка Барклоу Френч пересек городскую черту Шарлотта. Еще две мили, и, резко затормозив, он свернул на придорожную автостоянку, на которой предложил встретиться Барклоу. Тот уже поджидал его там.

– Когда ты сказал «девяносто минут», я не думал, что ты реально за столько доедешь.

– По-моему, вышло девяносто три… Никаких признаков Гибби?

– Пока нет. К сожалению.

– Что Габриэла?

– Она по-прежнему не в курсе, и я убедил капитана, чтобы так все и оставалось – по крайней мере, на данный момент.

– Он знает, что ты мне звонил?

– Думаю, подозревает. Он пытался связаться со мной по радио и оставил сообщение в отделе.

– На предмет?

– На предмет того, что ты сегодня до самого вечера в Роли, и он хочет, чтобы ты там и оставался.

– А что с трупом?

– Забрали сорок минут назад. Некий Лонни Уорд. Белый мужчина, тридцать семь лет, здоровенный, как дом – шесть-восемь, наверное, и около двухсот двадцати[61].

– У него есть приводы?

– Так, по мелочи: бродяжничество, развратные действия, домогательство… Было заявление за подглядывание в шестьдесят восьмом, но было отозвано, когда свидетель отрекся от своих показаний. Наш окружной прокурор тогда был заместителем, но помнит то дело – думает, что из-за угроз. Семьи нет, насколько я могу судить. О роде занятий или круге общения пока никаких сведений. У него была квартира возле университета. Смит и Мартинес сейчас там.

– Ну, а девушки?

– Бекки Коллинз и Дана Уайт. Перепуганы до смерти, но уже дома со своими родителями. Они ничего не знают. Другие события после нашего разговора: машину Гибби погрузили на эвакуатор и отправили на полную криминалистическую экспертизу. Не могу представить, что они надеются найти, но тем не менее. По-прежнему ни орудия убийства, ни свидетелей. Мартинес со Смитом допросили мать Ченса, но она не сообщила ничего полезного. Мертвеца ни разу не видела. Понятия не имеет, где могут быть пацаны.

– Как на все это отреагировал капитан?

– Если честно? Мужик в полной растерянности. Сам знаешь, что он из себя представляет – слишком уж благопристойный для копа-убойщика, больше бюрократ, чем «уличный». Думаю, что он до сих пор так и не оправился от того, что представляла собой Тира Норрис, когда мы ее нашли.

– А остальные из наших?

Барклоу почти обреченно пожал своими могучими плечами.

– Тебя любят, сам знаешь. Вдобавок, Гибби рос на глазах у многих из этих ребят. Уважают и Роберта, который геройски погиб на войне. Но опять-таки, есть еще и Джейсон, а он крайне стрёмный малый, даже по коповским понятиям стрёмный. Кое-кто из новеньких гадает, нет ли в Гибби кое-чего из тех же качеств, только запрятанных где-то глубоко внутри. Ключи от машины – вот главная проблема. Мартинес набросился на них, как кошка на мясо. Хотя если ты попросишь меня прикинуть расклады, то я бы сказал, что большинство из тех копов, что в курсе, практически уверены, что ребята просто нарвались на что-то, чего не ждали. Оказались не в том месте не в то время. Я бы сказал, процентов семьдесят от общей массы.

– Ну, а остальные тридцать?

Барклоу уныло пожал плечами.

– Эти считают, что ребята как-то замешаны.

– Видят какую-то связь с Джейсоном?

– Угу, с Джейсоном. А еще с Тирой и Сарой. А теперь еще этот мертвяк в доме у Ченса… На простую случайность все это и в самом деле не очень похоже.

– Господи, и впрямь все выглядит паршиво… – Френч с силой провел пересохшими ладонями по лицу. – Что мне делать, Кен? Как спасти семью?

40

Начальник тюрьмы принес телефон, но изрядно нервничал по поводу предстоящего звонка. Слишком уж напряжены были глаза Икса, слишком уж он был неподвижен.

– Я сказал пять минут.

– Знаю. Простите. – Уилсон попытался сглотнуть, но пересохший язык прилип к нёбу. – Не сразу удалось найти достаточно длинный шнур, чтобы дотянуть досюда.

В манере стоять и говорить Икса абсолютно ничего не изменилось, но по всему телу начальника тюрьмы пробежал леденящий озноб. Хищник. Добыча. Ядовитая змея, пробующая воздух раздвоенным языком. Он протянул телефонный аппарат, и Икс взял его.

– Подождите наверху. Это ненадолго.

* * *

Рис промахнулся на пару минут, но звонок поступил примерно тогда, когда он и ожидал. Он дал телефону прозвонить шесть раз, а потом снял трубку и с плохо скрываемым удовлетворением ответил:

– Алло, мой старый друг!

– Мы ни в коем случае не друзья.

Рис вприщур пригляделся к опаленным солнцем полям. Он боялся Икса, но восхитительный трепет был тоже реальным – это сумасшедшее чувство, будто падаешь с огромной высоты.

– Могу я заключить из этого звонка, что мы поняли друг друга?

– Освободи брата Джейсона целым и невредимым, и я отзову контракт на твою голову. Не буду нанимать кого-то еще. Не потрачу ни цента.

– А после завтрашнего дня?

– Как только меня не станет, тебе будет нечего бояться.

Рис прикрыл глаза, когда на него волной нахлынуло облегчение.

– Могу я положиться на твое слово?

– Можешь считать это торжественным обещанием.

– Я ценю твое обещание. Хотя для полной уверенности все-таки подержу брата Джейсона до твоей казни.

– Главное, что мы договорились.

– Как только тебя не станет, я отпущу парнишку на все четыре стороны.

– Целым и невредимым.

– Да.

– Поклянись в этом.

– Клянусь, – ответил Рис, но про себя же подумал: «Это мы еще посмотрим».

* * *

После этого телефонного звонка Икс почувствовал себя получше. Решения были приняты, события приведены в движение. Хотя он сразу же одернул себя, опасаясь того, что кривое зеркало самообольщения может услужливо показать ему лишь то, что он сам желает в нем видеть.

«Нет, все и вправду хорошо. Может, даже лучше, чем просто хорошо».

– Начальник Уилсон! Спуститесь сюда, пожалуйста.

– Да?

– Пришлите сюда адвокатов, но далеко не уходите.

– Всё в порядке?

– В полном порядке, – отозвался Икс. – Но планы меняются.

* * *

Когда Икс вызвал его обратно, прошло уже несколько часов.

– Начальник Уилсон, соблаговолите присоединиться к нам.

Это произнес один из адвокатов – высокий, худощавый мужчина, который тут же опять исчез в камере, не оставив начальнику иного выбора, кроме как потащиться следом. Внутри Икс сидел за столом с аккуратно разложенными на нем рядами документов, а второй адвокат сидел напротив него, монотонно бубня что-то вроде: «Подпишите вот здесь… Спасибо, а теперь имя полностью вот здесь…»

– Господин Уилсон… – произнес Икс. – Как раз вовремя.

Не поднимая головы, он быстро подписывал разложенные на столе документы: доверенности, уставы, банковские платежки… Цифры словно выпрыгивали со страниц.

Десять миллионов в Банк Каймановых островов…

Сорок миллионов в адрес отзывного доверительного фонда…

Двести миллионов в Цюрихский кантональный банк…

Эти цифры едва укладывались у начальника в голове, а были и другие, очень много других.

Икс подписал последний документ, и один из адвокатов заверил его, добавив к стопке тех, что его коллега должен был тоже подписать в качестве свидетеля. Когда и с этим было покончено, Икс протянул руку со словами:

– Мистер Престон?

Адвокат вручил Иксу стопку листков, а тот, в свою очередь, передал их начальнику, который оцепенело взял их.

– То, что вы найдете здесь, – произнес Икс, – это номер счета в банке «Меллон» в Нью-Йорке, открытого на ваше имя, вместе с извещением о переводе на него определенной суммы из трансфертного банка, а также доверенность, подписанная мной и заверенная в присутствии свидетелей. Как видите, передаточные документы датированы завтрашним днем.

– После того, как вы, гм…

– Да, – кивнул Икс. – Днем назначенной казни.

Уилсон опустил взгляд на документы, но строчки расплывались перед глазами. Он попытался еще раз, но только одна вдруг оказалось в фокусе.

– Это же вдвое бо́льшая сумма, чем мы обсуждали!

– Потому что я изменяю условия нашего соглашения. Цифры должны отражать это.

Листок затрепетал в руке начальника.

– Каким образом изменяете?

Икс улыбнулся, но улыбка эта была тонкой, как монетка.

– Джентльмены, один момент.

Адвокаты дружно поднялись и вышли. Когда они остались одни, Икс положил руку начальнику на плечо – в манере столь неожиданной и интимной, что это буквально повергло того в ужас.

– Мне нужно от вас кое-что еще, – произнес он. – То, о чем еще совсем недавно я и не предполагал вас просить и даже не думал, что мне это понадобится.

Все это Икс и изложил начальнику. Что конкретно он хочет. Когда это должно произойти. Видя, в каком состоянии находится Уилсон, говорил он медленно и повторил все дважды.

– Решение вопроса «как» я оставляю на ваше усмотрение.

Уилсон тупо уставился на него.

– «Как» чего?

– Нам нужно проходить все это по новой?

– Нет. Нет. – Начальник помотал головой. Головокружение. Холодный пот. – Я не уверен, что смогу с этим справиться.

– Я даю вам сорок миллионов долларов. – Икс до боли стиснул ему плечо. – Естественно, сможете.

– Но завтра… я хочу сказать… Время…

Тем, что Уилсон хотел сказать, было: «Я не могу этого сделать, я не буду – я, блин, еще не сошел с ума!»

Хотя Икс никогда не отличался терпением по отношению к глупцам и их чувствам.

– Мы недавно беседовали про вашего младшего сына, Тревора… И никогда по-настоящему не говорили про его старшего брата. Томас – так его, вроде, зовут?

– Да, Томас. – Начальник туповато кивнул.

– Он живет с вами, мне говорили.

– Он помогает своей матери.

– У него есть подружка? Работа?

– Нет. Ни того, ни другого.

– Хотя физически… – Икс сел и переплел перед собой пальцы. – Ну и как там юный Томас?

41

Ничего не менялось, пока не зазвонил телефон. После этого мы долго куда-то ехали – поначалу по загородным дорогам, а потом, судя по шуму движения, постоянным остановкам и троганиям с места, вроде оказались в городе. К тому моменту, когда остановились окончательно, Ченс слишком уж надолго затих, а я был полумертвым от жары. Автомобиль качнулся, когда водитель вылез из-за руля, и это был еще один очень плохой момент, поскольку он показался действительно финальным.

Хотя я не умер.

Он оставил нас в темном багажнике.

Девяносто градусов снаружи, и, может, все сто сорок[62] внутри. Ченс обмяк, как мертвец.

«Дышит он или нет?»

Я не мог этого сказать; я не знал.

Мне казалось, что я умираю.

* * *

Когда багажник открылся, уже почти стемнело, и я был до сих пор жив. Увидел черные деревья и багровое небо, смазанное по краям. Я не мог двигаться, и он знал это. Может, как раз поэтому этот тип и оставил нас так надолго. Или, может, он хотел убить нас самым простым способом. Еще немного, и это ему удалось бы. Он стоял над нами несколько секунд, потом исчез; я в полузабытьи глотал прохладный воздух – жадно и сладострастно, как тонущий, вынырнувший из глубины. Потом послышался какой-то звук, напомнивший мне звук скотобойни – что-то вроде визжания свиней. Коротышка выдернул меня из багажника и швырнул на холодный металл, а потом набросил прямо на меня Ченса, словно сложенное одеяло, – мертвого или живого, я так до сих пор и не мог понять. Его тепло вполне могло быть и теплом багажника, а движения вызываться подскакиванием тележки на неровной земле, когда колеса завизжали опять и коротышка покатил нас в сторону дома, которого я никогда до этого не видел, а потом – вниз по пандусу в помещение, полное столов, стальных клеток, как в зверинце, и каких-то жуткого вида штуковин из блестящего металла, сверкающих в свете ярких ламп.

Открыв первую клетку, он закатил нас внутрь, а потом стащил на пол. Я сильно ударился, но даже этого не почувствовал. Голова Ченса со стуком отскочила от пола. Появился нож, но врезался он в скотч, а не в мое тело. Коротышка не смотрел мне в лицо и не сказал ни слова, просто закрыл клетку и запер ее висячим замком размером с мой кулак. Я подумал, что теперь он нас наконец оставит, но этот тип размотал шланг и облил нас холодной водой – тугая струя ударила мне в лицо и в рот, как оплеуха, заставив судорожно закашляться. Хотя это была вода, и когда он ушел, я приник губами к полу, жадно втягивая в себя оставшиеся лужицы.

Я не чувствовал ни рук, ни ног.

Ченс так и не двигался.

* * *

Туго, но терпимо – примерно так мог бы охарактеризовать этот день сам Френч. У него и вправду были друзья, а настоящие друзья готовы многим рискнуть. С одним из таких настоящих друзей – темнокожим детективом из отдела по борьбе с наркотиками – он и встретился во второй половине дня в тихом переулке в двух кварталах от отдела полиции. Коп с десятилетним стажем, Джеймс Монро («Это в честь того старого белого чувака», – любил говаривать он при случае)[63], был жилистым и поджарым, с жестким лицом под солнечными очками в золотой оправе и пышной прической «афро» чуть ли не на всю ширину плеч.

– Ориентировка прошла десять минут назад. По всему городу. По всем отделам.

Френч мрачно кивнул.

– Уже слышал по радио.

– Хотя все еще хуже. Капитан Мартин распорядился объявить розыск по всей территории штата. БРШ[64], ФБР, дорожный патруль… Мне очень жаль, братан. Терпеть не могу приносить дурные вести.

Френч прищурился на яркий свет, заливающий улицы и здания. Переход на масштаб штата еще больше нагнетал ситуацию. Выходит, капитан Мартин решил, что его сын может удариться в бега. Но еще более крупной проблемой было то, что копы воспринимают розыск на уровне штата крайне серьезно, и существовала большая вероятность того, что при задержании Гибби придется жарко.

– А что Барклоу?

– Все еще отслеживает Мартинеса со Смитом. Для такого крупного малого он довольно неплохо справляется с ролью топтуна.

– А дамы по-прежнему с нами?

– Да ладно тебе, чувак! – Монро сверкнул белозубой улыбкой. – Ты же знаешь, что дамы тебя любят. Но что более важно, они любят мальца.

Это было как раз то, на чем и держалась не слишком густая сеть сторонников Френча: те, кто действительно знал его сына. Понятие «дамы» включало в себя секретаршу-помощницу капитана Мартина, двух старших смены диспетчерской службы и дежурного сержанта Ирен Дивайн, которая некогда качала Гибби на коленке. В отделе практически не происходило ничего такого, о чем не была бы в курсе хотя бы одна из них. План был прост: найти Гибби до того, как его задержат, подстрелят или еще как-то ухудшат ситуацию; держать Габриэлу в полнейшем неведении как можно дольше. Но первую часть нужно было осуществить быстро, прежде чем вторая не взорвалась прямо у него перед носом. Он искал везде, где мог только представить, сжег все возможные мосты.

– А о чем ты мне не рассказываешь? Ну давай же, Монро! Я вижу это по твоему лицу.

– Ладно, братан. Блин… – Монро нахмурился еще глубже. Стащил солнечные очки и показал серьезные безрадостные глаза. – Капитан Мартин созвал пресс-конференцию на семнадцать пятнадцать. Пойдет в прямом эфире. Он хочет показать лицо Гибби в шестичасовых новостях.

Френч сжал кулаки. Просто не смог удержаться.

Монро все понял.

– Он думает, что этим помогает тебе, что пресс-конференция – это лучший способ разыскать Гибби и обеспечить его безопасность.

Но Френч не разделял эту точку зрения. Чистое задержание требовало контроля, а пресс-конференция передавала этот контроль городу, полному неуправляемых раздолбаев.

– А где пресс-конференция?

– Как обычно.

Это означало – в отделе полиции, в помещении службы связи с общественностью. Тридцать посадочных мест. Хорошее освещение. Капитан очень этим местом гордился. Времени было шестнадцать тридцать семь. Тридцать семь минут до того, как откроют двери и журналисты с телеоператорами начнут вливаться внутрь.

– Мартинес со Смитом тоже там будут?

– А сам-то как думаешь?

Френч пожевал ноготь – старая привычка, с которой он расстался еще в двадцать с небольшим. Изучил улицу, здание отдела. Вести пресс-конференцию будет капитан Мартин, но роль главной звезды определенно отведена Мартинесу. Что за картину он там нарисует, вполне понятно. Очередное нагнетание.

– Ладно, дружище. Спасибо за информацию. Кстати, не хочешь куда-нибудь слиться по-тихому?

– Ты что-то затеваешь?

Френч ответил, что нет, но это была ложь, и оба мужчины это прекрасно знали.

– Может, устроишь себе небольшой выходной? Выпей стаканчик в «Данхилле» и скажи Мэри, чтобы записала на мой счет.

– Мне это не нравится.

Френчу тоже. Но его жена всегда смотрела шестичасовые новости.

– Ладно, пускай будет два стаканчика. Можешь прихватить с собой какую-нибудь симпатичную подружку, если хочешь.

