Казьмин Михаил Иванович

Семейные тайны

***

Примечания автора:

Боярка без аниме, но с детективом. Алексей Левской выполняет данное Лидии обещание выяснить судьбу её исчезнувшего мужа. А тут ещё отец захотел Алексея женить, породнившись с князьями Бельскими. Бельские тоже выразили самое горячее желание породниться, но... Но невеста решительно против такого поворота в своей жизни. «Даже так?» — заинтересовался Алексей и принялся выяснять, с чего бы вдруг. И вот зачем, зачем Алексею Филипповичу копаться в тайнах сразу двух семей, да ещё и столь разных по своему положению? Но это же боярич Левской, он иначе не может...

Пролог

— Садись, сын, — отец указал мне на место за приставным столом, — поговорим.

Что-то мне настроение боярина Левского не нравилось, как не нравилось и то, что я и близко не предполагал, с чего бы это отцу быть таким озабоченным. Я вроде нигде ничего не натворил, дома у нас всё тоже в порядке, о каких-то сложностях с семейными предприятиями я даже близко не слышал.

— Что ты с сестрой Лидией встречаешься, я тебя за то ругать не стану, — оп-па! Вот это поворот! Откуда он знает-то?! — Что она для тебя и нашей семьи сделала, помню и никогда не забуду. [1] Но то я. А вот узнают, не дай Бог, в свете...

Ну да, тут можно огрести, что называется, по полной. Повалять в грязи имя Левских из-за моей связи с простолюдинкой желающие найдутся, ещё и в очередь встанут... Мы с Лидой, конечно, шифровались, и вроде даже успешно, но отец-то узнал. А узнал он — могут узнать и другие...

— Прячешь ты вашу связь хорошо, хвалю, — продолжал отец. — Шаболдинские люди умаялись тебя выслеживать, тут ты молодец.

Я признательно склонил голову. Ага, теперь понятно. Да уж, особые отношения отца со старшим губным приставом Шаболдиным — это не просто так. Хорошо, что мои похождения в Мюнхене [2] Шаболдин раскопать никак не сможет, хе-хе.

— Но чем дольше ты будешь к ней ходить, тем скорее тебя в том заметят, — это да, тут он, пожалуй, прав. — А потому, Алексей, пора тебе жениться.

— Не рано? — я попытался удержаться на занимаемой позиции. — Ваську вон в двадцать четыре женили, а мне двадцать два ещё только исполнится.

— Васька по блядям ходил, — криво усмехнулся отец, — а такое для света простительно.

— И кто это будет? — заинтересовался я. Что ж, рано или поздно это должно произойти, так что мне и правда стало интересно, кого отец хочет видеть снохой.

— Бельские, младшая московская ветвь. Там старшая княжна как раз на выданье.

Я еле удержался от того, чтобы присвистнуть. Князья Бельские... Про младшую их ветвь я, честно говоря, почти ничего не знал, кроме того, что таковая вообще существует, а вот со старшей пересекался, было дело. С княжичем Иваном Бельским в Старшем стремянном пехотном полку вместе служили. Княжна Анна Бельская, помнится, мне даже понравилась, но она моя ровесница и уже давно замужем. Но князья же... Они хоть, считай, те же бояре, но их ступенька на социальной лестнице повыше нашей, так что для нас, Левских, породниться с ними — шаг вперёд. Для них в родстве с нами тоже прямая польза — дядя Андрей сейчас в Боярской думе товарищ думского старосты, а вскоре и думским старостой станет. Против такого встречного движения двух родов мне не устоять, это точно.

— Что ж, отец, значит, так тому и быть, — пришлось мне согласиться. — Но есть одно обстоятельство...

— Это какое? — боярин Левской заметно повеселел. Кажется, он и правда сильно заинтересован в родстве с Бельскими.

— Я обещал Лидии выяснить судьбу её мужа, безвестно пропавшего два года назад, — не стал я ходить вокруг да около. — По всему, он давно мёртв и Лидия вдова, но что с ним произошло, никто не знает. Я дал ей слово узнать. [3]

— Слово дал... — задумчиво протянул отец. — Честно ты, Алексей, со своими женщинами поступаешь. Что с Аглаей, что с Лидией... Что ж, значит, и в семье у тебя лад будет. Раз слово дал, держи, тут никуда не денешься, но времени тебе на то — до октября месяца.

— Так точно, — по-военному ответил я. Отцу, кажется, понравилось.

К себе я поднимался в лёгкой задумчивости. Сейчас у нас заканчивается июнь, стало быть, у меня остаётся почти три с половиной месяца. И часть этого времени уйдёт на другие дела — я ещё не знаю, что там с работой над новыми ружьями и патронами, мне надо потихоньку готовить открытие своего собственного дела, да наверняка и с будущей роднёй знакомиться и общаться придётся, потому как положено. Что ж, значит, надо успеть. А раз надо, прямо сейчас и начну — до обеда ещё есть время проведать старшего губного пристава Шаболдина.

Искать Шаболдина я направился в губную управу — вряд ли он в эти часы дома. Опять же, бумаги по делу о розыске безвестно пропавшего мещанина Петра Акимова Бабурова дома пристав тоже не держит. В лучшие времена путь от дома до управы занимал у меня двадцать минут, сейчас, с тростью и лёгкой хромотой, будет побольше, вот и скрашивал себе дорогу, перебирая в уме последние события...

Шведов дожали. Они не стали ждать, пока наши, перейдя границу, углубятся на их земли, а им и правда оставалось только ждать, препятствовать этому они уже никак не могли, и запросили мира. Мир заключили вот буквально на днях, и он, ясное дело, оказался для шведов заметно тяжелее того мирного договора, который они этой войной хотели пересмотреть. Нет, пересмотрели, конечно, но не в ту сторону — и земель у них поубавилось, и морскую торговлю им ограничили, и контрибуцию они нам заплатят изрядную. Впрочем, это их шведские трудности. Теперь шведы кинули освободившиеся войска против датчан и скоро, как я понимаю, королю Христиану Датскому придётся лить горючие слёзы, что не договорился он с царём Фёдором, а решил воевать шведов в одиночку, но это тоже не наши трудности, а уже датские. В газетах подробностей пока не было, всё это я узнал от дяди.

Лида вернулась в Москву месяц назад, седмицу спустя в столицу возвратилась с войны и Сводная Стремянная бригада, а с нею и мой старший брат Василий. Братец не посрамил чести Левских и тоже заслужил «Георгия» четвёртой степени, так что теперь Васька аж целый поручик. Говорит, генерал-полковник Романов, вручая ему орден, вспомнил и меня, сказав несколько добрых слов о нашем роде. Приятно, да.

С Лидой у меня всё сложно. И не в том лишь дело, что нам приходится соблюдать конспирацию. Пробивает её периодически на чувство вины перед мужем, которого сама же она в душе давно не числит среди живых. Нет, у монастырского воспитания есть, конечно, положительные стороны, но теперь я вижу, что и отрицательных хватает. Но в общем и целом нам с ней хорошо, но это всё, как оказалось, только до октября. Тоже вот задачка — как ей об этом сказать? Ладно, чему быть, того и не миновать...

— Желаю здравствовать, Алексей Филиппович! — приветствовать меня старший губной пристав Шаболдин аж из-за стола вышел.

— И вам не хворать, Борис Григорьевич! — улыбнулся я ему.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался Шаболдин, когда мы уселись и обменялись всеми положенными вопросами и ответами о здоровье, родных и прочими проявлениями дежурной вежливости.

— Дело о розыске Петра Бабурова мне интересно, — просто сказал я.

— Вот как? Позволите спросить, почему? — не ожидал пристав такого захода, ох, не ожидал.

— Борис Григорьевич, вы же смогли выследить, к кому я хожу, — я изобразил самую вежливую улыбку, на которую оказался способен. — Зла никакого я на вас за то не держу, всё понимаю. И вы понимаете, что действую я с ведома и в интересах вдовы пропавшего, Лидии Бабуровой, урождённой Лапиной.

— Понимаю, Алексей Филиппович, — признательно склонил голову пристав. У него, похоже, гора с плеч упала, когда я проявил такое миролюбие. Снова выбравшись из-за стола, он вытащил из несгораемого шкафа укладку с бумагами и положил на стол. — Хотите, берите домой, только к пятнице вернуть попрошу.

Я поставил на стол сумку и принялся запихивать укладку в неё. Уф-ф, не ошибся с размерами — укладка кое-как, но влезла. Хорошо всё-таки иметь особые отношения с губным сыском!

— Ежели вопросы какие появятся, всегда буду рад помочь, Алексей Филиппович, — заверил меня Борис Григорьевич. — Только должен вас предупредить: дело почти что безнадёжное.

— Даже так? — недоверчиво спросил я.

— Да как бы и не ещё хуже, — махнул рукой Шаболдин. — Тухлое это дело, Алексей Филиппович, совершенно тухлое...

[1] См. роман «Жизнь номер два»

[2] См. роман «Пропавшая кузина»

[3] См. роман «Царская служба»

Глава 1. Тухлое дело

Старший губной пристав Шаболдин оказался совершенно прав — дело о безвестной пропаже Петра Акимова Бабурова, двадцати семи лет от роду, православного вероисповедания, мещанина, родившегося в Москве, проживающего в собственном доме нумер шесть по Никульскому переулку, женатого на Лидии Ивановой, урождённой Лапиной, бездетного, и правда было тухлым.

Пётр Бабуров родился в одна тысяча семьсот девяносто пятом году. Восьми лет от роду поступил учиться в девятую Московскую народную школу, каковую и закончил в одна тысяча восемьсот десятом году. Закончив школу, поступил в домашнее услужение к доктору медицины Игнатию Федосеевичу Ломскому. В одиннадцатом году умер отец Бабурова, в восемнадцатом мать, и Бабуров унаследовал родительский дом. Поскольку содержать собственный дом, живя в доме доктора Ломского, Бабурову было бы невозможно, доктор, довольный работой своего слуги, устроил его служителем в Головинскую больницу, где Бабуров и познакомился с сестрой милосердия Лидией Лапиной.

Двадцать первого сентября двадцать первого же года Бабуров и Лидия поженились, а в декабре того же года Пётр вдруг решил прекратить службу в больнице и устроился приказчиком в кондитерскую лавку купца Эйнема. По показаниям Лидии, связано это было со значительно более высоким жалованьем, которое её муж получал у кондитера. А двадцатого июля двадцать второго года Бабуров вышел из дому, сославшись на какие-то свои дела, и дальнейшая его судьба осталась неизвестной. Как и незавидной — в дело была подшита бумага, заверенная настоятелем Иосифо-Волоцкого монастыря архимандритом Власием, свидетельствовавшая, что молитвенное разыскание по чину Святителя Антония показало отсутствие раба Божия Петра Бабурова среди живых, однако же обстоятельства его смерти и место погребения открыть не удалось.

Всё это я уже слышал от Лиды, но было в деле и такое, о чём она мне не рассказывала — то ли умолчала, то ли не знала сама.

Оказалось, уже в апреле двадцать второго года Бабуров от Эйнема ушёл, причём жене о том ничего не сообщил — до самого исчезновения мужа она считала, что Пётр так и продолжал продавать сладости. Губные установили, что после этого Бабурова неоднократно видели в трактире Самсонова на Остоженке — заведении весьма приличном, доступ куда всяких голодранцев отсекался уровнем цен. Установили губные и заходы Бабурова в весьма дорогую блядню, что держит в Сивцевом Вражке мещанка Аминова. Источники дохода Бабурова за это время выявить не удалось, однако же домой он приносил деньги в количестве, соответствовавшем размеру его жалованья у Эйнема.

Далее, опрос соседей Бабуровых показал, что это был не первый и не единственный случай, когда Пётр не появлялся дома несколько дней кряду. Видимо, потому Лида и подала прошение на розыск мужа лишь первого августа, спустя более чем седмицу после его исчезновения.

Содержались в деле и бумаги, всегда сопутствующие розыску — в основном допросные листы. Губные допросили всех, пересечение чьих жизненных дорог с жизненной дорогой Петра Бабурова стало им известно — учителей в школе, нескольких школьных товарищей, соседей, доктора Ломского и всей прислуги в его доме, врачей, сестёр и служителей Головинской больницы, приказчиков Эйнема. Я решил заказать Шаболдину сделать с них списки — возвращаться к этим бумагам мне придётся не раз и не два, а дословно запомнить их содержание невозможно. Однако уже сейчас я видел в некоторых из них огрехи и провалы, совершенно меня не устраивавшие. Что ж, постараюсь и с этим разобраться.

Главное же — ничто в деле даже не намекало на то, как можно было бы объяснить исчезновение Бабурова. Вообще ничто. И потому оставалось непонятным, где искать его останки. Ладно, глаза, как говорится, боятся, а руки делают. Начал я с разговора с Шаболдиным, что состоялся, когда я вернул ему дело.

— Знаете, Алексей Филиппович, что мне в этом деле не нравится? — похоже, я пришёл вовремя. Пристав явно был настроен со мной поговорить, видать, общение с сослуживцами и подопечными ему к концу седмицы успело как следует надоесть. Я, понятно, показал самое искреннее внимание, играть тут мне не пришлось.

— Вот смотрите. Бабуров, не имея никакого законного дохода, стеснён в средствах не был. Значит, был у него доход незаконный. Так ведь?

Я согласно кивнул — мол, продолжайте.

— Раз незаконный, то значит воровской. Вряд ли Бабуров имел какое-то достойное занятие, которым занимался тайно, чтобы не платить налогов. А у воров же главный закон какой? Каждый за себя. Да, с губными они не шибко разговорчивы, но ежели вора потрясти как следует, да припугнуть, что его молчание ему же боком выйдет, он о других-то ворах много чего расскажет. Но про Бабурова никто, повторюсь, никто ни единого слова не сказал! — в сердцах Шаболдин едва не выругался.

— А чем вы такое можете объяснить? — вот тут мне стало интересно по-настоящему.

— Тут объяснений может быть немало, — задумчиво произнёс пристав. — Бывает, что шайка настолько сплочённая, что никто там даже не осмелится не то что сказать, помыслить против главаря. Но это не наш случай — уж главарём Бабуров точно не был, не того полёта птица.

Бывают воры-одиночки, но это тоже не здесь — такие по блядням не ходят, содержат постоянных девок. Да и вообще, у этих всё поведение иное, не такое, как у Бабурова было. Бывает, что жертвы воров сами на руку нечисты и потому к нам не приходят. Но такие воры, которые своего же воровского брата обижают, среди воров все наперечёт, и всегда найдётся кто-то, кто нам о них по-тихому шепнёт. Да много чего бывает!.. — Шаболдин опять чуть не ругнулся. — Уж мы и так, и этак тут копались, и ничего. Ни-че-го!

— То есть сам Бабуров жертвой воров стать не мог? — сделал я вывод из сказанного приставом.

— Да нет, мог, конечно, — после недолгой паузы ответил Борис Григорьевич. — Но...

Я терпеливо ждал продолжения и после ещё одного недолгого перерыва оно последовало.

— Если так, очень уж тщательно тут всё проделано. Тела мы так и не нашли. Да что мы — монахи не смогли! Поверьте, Алексей Филиппович, моему опыту, так поступают в тех лишь случаях, когда речь идёт о больших деньгах. Об очень больших. Или когда замешаны большие люди. Бабуров большим человеком и сам не был, и никаких его связей ни с кем из таких мы не нашли. А большие деньги... Ну откуда они у него? Да, к блядям Аминовой ходить, тут жалованья приказчика не хватит, но это всё равно не те деньги, за которые убьют так, что монахи не найдут тела.

— То есть, Борис Григорьевич, если я вас правильно понимаю, уровень исполнения преступления никак не соответствует уровню жертвы, — заключил я.

— Вот, Алексей Филиппович, именно так! — пылко поддержал меня пристав. — Никак, никак не соответствует! Самую суть вы ухватили! Вот потому мы тут никакого просвета не видим...

— Что же, Борис Григорьевич, я вас понял, — а ещё я понял, что ничего полезного сейчас больше не услышу и пора мне и самому домой возвращаться, и пристава домой отпустить. — Посмотрю, что тут можно сделать. Мне бы списки с допросных листов получить, не посодействуете?

— Обязательно, — пообещал Шаболдин. — Уж как вы можете посмотреть, я знаю, так что на вас только и остаётся надеяться. Я списки вам или сам занесу или человека пришлю, и уж никак не позже вторника.

Ладно, эту часть расследования я мог считать выполненной. По крайней мере, теперь хоть есть с чего начать. На очереди пункт следующий...

К выполнению этого следующего пункта я приступил за завтраком после замечательной ночи, проведённой с Лидой. Эх, жаль, конечно, портить себе и ей послевкусие, но деваться некуда.

— Лида, — я отставил чашку со слишком горячим чаем, — а почему ты мне про Петра рассказала не всё?

— Как не всё? — голос Лиды звучал почти искренне, но глазки она спрятала.

— Да вот так и не всё. Не сказала, например, что из дому он пропадал и раньше.

— Так я ж губным о том говорила, — хорошая попытка уйти от ответа, но со мной такое не пройдёт.

— Губным про то соседи ваши сказали, — в деле об этом говорилось совершенно определённо. — И только после того, как губные тебя спросили, подтвердила и ты.

Лида тяжело вздохнула, опустила глаза в пол и тихо заговорила:

— Я, когда Петруша первый раз пропал, на рынке его случайно увидела. Он с какой-то девкой говорил, ну блядь блядью по виду. Я его окликнуть хотела, да там такой галдёж стоял, он, видать, меня и не услышал. Пошла к нему, а он быстро-быстро ушёл куда-то... Домой он назавтра пришёл, я его спросила... Он кричал, ругался, даже поколотил меня... Никогда раньше на меня руку не поднимал, а тут... Говорил, что старается изо всех сил, чтобы деньги дома были, что девка та служит в семье, что через него сладости покупает...

Хм, в деле таких подробностей я что-то не видел. Пришлось спросить, почему она не сказала губным.

— Стыдно было, Алёша, — призналась она. — Я молодая, красивая, а муж с блядьми прилюдно болтает...

— Губным, Лида, такое рассказывать надо. Стыдно, не стыдно, а надо. Мне — тем более. Давай, говори уж, о чём ещё ты промолчала.

— Да больше и нечего говорить-то. Когда в другой раз он домой не пришёл, я уж и из дому не выходила. Боялась, что опять потом поколотит и ругаться будет. Так и молилась два дня, дома сидючи, пока он не вернулся...

Ну прямо как в сказке. Два раза ничего, а на третий всё и случилось... Ушёл и с концами. Хреноватая сказочка, что тут скажешь.

— И когда это было? — захотел я уточнить.

— Первый раз в апреле запрошлого года, я уж потом от губных узнала, что от Эйнема Петруша тогда ушёл уже, — ответила Лида. — А второй раз в мае запрошлом Петруша пропадал.

— Что за девка была? — спросил я. — И с чего ты взяла, что она блядь?

— Ну, Алёша, я ж, пока в больнице служила, на блядей-то насмотрелась. Часто они к нам ходили — болезни лечить стыдные, заклятия от зачатий накладывать... Одета вроде как по-господски, да видно, что не из благородных. Лицом татарка или другая какая басурманка, да только басурманки так не оденутся ни в жисть, чтобы шея да руки открыты были и голова не покрыта.

Так, а ведь Аминова, хозяйка блядни, где Бабурова видели, судя по фамилии, из тех же магометан будет... Интересно, много ещё таких же в её заведении?

— Ещё что? — вернулся я к расспросам.

— Да всё вроде, — пожала плечами Лида.

— Вроде? — я подпустил строгости. — Или точно всё?

— Так ничего другого не упомню, — похоже, не врёт. — Ежели что, тебе теперь точно скажу.

— Это хорошо, что скажешь, — согласился я. — Вот только, уж прости, но про девку я губным расскажу. У них, Лида, служба такая, — я назидательно поднял палец, на корню пресекая попытки подруги возразить, — в чужом грязном белье копаться, чтобы всё выведать и виновных найти. Им самим, думаешь, нравится всё это? Но иначе никак. Опять же, блядей таких они по-быстрому найдут, да тебе на опознание покажут, чтобы именно ту девку взять да допросить. А подумай, как бы мы с тобой её искали?

Лида подумала. Глупой она никогда не была и потому пришлось ей со мной согласиться. Что ж, хоть какой шажок. Ещё бы знать, в ту ли сторону...

Борис Григорьевич с ожидаемым энтузиазмом уцепился за добытые мной сведения, и вскоре мы с ним и с Лидой сидели в маленькой каморке с небольшим окошком, выходившим в соседнее помещение. С той стороны окошко это было зеркальным и аминовские девки, коими то самое помещение было наполнено, всячески по очереди перед этим зеркалом прихорашивались. А и правда, сплошь из магометанских народностей... Прямо для любителей восточной экзотики заведение.

— Вот! Вот эта самая! — Лида ткнула пальчиком в стекло, когда перед ним озабоченно изучала своё лицо очередная мастерица продажной любви, и несколько позже я имел сомнительное удовольствие присутствовать при допросе Алии Мурадовой Жангуловой, двадцати двух лет от роду, магометанского вероисповедания, уроженки земли Астраханской, состоящей в услужении у мещанки Аминовой и проживающей в доме поименованной Аминовой, нумер тридцать второй по Сивцевому Вражку в Москве.

Сомнительным оное удовольствие я посчитал по той причине, что ничего интересного Жангулова не сообщила. По её словам, на рынке, куда она пошла за съестными припасами по указанию хозяйки, Бабурова она встретила случайно и просто остановилась с ним поболтать, поскольку до того обслуживала его в блядне и они таким образом были знакомы. Аминова, которую тоже пока не отпускали, слова Жангуловой подтвердила и сообщила, что в книге приходов и расходов есть соответствующая запись. Тут же в сопровождении двух губных стражников и помощника губного пристава она отбыла в свой дом, затем вернулся шаболдинский помощник и принёс ту самую книгу, где двадцать пятого апреля одна тысяча восемьсот двадцать второго года была записана выдача Жангуловой под отчёт четырёх рублей с полтиною для покупки съестного, а далее шёл перечень купленного. На вопрос, как Жангулову занесло на рынок, расположенный так далеко, та ответила, что цены там намного ниже рынков и тем более лавок, что находятся поблизости. Вроде подкопаться тут было не к чему, но Шаболдин велел негласно присмотреть за Жангуловой, как и за всей блядней.

Предвидение тихонько подсказало, что многого тут ожидать не стоит, хотя разумом я оценивал действия Шаболдина как правильные. Пару дней я ломал голову над вопросом, почему предвидение и логика вступили в этакое противоречие, а на третий Борис Григорьевич позвонил по телефону и пригласил к себе в губную управу. Тут мой внутренний спор и разрешился — Шаболдин с недовольным видом сообщил, что вчера поздно вечером его люди потеряли Жангулову из виду, а сегодня утром она найдена мёртвою.

— И как узнали-то, что мы всю блядню из-за одной этой Жангуловой забирали! — негодовал пристав. — Мы ж так устроили, что поступил донос, будто там воры скрываются, под такое дело всех и замели!

— Я так думаю, Борис Григорьевич, она сама сказала, — ответил я.

— Сама?! Это, простите, как и почему?

— А чего ради ей надо было от слежки оторваться? — удивился я его непониманию. — Как раз для того, чтобы с кем-то встретиться и сообщить, что губные у неё про встречу с Бабуровым на рынке спрашивали. И этот кто-то решил, что сболтнула она нам лишнего, да принял меры к тому, чтобы больше не болтала. Получается, что тот, кто Жангулову убил, в блядню не ходит, иначе она бы никуда не бегала, а дождалась его прямо там. Могла бы, глядишь, и в живых остаться...

— Хм, и верно, — согласился пристав. — Умеете вы, Алексей Филиппович, суть ухватить.

Благосклонным кивком я засчитал Шаболдину прогиб и тут же спросил:

— А как её убили?

— Задушили шнурком. Шнурок убийца унёс с собой.

— Унёс? Не унесла? — захотел уточнить я.

— Унёс, — уверенно сказал Шаболдин. — Женщины удавкой не душат, подушками обходятся. Да и борозда на шее показывает, что ростом душитель был намного выше Жангуловой.

— И она не ожидала от него такой пакости, раз спиной к убийце повернулась, — не мне тут спорить с профессионалом, но вот в этот нюансик ткнуть пальцем явно стоило.

— Опять верно, Алексей Филиппович, — снова согласился со мной старший губной пристав.

М-да... Согласиться-то он согласился, но и я теперь полностью был согласен с его определением дела как тухлого. Первую же найденную мной зацепку сразу и обрубили. Да, конечно, смерть Жангуловой показывала, что я на верном пути, но утешением это смотрелось слабым. Ладно, чего теперь, будем искать дальше...

Глава 2. Будущая невеста

Внимательно вглядевшись в зеркало, я окончательно убедился в том, что скромная серебряная с родовым гербом заколка галстука приколота безукоризненно ровно. Ордена — «георгия» и баварский рыцарский крест — я аккуратнейшим образом приколол к кафтану ещё с вечера. Ну всё, почти готов. Перед выходом останется только тот самый кафтан надеть да шляпу-цилиндр и буду ого-го каким красавцем, настоящим женихом!

Это мы собирались на летний приём к Бельским, где мне предстояло знакомство с будущей невестой. Приём устраивала старшая ветвь князей Бельских, однако присутствие младшей ветви рода также предусматривалось, вот там нас с княжной Александрой друг другу и представят.