– Ты уверен?

– Давай, проваливай уже.

– Ну, если ты так уж настаиваешь… – Детектив Монро опустил черные очки обратно на глаза. – Кстати, у меня и вправду есть симпатичная подружка.

Когда он ушел, Френч опять погрузился в свои мрачные думы, планируя предстоящие шаги и задавая себе трудные вопросы, насколько далеко он готов зайти.

Выехав из переулка, Билл немного покатался на машине по соседним кварталам, пока не нашел то, что требовалось, – трехэтажное здание в самом разгаре капитального ремонта, частично выпотрошенное. На стройплощадке все еще стояли с полдюжины грузовиков. Время поджимало, но Френч еще не видел строительные бригады, желающие поработать хотя бы минуту после пятичасового звонка. Эти работяги мало чем отличались от прочих. Ровно в пять они начали собирать вещички, а еще через семь минут на площадке уже никого не осталось.

Френч сосчитал до пятидесяти, чтобы убедиться, что никто не забыл судок для обеда или пояс с инструментами, а потом заехал за здание и остановил машину. Площадка здесь тоже была изрыта строительной техникой, что означало красную грязь у него под колесами и густой слой пыли на листьях деревьев. Имелись здесь и другие здания, построенные почти впритык. Кто-нибудь мог вполне заметить его, если бы выглянул из окна – это ничуть не исключалось. Но Френчу уже было на это совершенно плевать. Его жена любила смотреть новости по третьему каналу, и он так и представлял, как она сейчас сидит на диване, абсолютно ничего не подозревая.

«Шесть минут!»

Выбравшись из машины, Френч поднялся по заднему крыльцу и, не останавливаясь, выбил плечом дверь. Дверь была временная, фанерная и хлипкая, и шурупы вырвало с мясом. Внутри обнаружились лишь голые перекрытия и гипсовая пыль, но лестница оставалась нетронутой.

«То, что надо».

Вернувшись к машине, он выдернул футляр с винтовкой из багажника и неспешно, по-хозяйски, направился обратно к зданию. Внутри резко прибавил шагу, перепрыгивая через ступеньки – второй этаж, третий… «Это не ты», – послышался в голове чей-то голос, но Френч ответил этому голосу, что тридцать лет работы копом ни хрена не значат по сравнению с его женой и ребенком. На крыше он прикинул возможные линии огня, а потом упал на колено, расстегивая молнию чехла.

«Три минуты».

Репортеры уже наверняка выстроились перед дверью зала для прессы, технари внутри проверяют микрофоны и свет, а копы готовятся к выступлению. Френч мог представить и это тоже: капитана с его шпаргалками, Мартинеса, жующего губу, словно кусок бекона со сливочным маслом…

Винтовка была знакома, как старый друг, хотя ничего особенного – «Ремингтон 760» калибра 0.308 с четырехкратным оптическим прицелом «Бауш энд Ломб». Отнюдь не снайперская и даже не полицейской серии. А вот патрон 0.308 – это как раз то, что надо[65].

Френч заглянул за парапет. Здание отдела полиции располагалось в квартале от него, а первый трансформатор обнаружился где-то на половине этого расстояния – серый металлический ящик, вырисовывающийся на вершине высокого столба. Может, как раз от него и был запитан отдел, а может, и нет. Хотя имелись и альтернативные варианты. Второй трансформатор находился вдвое дальше и чуть западнее, но все равно представлял собой легкую мишень. Третий, увы, был практически полностью прикрыт зданием отдела.

Тогда две цели.

А может, и три.

Френч понятия не имел, сколько пуль понадобится, чтобы закоротить трансформатор. Насколько толстые стенки у его стального корпуса? Есть ли какое-то одно слабое место, в которое сразу надо попасть?

«Нет времени, чтобы забивать этим голову».

Снарядив магазин, Френч загнал первый патрон в ствол. «Передумать?» Вот уж нет. Он уже погружался во тьму и хотел, чтобы то же самое произошло и с отделом полиции.

– Ради тебя, Габриэла, – негромко произнес Френч.

Первый же выстрел обесточил сразу четыре городских квартала.

* * *

Рис был просто на седьмом небе от счастья. Во-первых, он победил Икса. Нет, подумал он с ликованием, окончательно сломил его! Икс мог сколько угодно изображать отстраненное безразличие, но он ненавидел проигрывать тем, кого не считал равными или лучше себя. Сколько раз Рис слышал весь этот бред про взаимное уважение и чистоту цели? Сыт по горло он уже подобной философией… Хотя надо признать, что все-таки был момент, когда Рис тоже хотел этого уважения – жаждал его, вообще-то, – но все сложилось совсем по-другому.

«Не по моей вине».

Чувство радости на миг притухло – частично, как он знал, по той причине, что какая-то часть его до сих пор жаждала этого восхищения. А еще где-то внутри острой занозой засел страх, который Рис так и не мог до конца объяснить. Икс никогда не нарушал своего слова, и выразился он достаточно четко.

«Не потрачу ни цента…»

До казни оставались считаные часы, и на этот счет Икс тоже не дал повода для сомнений.

«Как только меня не станет, тебе будет нечего бояться…»

Еще миг эта заноза не давала Рису покоя, но всего лишь миг. Ничего в этом Иксе особенного, в конце-то концов. Может, как раз потому-то Рис и не мог до конца насладиться одержанной победой…

Под звуки воображаемых фанфар он вернулся ко всему хорошему, что на данный момент достиг. У него два мальца в клетке, и на самом-то деле просто нельзя оставлять их в живых. Лонни был прав на этот счет. Но он все-таки даст им пожить до завтрашнего дня, естественно.

«А вот после казни…»

Рис налил себе стакан любимого бурбона отца.

Такое маленькое слово, а значит так много: «казнь»… Для Риса это означало жизнь, не омраченную тенью его страшного хозяина и причинами чувствовать себя чем-то маленьким и незначительным. У него есть деньги. У него есть девушка. Кто ему что сумеет запретить, как только Икс сойдет со сцены?

Присев на диван, Рис уставился в экран телевизора с выключенным звуком. Он тоже будет там, естественно. Сотни людей уже там – вон они, по всем новостям – старые христиане, молодые хиппи, другие неведомые ему души… Одни называли это протестом, другие пикетом – поле, полное автомобильных фар, костров и фонарей. Никто из них на самом деле не знал Икса, и этот факт вызывал у Риса некоторое уныние. Икс был настоящим динозавром и жестким, как старый канат, но он и вправду был единственным в своем роде. В этом ему можно было отдать должное, по крайней мере. Отсалютовав телевизору приподнятым стаканом, Рис посмотрел, как ползущие вверх тени пляшут на тюремных стенах.

– Конец эпохи, – произнес он, а потом допил виски до дна и пошел наблюдать за девушкой.

* * *

Засев в полном одиночестве в своем кабинете, начальник тюрьмы не сводил глаз с экрана телевизора. В семь часов Третий канал из Шарлотта выдал в эфир часовой спецвыпуск. «ТВ-5» из Роли запустил схожую программу в восемь, но больше сфокусированную на жертвах, семейном богатстве Икса и длинной цепи его знакомых из знаменитостей. Через какое-то время Уилсон отпер ящик письменного стола, вытащил конверт и вывалил его содержимое на стол. Паспорта с новыми именами. Проездные документы. По словам Икса, деньги будут переведены «после того, как».

«Но только после того, как…»

То, что Икс попросил его сделать, было ужасно – предосудительно, непростительно, действительно ужасно, – но у начальника не было выбора.

– Вообще никакого выбора, – произнес он вслух.

А потом набрал номер Рипли.

Когда тот прибыл, Уилсон сказал:

– Заходи. Закрой дверь.

Рипли выполнил его просьбу, и когда начальник предложил ему сесть, без лишних слов сел напротив. Они знали друг друга уже очень давно, и хоть и не дружили – откуда быть дружбе? – но хорошо понимали друг друга.

– Как обстановка?

– Адвокаты ушли. Икс ужинает.

Уилсон бросил взгляд на часы на стене. Казнь была назначена ровно на девять утра – цивилизованный час, – а не на рассвете, как люди обычно думают.

– Что там у нас с Джейсоном Френчем?

– Он будет в первом ряду, в центре. Как и хочет Икс.

– А потом? Кого ты используешь?

– Джордана и Кудрявца.

Выбор был правильный – ребята боевые, не особо разборчивые в средствах и достаточно сообразительные. Отперев письменный стол, начальник выдвинул нижний ящик и вытащил три желтых конверта – два толщиной с энциклопедический словарь, а третий еще толще. Фломастером надписал на каждом из них имя. «Рипли». «Джордан». «Кудрявец». Самый большой двинул по столу.

– Открой.

Рипли поступил, как сказано, без всякого выражения на лице выстраивая перед собой толстые пачки денег.

– Триста пятьдесят тысяч долларов, – произнес он, аккуратно пристроив к общему ряду последнюю пачку.

– И по четверть миллиона каждому из остальных.

Последовало несколько секунд молчания. Можно купить приличный дом за сорок тысяч, спортивный автомобиль за пять… Рипли переплел пальцы и откинулся в кресле. Шестеренки у него в голове не были видны, но они явно крутились на предельных оборотах.

– Ладно, – наконец произнес он. – Кого нам надо убить?

42

Рису казалось, что абсолютно все теперь ему по плечу. Интересно, не это ли имеют в виду христиане, когда говорят о рождении заново? Он притаился за фальшивой стеной, а девушка раздевалась прямо у него на глазах. Рановато и для долгого отмокания в ванне, и даже для горячего быстрого душа, но чистая одежда оказалась слишком уж большим искушением.

Мир и здесь заиграл новыми красками…

Рис сопроводил ее до кухни, находясь всего в паре футов от нее, когда она откупорила бутылку вина и раздула ноздри перед тем, как первый раз пригубить. Девушка перемещалась из комнаты в комнату, а он крался следом за зеркалами и стенами. Когда она опять забралась в постель, то улеглась полностью одетой, поджав под себя ноги. Рис уже планировал наблюдать таким образом днями или даже неделями, но этот новый мир, раскрывающийся перед ним во всем своем великолепии, не давал ему покоя.

И через час после полуночи он вошел в спальню.

Рис не стал бы пока прикасаться к ней – просто хотелось вдохнуть запах ее волос и кожи, ощутить жар ее шеи у себя на лице. Он встал возле кровати, опустив на нее взгляд. Девушка лежала на боку, слегка раздвинув губы. Наклонившись ближе, он изучил линию ее носа и ресниц, почти черных на белой коже. Глубоко вдохнул, но ее волосы пахли нечисто, а дыхание отдавало чем-то кислым. Рис было нахмурился, но тут девушка неожиданно проснулась, словно щелкнул затвор фотоаппарата: широко распахнутые глаза, темно-розовый зев приоткрытого рта… Впервые в жизни Рис застыл, полностью охваченный паникой.

«Черт, я все испортил!»

Взгляд продержался ровно полсекунды, после чего Рис развернулся и побежал, а девушка завизжала так громко, что любые связные мысли разом вылетели у него из головы.

* * *

Я услышал визг, приглушенный домом, но доносился он определенно откуда-то из дома. И не смолкал так долго, что даже Ченс заворочался, а ведь даже мне так и не удалось заставить его пошевелиться за все те долгие часы, что мы провели в клетке.

– Эй, дружище, ты со мной?

Он перекатился на бок, кашлем надрывая легкие.

– Не прикасайся ко мне! – Приподнялся на четвереньки, упираясь лбом в пол. – Что это, блин, за звуки?

– Мы здесь не одни.

– Здесь? Где это «здесь»?

Выглядел он как не от мира сего. Я подумал, что так оно и есть. Ченс прополз фут-другой и прислонился спиной к стене. Растрескавшиеся губы. Опухший от жары язык. Он попытался сфокусировать взгляд, но в помещении было слишком темно. Хотя клетку он разглядел, и столы тоже.

– Спокойней, – посоветовал я ему. – Ты провел бо́льшую часть дня в запертом багажнике.

Я увидел, как вернувшиеся воспоминания пронеслись по его лицу – ничего хорошего. Ченс приложил ладони к глазам и сильно надавил.

– Что это за место?

– Какой-то дом. Я не знаю. Где-то за городом.

– Я слышал женщину.

– Знаю.

– Она визжала.

– Ты прав, чувак. Успокойся.

Ченс заморгал на меня налитыми кровью глазами.

– Тут есть вода?

Я покачал головой.

– А это еще почему?

Он имел в виду мои кончики пальцев, ссаженные и окровавленные. Я ткнул пальцем в то место, где болты с острыми кромками крепили стальную сетку к стальной раме.

– От хорошего набора инструментов было бы больше толку.

На металле осталась кровь, уже успевшая почернеть.

Ченс таращился на нее добрых пять секунд, а потом так надолго закрыл глаза, что я подумал, уж не отдал ли он концы или опять впал в забытье. Когда мой друг заговорил, глаза у него все еще были закрыты.

– Я не знаю, что тебе сказать… Как ты можешь даже просто смотреть на меня?

– Просто успокойся.

Ченс помотал головой.

– Я позвонил тебе! Он велел мне позвонить, и я это сделал!

– Может, будем лучше переживать насчет этой клетки и всей этой жуткой херни вокруг? Как думаешь?

– Да пусть он меня даже убьет. Мне плевать.

– Он приставил тебе нож к шее. Я бы тоже позвонил.

– Я в это не верю.

Он произнес это негромко, но при этом смотрел на меня, по крайней мере. Я подполз ближе и прислонился к той же самой стене.

– Так вон оно что? Ты теперь официально записался в ссыкуны? Выдать тебе членский билет и все такое?

– Не надо так шутить.

Рот его был приоткрыт, глаза стеклянные. Если у Ченса и остались какие-то резервы, то я их не видел.

– Ченс, старина… Послушай…

Продолжить мне не дали. Наружная дверь резко распахнулась, и наш похититель шагнул внутрь. В руке у него был револьвер, а на лице, красноглазом и опухшем, – такое дикое выражение, словно он был готов лопнуть и разлететься на куски.

– А ну назад! Назад! – Он ткнул стволом. – Ты! Иди сюда. Нет, не ты. Мелкий!

Я начал было подниматься. Щелкнул курок.

– Я сказал назад! Ты! Быстро!

Наш похититель отпер клетку, и Ченс шагнул наружу, как будто его ничего не волновало, да и не могло волновать. Глаза его были направлены вниз, руки свисали по бокам. Коротышка опять запер клетку, и с такого близкого расстояния я увидел еще больше безумия у него на лице. Что-то изменилось. Он полностью слетел с катушек. Ткнул стволом в грудь Ченса, заставив его попятиться от клетки.

– Эй! – Я с лязгом потряс дверь. – Эй ты, говнюк!

– Заткнись! Все пропало!

– Ты чё, блин, творишь?

– Я не хочу их! – Он взмахнул револьвером. – Гнева!.. Сожаления!.. – Ударил стволом в лицо Ченса. Удар заставил того пошатнуться, пошла кровь. – Я не заслужил такого! Я не хочу этого терпеть!

Коротышка опять ударил Ченса.

– Черт! Черт! – выкрикнул я.

Ченс упал на колени, обливаясь кровью. Медленно поднялся на ноги, все еще без всякого выражения на лице. «Тепловой удар, – подумал я. – Сотрясение мозга». Этот гад опять ударил его, дважды – вначале кулаком, потом револьвером. Ченс влетел в соседний стеллаж, загремел металл. Взмах стволом – удар в затылок, – и Ченс оказался на полу, уже окончательно вырубившись. Коротышка пнул его в ребра, в лицо, а потом стал работать другой ногой, сопя и хрюкая, когда эти его гнев и сожаление наконец нашли выход.

– Не! Моя! Вина!

– Отвали от него! – завопил я. – Черт бы тебя побрал! Отвали!

– Заткнись или будешь следующим!

– Ченс! – Я стал колотить по сетке, но ничего не изменилось.

У этого типа оставалось еще много гнева.

И сожаления тоже.

* * *

После этого Рис долго таращился в зеркало на свое вспотевшее лицо, все еще тяжело дыша. В глазах у него появился опасный блеск, которого он еще никогда не видел, и они затравленно метались по сторонам. Он продвигался слишком уж быстро. Вот в чем была проблема.

– Черт бы тебя побрал, Икс!

«Испортил ли он все с девушкой?»

Это был единственный вопрос, который сейчас имел значение. Ради нее он рискнул абсолютно всем. Так много лет искал, был так терпелив…

– Ну откуда тут быть терпению?

Рис врезал кулаком в стену, на лице – язвительная, злобная насмешка. Он вроде собирался дать ей время обосноваться у себя в доме – месяцы, если б понадобилось. Был готов ждать так долго и даже еще дольше.

Во всем был виноват Икс.

Икс по-прежнему крепко сидел у него в голове.

Рис вцепился себе в волосы, потом заставил себя глубоко вдохнуть.

«Две стороны».

«У каждой монеты».

Лонни Уорд мертв. Не такая уж и потеря – он был лишь инструментом. А через несколько часов умрет и Икс. Как только его не станет, не останется ни одного живого человека, который знал бы Риса – ни кто он такой, ни где живет. Эта мысль была как глоток свежего воздуха. У него есть деньги. Он все еще молод. Может, стоит начать жизнь заново. Убить мальцов. Убить девчонку.

Открыть чистую страницу.

Прикрыв глаза, Рис попытался увидеть будущее. Оно было туманным, и эта туманность нагоняла тоску. Так что он направился в свое потайное место и опять стал наблюдать за девушкой. Та забралась под кровать, утянув за собой одеяло. Рис не сумел много чего разглядеть. Жевал губу, пока не пошла кровь. Ее вкус удивил его.

Ему не нравилось, что она под кроватью – ничего не видно. Как долго она будет там оставаться и какой будет, когда вылезет оттуда, – сломленной, или смирившейся, или какой-то еще?

Может, ей необязательно умирать…

«А может, и нет…»

* * *

На тот момент меня волновал только Ченс. Я затащил его в клетку, а этот человек, который так сильно избил его, стоял рядом и наблюдал – его грудь тяжело вздымалась, а пот градом катился у него по шее. Больше он не произнес ни слова, просто запер клетку и ушел.

«Сукин сын!»

«Гад!»

Я по-прежнему не знал, в каком состоянии Ченс. Он лежал на боку, прикрыв руками ребра, с закрытыми глазами. По-прежнему ничего не говорил, но лицо у него выглядело лучше, чем я думал. Ну да, всё в крови, но ни одно из рассечений не было глубоким. Я более или менее привел его в порядок своей рубашкой.

– Гибс… – Это был не более чем шепот.

– Да, чувак. Я здесь.

– Вот ведь жопа… – Его глаза оставались закрытыми. Губы скривились.

– Чувак, ты что, улыбаешься?

– Не знаю. Так рожа болит, что сам не пойму.

– А почему ты улыбаешься?

– Набор инструментов у меня найти не вышло…

Это прозвучало полнейшей бессмыслицей. «Сотрясение, – опять подумал я. – Или шок».

Но тут он разжал кулак и показал мне нечто вроде ножниц, загнутых на концах, – какой-то хирургический зажим.

Голос Ченса звучал еле слышно.

– Это называется гемостат.

Он казался таким уверенным и спокойным, что я подумал: интересно, кто это из нас двоих в шоке?

– Да откуда ты вообще знаешь такие вещи?

Опять улыбка, тоже едва заметная.

– Видел раз в журнале. У санитаров во Вьетнаме…

– Господи, Ченс…

– Это гораздо лучше твоих пальцев.

43

Джейсон ждал, что кто-нибудь отведет его к Иксу, но никто не появился у него в камере или даже в коридоре. Окружающий мир был неподвижностью, темными мыслями и мертвой тишиной. Как и большинство зэков, имеющих несчастье лежать без сна этой ночью, Джейсон думал про казнь. Он знал достаточно, чтобы мысленно представить себе то, как все это будет происходить. В восемь утра трое надзирателей выведут Икса из его камеры, проведут его по всему коридору с камерами смертников и далее по более короткому коридорчику, ведущему к помещению для исполнения смертных приговоров, где толстыми кожаными ремнями прикрепят запястья и лодыжки Икса к подлокотникам и ножкам стула и окончательно зафиксируют его двумя широкими лентами, перекрестив ими его грудь от плеч до бедер. Один из надзирателей наголо побреет ему голову, в то время как второй приготовит ведро соленой воды с губкой внутри, поставив его рядом со стулом. Третий надзиратель, самый старший по званию, подрегулирует головной колпак, чтобы тот сел как можно плотнее и обеспечил максимальную электропроводимость. Каждое из приготовлений и преследовало эту цель: соленая вода и губка, голая кожа головы и мягкий подшлемник, выстланный медной сеткой. Все это не займет много времени – может, всего минут двадцать.

После этого Иксу придется подождать.

Ровно в девять утра на двух окнах взлетят вверх жалюзи – одно, выходящее во внешний мир, впустит дневной свет, а другое откроется в наблюдательную комнату, чтобы собравшиеся там могли стать свидетелями смерти Икса. Начальник тюрьмы к тому моменту будет уже в помещении для казни и предложит приговоренному произнести последнее слово. Джейсон даже отдаленно не представлял, что Икс может сказать, – знал лишь, что сам будет там, чтобы услышать его слова, и что для Икса его присутствие будет почему-то иметь какое-то большое значение, которое сам он даже не будет пытаться постигнуть. Что же до других свидетелей – политиков и родственников жертв, – то Джейсон предполагал, что Икс умрет так же, как и жил – высокомерный и презрительный до самого конца.

После последнего слова губку намочат соленой водой, положат на голый скальп Икса и закрепят мягким подшлемником с медной сеткой. Вода будет струиться по его лицу, попадая в глаза и оставляя темные пятна на одежде у воротничка. К шлему подсоединят электрический кабель и укрепят на нем полог из темной материи, полностью закрыв лицо – последний акт милосердия, выражающийся в том, чтобы выражения боли, страха и отчаяния обреченного человека в эти последние секунды принадлежали только ему одному.

Джейсон бессчетное число раз представлял себе этот момент: молчание собравшейся толпы, колыхание черной материи, пока Икс отмеряет свои последние вдохи… Когда пробьет назначенный час, тысяча семьсот пятьдесят вольт вонзятся в тело Икса, приподнимут его, а потом уронят. Через пятнадцать секунд будет произведен второй удар током, за которым последует обязательное пятиминутное ожидание и официальное объявление времени смерти.

«Это если все пойдет по плану».

* * *

За Джейсоном пришли уже в полной темноте. Почти ослепленный ручными фонарями, он все равно узнал капитана Рипли. Сопровождали его вроде как Джордан и Кудрявец. Костяк группы, охраняющей Икса. Старая школа. Они вздернули Джейсона на ноги, и малейшее их движение причиняло боль.

– Одевайся.

Они сунули ему гражданскую одежду, и Джейсон подчинился. Вывели его в коридор. Только в наручниках. Никаких ножных кандалов.

– Сюда.

Рипли сразу задал быстрый темп, и почему-то они абсолютно никого не встретили, пока двигались по коридорам и миновали посты охраны, которые обычно охранялись. В голове у Джейсона зазвенели тревожные звоночки, но стоило ему замедлить шаг, как его жестко потащили за руки. Небо снаружи было чистым и темным.

«До рассвета еще далеко…»

Надзиратели потянули его дальше по едва различимой во тьме дорожке, и вскоре впереди замаячила громада блока «Д».

Никакого света на башнях.

Никакого движения.

С каждым поворотом Джейсон отмечал места, куда его не ведут.

«Не в тюремную больницу».

«Не в коридор с камерами смертников».

Его вели не к Иксу, и тревожные звоночки уже гремели, как колокола.

– Шесть минут, – бросил на ходу Рипли.

Джейсон ощутил перемену темпа. Теперь его уже чуть ли не бегом волокли к административному зданию, перед входом которого недвижимо лежали два охранника, все в крови. Рипли провел своих подчиненных и Джейсона внутрь и запер за ними двери.

– Смена караула – через четыре минуты.

Они пронеслись по темному зданию, обнаружив еще одного охранника, лежащего прямо за дверью, и еще двоих где-то внутри. Джордан с Кудрявцем буквально пронесли Джейсона по зигзагообразным лестницам вниз в подвальный коридор, который вел к бетонному пандусу, освещенному тусклыми лампочками в проржавевших сетках, и они оказались в подземном гараже с единственным автомобилем и множеством темных углов. Если б Джейсон хотел, чтобы кто-то незаметно исчез, то и сам бы так поступил – тихое, чистое убийство, а потом в багажник, и только его и видели. Подойдя к машине, Рипли и вправду распахнул крышку багажника. Внутри, кроме запасного колеса и домкрата, обнаружились бутылка с водой и драное одеяло.

– Залезай.

– Нет.

– Залезай в этот чертов багажник!

– Вам сначала придется убить меня, – сказал Джейсон.

На лице у Рипли промелькнуло нечто вроде первобытного страха. Джейсон мог быть и ранен, но он сходился в поединке с Иксом чаще любого из живущих людей. Даже при раскладе «трое на одного» никто не хотел испытывать судьбу.

– Ладно, крутой ты наш… Садись назад, но только на пол.

– Рипли, нет…

– Заткнись, Кудрявец! Сажай его. Прикрой чем-нибудь.

Джейсон не сдвинулся ни на дюйм.

– Залезай в машину, – сказал ему Рипли.

– Куда вы меня везете?

– У нас нет на это времени. – Рипли выдернул револьвер, которого Джейсон никогда еще не видел и о наличии которого даже не подозревал. Охранники не носят оружия на территории тюрьмы. Никогда. – Я могу сказать «пожалуйста», если так будет проще.

Джейсон позволил себе немного расслабиться – ничего другого не оставалось. Они затолкали его в машину, уложили перед задним сиденьем и накрыли одеялом, от которого пахло нафталиновыми шариками и бензином. Рипли с Джорданом сели спереди, Рипли – за руль. Кудрявец пролез на заднее сиденье; его лицо бледным пятном нависло над Джейсоном, когда он посмотрел себе под ноги в темноте.

– Только рыпнись, и ты убьешь нас всех.

Рипли повернул ключ. Мотор подхватил.

– Закрой лицо!

Джейсон послушался, но оставил достаточную щелку, чтобы видеть кусок бетонного потолка. Автомобиль качнулся, приходя в движение, описал крутой радиус и задрал нос, въезжая на пандус. Когда он остановился, Джейсон услышал грохот металла – стальная дверь откатилась вбок по толстому рельсу. Потом они оказались снаружи.

– Одна минута. Времени уже в обрез.

Главные ворота были ярко освещены. Рипли переговорил с охранником, и их створки разверзлись перед ними – такие массивные, что Джейсон ощутил вибрацию под собой. Автомобиль тронулся с места, и они оказались за территорией тюрьмы. Джейсон увидел верхушки деревьев, окрашенные светом костров, потом услышал гомон толпы.

– Господи, да их тут теперь не меньше тысячи! – выдохнул Джордан.

В несколько секунд плотная масса тел окружила их со всех сторон – плакаты на палках влетали вверх и вниз, люди орали на машину и друг на друга, за поднятыми стеклами ее бушевало море сердитых лиц. Рипли подгазовывал, распугивая толпу рыком мощного мотора. Короткие рывки вперед, резкие торможения… Кто-то пятился. Кто-то молотил кулаками по машине. Когда они вырвались из толпы, за стеклами наконец открылось небо, и Рипли втопил педаль в пол.

– Погоня?

– Нет.

– Тревога?

– Пока ничего.

Нырнув в лесополосу, они промчались сквозь нее в кипении гравия и пыли.

– Кудрявец, дай ему сесть.

Джейсон приподнялся с коврика, хватаясь за что попало, – автомобиль то и дело срывался в занос, подскакивая на ухабах. На подъезде к шоссе штата Рипли ударил по тормозам и свернул влево – задние колеса пошли юзом, пока опять не зацепились за асфальт. Сорок миль в час, потом шестьдесят пять, девяносто… Автомобиль выглядел старым, но хорошо держал дорогу, а мотор все еще был готов наддать, когда стрелка спидометра перевалила за сотню и подползла к ста десяти. Кудрявец пристально наблюдал за Джейсоном, равно как и Джордан – оба настороженные и готовые ко всему. «“Язычники”, расплата, Дариус Симмс», – подумал Джейсон. Симмс из тех, кто любит лично отыгрываться за нанесенные обиды. Наверняка просто мечтает посмотреть Джейсону в глаза и произнести что-нибудь напыщенное вроде: «Ты дважды стрелял в меня, ушлепок, а никто не делает такого безнаказанно Дариусу Симмсу…»

– Может, все-таки скажете, куда мы едем?

Глаза Рипли мелькнули в зеркале заднего вида.

– На одну ферму. Это недалеко.

Ветер все так же врывался в окна с опущенными стеклами, а Джейсон провожал взглядом темные поля и далекий лес. Еще больше мест, где может бесследно исчезнуть человек. В голове крутились самые разные сценарии развития событий, но ни один из них не выглядел особо оптимистично. Стрелка спидометра замерла на ста десяти, а при Рипли по-прежнему был его «тридцать восьмой».

– Десять минут. – Вновь глаза Рипли в зеркале. – И давай, пожалуйста, без глупостей.

* * *

Ничего не обозначало поворот, кроме помятого почтового ящика со светоотражателями, тлеющими желтым в сотне ярдов впереди. Рипли замедлил ход и свернул на грунтовку, тянущуюся через заброшенное поле. Еще через сотню ярдов дорогу перекрывали два внедорожника, уткнувшиеся друг в друга передними бамперами.

– Спокойно, народ, тут никаких сюрпризов.

Возле перекрывающих дорогу машин на твердой красной земле стояли двое мужчин с М-16 на изготовку. Судя по всему, бывшие вояки, явно знающие свое дело. Когда Рипли остановил машину, один остался стоять посреди дороги, а второй подошел к водительскому окну и посветил внутрь фонариком.

– Фамилии?

Рипли прикрыл глаза ладонью, показывая на всех по очереди.

– Рипли. Джордан. Кудрявец. А это Джейсон, у меня за спиной.

Луч фонаря не сходил с лица Рипли добрых пять секунд, потом еще раз мазнул по другим лицам.

– Есть оружие в машине?

Рипли просунул в окно свой «тридцать восьмой».

Медленно, отметил Джейсон.

– Подождите, пока мы не освободим дорогу, а потом проезжайте к дому со скоростью не более пятнадцати миль в час. – Мужчина с автоматом выпрямился и нажал на тангенту рации. – Одна машина, на въезд. Четверо.

Он забрался в «Бронко», а его напарник – в «Джип», и оба внедорожника съехали с дороги, упершись задками в канавы. Рипли проехал в образовавшийся проем, и машины тут же вновь сомкнулись, перекрыв дорогу за ними.

«Нет, не “Язычники”, – подумал Джейсон. – Если только они не наняли дорогущую службу безопасности».

На миг он подумал, что военные шишки могли заслать частных наемников, дабы подробности резни у реки Бон-Хой так и не выплыли наружу, что в своем страхе перед разоблачением генерал Лотнер предпочел не оставлять никаких болтающихся концов, главным из которых и чувствовал себя Джейсон. Пыльная грунтовка все тянулась сквозь тьму и кусты, никаких признаков жилья. Может, генерал решил, что недостаточно просто подсадить его на морфин, а потом с позором отправить домой догоняться героином? Но тут тоже что-то не складывалось.

«Зачем тогда было вообще отправлять меня домой?»

«Почему эти охранники попросту не убили меня в каком-нибудь тихом и темном уголке тюрьмы?»

Послушно выдерживая скорость в пятнадцать миль в час, Рипли подкатил к невысокому холму. Задрав нос, машина полезла вверх. А когда на вершине выпрямилась и начала неспешный спуск с другой стороны, впереди замаячило скопление огоньков. Дом выглядел ветхим и заброшенным. Рипли заехал в кружок света от автомобильных фар и заглушил мотор.

– Настоятельно рекомендую, – произнес он, – двигаться медленно и не делать резких движений.

Мотнул головой – мол, вылезайте из машины. Джейсона это вполне устраивало. Если будет бой, он будет биться. А если пришло время умирать…

Открыв дверцу, Джейсон выбрался с заднего сиденья и медленно повернулся. Не обращая внимания на снайпера на крыше, на очертания людей в соседних машинах, обвел взглядом лица вооруженных мужчин прямо перед с собой. Ни одно из этих лиц даже не дрогнуло.

– Ну что, стреляйте, или давайте поговорим!

Ему требовались ответы. Он ни черта не понимал. Но тут вдруг понял.

Дверца одной из машин открылась, и показался мужской силуэт.

– Привет, Джейсон.

Джейсон сохранил спокойное выражение лица, но внутри все так и перевернулось.

«Господи, он на свободе!»

В конусе яркого света Икс не выглядел особо опасным, но и смертельно ядовитый коралловый аспид тоже не выглядит опасным. И он вроде был вполне доволен собой, пусть даже все еще в синяках и со сломанными зубами – скромно улыбался в своем легком льняном костюме, туфлях из телячьей кожи и белоснежной рубашке с расстегнутым воротом.

– Пообщаемся?

Прозвучало это как вопрос, но самом деле вопросом не было. Джейсон насчитал восемь вооруженных мужчин, не считая двоих на въезде.

– Прошу. – Икс показал на автомобиль у себя за спиной – что-то большое, длинное и новехонькое. – Начальник Уилсон организовал все так, чтобы тревогу по поводу твоего побега объявили не сразу, но это лишь вопрос времени.

И вновь Джейсон мысленно проиграл в голове различные сценарии. Четверо вооруженных людей следили за каждым его шагом – пальцы не на спусковых крючках, но близко. Другие отвернулись, прикрывая двор и подъезды. Деваться некуда в любом направлении.

Джейсон забрался на заднее сиденье. Мягкая кожа. Запах новой машины. Икс скользнул рядом с ним, и кто-то закрыл дверцу.

– Браслеты? – Икс показал маленький ключик, и Джейсон приподнял запястья, чтобы можно было снять наручники. Когда Икс опять заговорил, голос его звучал негромко, а глаза улыбались. – Я уже говорил, что провести остаток жизни в Лейнсворте тебе не грозит.

Джейсон больше не мог изображать полнейшую невозмутимость.

– Как тебе это удалось?

– Были планы освободить тебя сразу после моей казни. Мне пришлось изменить эти планы, и вот мы с тобой снова вместе. – Икс махнул рукой на темный микроавтобус неподалеку. – Начальник тюрьмы вон там, если ты хочешь поблагодарить его.