Ощущения, честно говоря, были странными. Во-первых, старательно помалкивало предвидение — не помогали даже отработанные с Левенгауптом упражнения. Во-вторых, некоторое беспокойство связано было только с этим, никакого волнения по поводу знакомства с княжной не наблюдалось. Оно, конечно, откуда бы ему взяться, с моим-то немалым уже в этом теле любовным опытом, но, с другой-то стороны, сейчас речь идёт о подруге не на ближайшие несколько седмиц, месяцев или даже лет, а на всю жизнь — или мою, или её. Но нет, если я о чём и волновался, так это о безупречности своего внешнего вида. Странно, да. Ну и, в-третьих, мне было просто интересно. Как будто не о важном моменте моей жизни шла речь, а о каком-то новом приключении. И вот что мне с этим со всем делать? Ладно, посмотрю по обстановке.

Зашла горничная Наташа сообщить, что «Филипп Васильевич спускаться сказали». С Наташиной помощью я облачился в кафтан, прихватил шляпу с тростью и двинулся на выход. Да, увы, именно с тростью — проститься с ней пока не получается. Ходить-то могу и без трости, но либо устаю быстро, либо хромать начинаю очень уж сильно. Хорошо, что у Бельских сегодня именно приём, то есть танцы в программе не числятся, а то для меня такое пока ещё сложновато...

К Бельским мы отправились не в полном составе. Оленьке и даже Татьянке пришлось остаться дома по малолетству, а Митька и так уже убыл со своей кадетской ротой в летний стан, лагерь, то есть, если в терминах из моей прошлой жизни. Татьянка, в свои тринадцать считающая себя почти что взрослой, ясное дело, пребывала по такому поводу в крайнем недовольстве, но её мнения никто не спрашивал, да и сама она его благоразумно не высказывала, ограничившись молчаливым послушанием, за которым, однако, всё отчётливо угадывалось. Так что к Бельским двинулись отец, матушка, Василий с Анной, ну и, ясное дело, я. Куда ж без меня-то, хе-хе. Ожидалось ещё прибытие и дяди Андрея со своими, но они выдвигались отдельно.

Глава рода Бельских и его старшей ветви князь Георгий Александрович с княгиней Антониной Семёновной встречали гостей у парадного подъезда своего роскошного дворца в Останкино. Отец грамотно рассчитал время, чтобы приехать в числе первых, но не заранее — проявить уважение к таким хозяевам, конечно же, необходимо, но и ждать нам не чину. Оставив слугам у входа головные уборы, мы попали в мягкие, но цепкие руки распорядителей, с должным почтением проводивших нас в большую приёмную залу. Там и состоялась историческая встреча с семьёй будущей невесты.

В процессе представления я приглядывался к будущей родне. Начинать надо было бы с самой невесты, но она пока скромно держалась на заднем плане, так что первыми моему взору предстали её родители. Ну что сказать? Князь Дмитрий Сергеевич Бельский, высокий и подтянутый, с бритым лицом и аккуратными бакенбардами, с самого начала всячески показывал свою изрядную к нам приязнь, но именно приязнь равного к равным. Понятно, что заботится он прежде всего об интересах своего рода, а не нашего, и потому планируемое породнение представлялось крайне полезным для Бельских. Интересно, для чего именно понадобилась князю поддержка будущего старосты Боярской Думы?

Княгиню Елену Фёдоровну я, насколько мне позволяли приличия, разглядывал куда более внимательно — примерно так будет в её возрасте выглядеть моя супруга, а это, согласитесь, очень интересно. Что ж, если учесть что княжне Александре сейчас семнадцать, то её матушке никак не меньше тридцати пяти, а по виду и не скажешь. Что приятным и милым лицом, что вполне аккуратно оформленной фигурой княгиня Елена Фёдоровна смотрелась лет на десять младше себя, причём видно было, что это порода, а не ухищрения мастериц по раскраске лиц, пошиву платьев и изготовлению корсетов. В общем, за внешность будущей супруги можно не беспокоиться ещё почти двадцать лет.

Сама же княжна Александра Дмитриевна, ради которой я здесь и присутствовал, тоже порадовала. Сходство с матерью у неё, правда, оказалось еле уловимым, разве что светло-русые волосы и зелёные глаза были такими же, да манеры матушкины княжна старательно копировала. Но хороша, ничего не скажешь! Больше всего впечатлял рост княжны. Здесь народ пониже, чем это было в оставленном мной мире, и рослую девицу встретить очень и очень сложно. Мне, по крайней мере, такие пока не попадались, одна только Герта. Да, когда мы с ней встретились, она была уже не столь юна, но, думаю, фрау Штайнкирхнер и в семнадцать возвышалась над всеми своими соседками, да и над многими соседями тоже. Но это там, в Мюнхене. А княжна Александра — здесь, в Москве, где я до сего дня таких высоких девиц не видел... С женскими формами у княжны тоже был полный порядок, так что с женитьбой отец мне, можно сказать, удружил, так удружил. Понятно, что все свои впечатления и предвкушения я придержал до лучших времён, постаравшись показать их одним лишь взглядом, но Александра, похоже, не заметила. Что ж, для неё эта сторона жизни пока что неведомая земля. Постараюсь, чтобы открытия, которые на той земле княжну ожидают, оказались для неё приятными...

Младшая сестрица будущей невесты, шестнадцатилетняя княжна Варвара Дмитриевна, здешним представлениям о женской красоте соответствовала куда больше — ростом была заметно меньше старшей при тех же формах. Этакая копия Лиды, только с повышенной изящностью. Больше походила она и на своих родителей, тут фамильное сходство не угадывалось, как у Александры, а просто-таки бросалось в глаза. Эх, вот когда я пожалел, что христианам многожёнство запрещено, а то бы, честное слово, взял бы обеих!

Я знал, что у княжны Александры имелся ещё младший брат одиннадцати лет, но его, надо полагать, не взяли сюда по малолетству. Ну и ладно, не с ним знакомиться я сюда приехал.

Пока мы с Бельскими обменивались дежурными любезностями, приёмная зала активно наполнялась приглашённой публикой. Закончив с процедурными формальностями, разбрелась по сторонам и наша группа. Князь и княгиня направились общаться с главой Пушкиных, отца с матушкой перехватили Бельские старшей ветви, Василия с Анной я вообще быстро потерял из вида, оставшись таким образом с обеими княжнами.

— Вы, Алексей Филиппович, с братом прямо два героя! — с восхищённым придыханием начала княжна Александра. Похоже, она слишком буквально восприняла инструктаж родителей на тему поведения с будущим женихом. — Оба с «георгиями»!

— Война, Александра Дмитриевна, устроена так, что либо ты просто исполняешь свой долг, либо делаешь несколько больше, — философски ответил я. — Мы с братом сделали чуть больше, так уж вышло.

— Не скромничайте, Алексей Филиппович, лучше расскажите, какие подвиги вы и ваш брат совершили, — не унималась княжна.

— Да какие подвиги, — улыбнулся я. — Мои люди перестреляли шведских артиллеристов и захватили пушку. Правда, стояла та пушка очень близко, била почти в упор и продолжи она стрелять, наши потери оказались бы непомерно большими... А уж как Василий отличился, когда наши отбивали у шведов Выборг, вы лучше его самого и спросите.

— Нет-нет, Алексей Филиппович, именно подвиг! — подключилась младшая сестра. — Вы же даже ранение получили!

— Это уже потом, — пояснил я.

— Всё равно! — пылко сказала княжна Варвара. — Вы ваших солдат от излишних потерь уберегли!

— Ополченцев, — поправил я её по армейской привычке.

— Ополченцев? — старшая княжна перехватила ведение беседы. — Но вы же были стремянной офицер!

— Государь отправил меня в Усть-Невский с иным поручением, — пустился я в объяснения. — И на войну я пошёл потому, что ополчению не хватало хоть как-то обученных офицеров. Так что даже такой неумелый прапорщик там оказался к месту, — дал я княжнам возможность по достоинству оценить мои храбрость и скромность.

— Так вы там по государеву поручению были, — с лёгким налётом зависти отметила княжна Александра. Мне оставалось лишь согласно кивнуть.

—А второй ваш орден — это...? — проявила наблюдательность младшая.

— Рыцарский крест ордена заслуг баварской короны, — ответил я. — Когда учился в Мюнхене, оказал некую услугу баварскому королю.

Княжны понимающе переглянулись и больше эту тему не поднимали. Хм, умные девицы, сразу сообразили, что о сути таких услуг лучше не спрашивать. Столь отрадное сочетание ума и красоты, да ещё сразу в двух экземплярах, вдохновило меня на некоторое сокращение дистанции в общении с княжнами.

— Александра Дмитриевна, Варвара Дмитриевна, — обратился я к ним, — вы не будете возражать против перехода на «ты»?

— Я бы не возражала, — младшая княжна с надеждой глянула на старшую.

— И я не стану, — согласилась Александра. — Но за такое надо же выпить?

Ну, раз надо, значит, надо. Приём проходил в режиме «а-ля фуршет», поэтому мы переместились к столам с напитками и закусками, где и запаслись всем необходимым, чтобы отметить переход к более близкому общению. Хорошо, что я ещё в Усть-Невском догадался приладить к трости темляк, [1] а то с занятой рукой пришлось бы мне сейчас испытать серьёзное затруднение. Нет, с бокалом шампанского я и так управился, а вот держать одной рукой тарелку с закуской, а другой вилку — тут уже без темляка никак.

— Александра Дмитриевна, Варвара Дмитриевна, прошу меня простить, но Алексея я у вас ненадолго похищаю, — увлечённый сёстрами Бельскими, я не заметил, как к нам подкрался дядя Андрей.

— Конечно, Андрей Васильевич, — с любезнейшей улыбкой согласилась княжна Александра. — Но именно ненадолго!

— Обещаю вернуть в самом скором времени, в целости и сохранности, — дядя Андрей отсалютовал княжне бокалом и повёл меня с собой.

— Ну что, Алексей, как тебе будущая невеста? — поинтересовался он, когда мы отошли на достаточное удаление.

Я изобразил довольную улыбку. Именно изобразил — какого-то более-менее целостного впечатления от княжны у меня пока не сложилось. Да, она красива. Рост... А что рост? Она же не выше меня, так что никакой проблемы я тут не усматривал. Неглупа, тоже сразу заметно. Явно польщена близким общением с героем только что победоносно законченной войны. Правда, всё то же самое, разве что кроме роста, можно сказать и о младшей княжне. Но раз уж вопрос со свадьбой решён на уровне родителей, какое это вообще имеет значение?

Похитил меня дядя у княжон не просто так, а чтобы познакомить с полковником Хлебовичем из Военной Палаты. Знакомство это для наших оружейных проектов представлялось более чем полезным, так что вскоре я уже всячески старался расположить к себе немолодого уже офицера с холёным лицом и густыми седыми бакенбардами. С моим «георгием» это оказалось не так и сложно — двое военных, пусть один из них уже бывший, найдут о чём поговорить. А уж когда дядя поведал полковнику, что это именно я изобрёл колючую проволоку, тот аж просиял.

— Вот как! — обрадовался полковник. — Знаете, о вашей проволоке из войск поступают самые благожелательные отзывы. Рад свести знакомство с изобретателем, очень рад!

Да, про отзывы послушать было приятно, чего уж там. Правда, бумаги по заказам на колючую проволоку, что показывал отец, душу грели даже сильнее — потому что там стояли радующие глаз циферки, показывавшие количество саженей отпущенной проволоки и рублей, за неё полученных. Надо бы ещё охранной страже товар предложить, эти тоже оценят по достоинству...

— Погодите, Алексей Филиппович, — полковник явно что-то пытался припомнить, — а не тот ли вы подпоручик Левской, что придумал ремень для ношения оружия господами офицерами, о коем подавал в палату отношение генерал-поручик Михайлов?

Мне оставалось лишь признать, что да, тот самый и есть. То есть теперь уже был.

— Я-то краем уха слышал, это по другому отделу проходит, — пояснил Хлебович, — но посмотрю, что там и к чему.

— Посмотрите, господин полковник, — со всем почтением посоветовал я. — С этим ремнём офицеры в бою смогут носить не только саблю или шашку, но и револьвер или пистолет.

— Толку от того пистолета,— полковник пренебрежительно хмыкнул. — Револьверы, конечно, получше, но дорогие больно. Да и неудобно сменные барабаны с собой таскать.

— А если будет револьвер подешевле? — закинул я удочку. — С несъёмным барабаном, перезаряжать который проще и быстрее?

— Такое возможно? — заинтересовался полковник.

— Более чем, — ответил за меня дядя. — Уже в самом скором времени мы сможем предоставить опытную партию таких револьверов для испытаний.

— Что же, буду ждать, — Хлебович улыбнулся и предложил по такому случаю выпить.

Выпили, полковник представился Константином Афанасьевичем и предложил мне в дальнейшем общаться без чинов, за что выпили отдельно.