Джейсон различил внутри несколько человеческих силуэтов.

– Его семья, – объяснил Икс. – Не особо радостные, но вместе. Они исчезнут – точно так же, как и охранники, которые привезли тебя сюда.

– Исчезнут – ты хочешь сказать, умрут?

– Нет, не в этом смысле.

В машине было прохладно и тихо, работал кондиционер. Джейсону следовало бы злиться, но гнева не было. Не было даже страха. Жизнь в бегах – это не денек на озере, но двадцать лет по обвинению в торговле оружием – тоже не сахар.

– Так в чем теперь план?

– Мы с тобой поговорим. А после этого разбежимся.

– Ты меня просто отпустишь?

– Вообще-то я даже приготовил тебе машину.

Икс ткнул рукой, но Джейсон не был готов туда идти. Слишком много мыслей роилось в голове. О прошлом, о будущем, обо всех часах, проведенных в том тюремном подвале…

– То есть ты мог сделать это в любой момент?

– Сбежать-то? Конечно.

– Почему именно сейчас? Почему не много лет назад?

Икс вдруг вроде как ощутил неловкость – разгладил лацканы пиджака и слегка кашлянул, словно чтобы прочистить горло.

– Тебе когда-нибудь бывало скучно, Джейсон? Не просто часами или днями, а когда ты постоянно чувствовал себя настолько опустошенным и пресыщенным, настолько незаинтересованным в жизни, что тебе хотелось умереть, только чтобы попробовать хоть что-нибудь новенькое? Это ужасное чувство – эта пустота, словно молчание… Я припоминаю время, когда не мог постичь такое бесплодное существование, когда единственное, что тебе остается – это стареть и дряхлеть. Это было просто… нечто несусветное. – Он встретился взглядом с Джейсоном. – Удивительно, каким образом порой меняется жизнь.

– Ты хочешь сказать, что всему виной скука?

– Опустошенность. Пресыщенность. Бесплодность. Я тщательно выбрал эти слова. Жизнь была хуже, чем просто безликой. Это был какой-то отстойник. Еда не имела вкуса. Деньги не имели значения. У меня не было причины просыпаться по утрам, желания вечером ложиться в постель. Все окончательно потеряло смысл.

– А как насчет людей, которых ты убивал?

– Это немного помогало.

В голосе Икса прозвучала ностальгическая мечтательность. Джейсону захотелось убить его.

Икс повернулся на сиденье, чтобы посмотреть на Джейсона более прямо.

– Ты как-то спрашивал, как полиция меня поймала. Это освещалось в новостях, как ты знаешь, и репортеры выдавали одну версию за другой. Большинство говорили, что я допустил ряд серьезных ошибок, что я стал самонадеянным и беспечным, или что время всегда расставляет все по своим местам. Ничто из этого не соответствует действительности.

– Ты сам этого хотел, – заключил Джейсон.

– Хотел и способствовал этому. Если честно, я был готов умереть. Это правда, которой я никогда не делился. Это был великий секрет, последнее свидетельство моего позора. И я чувствую облегчение, наконец высказав это вслух.

– Ты убил шестьдесят девять человек. Ты не заслужил облегчения.

– Даже такого маленького, как это?

– Ты должен был сам спустить курок.

– Да ладно тебе, Джейсон, как часто мы с тобой говорили о слабости? Самоубийство никогда даже не рассматривалось.

– В отличие от самоубийства при помощи копов? – усмехнулся Джейсон. – Или при помощи электрического стула?

– Они казались единственным выбором, хотя временами я надеялся, что это ты окажешь мне такую честь.

У Джейсона отвалилась челюсть. Икс опять пожал плечами.

– Это была бы хорошая смерть.

– Тогда зачем все это? – Джейсон имел в виду свободу, побег. – Ты больше не хочешь умереть?

– Еще вчера хотел. А потом нашел причины жить: ради одного человека, которого люблю, и ради другого, которого ненавижу, – весьма веские причины, которые даже для меня самого оказались неожиданностью.

Джейсон почесал переносицу. У него разболелась голова.

– Почему ты мне все это рассказываешь?

– Потому что некоторые вещи так и не изменились. Мертвый или живой, к добру или к худу, я все еще хочу, чтобы свидетелем моих деяний был достойный восхищения человек – тот, кто может смотреть мимо газетных заголовков и ярости. Человек, который знает меня, и чью душу я, в свою очередь, тоже знаю. Это ведь не так уж многого просить, согласись, чтобы о тебе думали иногда, помнили о тебе?

– Я не твой друг и не твой духовник.

– А я и не ищу отпущения грехов. Но ты и вправду понимаешь меня лучше любого живого человека – меня, мои мысли и то, что я сделал.

– Прости. Нет. Ни в коем случае. Я не хочу этого. Я не могу.

Джейсону хотелось выпрыгнуть из машины, хотелось двигаться. Он открыл дверцу, но Икс остановил его четырьмя простыми словами.

– Рис похитил твоего брата.

Джейсон застыл, едва высунувшись наружу.

Икс скользнул по сиденью, глядя на него снизу вверх.

– Рис сделал то, что крайне меня разгневало. Я очень зол, и он это знает. Он захватил твоего брата, чтобы связать мне руки, чтобы избежать наказания за самовольство. Вот почему мы здесь – вот почему мы оба здесь.

– Вылезай из машины, – приказал Джейсон.

– Позволь мне помочь тебе.

– Я сказал, вылезай на хрен из машины!

– Ну хорошо. – Выбросив ноги наружу, Икс согнулся в поясе, и Джейсон ударил его, прежде чем он успел подняться с сиденья. Это было все, что у него было, но это было так хорошо!

Хотя и длилось всего полсекунды.

Поскольку Джейсон тут же получил один удар прикладом винтовки в голову, другой в почки. Он согнулся, но устоял на ногах.

– Хватит! – приказал Икс. – Хватит!

Вооруженные люди отступили, не убирая пальцев со спусковых крючков. Икс взял Джейсона за руку и помог ему выпрямиться.

– Я могу помочь тебе, но времени в обрез. Ты способен сосредоточиться? Отлично.

Икс повел Джейсона мимо людей, которые ударили его. Упомянутой машиной оказался «Мустанг», но не «Мустанг» Гибби. С жестким верхом.

– Ключи в зажигании. – Икс сунул Джейсону конверт. – Адрес Риса. План дома и коды сигнализации, плюс полный набор чертежей охранной системы. Вот там ты и найдешь своего брата.

Джейсон открыл конверт, перелистал страницы. Цифры. Схемы. Углы обзора.

– Как ты сумел так быстро это раздобыть?

– Я ведь миллиардер-параноик… Я купил консультанта по безопасности Риса на следующий же день после того, как установили эту систему. Система хорошая, но не идеальная. Ты наверняка сможешь пробраться внутрь.

– Почему ты это делаешь для меня?

Икс пропустил этот вопрос мимо ушей.

– Рис ничего не сделает твоему брату, пока не узнает о моей смерти. Парнишка – его страховой полис. Это не что-то там личное. – Он бросил взгляд на часы. – Уже почти четыре. Ты можешь быть у дома Риса через восемьдесят минут. Езжай не слишком быстро, чтобы тебя не остановили копы. Если ты еще не в розыске, то скоро будешь. Оружие найдешь в багажнике. Рис захочет присутствовать при казни. Ему это надо. Он запланировал это. Я могу это гарантировать. Если тебе будет под силу подождать, то дом окажется пуст, и ты сможешь без проблем забрать своего брата. Если не сможешь ждать – значит, не сможешь. Я знаю, что парень важен для тебя. – Икс на секунду примолк. – Я сожалею насчет всего этого, Джейсон. Вправду сожалею. Я не ожидал от Риса такого поведения.

Подошел вооруженный охранник.

– Сэр, у нас не так много времени.

Икс обвел Джейсона пристальным взглядом.

– Тебе пора ехать.

Джейсон сел в машину – голова просто дымилась от самых разных мыслей. Завел мотор, включил фары.

– Правда, у меня есть одна важная просьба. – Икс склонился к окошку машины. – Не убивай Риса, если только не будет другого выхода. Например, придется защищаться, спасать брата… Но Рис приобрел для меня… особый смысл.

– Каким образом?

– Таким, который ему очень не понравится.

Джейсон уставился в ночь, стиснув зубы.

– Не могу этого обещать.

– А я мог и оставить тебя в тюрьме.

Это был тот Икс, которого Джейсон хорошо знал, – жесткие углы и холодный расчет. Пальцы Джейсона сжались на руле. Мощный мотор ровно урчал под капотом.

– Скажи мне, почему это так важно.

Икс склонил голову набок, его подбитые глаза едва заметно улыбались.

– Помнишь Рождество, когда ты был маленьким? Так вот, все это очень похоже на сочельник – скоро рождественское утро, и ты просто знаешь, что под елкой тебя ждет что-то очень особенное.

Проживи Джейсон до ста лет, он все равно никогда не забыл бы выражения лица Икса в тот момент – эту полуулыбочку детского предвкушения, этот блеск в глазах. Но Джейсон не мог дать такого обещания. Он убил бы Риса, даже не задумываясь. Уничтожил бы кого угодно и что угодно, что стало бы между ним и его братом. Если это создаст Иксу проблему, тогда это будет завтрашняя проблема. Вся эта ситуация произошла по вине Икса. Это он затащил Джейсона обратно в Лейнсворт. Это он натравил Риса на Гибби.

Но, по крайней мере, теперь Джейсон на свободе.

Это тоже было реальным. Никаких стен, но и никакого будущего. У него не было денег, и он горевал только об одной вещи, которую когда-либо хотел для себя: о нескольких акрах каменистого побережья и старой лодке с новым двигателем. Но теперь об этом не могло быть и речи. Теперь ему предстояло бежать быстро и далеко – но лишь после того, как он найдет своего брата и разделается с Рисом.

Хотя последнее – по обстоятельствам.

Коротко кивнув Иксу, Джейсон включил передачу, сорвал машину с места и очертя голову погнал через холм и вниз, все по той же пыльной грунтовке. В конце ее блокирующие дорогу автомобили дали ему проехать, и Джейсон вылетел на асфальт, словно жил ради одной езды. Он не видел город, но чувствовал его где-то там, словно восходящую луну. Чертежи охранной системы он просмотрел наскоро, но все равно увидел достаточно оснований для беспокойства. А еще приходилось помнить про сломанные ребра и разбитые пальцы, размытое зрение и кровь в моче.

В одиночку никак не справиться.

Ему была нужна помощь.

Джейсон прокручивал в голове разные варианты, пока окружающий мир расстилался за стеклами машины, неподвижный и примолкший, словно выказывая уважение этому человеку и его делу. Джейсону уже приходилось бывать в подобных ситуациях, быстро двигаясь в глубоких джунглях или в церковной тишине освещенной звездами реки. Три года прошло, а это по-прежнему оставалось с ним – эта темная готовность к бою, словно дремлющий до поры заряд взрывчатки, готовый сдетонировать в любой момент.

Когда вдали поднялись городские огни, Джейсон свернул на пустую бензозаправочную станцию и остановил машину под одним из ее фонарей. Станция была закрыта. На дороге пусто. Икс хотел, чтобы Джейсон дождался, пока Рис не уедет из дома, – замечательный план, если только не твой собственный брат заперт там внутри. Джейсон еще раз изучил чертежи, пока не запомнил их наизусть, после чего открыл багажник и нашел то, что обещал Икс: винтовку М16А1, «кольт» сорок пятого калибра и полдюжины снаряженных магазинов. Привычно передернул затвор винтовки.

Чистенькая.

Порядок.

Также в багажнике обнаружился жесткий чемоданчик с его именем, написанным черным маркером – довольно увесистый. Джейсон вытащил его из машины и щелкнул замками.

Деньги.

Много.

Там лежала и записка. Джейсон прочитал ее в свете фонаря бензоколонки.

Ты думаешь, что я – воплощение зла, я знаю. Сожги их, если желаешь, или отдай кому-нибудь, если от этого тебе станет легче. И это не подарок – от подарка ты отказался бы из принципа. Видишь, как хорошо я тебя знаю? Надеюсь, ты будешь рассматривать эти деньги исключительно как компенсацию и соответственно ими распорядишься.

С уважением, Икс.

PS: Я не планирую убивать людей, оказавшись на свободе. Наскучило.

PPS: За исключением Риса, естественно. Это не скучно.

Джейсон перечитал записку три раза, потом вытащил из чемоданчика две купюры, а все остальное запер в багажник. Огляделся по сторонам и пересек парковку, пройдя мимо таксофона.

Пара миллионов налом, а всего-то, что ему сейчас надо, – это пара десятицентовых монеток!

Возле здания бензоколонки Джейсон подхватил кирпич, швырнул его в витрину и вошел. Помещение было старое и пыльное, уставленное стеллажами с моторным маслом и фильтрами, порошками от головной боли, сигаретами и лакричной жвачкой. В глубине его стоял поцарапанный стол, покрытый какими-то бумагами, пеплом и пятнами от влаги. Джейсон засунул две купюры под пепельницу и снял трубку телефона. Ему нужно было кое-кому позвонить – и очень не хотелось этого делать.

44

Когда девушка вылезла из-под кровати, Рис попытался прочитать будущее на ее лице. Она боялась. Явно. И осторожничала. Села на кровати, вцепившись в одеяло.

Широкие глаза.

«Красивые глаза…»

Рис покусал большой палец.

Если бы она только освоилась! Приготовила себе еду или открыла бутылку вина. Может, стала бы напевать что-нибудь про себя. Если бы она стала напевать какую-нибудь песенку, он, наверное, узнал бы ее. Может, нашел бы пластинку. Это было бы хорошее начало, подумал он, – разделенная любовь к одной и той же мелодии, что-то общее… Песенка будет звучать, а она улыбнется. Он вообразил эту улыбку у нее на лице, губы, как розовые лепестки, и эти ровные белые зубы. Уже словно наяву слышал эту музыку, видел покачивание ее стройной фигурки. Чем больше она двигалась, тем больше расслаблялась. Покачивалась в такт, и когда готовила. И они садились ужинать вместе, а потом танцевали – ее пальцы мягко касались его щеки, а губы были слегка раздвинуты. Взявшись за его ладонь, она прижала ее к своей груди, и это покачивание переместилось в ее бедра, и ее ноги тепло касались его ног, ее дыхание тоже было теплым, и ее губы были теплыми…

«Ох… черт!»

Он прокусил себе кожу. Из большого пальца потекла кровь.

– Эй?

Внезапно девушка оказалась на ногах. Рис затаил дыхание, но она сбросила одеяло. Ему очень не понравилось то, что он увидел.

Ничего мягкого.

Нигде.

– Я не сошла с ума, – внятно произнесла она. – Мне это не почудилось.

Сделала три шага в его сторону, и Рис резко отдернулся, так быстро и неуклюже, что стукнулся затылком о стойку стены и создал достаточно шума, чтобы девушка застыла на месте. Немая сцена. Две секунды. А потом она двинулась прямиком к тому месту, где он стоял. Рису захотелось бежать, но он все не мог прекратить наблюдение. Девушка провела ладонью по стене, потом приникла к ней ухом. Он видел прядку волос, изгиб ее лба. Футом левее, и она могла бы обнаружить отверстие, которое он просверлил в основании настенного светильника.

«Так близко!»

Если он будет стоять неподвижно…

Если у него хватит терпения…

– Эй!

Ее ладонь хлопнула по стене, и с губ Риса сорвался какой-то приглушенный звук, что-то вроде «уп!». Девушка отпрянула, отчетливо произнесла: «В стенах», подхватила стул и размахнулась им. Тот грохнул об стену, словно бомба, свалился на пол. Рис хотел ее успокоить, хотел, чтобы у нее перестало пресекаться дыхание, чтобы они могли когда-нибудь потанцевать…

«Еще не поздно!»

«Нет, еще не все потеряно!».

Рис в ужасе смотрел, как она опять подхватывает стул и разбивает его на куски о разделяющую их стену.

* * *

В клетке в подвале Гибби навострил уши.

– Ченс, ты слышишь?

Далекие удары. Глухие. Ритмичные.

– Слышу.

Ченс попытался сесть прямо. Он весь задеревенел, все у него болело, но кровотечение остановилось.

– Вон оттуда, по-моему.

Гибби показал рукой на угол комнаты, и оба парня стали всматриваться сквозь сетку наверх, разглядывая потолочные стропила. Удары доносились откуда-то не прямо над ними, но точно откуда-то из дома.

Гибби сказал:

– Что бы это ни было, мне это не нравится.

Ченс был полностью с этим согласен.

– Ладно, чувак. Давай отсюда выбираться.

– Это уж точно.

Гибби опять принялся за работу. Это было непросто. Хирургический зажим был маленьким и все время выскальзывал из пальцев. Половина болтов намертво приржавела. Пять он уже вывинтил, и оставалось удалить еще три штуки внизу и четыре сбоку, в углу, после чего можно было выгнуть сетку ногой и сквозь образовавшуюся щель выбраться наружу.

– Ну давай же, давай! Не копайся!

Гибби не нуждался в понуканиях. Упрямый болт наконец поддался; он выкрутил его и взялся за следующий.

– Еще шесть.

И тут удары прекратились, и послышался визг.