— Хлебович на Кавказе со мной служил, — сказал дядя, когда мы отошли. — Офицер боевой, заслуженный, после ранений хотел в отставку выйти, но я ему помог с переводом в Военную Палату..

Что ж, значит, понимает, что возможность сделать полдюжины выстрелов для офицера в бою лишней не будет. Ценный для наших оружейных дел человек...

Пока я обменивался любезностями с полковником Хлебовичем, княжны наши себе нового собеседника — флотского лейтенанта примерно моих лет.

— Юрий, познакомься, боярич Алексей Филиппович Левской. Лейтенант Юрий Романович Азарьев, — княжна Александра взялась представлять нас друг другу. На мой взгляд, взялась неудачно. С лейтенантом мы в равных чинах, и вроде бы он, как офицер действующий, имеет преимущество перед офицером отставным, но у меня-то «георгий», а мундир лейтенанта пока что не украшала ни одна награда. Так что вполне можно было и его мне первому представить. Чтобы исправить недоразумение, я первым предложил лейтенанту перейти на «ты», то есть поступил как человек с более высоким положением.

— За что у тебя «георгий»? — спросил Юрий, когда мы выпили в честь перехода к неформальному общению. Он, похоже, такими проблемами не заморачивался.

— За Парголово, — ответил я.

— Да, жаль, флот на эту войну не успел, — посетовал Юрий.

— Как я понимаю, шведы потому и начали войну зимой, чтобы наши корабли не могли действовать, — Юрий посмотрел на меня с удивлённым уважением. Ну да, сухопутный отставник, хоть что-то во флотских делах понимающий — зверь редкий.

— Я в Корсуни [2] служу, — Юрий пожал плечами. Да уж, ему-то на этой войне вообще ничего не светило. — Сейчас в отпуске.

...К концу приёма я успел ещё несколько раз отвлечься от княжон на полунеобязательные беседы с разными людьми, активно восстанавливая свою известность в свете после шести лет отсутствия в Москве, благо, с «георгием» это оказалось не так и сложно. И почти каждый раз, возвращаясь к княжнам, заставил их в обществе лейтенанта Азарьева. Вообще-то, по здешним понятиям о приличиях, такое предпочтение одному из гостей не поощряется. И в чём тут дело, интересно бы знать?..

[1] Петля, обычно кожаная, реже матерчатая, крепящаяся на рукоять холодного оружия или трости и надеваемая на запястье для страховки от потери оружия/трости

[2] Русское название Херсонеса Таврического, города, на месте которого в нашем мире находится Севастополь

Глава 3. Бумаги и стволы

Да, в столь комфортных условиях читать розыскные дела мне ещё не доводилось. Всё-таки моя комната — не тесная каморка в губной управе, как это было в Усть-Невском. Стол большой, на нем и укладку с листами разложить удобно, и для чая с пряниками место остаётся. Да, пристрастился я к чаю и сладкому, как к стимуляторам умственной активности. Чай, кстати, здешний вполне себе неплох, у него, на мой взгляд, недостаток только один — он китайский. Весь. Никакого другого просто нет — ни индийского, ни цейлонского, ни тем более кенийского. А мне в прошлой жизни индийские и цейлонские сорта всегда нравились больше китайских. Ну да и ладно, за неимением, как говорится, гербовой пишем на простой.

Дело-то я читал уже, когда Шаболдин давал мне его на дом, но так, по диагонали, а сейчас, получив списки со всех содержавшихся в деле бумаг, вдумчиво вчитывался в отдельные из них. Сейчас я изучал запись допроса Харлампия Лизунова, приказчика, который застал последний день, когда Бабуров служил в лавке у Эйнема. В общем, вполне обыкновенный, можно сказать, стандартный набор вопросов и ответов. Работал Бабуров неплохо, нареканий на него не было, ни с кем из других приказчиков близко он не сходился и тем более не приятельствовал, с покупателями всегда был отменно вежлив и всё такое прочее. Зацепило меня там лишь то, как Лизунов уточнил день, после которого Бабурова в лавке уже не видели. Я снова перечитал: «Так на той же седмице было, когда у нас прямо на входе в лавку губные Малецкого схватили. Стало быть, Малецкого в субботу взяли, а Бабуров-то, получается, во вторник последний раз и вышел». Кто, интересно, такой этот Малецкий, если приказчик спустя три с половиной месяца точно помнил день его ареста? Я-то тогда в Мюнхене был, ни о каком Малецком и близко не слышал. Надо будет Шаболдина спросить...

Столь же образцово унылым смотрелся и допросный лист Аверьяна Самсонова, хозяина трактира на Остоженке, где после ухода от Эйнема несколько раз видели Бабурова. Видели его там двое школьных приятелей Бабурова, один из которых в том же трактире служил, а второго Бабуров зазвал туда, случайно повстречав на улице, да ещё один приказчик Эйнема, их допросные листы в деле также имелись.

Так вот, Самсонов утверждал, что знаком с Бабуровым не был, а фамилию его только от губных и услышал. Вёл себя Бабуров в заведении тихо и пристойно, лишнего не пил, не объедался. Каких-либо людей, что могли бы показаться Самсонову подозрительными, с собой не приводил и вообще чаще приходил туда один. Иван Панков, тот из школьных приятелей Бабурова, что служил в трактире поваром, показал, что у них с Бабуровым был уговор — Пётр всегда требовал, чтобы ему подавали блюда, именно тем Панковым и приготовленные. Этакая дружеская помощь, благодаря которой Панков был на хорошем счету у хозяина и тот даже повысил ему жалованье. Второго приятеля, Лаврентия Семипядова, Бабуров затащил к Самсонову один лишь раз, а приказчик Эйнема Семён Савкин сам в трактире не был, но видел Бабурова оттуда выходящим.

В блядне Аминовой удалось установить встречи Бабурова с четырьмя разными девками, в том числе и свежеубиенной Жангуловой, тут она не врала. В общем, дело и вправду выглядело тухлым. Однако же не просто так Бабуров пропал, и наверняка в деле имелось хоть что-то, что могло бы пролить свет на тайну его исчезновения. Просто ни я, ни кто-либо до меня этого не увидел. А увидеть надо, очень-очень надо...

Пока я предавался таким невесёлым размышлениям, меня вызвал к себе в кабинет отец. В кабинете я застал донельзя довольного дядю Андрея, двух здоровенных грузчиков, ставивших возле стола немалых размеров ящик, горничную, покрывавшую приставной стол грубым некрашеным полотном, ну и, ясное дело отца, тоже довольного и весёлого. Сделав своё дело, горничная удалилась, грузчики, получив по двугривенному и благодарно поклонившись, ловко открыли ящик, после чего тоже покинули кабинет.

— Вот, Алексей, во что твои задумки превратились! — с этими словами дядя принялся выкладывать на стол ружья и револьверы. Ого, а они времени не теряли!

Глаза разбегались, и чтобы не страдать муками выбора, я начал с того, что лежало ближе. Ближе лежали две охотничьих переломки, одностволка и двустволка. Не помню, говорил я про двустволки или нет, но если не говорил и мастера догадались сами, то им стоило записать большой и толстый плюс. Оба ружья сделали под патрон с гильзой из жёлтой меди, [1] сами патроны были представлены в вариантах с пулей, дробью и картечью. Ружья у меня никаких претензий не вызвали, а вот к патронам я слегка придрался.

— Не проверяли, сильно гильзу после выстрела распирает? — спросил я. — Второй раз её вставить в ствол можно?

— Зачем? — не понял отец.

— Если не распирает, надо сделать патрон пригодным к повторному снаряжению. Выбить капсюль, поменять его на новый, насыпать новую навеску пороха, добавить дробь, картечь или пулю. Если распирает — сделать гильзу чуть толще. Патрон дорогой получается, а с переснаряжением каждый новый выстрел в цене упадёт. И потому покупать ружья станут охотнее.

— А ведь и правда! — обрадовался отец. — Это ты, сын, верно сообразил!

Сообразил, да. На самом деле вспомнил дядьку своего из прошлой жизни. Был он заядлым охотником и патроны переснаряжал сам, для экономии. Но тут я это рассказывать не стану...

Два револьвера с ручным взводом, один тоже переломный, как охотничьи ружья, другой с откидывающимся вбок барабаном, неизвестный мне оружейник сделал под один и тот же патрон, тоже с медной гильзой.

— Ты бы, отец, тем мастерам, что револьверы делали, велел самим из них пострелять, что ли, — проворчал я, повертев изделия в руках.

— Зачем это?

— Может, сообразили бы, что рукоять надо делать удобной, а не такой, какую они сляпали, — объяснил я. — А так хорошо всё, по уму. Думаю, переломный надо отложить в сторону да и забыть о нём, цельный прочнее будет. Карабин револьверный не сделали, я смотрю?

— Не успели, — отец развёл руками.

— Ну и ладно, потом посмотрим, — согласился я. — Патрон к нему надо тот же, что к револьверу, чтобы дешевле вышло. А барабан, раз несъёмный будет, можно не на шесть, а на восемь патронов сделать, всё равно оружие двумя руками держать.

Отец с дядей молча переглянулись и почти одновременно понимающе кивнули. Но я уже их реакцией почти не интересовался, добравшись до самого вкусного — до двух штуцеров.

Отличить их друг от друга внешне можно было лишь после очень внимательного осмотра, каковой и показал некоторые между ними отличия.

— Я так понимаю, один сделан под бумажный патрон, а другой — под медный? — спросил я.

— Верно, — отец явно был доволен, что сын у него такой умный. — Где какой, отличить сможешь?

— Нет, — пришлось мне признать.

— Вот, смотри, — отец открыл затвор одного штуцера и показал. — этот — под бумажный. Видишь прокладку из каучука? С бумажным патроном при выстреле газы прорываются, выстрел получается слабее. А с медным патроном, — он открыл затвор второго штуцера, показав, что прокладки там нет, — таких прорывов не бывает, вот и прокладка без надобности.

Ну да, тут отец и неведомые мастера правы. Наверняка что-то подобное было и в бывшем моём мире, но я ничего такого не знал. [2] А тут, стало быть, опытным путём проблему выявили и нашли как её устранить... Молодцы мастера, ничего не скажешь. Вот только задачу им отец с дядей поставили не очень правильно...

Моё затянувшееся молчание и тяжёлый вздох, с которым я отложил штуцер после осмотра, похоже, навели отца и дядю на нехорошие мысли.

— Что-то не так? — спросил дядя.

— Ты уж прости, дядя Андрей, но не так тут очень многое, — начал я давить на родню мощью своего разума. — Начнём с того, что делать надо не штуцер, а винтовку обычной для пехотного ружья длины.

— Зачем? — искренне удивился дядя. — Охотничьи батальоны и лёгкие роты пехотных полков вооружают именно штуцерами!

— Вот именно. Потому что штуцер бьёт на ту же дальность, что пехотное ружьё, но точность на той дальности показывает куда как большую. А такими винтовками можно будет вообще всю пехоту вооружить.

— Да? — дядя недоверчиво хмыкнул. — И чем тогда охотники от линейной пехоты отличаться будут?

— А чем сейчас гренадёры от обычной пехоты отличаются? — задал я встречный вопрос и сам же ответил: — Только тем, что там у подстатных чинов жалованье выше и в гренадёры переводят отличившихся солдат. А ведь было время, когда гренадёры гренадами ручными кидались... И потом, в пехотном полку лёгких рот три из шестнадцати, а охотничьих батальонов имеется по одному на дивизию. Что для нас лучше — продавать армии оружие только для них или для всей пехоты? И что лучше для армии — иметь два вида ружей и патронов или всё-таки один?

Дядя призадумался. Понятно, что деление пехоты на линейную и лёгкую для него было привычным, он и на службу поступил, когда оно уже существовало, и пока до генерал-поручика дослужился, оно всегда было, и в отставку вышел, а оно всё ещё есть. От такой привычки просто так не откажешься...

— Но охотников же учат воевать в лесах и в горах, а там длинная и тяжёлая винтовка ни к чему, — нашёл он возражение.

— Поэтому надо её облегчить. И саму винтовку, и патроны, — я подготовил себе позицию для новой атаки.

— И как же? — заинтересовался дядя.

— Калибр уменьшить, — ответил я. — Семь линий [3] слишком много. Не больше четырёх с половиной. [4]

— А зачем? — не понял дядя.

— При длинном стволе с нарезами лёгкая пуля полетит быстрее тяжёлой. И дальше. А человеку без разницы, что семилинейная пуля, что четырёхлинейная, его и та, и другая одинаково убьют или одинаково ранят. Зато солдату носить такое ружьё будет легче. И патронов при том же весе солдат сможет взять больше. Или при том же их количестве выкладка полегчает.

Кажется, я опять заставил дядю задуматься. Ничего, это полезно. Тем более, у меня наготове уже была следующая порция поводов для его размышлений.

— Так... Курок взводится отдельно? — и так видно было, что да, отдельно, но надо же дать людям возможность самим подумать.

— И зачем? — спросил я, дождавшись от отца подтверждения. — Зачем солдату в бою делать лишнее движение и, главное, помнить о том, что его надо сделать? Курок должен взводиться при открытии затвора.

— Хм, пожалуй, ты прав, — согласился дядя. — Ещё что?

— Я смотрю, один затвор довольно сильно отличается от другого, — выдал я главную придирку. — Не дело это, надо оба исполнить так, чтобы переделка затвора при переходе от бумажного патрона к медному требовала как можно меньше работы.

— Это для чего? — не понял отец.

— Ну дядя Андрей же нам говорил, что винтовку под медный патрон генералы не возьмут. Вот мы им и предложим под бумажный. А лет через десять преимущества медного патрона станут очевидны даже генералам, и тогда мы им покажем быстрый и недорогой способ переделки винтовок. То есть покупать у нас армия будет не винтовки и патроны вместе, а только патроны, да переделку затворов нам же и закажет.

— Дельно, — согласился дядя, а отец, похоже, уже принялся подсчитывать в уме грядущие доходы.

— Ну и надо ещё сделать винтовку покороче для драгун и казаков, да карабин для лёгкой кавалерии, артиллеристов и сапёр, — напомнил я. Это, конечно, прописная истина, но лишний раз озвучить не помешает.

— Снова ты прав, Алексей, — признал дядя. — Но почему ты так уверен в том, что будущее за медными патронами?

— А за чем ещё-то? — искренне удивился я. Ну да, я-то просто знаю это по истории бывшего моего мира, но каких-либо основополагающих отличий, кроме магии, между тем миром и этим нет, значит, и здесь всё пойдёт так же. Просто для меня это очевидно, а для дяди и отца нет. Что ж, придётся объяснять...

— Медный патрон не промокает, не рвётся при нервозном извлечении из патронной сумки и заряжании, не оставляет в стволе тлеющих обрывков бумаги, которые могут поджечь новый заряжаемый патрон. Скорость пули обеспечивает более высокую, а через это и дальность с точностью, — кратко перечислил я.

— Дорог только, — не сдавался дядя.

— Ну, дядя Андрей, как у нас в Царстве Русском растёт народонаселение, ты и сам знаешь, — начал я обходной манёвр. — Больше народу — больше налогов и податей в казну. Богаче казна — можно купить оружие подороже, но и получше. А покупать так или иначе придётся, потому как с ростом народонаселения и армии станут более многочисленными. То есть врагов, которых на войне нужно будет поразить, прибавится. Значит, и оружие потребно соответствующее.

— Вот ты как повернул, — дядя задумчиво втянул воздух долгим вдохом и столь же медленно выдохнул. — Не поспоришь. Но если армия будет более многочисленной, не проще ли оставить всё как есть? Больше солдат — это и с нынешними ружьями перевес над врагом.

— Мне, дядя Андрей, твоя похвала моему уму приятна, — почтительно сказал я. — Но я себя самым умным не считаю. До чего додумался я, может додуматься и кто-то другой. Вот только кем этот кто-то будет? Шведом? Немцем? Поляком? Французом? Англичанином? Турком или маньчжуром, не приведи Господь? Лучше уж мы будем первыми. Пока соседи перевооружатся, у нас уже опыт накопится, и понимать, как новое оружие лучше использовать и что дальше делать, мы будем лучше них. Рано или поздно, дядя, эта гонка вооружений начнётся. И лучше бы нам быть в ней всегда в числе первых.

— Это ж сколько меди-то понадобится, — покачал головой отец. — А она и на пушки идёт...

— Пока идёт, — усмехнулся я. — С нашими винтовками неприятельских артиллеристов перестрелять можно будет безнаказанно. И тогда станут надобны совсем другие пушки — стальные, нарезные и заряжаемые с казны.

— Ох-х... — только и выдал отец.

— Да, Алексей, умеешь ты удивить, умеешь, — медленно проговорил дядя. — И хочется с тобой поспорить, да что-то не выходит. В общем, ты, Филипп, — повернулся он к отцу, — давай делай с этим, — дядя показал на разложенное на столе оружие, — всё то, о чём Алексей говорил. А я буду думать, где денег взять. Доходы-то тут будут огромными, это да, но и затраты нам предстоят немалые... Это ж сколько денег понадобится...

— Господи, помилуй нас, грешных, — под стандартный дядин тост мы махнули по чарочке за успех наших дел и дядя Андрей отбыл к себе.

— Отец, — решил я спросить, когда мы остались вдвоём, — а почему ты Василия к этим делам не привлекаешь?

— Василия? — переспросил отец. — Он так соображать, как ты, не может, чего греха таить...

— А от него и не требуется, на то я сгожусь, — самокритика моей сильной стороной никогда не была, вот и сейчас не удержался. — Как из моих задумок что-то путное сделать, твои мастера лучше нас с тобой знают. А нам нужен человек, что будет руководить производством, когда мы его наладим. Свой человек, из нашей семьи.

— Хм, — отец задумчиво огладил бороду. — Я-то Василия на Боярскую Думу поднатаскать хотел... Андрею в помощь, а потом и на смену. А теперь вижу, что ты и там получше него справляться сможешь...

— Ну вот, — согласно кивнул я. — Пусть сосредоточится на заводах.

— Ты что-то своё задумал? — в проницательности отцу не откажешь.

— Задумал, — признался я. — Только пока о том рано. Вот женюсь, куплю дом...

— Дом? — перебил меня отец. — Отделиться хочешь?

— А у меня есть выбор? — отозвался я. — Василий уже сейчас с Анной гостевую комнату под себя забрали. А там и дети пойдут... Нет, отец, хочу я отделяться, не хочу, а всё равно придётся. Я сначала, конечно, сам женюсь, тогда о моих задумках и поговорим. Сейчас рано.

Отец снова задумался. На этот раз думал он долго, я же тихо, стараясь не мешать его размышлениям, вернулся к разложенным на столе железкам.

— Прав Андрей, — отец прервал молчание. — И хочешь с тобой поспорить, да не выходит. Значит, потом и поговорим...

[1] Латуни

[2] Было. Резиновый уплотнитель имел затвор французской винтовки Шасспо 1864 года

[3] 17,7 мм

[4] 11,4 мм

Глава 4. О шантаже и медицине

— Малецкий? — Шаболдин весело усмехнулся. — Плут, мошенник и прохиндей, каких свет не видывал, но, скажу вам, презанятнейший! Числился купцом второй тысячи, только почти весь его капитал представлен был ценными бумагами, которые он многократно закладывал и перезакладывал. Однако же до банкротства никогда не доводил, всегда у него находились деньги, чтобы расплатиться по долгам и обязательствам. Прямо как из воздуха их доставал! В Москве Малецкий известен был своими кутежами, а уж бляди московские, почитай, все его в лицо знали и по особым приметам, хм, в других местах. Были подозрения, что Малецкий искал и находил всякие грешки московских купчишек, а потом брал с тех купчишек деньги за молчание да за возврат порочащих их бумаг, но доказать того долго не могли. Сами же знаете, купцы о таких делишках с нами говорить не любят... Но когда Малецкого взяли, при нём была бумага, каковую собирался у него очередной такой купчик выкупить. Там потом и другие дела размотать удалось, и отправился Малецкий на каторгу, где в первую же зиму и помер, слишком уж был изнежен. А вам-то он зачем?

— Его же взяли в лавке Эйнема, где Бабуров служил, — напомнил я.

— Так сам-то Бабуров тогда оттуда ушёл уже, — удивился Шаболдин. — Или думаете, они как-то связаны были?

— Я, Борис Григорьевич, ничего такого не думаю, — честно признал я. — Потому как ничего о том не знаю. Вот и хотел у вас поинтересоваться. Сами же говорили, что так, чтобы и тела не нашли, убивают за большие деньги.

— Малецкого Замоскворецкая губная управа брала и дело его вела она же, — сказал пристав. — Сыск вёл губной пристав, теперь уже старший губной пристав Елисеев, мне он хорошо знаком. Хотите, сведу вас с ним?

— Был бы очень признателен, — я, разумеется, захотел.

...Со старшим губным приставом Елисеевым мы встретились в той же кофейне Берга, где не так давно отмечали с майором Лахвостевым мой выход в отставку. Сделав заказ, мы удалились в отдельный кабинет ожидать его приготовления.

— Чем обязан? — сидевший напротив невысокий человек лет тридцати с небольшим, обладавший очень удобной для сыщика невыразительной и незапоминающейся внешностью, посмотрел на меня своими тускло-серыми глазами, сняв очки и аккуратно положив их на стол. — Борис Григорьевич просил вам помочь, отзывался о вас очень лестно. Его слово для меня не пустое, но как-то это странно, прошу простить. Боярич, герой войны — и вдруг губной сыск.

— Фёдор Павлович, чтобы не было неясностей, губной сыск для меня дело не чужое, — дружелюбно улыбнулся я. — Борису Григорьевичу я по мере сил помогал расследовать покушение на меня же, а не так давно по государеву повелению участвовал в розыске и поимке усть-невского маньяка, — я употребил прозвище, коим наградили Бессонова газетчики. С губными работал рука об руку, о службе вашей представление имею.

— Весьма польщён знакомством, — Елисеев поднялся со стула, низко поклонился и вернулся на место. — Тогда, Алексей Филиппович, вы понимаете, что я просто обязан спросить, в чём тут ваш интерес.

— Я частным образом расследую безвестную пропажу Петра Бабурова, служившего приказчиком в кондитерской лавке Эйнема. Вспоминая день, когда Бабуров выходил в лавку последний раз, другой приказчик, Харлампий Лизунов, сказал, что было это за четыре дня до того, как вы взяли там Малецкого.

— Малецкого нам кто-то из его же подручных сдал, — сказал Елисеев. — Письмо подбросили прямо на порог управы. Мол, будет он встречаться в лавке Эйнема с купцом Бермуцевым и будет у него при себе долговая расписка, что давал Бермуцев ростовщику Гирсону.

— И что в той расписке такого страшного для Бермуцева было, что он её у Малецкого выкупал? — не понял я.

— Сама расписка. Большую часть своих доходов Бермуцев имеет с торговли ситцами, которую ведёт на паях с купцом Никаноровым, а Никаноров Гирсона на дух не переносит. Если бы Никаноров узнал, что товарищ его у Гирсона денег занимал, вылетел бы Бермуцев из прибыльного дела сей же час, и, уж поверьте, на его место Никаноров другого товарища себе бы нашёл в тот же день. А Малецкий долг Бермуцева у Гирсона перекупил, да и потребовал у него и сам долг, и проценты по нему, и всё это в тройном размере, а иначе грозил передать расписку Никанорову, — пояснил Елисеев. М-да, умел Малецкий делишки проворачивать, ничего не скажешь...

— Так и оказалось, — продолжал Елисеев. — Расписка у Малецкого и правда в кармане лежала, а Бермуцев был при деньгах. Потом выяснилось, что в лавке Эйнема Малецкий и другим своим жертвам встречи назначал. Мы, ясное дело, заподозрили приказчиков в причастности к делишкам Малецкого и допросили. Только ни Лизунов, ни Бабуров нам ничего интересного не сказали, а поймать их было решительно не на чем.

— Так ваши Бабурова допрашивали? — в деле, что давал мне Шаболдин о том не было ни слова. Хотя оно и понятно — розыск Бабурова и следствие по Малецкому вели разные управы, а единой информационной системы тут и близко нет.

— Сам же я и допрашивал, — сказал Елисеев, когда удалился слуга, поставив на стол кофе с пирожными.

— И как он вам показался? — стало мне интересно.

Елисеев задумался. Отхлебнул кофе, отделил ложечкой кусочек пирожного, отправил в рот, прожевал, снова глотнул кофе.

— Нехорошо показался, Алексей Филиппович. Вроде и говорил гладко, не жался и не мялся, а вот видно — не всё говорил, что знал, не всё. Но поймать его было не на чем. Лизунов — тот просто невеликого ума человечек, но говорил всё то же самое, что и Бабуров, в показаниях оба не путались, а моё сыскное чутьё к делу не пришьёшь, тут доказательства надобны. А потом Бабуров пропал, мне Борис Григорьевич сказал. Чёрт, залёг на дно, паскудник, вот не иначе!

— Бабуров мёртв, — не стал я темнить. — Архимандрит Власий прислал о том бумагу по итогам молитвенного разыскания. Меня интересуют обстоятельства его смерти и место, где находится тело.

— Вот как, — Елисеев явно заинтересовался. — А можно ли спросить, почему вас это интересует?

— Я действую по просьбе его вдовы. Она помогла вытащить меня с того света, когда я пулю под сердце получил.

— Кхм, — Елисеев снова встал и поклонился. — Прошу простить, Алексей Филиппович.