* * *

Для Френча эта ночь была страданием души и тела. Он был полностью вымотан, пребывал в отчаянии и почти ослеп от сияния миллиона автомобильных фар. Он дюжину раз пересек город, шесть раз соврал своей жене и унизился перед всей семьей капитана Мартина: стоя в полночь у них на крыльце, вымаливал информацию. Но он был готов солгать, украсть или обмануть, избить информатора до полусмерти, если б заподозрил, что от него что-то утаивают.

«Готов ли я и убить кого-нибудь?»

Френч слишком устал, чтобы ответить на этот вопрос, и не стал бы доверять ответу, если б тот сорвался у него с губ.

Он уже кружил по первым попавшимся улицам и заведениям, практически не разбирая дороги: доехал до парка, в который они ходили, когда Гибби был маленьким, до района, в котором проживал убитый верзила, до притона одного наркодилера, выросшего в том же районе, что и Ченс, – просто на случай, если тот мог что-то слышать.

Никто ни черта не знал. Это было проблемой. Мертвец в доме Ченса был уже опознан, что дало им адрес и список приводов, но только и всего. Капитан поклялся: даже копы были на нуле.

«Сколько еще до рассвета?»

«Два часа?»

– Дэвид двести восемнадцать! – квакнула рация, и Френч нажал на тангенту.

– Дэвид двести восемнадцать на связи, Центральная.

– Детектив Барклоу просит позвонить ему по частной линии. Готовы записать номер?

– Давайте, Центральная. – Он нашел карандаш, быстро начиркал номер.

– Дэвид двести восемнадцать, имейте в виду, что дело срочное.

Френч находился в этот момент на четырехполоске на западе города и последний раз видел таксофон где-то в миле позади. На дороге в этот поздний час было пусто, так что он резко крутанул руль, оставляя дуги дымящейся резины. Когда на противоположной стороне улицы появился супермаркет «Фудтаун», Френч оставил еще одну черную дугу и влетел через бордюр на стоянку так быстро, что пробило амортизаторы.

Барклоу взял трубку на середине второго гудка.

– Ситуация крайне непростая, так что мне нужно, чтобы ты сохранял спокойствие. Ты спокоен?

Френч так стиснул трубку, что даже хрустнули пальцы.

– Да, я спокоен. Где ты?

– У таксофона в восьми кварталах от твоего дома. Прежде чем ты успел спросить: твоя жена разыскала меня час назад и всякого наговорила: мол, ты врешь ей, и она это знает, и это наверняка как-то связано с Гибби, и с какой это стати тебе врать ей насчет ее последнего хорошего сына… Она была на грани. Я поехал к тебе домой, чтобы поговорить с ней и успокоить. Вот тогда-то мы и получили звонок от Джейсона. Он на свободе. И ищет тебя.

– Как такое возможно?

– Понятия не имею. У него было мало времени, но было много что сказать, и до этого разговор не дошел.

Френч скрипнул зубами, изо всех сил стараясь перебороть растерянность и разочарование.

– Ты сказал, что дело срочное. Я подумал, это насчет Гибби.

– Вот именно. Джейсон уверяет, что знает, где он.

– Скажи это еще раз.

– Где он, кто его похитил и как его вытащить. Он сказал, что малец в серьезной опасности, что тип, который забрал его, – убийца наихудшего сорта.

– Давай адрес.

– Билл, он говорит, это тот самый человек, который убил Тиру Норрис.

* * *

Ровно через десять секунд после выезда со стоянки Френч осознал лишь, что на его колесах недостаточно резины для того, как именно он хотел ехать. Если б он мог нарушить законы физики, то абсолютно все было бы ему по плечу. Сжечь небо. Сотрясти землю. Но от его собственного выбора практически ничего не зависело.

«Хотя это не совсем так…»

Джейсон хотел, чтобы Гибби оказался в безопасности и на свободе, но ему были нужны отец и Барклоу, чтобы это сделать. Только они вдвоем. Но Френч верил в мощь количества, а это означало людские ресурсы, контроль и огромные силы штата. Это была простая математика. Задави массой, и все дерьмо останется под крышкой. Развязка может занять больше времени, но обычно это лучшая развязка. Заложники остаются в живых. Никто из копов не погибает.

Вот тут Джейсон становился проблемой.

Если он на свободе, если он совершил побег, это означало, что люди будут его искать. Люди Френча. Оповещений по радио пока не было, но и сделать запрос он тоже не мог. «Центральная, не можете ли вы подтвердить, что мой сын только что сбежал из тюрьмы?»

Нет. Это совершенно исключено.

А что, если Джейсон прав? Что, если человек, который выпотрошил ту несчастную девушку, – действительно тот самый, что похитил Гибби?

Эта мысль была совершенно невыносима.

Равно как и следующая.

Дави массой или иди налегке – какое из решений, вынесенное им в ближайшие несколько минут, чревато для его сына бо́льшей опасностью? Если он вызовет подкрепление, у Гибби будет больше шансов выбраться живым. Тактические группы. Снайперы. Подготовленные переговорщики. Френч верил в это до самых стелек в собственных ботинках. Это были инстинкт, вера, тридцатилетний стаж в полиции. Но Джейсон – в розыске, подозреваемый убийца; и имелись такие копы в городе, которые завалят его, даже не задумываясь. А Джейсон почти наверняка даст им повод. Задаст им жару, будет сопротивляться аресту. Если получится, то Френч попросит Джейсона: немедленно уходи, дай нам самим разобраться! Но у Джейсона нет доверия к копам. «Они убьют моего брата…» Так он и сказал Барклоу.

Френч опустил стекло, но и это не помогло хотя бы немного остыть и проветрить голову.

«Есть этот дом, а в нем убийца…»

Неужели он и вправду столкнулся с таким вопросом?

Один сын или другой?

Это несправедливо, но что вообще справедливо? Френчу доводилось бывать на войне и убивать; он уже потерял одного сына; видел великое множество совершенно жутких преступлений и их жертв; провел годы, гоняясь за людьми зла. Даже в хорошей жизни случаются плохие моменты, но этот был наихудшим. Ветер визжал в машине, и визг этот отдавался в самой глубине его разрывающегося сердца. Один или другой – ему придется сделать выбор.

Френч потянулся к микрофону.

Сделал вызов.

* * *

Найти дом оказалось несложно. Район был новых денег, но очень больших денег. Множество ворот и каменных оград. Гаражи размером с дом простого рабочего человека. Френч добрался туда первым, медленно проехал мимо, а потом остановил машину там, откуда были видны ворота, линия крыши, тление огней за оградой. Барклоу подкатил через пять минут, и эти пять минут показались вечностью.

– Ты в порядке?

Они встретились на тротуаре, и Барклоу внимательно изучил лицо Френча. То, что он увидел, его достаточно обрадовало. Он не стал повторять свой вопрос.

– Где Джейсон?

– Не знаю. Он сказал, что будет здесь.

Улица была пуста. Они поглубже отошли в тень, отбрасываемую уличным фонарем в двух домах дальше по улице.

Барклоу бросил взгляд на дом. Чтобы сэкономить время, он решил сразу проинструктировать своего напарника.

– Джейсон много что знает про дом и участок. Строение укреплено – бронированные стекла, стальные двери в утопленных рамах… Охранная система – последнее слово техники. Восемнадцать видеокамер на территории. Еще дюжина внутри. Датчики движения и тепла. Нажимные пластины у главных и задних ворот.

– Как он это узнал?

– А как он вообще обо всем узнал?

– Ты ему веришь?

– А ты?

«Да, верю», – подумал Френч.

– Он назвал тебе имя?

– Рис, но он считает, что оно вымышленное. По этому адресу не значится никакого Риса… Ладно, проверить записи регистрации недвижимости можно потом.

Безрадостный момент промелькнул между ними.

– По-моему, он может быть ранен.

– Джейсон? Почему ты так решил?

– Что-то у него в голосе, дыхании – в том, что он вообще нам позвонил. Не припомню, чтобы Джейсон вообще когда-нибудь просил о помощи.

Да, это было так. Даже в детстве.

Барклоу неловко переступил с ноги на ногу, глядя на напарника с высоты своего немалого роста. Они уже очень давно были вместе, не разлей вода. Френчу не надо было видеть его лицо, чтобы знать его мысли или предвидеть невысказанные вопросы, которые по-прежнему висели между ними. Он коротко кивнул, радуясь тому, как тень скрывает его собственное лицо.

– Ну да, – произнес Френч. – Я вызвал подкрепление.

– Мне очень жаль, Билл.

– Да, мне тоже.

– Скоро?

– Думаю, что да. – Френч не доверял своему голосу, чтобы сказать что-то еще. Первая волна уже накатывалась: все, кто на дежурстве и достаточно близко, чтобы быстро добраться до места. Но уже вызваны по тревоге и другие копы – выдаются бронежилеты, открываются оружейные комнаты. У них не было ордера – вряд ли имелись какие-то основания для его получения. Но ни один полицейский в городе никогда еще не видел ничего похожего на то, что сотворили с Тирой Норрис, и каждый из них желал заполучить мерзавца, который это сделал, – с соблюдением должной процедуры или нет. Френч расклепал и выпустил цепь, и теперь она с грохотом летела за борт, и уже ничто не могло ее остановить.

«Где же Джейсон?»

«Почему он не показывается?»

Неверно поняв выражение на лице напарника, Барклоу произнес:

– Братан, ты сделал правильный выбор.

Это ничуть не помогло.

45

Сара уже не могла противиться потоку эмоций, подхвативших ее, словно гребень гигантской волны. Ее поднимало на головокружительную высоту, куда-то несло и снова швыряло вниз. Она никогда не давала волю гневу, не считала себя сильной личностью. Жила и давала жить другим. Легко сходилась с людьми. Была идеальной соседкой. Лишь дважды за всю свою жизнь Сара и вправду полностью теряла контроль над своими эмоциями – первый раз в тот день, когда родители выгнали ее на улицу, а потом в ту туманную полуобморочную ночь, когда ей делали аборт. Вот и всё – всего два раза в жизни. Этот оказался третьим, и после долгих часов беспомощности и страха она радостно шагнула в огонь чистого слепого гнева, визжа без слов и пытаясь уничтожить свою тюрьму, этого человека, стену – все, что сейчас так ненавидела. Когда один стул развалился на куски, Сара подхватила другой. Каждый отломанный кусок гипсокартона был чистым адреналином, белесая пыль мутила зрение, словно наркотик.

«Получай, тварь! Кем бы ты ни был!»

«Крыса за стенкой!»

Разлетелся на части и второй стул, и она ощутила, что охватившее ее безумие понемногу отпускает. Покрытая по́том, вся в тонкой гипсовой пыли, Сара подхватила острый деревянный обломок, подумав: «В жопу это место и в жопу этого урода!» Уже не визжа во все горло, она решительно ткнула в растрескавшуюся штукатурку, надеясь, что твердый острый кончик найдет что-нибудь мягкое за стеной.

* * *

Рис совершенно не представлял, что делать. Он выбрал эту девушку по множеству причин, одной из которых была беспечная покладистость, с которой она подходила к миру, – зная по горькому опыту, что подобные красавицы обычно склонны брезговать мужчинами, которые выглядят и думают, как Рис. У Сары были все до единого качества, которые восхищали его в женщинах, – то, как она смотрела и двигалась, душевные глаза и беззаботный смех. Он следил за ней достаточно долго, чтобы окончательно в этом убедиться, и все, что он видел, подтверждало его первую оценку.

Она была покладистой.

Она могла быть обучаемой.

Рис еще никогда в жизни так сильно не ошибался, так что теперь и понятия не имел, что делать с этой разъяренной машиной, крушащей его дом. Спасти ситуацию было явно нереально. Его разум уже переключался на другие варианты решения проблемы. Ему далеко не впервые приходилось сокращать потери.

Вопрос был только, как именно.

Сара уже проломила гипсокартонную стенку и теперь нападала на фанерную переборку за ней. Дай ей достаточно времени, и она может и впрямь пробить ее насквозь.

Придется пристрелить ее, решил он. Ничего в этом радостного, но никакого желания быть заколотым острой деревяшкой у него тоже не было.

В странном шоке Рис осознал, что чувствует нечто близкое к настоящему страху. Прожив чуть ли всю свою жизнь ради контроля, теперь он лишился этого контроля напрочь. Она размеренно наносила удар за ударом, и, если что, то эти удары становились все громче и сильнее.

«Сгоняй за стволом – убей девчонку!»

И все же его охватил полнейший паралич.

«Бум!»

Очередной удар в фанеру.

«Бум!»

Переборка еще немного подалась.

Пронзительный смешок сорвался с губ Риса – очередное недоверчивое хихиканье. Может эта ситуация быть еще хоть сколько-нибудь хуже?

«Нет, – подумал он. – Хуже уже некуда».

А через две секунды сработала сигнализация.

* * *

Чертежи там, не чертежи, но охранная система была слишком уж совершенна, чтобы у Джейсона имелись шансы справиться с ней самостоятельно. При его отличной памяти и врожденной способности к тактическому мышлению отслеживание датчиков и углов обзора представлялось далеко не непосильной задачей. Но ему не нравилась перспектива работать вполсилы на незнакомой территории – только не против человека вроде Риса.

Так что ему и вправду требовалась помощь.

И поступил он именно так, как и обещал Барклоу.

Прибыв за десять минут до своего отца, Джейсон оставил машину за квартал от места, закинул за плечо винтовку и стал пробираться сквозь полоску леса, соединяющую участок Риса с соседним. Быстро прокравшись вдоль всего периметра огораживающей его стены, разведал местонахождение задних ворот и нашел удобное место, чтобы перелезть через ограду, а потом стал наблюдать за главными воротами. Лежа на животе, невидимый в темноте, там Джейсон и таился, когда подъехал отец. Проследил он и за прибытием Барклоу – видел, как они совещаются в полутьме между уличными фонарями.

Перевел взгляд на небо на востоке. Бледнеет, наконец-то. Едва заметно. Потом вновь переключил внимание на дом и окружающую территорию, еще раз припоминая расположение датчиков и углы обзора камер, изучая двери и окна, высматривая проблемы и наиболее подходящие места для проникновения в дом. Еще больше света на востоке, фальшивый рассвет – время, которое Джейсон хорошо знал. «Скоро», – подумал он, и вот тут-то это и произошло: сирены в утренней тиши, возвестившие о прибытии подкрепления и о выборе его отца.

* * *

Тревожный сигнал сигнализации вывел Риса из паралича, его мысли вдруг стали быстрыми и острыми. Девушка никуда не денется – по крайней мере, какое-то время. Где-то рядом таилась куда более крупная угроза. Рис быстрым шагом подошел к мониторам, не отрывая взгляд с экранов. Это был натуральный кошмар. Камеры у ворот показывали целый рой копов. Десять машин. Нет, дюжина. Еще три подкатили прямо у него на глазах.

«Бёрд… – подумал Рис. – Он рассказал кому-то о предстоящей работе, дал кому-то адрес на случай, если не вернется. А теперь Бёрд в морозильнике вместе со своими двумя дружками». Мысли Риса покатились дальше – логические и бесстрастные. Дом потерян. Печально, конечно, но это неотвратимо. Права владения были оформлены через целую череду юридических лиц, ни одно из которых нельзя было проследить обратно до Риса. То же самое с автомобилями, коммунальными услугами. Он хранил свою финансовую информацию на стороне, как раз в расчете на такие обстоятельства. Они получат его отпечатки пальцев, естественно, но Рис – это не настоящее его имя, и его никогда не дактилоскопировали, так что ни в каких базах его отпечатков нет.

– Черт!

Вновь потеряв контроль над собой, он ударил кулаками по пульту. Девчонка останется в живых – сейчас нет времени ее убивать. Стволы – в главном доме. Сгонять туда и обратно потребует времени. А как насчет мальцов? Это требовалось обдумать, но думать надо было быстро. Если у копов хватит ума, они оцепят весь квартал. Уходить через главные ворота вовсе необязательно, но если они перекроют окружающие улицы…

И тут же ужасная мысль, словно удар электрического тока: сигнализацию запустили не копы на улице! Рис пробежал глазами по экранам.

Камера номер один? Ничего.

Камера номер два?

Что-то привлекло его внимание на экране камеры номер девять, где на миг промелькнуло какое-то темное пятнышко и тут же исчезло.

Рис дернул себя за волосы.

«Опять ничего!»

«Хотя нет, погоди…»

Камера номер двенадцать ухватила еще один намек на движение. Кто-то находился на территории. Копы? Кто-то еще? Но это уже неважно.

«Пора валить отсюда».

Протиснувшись по потайным коридорам, Рис во весь дух бросился из северного крыла, вновь подумав про мальчишек в подвале. Может, это быть делом рук Икса? Он же дал слово: никаких контрактов за голову Риса. И Икс никогда не вызвал бы копов, даже если б от этого зависела его собственная жизнь.

«Думай!»

Подобная ситуация предусматривалась. У него есть время.

Но что, если это и вправду происки Икса?

Рис пулей влетел в главное здание, схватил деньги и ствол, мысленно отсчитывая секунды. Его аварийный маршрут отхода пролегал через боковую дверь, потом через двор и через маленькую калитку на задах. Участок на другой стороне тоже принадлежал ему – второй дом со вторым гаражом, купленный много лет назад в расчете как раз на такие случаи. Время он уже засекал. До калитки – шестьдесят секунд бега. Еще сорок, и он будет сидеть в машине, выезжая на дорогу. А что с пацанами? Убить их? Взять с собой? Убить мелкого и взять второго? Рис просчитал и этот вариант тоже. Десять секунд, чтобы выбраться из дома. Еще пять, чтобы достичь двери подвала.