— Понимаю, служба у вас такая, — лёгким кивком я показал, что извинения приняты. — Да вы садитесь, Фёдор Павлович. На будущее я бы вас попросил, если вам что от Лидии Бабуровой нужно будет, вы сначала мне скажите, я у неё узнаю и вам передам. Или сам её к вам приведу.

— Так и сделаю, Алексей Филиппович, —заверил меня пристав.

— А сам Малецкий что говорил, почему у Эйнема в лавке встречи назначал? — продолжил я.

— Так он-то у Эйнема постоянно сладости покупал, — пояснил Елисеев. — У него в лавке и скидка была именная, аж семь процентов. Ну мало ли кто мог с ним в одно время в той же лавке быть?

Да, просто и со вкусом. Умён был Малецкий, умён...

— А что у него с подручными не так вышло, что они его вам сдали? — заинтересовался я.

— Не знаю, — нехотя признал Елисеев. — Мы и самих тех подручных не установили. Хотя понятно, что в одиночку Малецкий те сведения собирать не смог бы.

— Не установили? — удивился я. — Это как? Вы что же, под заклятием Малецкого не допрашивали?

— Не допрашивали, — подтвердил Елисеев. — Он на первом же допросе сказал, что у него непереносимость к инкантации, и что бумага о том от врачей есть. Мы к нему домой людей отправили, бумагу ту привезли, я её сам читал. Прикрыв на секунду глаза, Елисеев по памяти произнёс: «Врождённая болезненная непереносимость к инкантационным воздействиям, сопряжённая с угрозою для жизни». Бумага выдана в Головинской больнице, заведение солидное и уважаемое, там врать не будут. А мёртвым Малецкий был нам не нужен.

В голове громко щёлкнуло. Вот она и зацепочка...

— А кто бумагу подписал?— предвидение тут же подсказало ответ, но мне нужно было услышать его от Елисеева.

— Доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, — сказал пристав. — Заверена печатью Головинской больницы, всё честь по чести. Ломского я опрашивал, он всё подтвердил. Сказал, что Малецкого не то что допрашивать под заклятием, его даже лечить заклятиями нельзя, умрёт. А что такое?

— А то, Фёдор Павлович, — злобно усмехнулся я, — что Пётр Бабуров восемь лет в доме Ломского прислуживал. И три года был служителем в Головинской больнице, куда его Ломский же и пристроил.

— Вот же...! — в последний момент Елисеев удержал готовое вырваться ругательство.

В свете столь неожиданно открывшихся обстоятельств договориться с Фёдором Павловичем о получении мною списков с допросных листов Лизунова и Бабурова труда не составило. Доктора Ломского Елисеев именно что опрашивал, а не допрашивал, то есть запись не велась, поэтому пришлось мне удовлетвориться впечатлениями, коими Елисеев со мной поделился. По его словам, держался Ломский спокойно и ровно, отвечал уверенно и без запинок. Что бумага была составлена ещё в четырнадцатом году, меня не удивило — Малецкий решил заранее обеспечить себе защиту от допроса под заклятием. А то, что Бабуров в то время служил у Ломского, на определённые мысли наводило. Узнать бы ещё, где именно Ломский освидетельствовал Малецкого — в больнице, у себя дома или на дому у пациента... Но эту задачу я спихнул Елисееву.

От Замоскворецкой губной управы до дома неблизко, однако я решил пойти пешком. Ну или хотя бы попробовать, а если станет невмоготу, поймать извозчика. Что же, я имел все основания поздравить себя — дело сдвинулось с мёртвой точки. Пусть и ненамного, но сдвинулось. Верить в случайность этаких совпадений жизнь меня отучила, и потому связь Бабурова с Малецким можно было считать если и не установленной точно, то вполне вероятной. А если учесть, что выданная Ломским бумага позволила сообщникам Малецкого остаться на свободе, то московскому купечеству, наверняка обрадованному поимкой и смертью шантажиста, расслабляться не стоит. Наверняка какой-то компромат на руках у тех сообщников остался... И раз уж кто-то из них Малецкого и сдал, то лишь затем, чтобы заняться шантажом самостоятельно и все доходы с этого забирать себе.

Вот только почему губные не сказали Малецкому, что его сдали свои же? Вряд ли он после такого их покрывал бы, не дурак же, в конце концов... Эх, не догадался я Елисеева о том спросить! Хотя на самом-то деле сдать Малецкого мог и тот же Бермуцев, чтобы не платить шантажисту. Почему-то об этом Елисеев или не подумал, или мне не сказал... Нет, надо с Фёдором Павловичем ещё побеседовать, да не в кофейне, а у него в управе. И дело розыскное по Малецкому посмотреть. И с доктором Ломским что-то делать тоже надо...

— Я, Алёша, в Головинскую больницу вернуться решила, — вывалила на меня Лида, едва я переступил порог её дома. — Жить на что-то надо, да и без дела сидеть я не привыкла. Уж прости меня, нам с тобой теперь реже видеться придётся...

— Нам с тобой, Лида, скоро вообще не придётся видеться, — что ж, и у меня есть плохие для нас новости. — Меня осенью женят. Но до того я про Петра всё выясню, как и обещал.

— Может, оно и к лучшему? — Лида засопела, сдерживая слёзы. — Ты с женою жить будешь, я как на могилке Петиной помолюсь, тоже замуж выйти смогу... Ребёночка рожу наконец, а то не баба, не девка, а пустоцвет какой-то...

Ох-х, и за что мне это наказание? Впрочем, когда я начал Лиду раздевать, она плакала, но не сопротивлялась.

— Лида, — спросил я, когда мы устроили себе перерыв на чай, — а вот если человеку бумага от врача потребуется, что он болен чем-то, что мешает ему выполнять какую-то работу, как её получить?

— Алёша, ты же сам такую бумагу в Усть-Невском получал, неужто не помнишь?

— Так я же в военном госпитале получал, а тебя про обычную больницу спрашиваю.

— Ну, ежели человек в больнице лечился, там ему доктор ту бумагу и выпишет, — объяснила Лида.

— А если он частным порядком у доктора наблюдается? — уточнил я вопрос.

— Всё равно бумага в больнице выдаётся, — уверенно ответила она. — По представлению доктора, который её и подписывает, но заверяется больничною печатью и запись о выдаче бумаги в больничную книгу делается.

— А если доктор не в этой больнице служит? — на всякий случай спросил я.

— Тогда он должен подать в больницу представление на больного, а больному надо в той больнице осмотр пройти, а то и лечь на седмицу под наблюдение. Тогда опять же доктор подписывает, а больница заверяет, — чётко описала Лида порядок действий. Профессионалка, что тут скажешь...

— А доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, в Головинской больнице давно служит? — подошёл я к главному вопросу.

— Давно, — ответила Лида. — Он меня туда и на службу принимал в первый раз, и в этот раз я к нему обратилась, чтобы вернуться.

Понятно... Вряд ли Малецкий проходил в больнице осмотр, и уж тем более почти наверняка не ложился туда под наблюдение. Скорее всего, он договорился с Ломским, тот своим авторитетом нажал на больничных лекарей, и получил Малецкий себе свободу от допроса под заклятием. Или и правда у него была непереносимость инкантации, теперь-то это не так и важно. Елисеев, конечно, всё выяснит, но ничего от того не изменится.

...Возвращаясь от Лиды, я сделал небольшой крюк и заглянул к доктору Штейнгафту. Необязательная коротенькая беседа, пара комплиментов Амалии Рудольфовне, превратившейся в настоящую красавицу, прямо хоть афишу с неё рисуй к ненаписанной здесь опере «Валькирия», добрые пожелания той же Амалии в связи со скорой свадьбой, и я подобрался к главному, что хотел узнать.

— Доктор Ломский? — судя по тому, что Рудольф Карлович недовольно поморщился, я не прогадал. — К его профессиональным качествам никаких претензий высказать не могу.

— Но? — я вопросительно посмотрел на Штейнгафта, тот снова поморщился.

— Слухи я вам пересказывать не буду, уж простите, — сухо ответил Рудольф Карлович, — но есть и факты. Трое пациентов доктора Ломского за мошенничество осуждены были, двое за растрату казённых денег, ещё один за подлог и один за бесчестное вымогательство.

Так, бесчестным вымогательством тут именуется как раз-таки шантаж, и речь, стало быть, идёт о Малецком. Но доктор хорош, пациентов себе подобрал — просто загляденье! Один другого краше! Ещё и слухи какие-то... Ну да ладно. Не хочет доктор Штейнгафт их пересказывать, другие желающие найдутся. Мир, как говорится, не без добрых людей. Главное, я теперь знаю, что некие слухи о докторе Ломском ходят, и вряд ли они хвалебные, судя по поведению Рудольфа Карловича. Хотя, что тут после столь примечательного набора пациентов может ещё выглядеть неблаговидно, даже и не знаю...

Домой я успел как раз к обеду. Посидеть за столом со всей семьёй, за исключением одного лишь Митьки — что может принести больше душевного спокойствия? Разве только сознание того, что дело моё хоть и на чуть-чуть, но двинулось. Да, вопросов пока что больше, чем ответов, но хотя бы приблизительно понятно, в какую сторону копать. А там, глядишь, и ответы пойдут.

Послеобеденный отдых был прерван явлением бравого губного стражника, доставившего пакет от старшего губного пристава Елисеева со списками допросных листов Бабурова и Лизунова. Оперативно, ничего не скажешь... Стражнику я дал полтинник, а затем проводил его на кухню, где велел поднести служителю закона чарку да солёный огурчик и хлеб с ветчиною на закуску. А когда он выпил за здоровье царя нашего государя Феодора Васильевича, дал ещё и записку для Елисеева, в которой написал, что неплохо было бы встретиться у него в управе.

Глава 5. В режиме Фигаро

Следующие полторы седмицы мне пришлось провести, старательно изображая из себя Фигаро, который, как известно, здесь, и он же ещё и там. Здесь эти французские комедии тоже известны, так что, если мне придётся сетовать на свою замотанность, меня поймут. Беда в том, что жаловаться никакого смысла нет — сам же всё на себя и взвалил.

Списки с допросных листов Бабурова и Лизунова оставили не самое приятное впечатление. Как-то очень уж стройно и убедительно оба показывали даже не то, чтобы полную непричастность к делишкам Малецкого, но и абсолютное незнание того, зачем ещё, кроме покупки сладостей он в лавку ходил. Настолько в их показаниях всё было гладко и чисто, что недоверие в ходе чтения росло как на дрожжах. Уж то, что они явно договорились заранее, что и как скажут, видно было невооружённым глазом, да и репетировали, наверняка, не раз и не два. Судя по записям, Елисеев и сам это понимал, потому и пытался сбить их с толку, задавая одни и те же вопросы каждый раз по-новому, но удача оказалась не на его стороне. Впрочем, а что было проку Малецкому с Бабурова и Елисеева? Даже если они и знали, зачем он ходит в лавку? Я и так, и этак пытался представить, чем приказчики могли бы Малецкому быть полезными, но так ничего и не придумал, кроме умения вовремя отключать присущую этой породе людей наблюдательность. Что ж, мне же хуже — то, что я такой пользы не углядел, вовсе не значило, что её не было. Должна была быть, просто-таки обязана!..

Очередной сеанс общения с губным сыском я начал с Шаболдина. Во-первых, Елоховская губная управа ближе к дому, во-вторых, что сама Головинская больница, что дом доктора Ломского как раз и находятся на земле, где за соблюдение порядка та самая Елоховская управа и отвечает.

Поделившись с Борисом Григорьевичем сведениями о весьма своеобразных особенностях некоторых пациентов доктора Ломского, я подсказал приставу мысль проверить, не ставил ли Ломский диагноз «непереносимость инкантации» кому-то ешё, кроме Малецкого, и если ставил, устроить обследование этих людей монахами из Иосифо-Волоцкой обители. Уж эти точно установят, что там на самом деле. Что делать это лучше через городскую губную управу, Шаболдин сообразил и сам.

Столь же похвальную сообразительность показал и Елисеев, получив от меня те же сведения, а к ним вдобавок — известие о том, что теперь они известны и Шаболдину. Так что пусть теперь городская губная управа налаживает взаимодействие нижестоящих подразделений в установлении степени участия доктора Ломского в неблаговидных делах его пациентов.

Удалось разобраться и с теми вопросами, что оставались для меня неясными после первой встречи с Елисеевым. Вопросов тех было всего два: сказал ли Елисеев Малецкому, что его сдали сообщники, и почему их не сдал Малецкий. Быстро выяснилось, что столь грубой ошибки Елисеев не сделал, и глаза Малецкому на неверность его подручных открыл.