Решение подсказал инстинкт. Икс тут ни при чем – он был очень конкретен. Это наверняка Бёрд. Или Рис допустил какую-то ошибку с Тирой, или с Лонни Уордом, оставил хлебные крошки, которые привели копов к нему или, по крайней мере, к его двери. Умней всего сматываться, и как можно быстрей.

Но он и вправду жутко ненавидел Джейсона Френча.

«Красавчика Джейсона».

«Любимчика Джейсона».

На темном дворе эта мысль вспыхнула еще ярче. Сейчас ему никак не добраться до Джейсона, а даже если он и смог бы, то не сумел бы его одолеть. Он видел, на что этот поганец способен, видел эти качества, которые так восхищали Икса. Темное желание лишь росло и укреплялось, пока Рис быстро продирался сквозь ряды кустов – никаких признаков копов или неведомого нарушителя. Он хотел причинить Джейсону боль, и чтобы Джейсон знал, что это он сам захвачен, что это ему самому конец. Это тоже будет просто. Пацаны сидят в клетке, а дверь подвала – вот она. Сколько времени это займет?

«Бах, бах!»

Две секунды, и дело сделано.

46

Когда выпал последний болт, Гибби как можно тише выгнул стальную сетку. Это потребовало времени – она оказалась жестче, чем выглядела.

– Давай ты первый.

Он как можно выше задрал сетку над полом, и Ченс проскользнул под ней, как смазанный маслом хорек.

– Вот, держи.

Ченс перехватил упругую сетку, поднапрягся, и Гибби стал протискиваться сквозь щель. Он был крупней, но отделался всего лишь парой порезов и ссадин. Отряхнув с себя пыль, произнес лишь:

– Я теперь больше никогда не смогу посмотреть на приют для собак прежними глазами.

– Неважно, чувак; отныне и впредь я буду называть тебя Гудини.

– Пока рано. Эта дверь заперта снаружи.

Ченс проверил ее, чтобы убедиться. Дверь была сплошной стали и наглухо заперта.

– Так что будем делать?

– Тут вокруг полно всякого опасного инвентаря. Думаю, надо найти что-нибудь острое и прикончить этого урода.

Ченс ожидал какого-то шутливого продолжения, но друг явно не шутил.

– Погляди-ка вон там. – Гибби подхватил скальпель, зажал его в кулаке, как кинжал, но тут же положил на место, когда заметил инструмент покрупнее. – Есть что?

Ченс один за другим открывал шкафчики.

– Есть щелочь, к примеру.

– Посмотри вон в том большом сундуке.

– Это морозилка.

– Все равно посмотри.

Крышка морозильной камеры поднялась вверх.

– Гм, Гибби…

– Да?

– Не. Серьезно.

Лицо Ченса должно было и само по себе оказаться достаточным предостережением. Но не оказалось. Гибби подошел ближе и заглянул внутрь.

– О господи!

– Это чья-то нога.

Гибби прикрыл глаза, но увиденное осталось висеть перед мысленным вздором. Полиэтилен, изморозь, эти штуки под ними…

– Ни хрена себе! – не унимался Ченс. – А это, по-моему, чья-то голова.

– Закрой, пожалуйста.

Ченс выполнил эту просьбу.

Позади них в замке заскрежетал ключ.

На миг время остановилось, а потом Гибби метнулся к двери. Она распахнулась, открыв, как в раме, того самого коротышку – все с тем же револьвером в руке, – и в другой ситуации этот момент мог бы показаться едва ли не комическим: его лицо, когда он увидел, что вот-вот произойдет. Поскольку Гибби был парнем крупным и быстрым, и замедляться не собирался. Выставив плечо вперед, он врезался ему прямо в грудь – сто девяносто фунтов[66] обозленного, перепуганного до смерти восемнадцатилетнего человеческого существа с очень сильным желанием жить. Коротышка отлетел обратно за дверь, а потом они одним клубком завалились на пол – Гибби оказался сверху, изо всех сил стараясь ткнуть скальпелем куда-нибудь, где это произвело бы желаемый эффект. Но на это ему не хватило ни везения, ни времени. Револьвер оглушительно выпалил – наверное, в землю. Гибби перекатился вправо, и мир взорвался опять – насыщенное частичками пороха пламя полыхнуло в каких-то десяти дюймах от его лица.

Хотя он был все еще жив.

Ченс, похоже, успел броситься вслед за ним, поскольку следующие три выстрела ушли в подвал, а потом этот гадский коротышка вскочил на ноги и бросился бежать. Гибби попытался остановить его, но не сумел. Он полуоглох, полуослеп.

– Ченс? – На подгибающихся ногах Гибби двинулся обратно в подвал. – Ченс? Ты живой?

– Да, веришь или нет. – Ченс выпрямился в десяти футах от двери, расправил плечи. – Этот мудила ни хера не умеет стрелять.

* * *

План Джейсона изначально был прост: как-то отвлечь Риса, а потом быстро и тихо пробраться внутрь – но очень быстро и очень тихо. Рис – хищник, но даже хищник может запаниковать. Обычно это означало быструю пробежку по прямой, но Рис был не только хищником, но и безумцем, а безумие бывает трудно предсказать. Так что Джейсон по-прежнему одним глазом приглядывал за домом, а другим за копами. Отец был возбужден и при этом явно колебался – как, впрочем, и все остальные.

В данный момент это было только на руку.

Не стоило торопить события.

А копы прибывали все быстрее. Патрульные автомобили подлетали к воротам уже не по одному, а по три-четыре за раз, мигая «люстрами» на крышах. Джейсон дождался, пока там не начнется настоящее столпотворение, а потом перекатился влево и перемахнул через стену. Насколько он мог судить по чертежам, углы обзора камер были почти идеальными, но именно что почти. Все-таки имелись кое-какие слепые зоны, и он воспользовался ими, двигаясь быстро, но плавно, и останавливаясь там, где считал нужным. Нельзя было направиться прямиком к дому, оставаясь незамеченным, так что команды, которые он себе мысленно отдавал, звучали примерно так: «Двадцать футов строго на север, потом еще десять по диагонали». Пришлось не раз остановиться, чтобы сориентироваться. Это замедляло продвижение, но дом был уже совсем близко, высокий и массивный, с многочисленными крыльями. Предстояла самая хитрая часть всей операции – не просто попасть внутрь, но и найти брата, и выбраться обратно, прежде чем копы наберутся духу штурмовать ворота.

Джейсон полагался на время.

И на коды охранной системы.

Если коды окажутся полной херней, придется импровизировать, но ему не привыкать. Натиск, скорость, быстрые перемены того плана, который только что был принят за основу. Это искусство он оттачивал все три года войны, на грани между жизнью и смертью, между возвращением домой пустым или успешным выполнением возложенных на него задач. За эти три трудных года Джейсон научился не ожидать многого от мира, но иногда тот мог проявить уступчивость.

Типа того.

Когда послышались выстрелы, то прозвучали они совсем близко – два быстрых хлопка, за которыми последовали еще три. Джейсон рванул со всех ног. Никакой боли, даже никаких мыслей о боли. Он уже получил местоположение цели, но хорошо понимал и кое-что еще: сомнительно, чтобы у Гибби был ствол, а копы сейчас уж точно ворвутся на территорию. Джейсон взвешивал варианты, оперируя секундами, а не минутами. Быстро взял М16 на изготовку.

Пять секунд, строго прямо.

Налево за угол.

Едва свернув, он сразу увидел Риса, во весь дух улепетывающего к задней стене участка – идеальный силуэт в двадцати ярдах от него, движущийся строго по прямой. Джейсон мог запросто влепить одну пулю ему в череп, произнести «одна тысяча один» и все равно всадить ему вторую прямо в сердце – еще до того, как объект брякнется на землю. Хотя не стал этого делать, сам удивившись подобной своей нерешительности. Может, это было оттого, что он уже устал убивать, или из-за миллиона копов за воротами. Может, из-за Икса, или потому, что Рис заслуживал чего-то большего, чем чистая быстрая смерть. В чем бы ни было дело, палец Джейсона соскользнул со спускового крючка. Опустив винтовку, он увидел своего брата, стоящего рядом с Ченсом перед дверью подвала.

– Джейсон? Что ты тут делаешь?

– Малыш, это долгая история.

– А что это за шум?

– Это наш папа и еще сотня копов. Думаю, что они выламывают передние ворота. Кто-нибудь из вас ранен? Никого из вас не подстрелили?

Гибби заморгал.

И Ченс тоже заморгал.

Джейсон уже видел такое у необстрелянных салаг.

– У вас шок. Все с вами будет нормально, но мне нужно двигать, а вы уж сами решайте.

– Я по-прежнему ничего не понимаю…

– Все просто, братишка. Дождись папу или давай со мной. Здесь нет неверного ответа, но тебе нужно решать прямо сейчас.

– А куда ты?

– Пока что недалеко и ненадолго.

– Я с тобой. – Никаких колебаний.

– Ченс?

– Куда он, туда и я.

– Ладно тогда. – Джейсон закинул винтовку на плечо, когда ворота наконец повалились на землю. – Давайте-ка выбираться на хрен отсюда.

47

В облаке пыли и щепок ворота рухнули на землю, и копам больше приглашения не требовалось.

Внутри стреляли.

Так что карт-бланш.

Возглавила штурм группа захвата, но Френча не заботило ничего, кроме Гибби. Ему хотелось броситься обыскивать дом, но тот был просто громадным, да и Барклоу по-прежнему не терял головы.

– Главное – спокойствие. Жди здесь. Народу у нас полно, а отстранили тебя там или нет, ты здесь все равно детектив и старший по званию. Информация поступит тебе первому.

Страх был единственной причиной, по которой Френч не стал спорить, – страх самому обнаружить останки своего сына. Он никогда еще не чувствовал ничего подобного. Такой обнаженности. Такого голого ужаса. Эти страхи лишь умножились, когда полицейские обнаружили девушку, запертую в северном крыле. Барклоу и сообщил ему эту новость.

– Это Сара, подруга Тиры.

– И никаких признаков ребят?

– Никаких признаков – это хороший знак. Сохраняй веру.

Легче сказать, чем сделать. Девушка выглядела совершенно обезумевшей, но глаза у нее были сухие. Постоянно повторяла одно и то же: «Он был в стенах, я слышала его в стенах». Они проследили, как ее ведут к полицейскому автомобилю, а потом к «Скорой».

– Хоть что-то хорошее, – произнес Френч. Но его больше заботили части тел, найденные в морозильнике в подвале. «Части тел восемнадцатилетних пацанов или чьи-то еще?» Никто не мог ему этого сказать. Он все так и стоял у входной двери. Прошло уже двадцать минут с того момента, как ворота повалились на землю.

– На пять минут отойду. Принести тебе кофе?

Френчу не хотелось кофе. Он хотел знать, кто стрелял, в кого стреляли и почему. Диспетчер передала уже три сообщения от жены. Ей хотелось известий. Где их сын?

– Он должен быть здесь. – Френч попытался выскрести сон из глаз. – И где, к чертям, Джейсон?

– Ой, блин…

– Что? Кен? Что?

– Кое-что, что сказал Джейсон. Билл, прости. Во всей этой катавасии я совсем забыл. Да и вообще эти его слова показались мне какой-то бессмыслицей… У меня не было знания ситуации в целом. Я и понятия не имел, что мы тут обнаружим.

Он мотнул подбородком на дом, и Френч чуть было не накинулся с кулаками на человека, с которым дружил вот уже тридцать лет. Гнев. Нужда. Все это вдруг прорвалось наружу.

– Говори, что именно?

Барклоу понизил голос.

– Джейсон просил меня передать тебе: если что пойдет не так, то он будет на карьере. Можешь понять, почему я просто запамятовал. Сейчас четыре утра. Я и понятия не имел, во что все это выльется. Карьер? При чем здесь карьер? Не, серьезно.

Френч лишь помотал пальцем у него перед носом – на большее сил уже не оставалось.

– Заканчивай здесь без меня. – Он имел в виду дом Риса, все остальное. – И, пожалуйста, ничего не говори моей жене.

* * *

Подъехав к карьеру, Френч припарковался рядом с единственным оставленным здесь автомобилем. Джейсон стоял один у самой воды, слабый утренний свет уже понемногу играл у него на лице. Все вокруг вроде уже проявилось, но красное солнце висело еще совсем низко, едва высунувшись из-за деревьев. Френч не стал тратить времени – не стал скрывать мучительной тревоги.

– Что с Гибби?

– Все с ним в порядке. Он какое-то время был в шоке, но сейчас получше. Физически он особо не пострадал. – Не сводя взгляда с воды, Джейсон мотнул подбородком на утес. – Он вон там с Ченсом. Пытается переварить случившееся, думаю. Я сказал ему, что останусь здесь внизу и дождусь тебя. Хотя я не был уверен, что ты приедешь.

Френч позволил своим глазам переместиться на утес. Увидел там ребят и почти сломался. Теперь, когда он знал. Теперь, когда мог нормально дышать.

– Он был в том доме?

– Был.

– Сынок, я ничего не понимаю… Как он там оказался? Как ты узнал, что он там? Как ты его вытащил?

– Я? Да меня там вообще не было.

– Сынок, прошу тебя…

Джейсон вздохнул, и этот вздох словно поднялся откуда-то из самой глубины.

– Это длинная история, а я жутко устал. Что касается копов, то Гибби расскажет все, что тебе надо знать.

– Ну да, копов. – Френч произнес это с явной неохотой. – Почему ты вызвал нас? Барклоу сказал, что тебе нужна помощь.

– Все, что мне требовалось, это отвлекающий маневр.

Френч ощутил пустоту в груди.

– Ты знал, что я вызову подкрепление.

– Я поверил тебе, когда ты сказал мне, что Гибби молод и нуждается в защите. Я не воспринимаю это как что-то личное.

– А что, если бы его из-за тебя убили?

– А что, если бы из-за тебя? – Это позволило обоим выиграть секунду тишины. Но не той тишины, что дарит спокойствие. – Как я уже сказал, я не хочу говорить об этом. Он жив. Ты здесь.

– Так вот попросту?

– Да, так вот попросту.

– Ты и вправду настолько меня ненавидишь?

– Ненавижу? – Джейсон первый раз за все время посмотрел в его сторону. – Папа, я никогда тебя не ненавидел.

– Ну, а всё остальное?

Френч имел в виду семью, будущее. Джейсон приподнял плечи, дал им опасть.

– Слишком много воды утекло, я думаю… А потом, похоже, со всей той уголовщиной, которую я успел замутить… – Он неопределенно махнул рукой куда-то вдаль. – В общем, дорога зовет.

Френчу хотелось сказать что-нибудь, чтобы вернуть своего сына, загладить ошибки, которые он сделал.

– Извинения помогут?

– Нет, только не сейчас. – Джейсон едва заметно мотнул головой. – Может, в свое время…

Френч поднял взгляд на уступ утеса. Они казались такими маленькими, эти мальчишки.

– Я знаю, что ты сделал в Бон-Хой. Как ты спас эту деревню. И я знаю, что тебе потом устроил генерал Лотнер – то, как он пытался все скрыть, знаю про наркотики и позорную отставку… Жаль, что я не знал этого раньше. Жаль, что я не могу повернуть время вспять.

Джейсон поднял бровь, но не выдал наружу никаких эмоций.

Еще один камень лег Френчу на грудь.

– Попрощаешься со своей матерью?

– Она не хочет меня видеть. Сам знаешь.

– Куда ты отправишься?

– Ты спрашиваешь как полицейский или как мой отец?

– Хватит, Джейсон. Прошу тебя. Как отец. Всегда как отец.

Джейсон сделал глубокий вдох, словно чтобы набраться сил, а потом нагнулся за камешком и бросил его блинчиком по воде.

– Не желаешь прогуляться?

Вьющаяся наверх тропа была с четверть мили длиной, но показалась гораздо длиннее. У Френча по-прежнему было что сказать – и все еще не было ни малейшего представления, как это сказать. Каждый шаг был упущенным моментом, которые один за другим утекали в никуда. Когда они приблизились к вершине, Джейсон нарушил молчание.

– Понимаешь, Гибби всего лишь пытался помочь мне. Что бы он ни сделал, чтобы разозлить тебя или заставить маму переживать… Он хороший парень и очень похож на Роберта.

Френч покачал головой.

– Некогда был, возможно. Но чем старше он становится, тем больше я вижу в нем тебя.

Джейсон остановился на секунду. Щебетали птицы. Свет косо просачивался сквозь деревья.

– Ты и вправду так считаешь?

– Словно это вы с ним могли быть близнецами.

– Правда?

В голосе Джейсона прозвучала нотка искреннего удивления. Появилась и улыбка, и вид ее сломал Френча окончательно.

На уступе утеса он обнял Гибби, но не с таким жаром, какой чувствовал в своем сердце. Отодвинул его от себя на расстояние руки и изучил его лицо.

– Джейсон сказал мне, что ты в порядке.

– Да, в порядке.

Не убирая рук с плеч Гибби, Френч покосился влево.

– Ченс?