— Уж поверьте, Алексей Филиппович, — рассказывал Елисеев, — я в губном сыске не первый год и видеть, какие чувства человек пытается скрыть, умею. Малецкий, когда такое услышал, был не то что зол, он был просто-таки взбешён. Но промолчал и никого не выдал. Я уж, грешным делом, подумал, а не собирается ли он как-то передать оставшимся сообщникам весточку, чтобы те сами наказали доносчиков... А как Малецкий помер на каторге, не знаю, что и думать.

Я тоже не знал, а потому промолчал. Чтобы хоть что-то тут сказать, мне нужно было ознакомиться с розыскным делом Малецкого, для чего, собственно, я сюда и пришёл. Выполнение этой моей просьбы Елисеев обусловил необходимостью читать дело прямо у него в кабинете, устроившись за маленьким столиком для писаря. Чиниться я не стал, уж больно хотелось почитать скорее. Не ошибся. Чтение оказалось прямо-таки захватывающим, можно было бы весьма занимательный детектив написать по его содержанию. Однако ничего такого, что могло бы помочь мне выяснить судьбу Петра Бабурова я там, увы, так и не нашёл. Впрочем, одна бумага в деле показалась мне интересной — то самое подмётное письмо, которое и повлекло за собой арест вымогателя.

«Апреля месяца в двадцать первый день в час пополудни бесчестный вымогатель Малецкий в кондитерской лавке Эйнема получит с купца Бермуцева деньги за порочащую того Бермуцева бумагу, каковая и будет у Малецкого при себе.»

Да, не образец изящной словесности, зато кратенько и по делу. Бумага так себе, на обёрточную похожа, написано карандашом, причём свинцовым, а не грифельным, буквы крупные, печатные, выписаны старательно, но всё равно кривовато. Ошибок нет. Такое впечатление, что писал человек из простого народа, но с каким-никаким образованием...

— Фёдор Павлович, а почему вы посчитали, что Малецкого именно сообщники сдали? — спросил я, закончив с изучением письма.

— Так больше некому, — Елисеев даже плечами пожал, настолько ясным для него это представлялось.

— А какая им с того выгода? — попытался я уточнить.

— Я так понимаю, продолжить дело Малецкого, но уже без него, чтобы деньги самим получать, — судя по тому, как это было сказано, и здесь Елисеев в своей правоте не сомневался. Попробую зайти с другой стороны, что-то меня такое объяснение пока не убеждает...

— Вы, Фёдор Павлович, не хуже меня знаете: купцы считают, что любое затруднение можно преодолеть с помощью денег, — начал я. — Не думаете, что кого-то из сообщников Малецкого тот же Бермуцев мог и перекупить?

— Тоже вполне возможно, — согласился Елисеев. — Но одно же другому не мешает, не так ли? И от кого-то из купцов получить денежку, и с других купцов потом продолжить деньги вымогать?

— Возможно, да... — задумчиво признал я, вернувшись к изучению письма. Ах ты ж...! Как же я сразу-то не заметил?!

— А что вас, Алексей Филипович, в таком предположении смущает? — своим вопросом Елисеев отвлёк меня от письма.

— Кто Малецкий и кто его подручные? — риторически вопросил я. — Что они могут знать? Уж вряд ли Малецкий отчитывался перед ними... Нет, наверняка какие-то сведения они для него добывали, но не в таких же количествах, чтобы без него продолжать...

— Так знали же, где и когда он с Бермуцевым встретится, и что расписка Бермуцева у него с собой будет, тоже знали, — возразил Елисеев.

— Это и Бабуров с Лизуновым знать могли, — отмахнулся я.

— И почему вы так считаете? — оживился пристав.

— Приказчики в лавках — народец наблюдательный, — пояснил я. — Если узнаю, что Малецкий им приплачивал, чтобы они эту наблюдательность особо не проявляли при его заходах в лавку, не удивлюсь. Опять же, письмо с доносом написано двумя разными людьми, — ткнул я в бумагу.

— Да я поначалу и сам так думал, — похоже, настала очередь Елисеева опровергать мои доводы. — Только не сошлось ничего. И почерк не такой, что у одного, что у другого, и бумага обёрточная в лавке Эйнема не та...

— А у кого та? — спросил я.

— У всех остальных почти, — невесело усмехнулся Елисеев. — Почитай, вся торговая Москва для оборачивания покупок берёт бумагу с фабрики Долгогривова. Эйнем, кстати, тоже, только он другой сорт заказывает, подороже.

М-да, и тут мимо... Сам Малецкий мне, как говорили в моей прошлой жизни, до лампочки, но уверенность в том, что Бабуров как-то связан с его делами, никуда не девалась. Вообще, на предвидение это как-то не особо и походило, оно у меня проявляется обычно чётко, а тут... Но и простая логика вместе с жизненным опытом подсказывали — какую-никакую связь с делишками Малецкого Бабуров имел. Сколько раз вымогатель встречался со своими жертвами в лавке Эйнема, когда там служил Бабуров, теперь уже не установить, но не мог Бабуров оставаться на этот счёт в неведении, не мог. Да и то, что и Бабуров, и Малецкий имели отношение к доктору Ломскому, тоже никуда не денешь...

— А знаете что, Алексей Филиппович? — неожиданно повеселел Елисеев. — Давайте-ка я Лизунова снова допрошу, а? В свете, так сказать, неких вновь открывшихся обстоятельств? Вот и потрясу его на предмет того, платил Малецкий им с Бабуровым или нет!

Хм, а это, пожалуй, мысль! Вот только... Пришлось рассказать Елисееву про допрос Жангуловой и про то, чем для неё это закончилось, а заодно и напомнить, что мне в первую очередь требуется выяснить судьбу Бабурова. И если после допроса Лизунова с ним случится то же, что с Жангуловой, мне лично это создаст очередные затруднения. Да и не мне одному, если подумать.

— Давайте, Фёдор Павлович, как-то увяжем наши с вами интересы, — предложил я. — Вам нужны сообщники Малецкого, мне нужно установить, что именно произошло с Бабуровым и где лежат его останки. Я не берусь судить, насколько велики успехи подельников Малецкого в бесчестном вымогательстве, но убивают они, как мы видим, без особых сомнений. Бабуров почти наверняка убит, Жангулова убита, если убьют ещё и Лизунова, мы с вами потеряем последнюю пока что имеющуюся у нас ниточку к раскрытию всех этих запутанных дел.

— Остаётся ещё доктор Ломский, — напомнил Елисеев.

— Пока монахи не выяснят, что там с его пациентами, у нас на доктора, считайте, ничего и нет, — постарался я охладить пыл пристава. Кажется, успешно — Фёдор Павлович призадумался.

— Вы совершенно правы, Алексей Филиппович, сообщники Малецкого мне и вправду нужны, — выдал он после подзатянувшегося молчания. — Лизунова я всё-таки допрошу, но к Бабурову на допросе внимания привлекать не стану. А давайте я вас на допрос Лизунова приглашу? — подумав ещё немного, предложил он. — Если Лизунов чего про Бабурова скажет, для того хотя бы, чтобы на мёртвого вину свалить, вы тут же и узнаете.

Предложение я посчитал дельным, на том и договорились. А что ещё мне оставалось? Это Елисеев тут государеву службу исполняет, а я... Нет, положение в обществе у меня, конечно, высокое, потому Елисеев со мной и делится тем, что сам знает, кого другого послал бы подальше, но в рассуждении государева дела, каковым является розыск, я здесь и сейчас почти никто.

Ходить, пусть всё ещё с тростью, мне стало легче, и я снова двинулся домой пешком. Мысленно оценивая состоявшийся разговор, я, прикинув и так, и этак, пришёл к выводу, что Елисеев, скорее всего, прав. Не сдали бы Малецкого его подручные, не будь для них в том выгоды, это понятно. Понятно и то, что таких успехов в вымогательстве, какими мог похвастать сам Малецкий, его подельникам никак не достичь. Не будем считать тех подельников дураками, не понимать этого они тоже не могли. Значит, какое-то решение этого противоречия они всё-таки нашли. А нашли они — найду и я. Да, мне наследнички Малецкого не так и интересны, но пока это единственное, за что можно уцепиться в выяснении судьбы Петра Бабурова, значит, придётся тут покопаться...

Однако же, стоило мне прийти домой, как все эти мысли из головы выветрились. Меня сразу же взяли в оборот Татьянка с Оленькой, заставив выступить третейским судьёй в споре о том, что интереснее — сказки или романы о любви. Подумав, втолковывать им, что это, строго говоря, одно и то же, я не стал, а просто предложил Татьянке вспомнить, что она сама думала на сей счёт в Олины года, а Оленьке — вернуться к вопросу, когда ей будет столько же, сколько сейчас Татьянке. Они меня, кажется, поняли и тут же обрадованно ускакали, и почти сразу же меня вызвал в кабинет отец.

В кабинете я застал отца, дядю, разложенные на приставном столе стреляющие железки и Ваську, с хорошо заметным обалдением их рассматривавшего.

— Алёшка! — моё появление брат воспринял очень уж воодушевлённо. — Это всё и вправду ты придумал?!

— Это, братец, наши мастера придумали, — поскромничал я. — Я только дал общий замысел.

— Прибедняешься ты, Алёша, ох, прибедняешься! — попенял мне брат. — Мне бы такое и в голову не пришло, а вот вижу сейчас и думаю: как же всё разумно и дельно! Эх, нам бы такие ружья зимой, от шведов бы только пух и перья летели!

Опять пришлось напустить на себя скромный вид. Впрочем, особых трудностей я с этим не испытывал. Да уж... Помнится, появившись в этом мире я мечтал подвинуть старшего брата и выйти вперёд него в семейной иерархии, а сейчас даже рад, что отец меня послушал и руководить производством оружия решил поставить именно Василия. Пусть руководит, пусть заводы наследует, мне это уже не нужно. Я и без того проживу, а вот наши семейные предприятия без моих идей жить теперь не смогут. Так что Васька, пусть и будет числиться вроде как на более высоком месте, нежели я, но зависеть от меня станет куда сильнее, чем я от него. Я вообще собираюсь поставить все семейные заводы в зависимость от моих прогрессорских идей. Главное, всем будет выгодно — и работникам, и семье, и всему роду. Ну и мне, понятное дело, как же без меня-то?

Собрались мы в отцовском кабинете не просто так, а по делам. Отец объявил свою волю насчёт Василия и его нового места, брат одновременно обрадовался и слегка озадачился, потому как предстояло ему ехать в Александров, где на тамошнем механическом заводе осваивать производственную науку. Отсылал Ваську отец до Рождества, после чего обещал провести старшенькому испытание и по его итогам либо дозволить вернуться в Москву, либо оставить Василия в Александрове до тех пор, пока отец не будет доволен его успехами. Разумеется, на мою свадьбу Василий должен был приехать, а в Александров отправлялся с женой. В общем, оказанным доверием братец проникся, хотя и видно было, что слегка побаивается — а ну как не справится? Впрочем, справится, скорее всего, в Кремлёвском лицее абы кого не учат.

В Александров, кстати, мы должны были ехать все вместе — дядя с отцом решили, что лучше будет, если указания по доработке изделий мастера получат непосредственно от меня, а заодно собрались своим присутствием сразу поднять Васькин авторитет. Я хотел познакомиться с мастерами — раз уж они смогли по моим кривоватым рисункам сделать почти то, что надо, люди они талантливые, а такие всегда интересны. Ну и так, по месту посмотреть, что ещё можно присоветовать.

Дядя Андрей порадовал нас известием о том, что изыскал кое-какие дополнительные деньги на продолжение работы по стволам и нагрузил меня поручением разработать к новым винтовкам патронные сумки. Вот, у меня уже и родня потихоньку комплексному подходу учится, а такое можно только приветствовать.

...В общем и целом поездка в Александров мои ожидания оправдала. Мастера-оружейники Никифор Гаврилов и Ефим Семёнов поначалу глядели на меня с некоторым удивлением, видимо, плохо укладывалось в их умах, что столь молодой человек мог такое придумать, но когда пошёл предметный разговор, быстро втянулись и даже пытались со мной спорить, надо отдать им должное, строго по делу. В итоге все мои требования были не только приняты, но и поняты, после чего мы, прихватив до кучи ещё и троих молодых помощников мастеров, отправились пострелять из новых ружей и револьверов.

— Ваша правда, боярич, — почесал в затылке Гаврилов после третьего выстрела из револьвера, — рукоятку переделать надобно.

Когда мы вернулись в мастерскую, я, вспомнив героев Дикого Запада, набросал эскиз карабина Винчестера со скобой-рычагом, напомнив о необходимости делать его под тот же патрон, что и револьвер. Понятно, точно изобразить механизм я не сумел, изложив лишь то, как он должен работать, но Гаврилову с Семёновым и того хватило, чтобы тут же начать соображать самим.

Я ещё осмотрел сами производственные помещения на предмет знакомства с выделкой оружия. Честно говоря, даже не предполагал, насколько тут всё сложно... Надо отложить стрелялки в сторону и срочно продумывать производственные технологии, а то с такими объёмами заказов, если (а лучше не если, а когда) их пробьёт дядя Андрей, мы просто не справимся...