Тот кивнул, но упорно смотрел вниз.

– Я рад, что вы живы и здоровы, вы оба. – Френч крепко стиснул плечи сына, словно чтобы еще раз подчеркнуть свои слова – словно хотел показать, что это не просто слова. – Можем поговорить об этом позже, хорошо? Есть вещи, которые мне нужно понять, но все это может обождать, раз уж с тобой все хорошо. Скажи мне еще раз: ты не ранен? Не травмирован?

– Я в полном порядке. Мы в полном порядке.

Только сейчас Френча наконец отпустило сковавшее его напряжение. Он посмотрел на противоположный берег карьера, думая о своих сыновьях, обо всех своих сыновьях. Миновало несколько секунд тишины.

– Это отсюда прыгал Роберт, так ведь?

– Прямо отсюда. И Джейсон тоже.

Френч наклонился над краем, недоверчиво глядя вниз.

– Да ну?

– Да ладно, было бы о чем говорить… – Джейсон пожал плечами, словно вакуум под обрывом и не пытался засосать всю их компанию вниз. – Ребята, не возражаете, если я немного пошепчусь с Гибби?

* * *

Мой отец отвел Ченса к началу тропы, и они уселись на краю леса, в сотне ярдов камня от нас. Джейсон перевел взгляд с них на меня, а когда улыбнулся, я был удивлен. Это была какая-то необычная улыбка, да и длилась недолго. Промелькнула и пропала, и значила она миллион вещей.

– Давай поговорим про прыжок, – сказал он.

– А что с ним?

Джейсон показал рукой чуть в сторону.

– Вот это твоя точка, верно?

– Более или менее.

Он шагнул на это место. Камень был гладким, уступ утеса – острым. Джейсон наклонился и глянул вниз.

– И давно ты уже набираешься духу?

– Года два, я думаю.

Он бросил камень и проследил, как он падает.

– Мировой рекорд всего на пятнадцать футов выше, ты в курсе?

– Тебя волнуют такие вещи?

– Я услышал об этом только после того, как сам прыгнул, но да. Вообще-то это круто. – Джейсон отступил от края, сверкнув на меня своими на удивление яркими глазами. – А ты знаешь, что «круто» – это недостаточная причина, чтобы совершить такой прыжок? Понимаешь ведь, верно?

– Пожалуй.

– Пожалуй? Правда? Это ровно четыре секунды, от верха до низа. Войдешь в воду неправильно, и она с равным успехом может оказаться бетоном. – Он был тих, но настойчив. – Нужна настоящая причина, чтобы совершить подобный прыжок. Взять к примеру Роберта. Роберт отправлялся во Вьетнам, и ему хотелось верить, что он не погибнет. Ему это было нужно. Вот почему он прыгнул, и для него это была достаточная причина.

– Я слышу, что ты говоришь, но ладно тебе, Джейсон! Ты-то сделал это на спор. Ты сделал это в выходной, попивая пивко.

– Ты и вправду так считаешь?

– Ты сам так сказал.

– «Я сам так сказал». – Он усмехнулся при этих словах, а потом на несколько долгих секунд отвернулся. – Может, я сделал это ради того, чтобы провести денек с тобой, ради возможности получше узнать единственного брата, который у меня остался… Ты никогда об этом не задумывался?

Я безмолвно помотал головой.

– Или, может, я – полная противоположность Роберта, – продолжал Джейсон. – Ему хотелось верить, что он не может умереть. А мне, наверное, требовалось верить, что я до сих пор жив, что в моем сердце есть место для чего-то большего, чем война, тюрьма и тоска. Может, я был просто вынужден совершить этот прыжок.

Он сжал пальцы в кулак и постучал меня в грудь.

– Сечешь, братишка? Сечешь, что я говорю?

Я торжественно кивнул.

– То же самое с Вьетнамом, – продолжал мой брат. – Не целься туда только потому, что там воевал я или там воевал Роберт. В этом нет ни славы, ни чести. Ты не должен ничего доказывать никому, кроме самого себя. Это твое внутреннее зеркало может затуманиваться временами – тебе всего восемнадцать, я все понимаю, – но ты уж поверь мне, когда я говорю тебе, что война – это не место для того, чтобы что-то кому-то доказывать. Будь хорошим другом. Люби девушек.

Я посмотрел на Ченса. Подумал о Бекки.

Джейсон опять постучал меня в грудь и повторил еще раз:

– Ты уж мне поверь.

Я сказал ему, что и вправду доверяю ему, и что обязательно подумаю обо всем, что он только что сказал. Когда Джейсон повернулся, чтобы посмотреть на противоположную сторону карьера, я встал рядом с ним, и нам были видны лес, вода и далекое бледное солнце.

– Мне пора, ты знаешь.

– Копы. Врубаюсь.

– Эта история с Тирой теперь уже не на мне. Хотя стволы… – Он пожал плечами. – Есть только одно, что мне очень грустно здесь оставлять.

Эта грусть в его словах была самой настоящей.

Я и сам ее чувствовал.

– Возьми это, хорошо? – Джейсон сунул мне клочок бумаги. Там был написан адрес.

– Новая Шотландия[67], – сказал он. – Небольшой дом на пляже из черной гальки. Некоторое время меня там не будет – где-то с годик, по крайней мере, – но когда я доберусь туда, то планирую остаться. Может, заглянешь повидаться как-нибудь. Это хорошее место, по-моему. Участок принадлежит парню, с которым я гонял по рекам в демилитаризованной зоне. Он достался ему от бабушки с дедушкой, но у него нет к нему интереса. Хотя – каменные стены… Камин… Он говорил мне, что на рассвете океан черный и становится зеленоватым к обеду, что постоянно шумит прибой, а ветер овевает тебя, как женское дыхание.

– Звучит… довольно поэтично.

– Ну да. На моего дружка иногда такое находит, особенно когда он подопьет. – Джейсон улыбнулся, и это была хорошая улыбка. – Приедешь ко мне как-нибудь?

– Приеду.

– Это обещание?

– Да.

48

Ченс, который наблюдал за ними от линии деревьев, чувствовал себя на куда большем расстоянии, чем разделяющая их сотня ярдов. «Братья, – подумал он. – Кто может быть ближе?» Они могут улыбаться и выглядеть нормально, когда абсолютно ничего не нормально. Джейсон. Детектив Френч. Неважно. У Ченса спрашивали, в порядке ли он, и каждый раз он делал то же самое. Кивал и говорил «да»; но солнце поднималось, а он все так и оставался во тьме.

Когда Гибби и Джейсон вернулись к началу тропы, Ченс быстро и неловко встал.

– Гм, никто не возражает, если я побуду здесь еще несколько минут?

– Здесь? Зачем?

– Не знаю, Гибс… Вид. Тишина. – Кое-что из этой тьмы проглянуло в его голосе, так что он приглушил ее, как только смог. – Послушай, это была хреновая пара дней и ночь, каких поискать. Можешь дать мне минутку?

Отец Гибби кивнул, словно бы понял.

– У всех нас есть о чем подумать. Не спеши. Мы подождем в машине.

– Скоро к вам присоединюсь.

Ченс проследил, как они гурьбой спускаются по тропе и исчезают среди деревьев. Оставшись один, он взошел на вершину утеса и заглянул вниз. Ветер поднимался вдоль камня, холодил пот у него на лице. Сколько раз он стоял здесь? Не на самом краю, не так, как сейчас…

Ченс свесил пальцы ног над обрывом, слегка наклонился… «Еще совсем чуть-чуть, и…»

Он всегда жутко боялся этого утеса, даже когда на краю стоял Гибби. Каждый раз, когда тот говорил про прыжок. Когда пытался найти в себе волю сделать это.

Ченс уже устал бояться.

Этой ночью он тоже боялся, но не все время. Он помог им сбежать и был всего в нескольких шагах позади, когда Гибби рванул к коротышке с револьвером.

Все-таки не оставался в стороне.

Или же он следовал за Гибби чисто инстинктивно? Как поступал практически всю свою жизнь, преследуемый мыслью, которая никогда не умрет…

«Я по жизни ведомый?»

«Или трус?»

Ченс посмотрел на противоположный берег карьера, а потом вниз – молодой человек на вершине мира. Им овладевали сотни различных страхов: страх войны и увечий, страх оступиться и упасть сейчас, прямо сейчас, или войти в воду неправильно и разбиться. Он боялся, что друг может не простить его, что эта рана нагноится и что трещины разбегутся до самой основы основ. Но больше всего он боялся того, какая жизнь ждет его внизу тропы, если он сейчас просто спустится по ней вместо того, чтобы прыгнуть, боялся будущего, боялся человека, которым он может стать. А еще того, что у него есть некий дьявол внутри – демон с лицом столь же знакомо-мягким, как и его собственное. Может, судьба привела его на это место, или судьба была в том, что люди называли этот уступ Чертовым.

«Четыре секунды до воды».

«Четыре секунды, чтобы все это узнать».

Раскинув руки, Ченс сосчитал до трех.

Согнул колени.

И взмыл в воздух.

49

Рис был озлоблен и не мог отрицать горькую правду. Он весь порезан и истекает кровью. А чертов малец по-прежнему жив. Вот тебе и задел Джейсона за живое…

Ладно, по крайней мере, он посадил этого красавчика в тюрьму.

По крайней мере, Икс вот-вот умрет.

Это была мысль, от которой стало немного веселей. Даже истекая кровью на заднем сиденье машины, с пузырьком перекиси водорода в одной руке и комком окровавленной марли на полу, он мог радоваться хотя бы по этому поводу. У него есть деньги и весь мир. А у Икса что? Тридцать семь минут?

Рис только что закончил промывать и перевязывать места порезов. Некоторые были глубокими, но ничего смертельного. Плечо. Ребра. Лекарства и бинты он купил в аптеке, а рубашку взамен пробитой скальпелем украл с бельевой веревки в глухой сельской местности, где копы попадались редко.

Наложив последнюю повязку, он заклеил ее пластырем и выбрался на утренний зной. Машина стояла в конце грунтовой дороги, неподалеку от ворот какой-то фермы, по обеим сторонам от которых вздымались высокие дубы, отбрасывая густые тени – словно чернила, пролитые на землю.

До Лейнсворта – двадцать минут езды.

Пять или шесть, будь у него крылья.

Рис слегка потянулся, пробуя пластыри. Когда убедился, что все держится, скомкал окровавленную марлю и свой загубленный костюм и забросил их в высокие сорняки за воротами. Краденая рубашка оказалась маловата, но делала свое дело. Никаких кровавых пятен. Никаких признаков ранений. Даже тюремные охранники не станут присматриваться.

Заведя машину, Рис вырулил на дорогу. Обдумывал свое будущее, пока ехал. Новое имя. Новый город.

«Может, Лос-Анджелес».

«Или, может, Майами».

Глянув на часы, прибавил газу.

Ему и вправду хотелось находиться там, когда Икс умрет.

Приближаясь к тюрьме, Рис натянул кепку и темные очки; припарковался так, чтобы было легко выехать. Ему хватило ума не толкаться среди автобусов и передвижных телевизионных станций. Поля были забиты людьми, но люди никогда не были проблемой. «Не поднимай взгляд. Если придется, убивай не раздумывая». Простые правила простого человека. Ему и не требовалось пролезать в первые ряды. Если всем этим религиозным фанатикам охота терпеть толкучку, жару и шум – пускай. Рису просто нужно находиться на прилегающей территории, чтобы засечь момент, когда Иксу придет конец. Он заберет это воспоминание с собой и будет носить, как медаль на груди.

«Пять минут».

Рис уже весь извертелся.

Досчитал до нужного момента, но девять утра наступило и абсолютно ничего не изменилось. Он ожидал объявления, что дело сделано, или ощутить какое-то смещение пространства, когда Икс покинет этот мир. Собравшиеся вокруг вроде испытывали такое же нетерпеливое раздражение. Он заметил странные взгляды, пробежавшие между людьми, растерянные выражения лиц телеведущих, попавшихся ему на глаза. Поднялся ропот, толпа всколыхнулась. Засуетились журналисты и телеоператоры. В камерах закрутилась пленка, и множество людей выпрямилось. Но выражения лиц, которые видел Рис, были скорее шокированные, чем растерянные.

– Простите, сэр?

Голос был женский и суровый. Кто-то дернул Риса за рукав, и, обернувшись, он увидел какую-то седовласую женщину в массивных очках и с толстой шеей.

– Кого вы там ни ищете, но явно не меня.

– Это вы мистер Рис?

Весь мир словно остановился. Шум стих. Никакого дыхания в легких.

– Нет, – выдавил он.

Хмурое выражение лица и острый взгляд женщины выдавали явное недоверие.

– Мне дали очень подробное описание, мистер Рис, вашей внешности и пяти возможных автомобилей, на которых вы могли приехать – включая тот, который вы припарковали прямо вон там. Мне было сказано, что вы будете в темных очках и головном уборе какого-то сорта, и что вы будете держаться позади толпы. У меня для вас письмо.

Рис помотал головой, все еще не в силах поверить в происходящее.

– А вы кто?

– Я работаю на начальника тюрьмы, если вам есть какая-то разница. – Женщина протянула ему запечатанный конверт. – Так будете брать письмо или нет?

Он взял его онемевшими пальцами, и она удалилась, напоследок смерив его неодобрительным взглядом. Конверт был толстый, желтоватый и явно дорогой; он ужаснул его. Сломав печать, Рис вытащил единственный лист бумаги. Попытался сфокусировать взгляд, но толпа становилась все более неугомонной и очень громкой. Люди в передних рядах начали толкаться и отпихивать друг друга, поднялся настоящий крик. Шум распространялся, как волна, которая за какие-то секунды добежала до того места, где стоял Рис.

«Не будет никакой казни!»

«Приговоренный сбежал!»

Слухи? Или реальный факт? Рис не мог этого знать, но, спотыкаясь, попятился, словно от неотвратимой физической угрозы. Нашел себе укромное местечко между двумя машинами, однако хаос лишь множился. Люди вокруг толкались и даже дрались. Другие стояли, недоверчиво застыв. Рис пытался прочесть, что ему дали, но руки так сильно дрожали, что ему пришлось присесть на корточки между машинами и положить письмо на землю.

Он прочитал его дважды, и по переду его брюк расплылось темное пятно.

Эпилог

Лейнсвортская тюрьма

18 мая 1972 г.

Мой дорогой Рис,

Или я должен называть тебя Тедди? Так ведь тебя на самом деле зовут, верно? Теодор Смолл, рожденный сорок два года назад в Фейрхоупе, штат Алабама? Это твоя мать, насколько я понимаю, любила называть тебя Тедди. И завивать тебе волосы, как мне говорили. И наряжать тебя в кружева.

Но я уклоняюсь от темы…

То, что я хочу донести до тебя этим письмом, до предела просто. Я не нарушил никаких обещаний – никогда так не поступаю. Это был Джейсон Френч, кто явился по твою душу, и он сделал это совершенно безвозмездно.

Но я опять уклоняюсь. Странно, как такое происходит, стоит стольким мыслям наполнить голову…

А именно, Тедди, моим мыслями о тебе, а также о том, что может произойти, когда мы с тобой в следующий раз встретимся. Это такие глубокие и замечательные мысли, тянущиеся бесконечной чередой… И я должен поблагодарить тебя из самой глубины своего бездонного сердца. Прежде чем ты меня так разозлил, у меня было мало причин чувствовать, чем-то интересоваться или жить. Теперь же цель буквально переполняет меня…

Я представляю, насколько это тебя огорошивает, но все-таки пусть тебя утешит другое мое торжественное обещание. Как только меня не станет, ты в полной безопасности.

До тех же пор остаюсь к твоим услугам,

Икс

Благодарности

Странная штука – замысел романа. Некоторые идеи застревают в голове. Некоторые – нет. Много лет назад я прочитал про Хью Томпсона-младшего, пилота вертолета, служившего во Вьетнаме, который вместе с экипажем своего «Хиллер OH-23 Рейвен» сыграл важную роль в прекращении того, что в дальнейшем стало известно как «бойня в Сонгми». Если вы незнакомы с его историей, можете изучить ее поподробней – это был акт исключительного героизма, особенно на фоне того, что может рассматриваться как наихудшее зверство в ходе всего конфликта. Будучи слишком молод, чтобы служить во Вьетнаме, я никогда не претендовал на то, чтобы написать историю собственно об этой войне, но мысль о непоколебимом мужестве этого человека – и физическом, и моральном – долгое время не давала мне покоя. Таким образом, моя первая благодарность – Хью Томпсону-младшему и тем, кто летал вместе с ним, Гленну Андреотте и Лоуренсу Колбёрну, героям в лучшем смысле этого слова, вдохновившим меня на создание, наверное, лучших персонажей, которых я когда-либо создавал.

Как я уже сказал, этот роман – не про войну во Вьетнаме, а про американский город в 1972 году, о молодых людях, которые воевали и погибали на войне, и о мальчишках, которые взрослели в страхе призыва. А еще это история мужества и самопожертвования, семейных и дружеских отношений, признающая ту тяжелую правду, что акты ужасного насилия – не прерогатива одной лишь войны. Написание подобного романа требует крепкой моральной поддержки, и я хотел бы поблагодарить членов моей семьи за все, что они сделали, чтобы мне помочь, – не только мою жену, Кэти, и моих дочерей Сейлор и Софи, но и всех своих родных – замечательных людей, которые поддерживали меня в здравом уме и вносили в жизнь радость.

После семи книг мой редактор, Пит Волвертон, по-прежнему остается для меня неиссякаемым источником ободрения и здравых советов. Его коллега Ханна О’Грейди тоже оказалась настоящим благословлением. Я действительно люблю взять в руки красивую книгу, так что спасибо также производственной команде – Винсенту Стэнли и Кену Силверу, а также Омару Чапе, разработавшему общий дизайн книги, и Майку Сторрингзу и Янгу Лиму, которые создали замечательную обложку. Только писатель знает, как легко опозориться в печати, так что спасибо Саре Энси, моему выпускающему редактору, и корректору Райану Дженкинсу – ваша работа позволила мне высоко держать голову на публике. А поскольку писательским ремеслом я зарабатываю себе на жизнь, важно, чтобы читающая публика знала про книгу, так что троекратное «ура» всем профи в «Сент-Мартине», которые усердно работали, чтобы распространить информацию. В первую очередь я имею в виду вас, Джефф Доудс, Пол Хочмэн и Джо Броснан – гуру маркетинга, какие вы есть, и моих замечательных рекламщиц, Трейси Гест, Сару Бонамино и Ребекку Лэнг. Я ничего не добился бы, если б не ваши усилия и знания. Это относится также и ко всему войску «Макмиллана», занимавшемуся продажей и распространением. Спасибо вам всем за то, что вы делаете.

Мне также очень повезло с тем типом поддержки сверху донизу, о котором мечтает любой писатель, – не только с одной-двумя книгами, а со всей моей карьерой до настоящего времени. Это уже седьмая книга в том же издательстве, и трудно пройти столь долгий путь без таких важных вещей, как предвидение, терпение и вера. За это я благодарю таких авторитетных людей в «Макмиллане», как Джон Сарджент, Дон Вейсберг, Салли Ричардсон, Дженифер Эндерлин, Энди Мартин и Лиза Сенц. Вы вынесли много решений в мою пользу, и за это я вам очень благодарен. Спасибо также моему литературному агентству, «Ай-си-эм», и Истер Ньюберг, моему агенту, которая всегда делает свою работу на отлично.

Также я обязан коротким словом благодарности городу Шарлотт и всем тем, кто считает его родным домом. Ради сюжета мне пришлось сделать этот город немного более крупным, чем он был в 1972 году, а также более грязным и более склонным к насилию. Приношу за это свои извинения, но – эй – художественная литература вполне допускает вымысел! Также хочу сказать большое спасибо Лауре и Морису Халл – своим замечательным друзьям, которые преподнесли мне один замечательный сюрприз. В смысле, серьезно – у каких других романистов обложки книг украшают настоящий гоночный автомобиль? И, наконец, мне хотелось бы поблагодарить всех людей, здесь и за границей, которые прочли мои книги и рассказывают о них остальным. Без вас не было бы и меня, как писателя.

Примечания

1

Университет Вандербильта – престижный частный университет, находящийся в Нэшвилле, штат Теннесси. Основан в 1873 г. на деньги Корнелиуса Вандербильта, одного из богатейших и успешнейших предпринимателей США XIX в., основателя плутократического рода Вандербильт. Здесь и далее – прим. пер.

2

130 футов – почти 40 м.

3

Марина – стоянка для частных прогулочных судов; яхтенный порт.

4

Расстрел в Кентском университете – 4 мая 1970 г., т. е. за два года до описываемых в романе событий; в городе Кент, штат Огайо, в ходе антивоенных демонстраций периода войны во Вьетнаме бойцы подразделения Национальной гвардии открыли огонь по безоружным студентам (4 погибших и 9 раненых). Бунт в тюрьме «Аттика» штата Нью-Йорк в 1971 г. закончился гибелью 33 заключенных и 10 сотрудников тюремной администрации. Взрыв в одном из зданий университета Висконсин-Мэдисон был совершен 24 августа 1970 г. четырьмя мужчинами в знак протеста против исследовательских связей университета с вооруженными силами США во время войны во Вьетнаме; в результате погиб научный сотрудник университета, трое других получили серьезные ранения.

5

В 1968 г. возле здания, где проводился конкурс «Мисс Америка», феминистки установили мусорную корзину, в которую бросали разные предметы, в том числе и бюстгальтеры, символизирующие угнетение женщин. Правда, на самом деле их никто не сжигал, несмотря на призывы это делать, хотя выражение «сжигательницы бюстгальтеров» по отношению к воинствующим феминисткам до сих пор в ходу.

6

«Кареглазая девчонка» (англ. Brown Eyed Girl) – популярная композиция в стиле «соул» североирландского автора-исполнителя Вана Моррисона, написанная в 1967 г.

7

Джон Денвер (1943–1997) – американский певец и автор песен, самый коммерчески успешный сольный исполнитель в истории фолк-музыки и кантри; «Холлиз» – британская рок-группа, исполняющая музыку в стиле бит, создана в 1962 г.; Эрик Клэптон (р. 1945) – британский композитор, гитарист, вокалист, один из самых уважаемых и влиятельных рок-музыкантов мира.

8

Принстонский университет – один из старейших, известнейших и престижнейших университетов в США.

9

«Вселенная спорта» (англ. Wide World of Sports) – программа американского телеканала ABC, выходившая с 1961 по 1998 г.

10

«Избавление» (англ. Deliverance) – фильм ужасов 1972 г. На группу молодых мужчин, отправившихся в поход на каноэ, нападают одичавшие деревенщины, которые подвергают гомосексуальному насилию и убивают двоих из них, после чего начинается натуральная бойня в диких лесах. Самая знаменитая цитата из фильма, практически ставшая пословицей: «Греби быстрее, я слышу банджо!»

11

«Пацифик» («знак мира», «знак победы») – пальцевый жест в виде буквы V, введенный в обращение хиппи и пацифистами. Показывается ладонью наружу, иначе получается даже еще более оскорбительный символ, чем выставленный средний палец.

12

Поп-флай (англ. pop fly) в бейсболе – высоко летящий мяч, который достаточно легко поймать.

13

«Тропа слез» («Дорога слез») – этническая чистка и насильственное переселение американских индейцев, основную массу которых составили пять цивилизованных племен, из их исконных земель на юго-востоке США на Индейскую территорию на западе страны.

14

Кумулятивная травма – в данном случае, психологическая травма вследствие длительного нахождения в неблагоприятных условиях без возможности изменить ситуацию.

15

Мухаммед Али (имя при рождении – Кассиус Клей, 1942–2016) – американский боксер-профессионал, выступавший в тяжелой весовой категории; один из самых известных спортсменов в истории мирового бокса.

16

Т.е. калибра 0.38 дюйма.

17

Леон Юрис (1924–2003) – американский писатель еврейского происхождения. В 17-летнем возрасте бросил школу и завербовался в армию. В составе взвода морской пехоты участвовал в боевых действиях на Тихом океане. В первом романе Юриса «Боевой клич» отразился опыт военных лет, который сыграл решающую роль в формировании личности писателя.

18

Код 10–49 в полицейском радиообмене, принятом в Северной Каролине, означает «следую к месту вызова»; РВП – расчетное время прибытия.

19

Мотоклуб «Язычники» (англ. Pagans), созданный в 1957 г., наряду с «Ангелами ада», «Бандидос» и «Аутлоуз» входит в так называемую «большую четверку» мотоклубов, известных своей противозаконной деятельностью; региональные филиалы таких клубов принято именовать чаптерами; патч – клубная нашивка на байкерской одежде.

20

«Argo» в данном случае означает искаженное начало фразы «Oh Go Fuck Yourself» («Да пошел ты подальше!» в самом мягком переводе). В последнее время татуировки или патчи с этим словечком в ходу и у ряда других хулиганских мотоклубов.

21

Имеется в виду мотоцикл «Харлей Дэвидсон» с нижнеклапанным двигателем и наружным расположением толкателей (хотя схема «flathead» довольно широко применялась в 40–50-е гг. прошлого века и другими производителями мототехники).

22

Имеется в виду Johnnie Walker Blue Label – самый дорогой сорт виски этой марки.

23

«Диболд Никсдорф» – крупная американская фирма по производству банковского оборудования, основанная в 1859 г. и существующая до сих пор.

24

M1911 – самозарядный пистолет под патрон.45 ACP. Разработан Джоном Мозесом Браунингом в 1908 г. Пистолет находился на вооружении лиц офицерского и сержантского состава всех видов вооруженных сил, родов войск и служб ВС США с 1911 по 1985 г. Изготавливался на предприятиях сразу нескольких американских оружейных компаний, в том числе и «Кольт».

25

У нас это назвали бы «кружки́» – для желающих изучать латынь и древнеримскую историю и для тех, кто во взрослой жизни планирует заняться бизнесом.

26

Ричард Никсон (1913–1994) – на момент событий, описываемых в романе, все еще президент США, и никто из персонажей еще не знает, что через два года ему придется досрочно уйти в отставку из-за печально известного Уотергейтского скандала с подслушиванием предвыборного штаба своего соперника.

27

M10, он же MAC-10 (англ. Military Armament Corporation Model 10) – компактный пистолет-пулемет калибра 0.45, разработанный в США и чем-то похожий по компоновке на известный израильский «узи».

28

«Фрейтлайнер» – одна из самых популярных марок седельных тягачей у американских дальнобойщиков, тогда еще чисто американская (с 1981 г. фирма входит в компанию «Даймлер»). Один из заводов до сих пор располагается в городке Маунт-Холли, пригороде Шарлотта, в Северной Каролине.

29

«Севен-Илевен» – крупная международная сеть небольших супермаркетов.

30

Сыр пименто – несмотря на итальянское звучание, эта чисто американская закуска, традиционная для южных штатов, представляет собой пасту из майонеза, практически любого тертого сыра и разновидности острого перца под испанским названием «пиментос». В ходу и еще одно название – «каролинская икра».

31

СКА (англ. NKA) – «Северокорейская армия» согласно американской терминологии тех времен; официальное название в КНДР – «Корейская народная армия».

32

Эл-Эй (англ. LA) – обиходное прозвище Лос-Анджелеса.

33

Школьная интеграция в США – прекращение сегрегации (разделения по расовому принципу) в системе школьного образования, предусматривающее совместное обучение детей всех цветов кожи. Последними присоединились к процессу бывшие рабовладельческие штаты, в том числе Северная Каролина.

34

Данте Алигьери «Божественная комедия», «Ад», песнь третья (здесь и далее – перевод М. Лозинского).

35

Имеется в виду сражение между Народной армией Вьетнама и Корпусом морской пехоты США за военную базу Кхешань во время Вьетнамской войны. По оценке американской историографии, осада Кхешаня стала самым долгим сражением войны с участием сил США и завершилась победой оборонявшей базу морской пехоты. Позднее база была оставлена, что позволило утверждать о своей победе и северовьетнамской стороне.

36

«Пурпурное сердце» – военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

37

Сейчас в США разрешается приобретать любое спиртное с 21-летнего возраста, а не с 18 лет, как в 1970-е. Впрочем, и в те времена в Северной Каролине с 18 лет можно было покупать лишь вино и пиво.

38

«Коджак» – американский детективный сериал 1970-х гг. о харизматичном нью-йоркском детективе Тео Коджаке, не уступавший в своей популярности сериалу «Коломбо», который неоднократно транслировался по Российскому телевидению.

39

«Братья Оллмэн» (англ. Allman Brothers) – американская рок-группа, образованная в 1969 г. во Флориде гитаристом Дуэйном Оллмэном и его братом, клавишником и вокалистом Греггом, основоположниками так называемого «южного рока».

40

Ван-ан-фай – вьетнамская разновидность китайского боевого искусства кун-фу; вовинам (сокр. от вьетн. Võ Việt Nam – «боевые искусства Вьетнама») – система рукопашного боя, созданная вьетнамским мастером боевых единоборств и военного дела Нгуэном Локом в 1936 г.

41

Хоа Ло – одна из крупнейших в Индокитае тюрем, построенная в начале XX в. в Ханое еще французами. Во время вьетнамской войны там содержались военнопленные-американцы, в основном пилоты, в том числе один из недавних сенаторов и кандидатов в президенты США Джон Маккейн. Кстати, ее неофициальным прозвищем среди американцев было «Ханой Хилтон», из-за довольно мягких условий содержания: им разрешалось играть в спортивные игры и праздновать Рождество. Ныне музей.

42

Полное название модели – «Форд Мустанг».

43

«Рэкселл» (англ. Rexall) – сеть аптек (а по сути, небольших универсальных магазинчиков и закусочных), действовавшая в США с 1903 по 1977 г.

44

Дайм – монетка в 10 центов.

45

Хейт-Эшбери – оживленный многонациональный район в Сан-Франциско, названный по перекрестку двух улиц и ставший в 1960-х гг. центром движения хиппи.

46

Дельта Миссисипи – северо-западная часть американского штата Миссисипи, занимающая междуречье рек Миссисипи и Язу. Регион часто называют «самое южное место на Земле», причиной чему служит уникальная расовая, этническая, культурная и экономическая история. В период перед Гражданской войной (1861–1865) один из богатейших хлопководческих ареалов привлекал множество состоятельных плантаторов, а значит, и множество черных рабов.

47

Вин-чун – китайское боевое искусство, считается прикладным направлением ушу; хапкидо – корейское боевое искусство, на появление которого во многом оказала влияние техника, положенная и в основу айкидо. В дальнейшем в него вошли и элементы тхэквондо, тансудо. Хапкидо – относительно молодое боевое искусство, хотя в Южной Корее по числу занимающихся держит третье место после тхэквондо и дзюдо; направление карате Сётокан (или Шотокан) происходит от литературного псевдонима основателя этой школы Гитина Фунакоси («сёто» – качающиеся сосны и «кан» – зал), он же изменил название «каратэ» на «карате-до» («путь карате»).

48

Пэррис-Айленд – городок в округе Бофорт, штат Южная Каролина, где располагались приписной пункт и тренировочный лагерь корпуса морской пехоты.

49

Мартин Лютер Кинг-младший (1929–1968) – американский баптистский проповедник, общественный деятель и активист, в 1950–60-е гг. получивший известность как самый заметный представитель и лидер движения за гражданские права чернокожих в США, выступавший в том числе и против американского участия в войне во Вьетнаме. До сих пор существует мнение, что его убийца, представитель криминалитета Джеймс Эрл Рей, приговоренный за это убийство к пожизненному заключению, действовал по указке американских спецслужб или был просто подставлен, а роковой выстрел произвел кто-то другой.

50

Басинг (англ. busing) – принудительная перевозка чернокожих детей в школы с большинством белых детей, и наоборот.

51

Мастер-чиф – высшее мичманское звание в Военно-морских силах США, нечто вроде «главный мичман».

52

Меннониты – последователи одной из старейших раннепротестантских церквей, образовавшихся в эпоху Реформации XVI в. на территории Нидерландов, Северной Германии и Западной Швейцарии.

53

55 фунтов – около 25 кг.

54

Снафф-видео – запись реального убийства.

55

«Капитан Кенгуру» – американский детский телесериал, который транслировался по утрам в будние дни по американской телевизионной сети Си-би-эс в течение 29 лет, с 1955 по 1984 г.

56

Уолтер Кронкайт (1916–2009) – американский тележурналист и телеведущий. Наибольшую известность получил как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей Си-би-эс на протяжении 19 лет, с 1962 по 1981 г.

57

Лоренс Велк (1903–1992) – американский поп-музыкант и телеимпресарио, который с 1951 по 1982 г. вел собственное развлекательное шоу на телевидении, пользующееся большой популярностью.

58

Хуан Вальехо Корона – мексиканский серийный убийца, совершивший 25 убийств мигрантов в течение четырех месяцев 1971 г. на территории города Юба-Сити; Мак Рэй Эдвардс – американский серийный убийца, лишивший жизни по меньшей мере шестерых детей в Лос-Анджелесе в период с 1953 по 1970 г.; «Душитель из Гаффни» – американский серийный убийца Ли Рой Мартин, убивший в 1967–1968 гг. двух девочек и двух женщин в штате Южная Каролина; палкой от метлы орудовал американский убийца Кеннет Макдафф, который душил ею изнасилованных девушек. После первой серии убийств в 1969 г. был выпущен на свободу за недостатком улик, но после второй, в 1990-х, был опять пойман и приговорен к смертной казни.

59

Бёрд (англ. bird) – птица.

60

95 и 120 статутных миль в час – примерно 150 и 190 км/ч.

61

6 футов 8 дюймов – 203 см; 220 фунтов – около 100 кг.

62

90 и 140 градусов по Фаренгейту – 32 и 69 °C соответственно.

63

Под «старым белым чуваком» в данном случае понимается пятый президент США Джеймс Монро (1758–1831).

64

БРШ (англ. SBI) – Бюро расследований штата, примерно такая же структура, как ФБР, только не на федеральном, а на местном уровне.

65

Имеется в виду т. н. «винчестеровский» патрон 7,62×51 (по мощности – нечто среднее между патроном АК-47 и патроном пулемета Калашникова).

66

190 фунтов – 86 кг.

67

Новая Шотландия – одна из восточных провинций Канады на побережье Атлантики, расположенная на одноименном полуострове и нескольких прибрежных островах.

Content

Джон Харт
Чужая воля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Эпилог

Благодарности

Примечания