Глава 6. Неприятное открытие

Приглашение к нам на обед князья Бельские младшей ветви получили от отца на том самом приёме. Собственно, этот обед — наша с ними последняя встреча перед наступлением времени летнего загородного отдыха. Матушка с Татьянкой, Оленькой и только на днях вернувшимся из летнего стана Митькой уже на будущей седмице убывают в Ундольское имение, Бельские, как я слышал, примерно в то же время отъедут в свои сельские владения, кажется, в земле Рязанской, так что до середины августа никаких свадебных поползновений в мою сторону не предвидится, и я смогу заняться выяснением судьбы Петра Бабурова вплотную. Потом да, потом за меня возьмутся всерьёз...

Поскольку семья будущей невесты прибывала к нам в полном составе, и нашим младшеньким пришлось готовиться к торжественной трапезе. Впрочем, Татьянка с Оленькой были этому только рады. Они с искренним наслаждением подбирали наряды, полдня обсуждали, какие причёски себе сделают, чуть не обомлели от счастья, когда матушка спросила их совета относительно украшения сервировки стола, в общем, с головой погрузились в предпраздничные хлопоты, получая от этого невыразимое удовольствие. Девчонки же, что с них взять! Мы с Митькой посматривали на всё это с известным снисхождением, а я младшему братцу даже слегка завидовал — мне вот тоже придётся соображать, во что бы такое одеться, чтобы и празднично было, и чтобы вид мой не повторял тот, в котором я был у Бельских на приёме, а он от таких мук избавлен, потому как ему надлежит быть в мундире.

Прибыли Бельские к трём часам пополудни, мы, как оно и положено радушным хозяевам, встречали их на крыльце. Церемонию представления целиком описывать не стану, скажу лишь о том, что вызвало у меня особый интерес. Во-первых, я ещё не видел младшего княжича Григория Дмитриевича. Этот мальчишка одиннадцати лет изо всех сил старался казаться взрослым и серьёзным, причём у него даже что-то такое получалось. Во всяком случае, приветствовал нас он почти что безукоризненно, разве что голос его слегка подвёл, но над этим княжич, увы, пока что не властен. Во-вторых же, и это заинтересовало меня куда сильнее, князь и княгиня как-то неожиданно повели себя, когда им представляли Оленьку. Очень уж странными были у Дмитрия Сергеевича и Елены Фёдоровны выражения лиц, когда они, едва церемония представлений и приветствий благополучно завершилась, переглянулись между собою — то ли они были удивлены, то ли разочарованы, то ли оба названных чувства испытали одновременно. Странно это всё, да... Ну и, в-третьих, удивило поведение княжны Александры — очень уж отстранённо держалась моя будущая невеста, мыслями своими пребывая явно где-то в другом месте, а никак не здесь. Знать бы, где именно...

Княжна Варвара с её неподдельной радостью от новой встречи и явным интересом к новому для себя месту с новыми людьми, смотрелась на фоне странноватого поведения родителей и сестры куда как приятнее. У меня даже мелькнула мысль, что в невесты мне выбрали не ту княжну, которую следовало бы, но именно что мелькнула. Ладно, теперь это уже не изменить, буду как-то разбираться с тем, что имеется в наличии.

Отец торжественно прочитал молитву перед вкушением пищи, и мы чинно расселись за обеденным столом. Подали напитки и холодные закуски, отец провозгласил здравицу в честь дорогих гостей, затем и князь Дмитрий поднял бокал за здоровье хозяев. Поедание холодных и горячих закусок сопровождалось ещё несколькими тостами за всех присутствующих, поэтому перед подачей ушного [1] отец объявил перерыв, чтобы мы смогли немного отдохнуть перед новыми упражнениями для наших челюстей и желудков. Старшие переместились в гостиную, я помог выбраться из-за стола княжнам, княжич взял на себя заботу о Татьянке с Оленькой и мы всемером с примкнувшим к нам Митькой спустились в сад. Тут Митька, за что ему особое спасибо, вызвался приглядывать за сестрицами и княжичем, уведя их в беседку, а я с обеими княжнами неспешно прохаживался по дорожкам. На самом деле я успел поставить братцу именно такую задачу, пока мы собирались на выход, но моей благодарности ему это обстоятельство никак не отменяло.

Сколько, интересно, раз я успел уже употребить слово «странно», говоря об этом дне? Придётся, однако, сделать это снова, и ещё не раз. Странно проходила наша беседа — разговор на отвлечённые темы вели только я и Варвара, Александра как бы отсутствовала. Ни хорошая летняя погода, ни предстоящий летний отдых с его немудрёными, но приятыми развлечениями, ни нашумевшая премьера в Царском театре — никакая из этих тем интереса у княжны Александры не вызвала. Оставалось только заговорить об общих знакомых, но не так уж и много таковых у нас с ней имелось.

— Как поживает лейтенант Азарьев? — с почти призрачной надеждой на поддержание разговора спросил я.

— Уехал в Корсунь уж седмицу назад, сейчас, наверное, снова на своём корабле, — с неожиданной живостью отозвалась Александра.

— А на каком корабле он служит? — так, стало быть попробуем поговорить о делах флотских, раз ничто другое княжну не задело...

— Паровой бриг «Дозорный», Юрий там старший офицер, [2] — княжна блеснула знанием военно-морской терминологии. — Контрабандистов гоняет да не даёт туркам оружие возить диким горцам на Кавказ.

— Юрий так увлекательно рассказывает о своей службе, — вставила слово Варвара. — Уж прости, Алексей, но тебе как рассказчику стоило бы у него поучиться.

— Тут, видишь ли, каждому своё, — вздохнул я. — И боюсь, если бы я оказался хорошим рассказчиком, вам бы это не понравилось...

— Почему? — удивилась Варвара.

— Война на земле и война на море слишком разные, — не особо хотелось спускать младшую княжну с небес на землю, но как ещё тут поступить, когда тебя сравнивают с кем-то и это сравнение не в твою пользу? — Я так понимаю, Юрий рассказывал вам про волны, ветер, брызги солёной воды, крики чаек и всё такое прочее?

— Да, — Варвара даже слегка растерялась.

— Ну вот, — продолжил я. — А мне бы пришлось рассказывать про жуткий холод, мёрзлую землю, которую надо долбить и копать, грязные тряпки, коими наскоро перевязывают раны...

Варвару аж передёрнуло, Александра так и продолжала витать в одной ей ведомых облаках.

— Хотя могу рассказать и нечто другое, — спохватился я и поведал княжнам про Кошкина Деда, его меховое войско и важного кота Ваську. Княжны пришли в полный восторг, особенно Варвара, но и Александру вроде как заинтересовало. И всё-таки, со старшей определённо что-то не так...

Видя, что с будущей невестой наладить общение никак не получается, я предложил княжнам подняться в столовую, опять же, по моим расчётам, пришло время вернуться за стол.

— Алексей, — неожиданно остановила меня Александра, — я хотела тебя попросить...

Специально изображать внимание мне даже не пришлось — Александра впервые обратилась ко мне с просьбой.

— Ты, пожалуйста, при моих родителях о Юрии не говори, — ого, даже так?!

— Они к нему несправедливы, — пустилась Александра в пояснения. — Им почему-то кажется, что он неприлично напористо за мной ухаживает... А он же в море, на берегу нечасто бывает, а уж в Москве-то ещё реже, вот и выглядит всё, как будто они правы... Но это совсем не так! — пылко завершила она.

Варвара, если я смог правильно истолковать её взгляд, посмотрела на старшую сестру с явным осуждением. Ох, кто бы сейчас меня осудил! Ведь есть же за что — за тупость хотя бы! Это ж каким надо быть безмозглым тупицей, чтобы только-только сообразить, что Александра в этого лейтенантика влюблена по уши! М-да, привычка к податливым подругам из простого народа вышла мне боком... Ну отец, ну подсуропил мне с невестой! А Бельские?! Тоже хороши! Они, получается, до сих пор не объяснили старшей дочке, с какой такой стати появился возле неё боярич Левской! Так, и что же мне, такому дураку, теперь со всем этим делать?..

Второй перерыв, наступивший в ожидании чая и сладкого после того, как мы поднапряглись и расправились с горячими блюдами, выходом на воздух не сопровождался. Княжича Григория и Оленьку отправили в детскую под присмотр слуг, Татьянке дозволили присоединиться к взрослым в гостиной, чему она (Татьянка, разумеется, а не гостиная) была несказанно рада.

В ходе необязательной беседы на тему слухов об ожидающейся осенью премьере новой комедии Яновского я приглядывался к Бельским в свете своих новых познаний. М-да, как-то я сразу и не заметил, что отношения внутри семьи у них несколько, хм, своеобразные. Что бросалось в глаза, так это то, что обе княжны были связаны не только родством. Александра и Варвара явственным образом ещё и крепко дружили. А вот князь с княгиней, кажется, относились к дочерям как-то по-разному. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что если княгиня Елена Фёдоровна в равной мере любит обеих княжон, то князь Дмитрий Сергеевич отдаёт предпочтение младшей. Честно говоря, очень хотелось в этом своём наблюдении ошибиться, иначе получилось бы, что князь готов выдать за меня нелюбимую дочь, а это, знаете ли, навевает на не самые хорошие мысли... Но зачем-то родство с нами ему же понадобилось? Не только же для того, чтобы исключить её нежелательное замужество?..

После проводов дорогих гостей делиться с родными впечатлениями и наблюдениями я не стал. Самому с этим разбираться надо, а родных потом ставить, что называется, перед фактом. Тем более факт этот будет для них крайне неприятным, значит, и у меня уверенность в своей правоте должна быть полной. Как именно буду я разбираться, долго думать мне не пришлось — мысль использовать с этой целью своё недавнее служебное положение пришла в мою голову очень и очень скоро...

— Алексей Филиппович?! Какими судьбами? — удивление майора государева надзора Лахвостева смотрелось совершенно искренним. Однако же появлению моему у себя в кабинете он не только удивился, но и очевидно обрадовался, что, сами понимаете, было мне приятно.

— Ну, судьбы у нас, Семён Андреевич, всё те же, — развёл я руками. — Не сидится что-то на заду ровно, хочется новых знаний...

Мой недавний начальник громогласно расхохотался.

— Не сидится на заду ровно? — он снова хохотнул. — Вы, как я погляжу, всё так же остры и метки на язык! И какие же новые знания вам потребовались?

— Видите ли, Семён Андреевич... Заслуживающие всяческого уважения люди, имена коих я бы без крайней нужды называть не стал, высказали весьма нелицеприятное суждение об одном офицере, которого я знаю пусть и всего ничего, но только с лучшей стороны. Мне бы очень хотелось убедиться в том, что упомянутые люди были кем-то вольно или невольно введены в заблуждение относительного того офицера, но сам я сделать это не имею возможности. Офицер служит в Корсуни, я же в ближайшие несколько месяцев выехать из Москвы никак не смогу. А получить подтверждение безупречности офицера я бы хотел не позднее первых чисел августа.

— И что же это за офицер такой? И что именно вы хотите о нем узнать? — посерьёзнел Лахвостев.

— Старший офицер парового брига «Дозорный» лейтенант Азарьев, Юрий Романович, — ответил я. — И меня больше интересуют сведения о нём, скажем так, неслужебного свойства.

— Даже так? — Лахвостев на какое-то время задумался, потом, должно быть, что-то для себя решив, согласно кивнул. — Хорошо. Вас, Алексей Филиппович, я знаю, верю, что вами двигают исключительно благие помыслы, поэтому просьбу вашу исполню. Только договоримся сразу: никаких бумаг. Всё, что мне удастся узнать, я передам вам исключительно на словах.

— Откровенно говоря, ни на что большее я и не рассчитывал, — согласился я с поставленным условием. — Так что буду вам очень признателен.

На этом, однако, наша встреча не закончилась. Семён Андреевич велел подать прямо в кабинет чаю, отказываться от угощения мне и в голову не пришло, в общем, хорошо посидели. Вспомнили недавнее прошлое, я поинтересовался здоровьем майора и мне, не скрою, было приятно узнать, что всё тут даже несколько лучше, чем предполагали врачи в Усть-Невском. Мелькнула было мысль поинтересоваться, не знает ли Лахвостев что-либо о деле Малецкого, но по здравом размышлении пришлось признать, что такой вопрос был бы не по адресу. Не мог мне тут ничем помочь мой бывший командир — дело находится в разработке губного сыска, и Палата государева надзора знает о нём только по отчётам губных управ. То есть даже я знаю больше.

...Дня через четыре мы с Семёном Андреевичем сидели в небольшой уютной чайной на Пречистенке, и под чай с просто-таки замечательными пряниками я внимательно майора слушал.

Итак, Юрий Романович Азарьев, двадцати трёх лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, родившийся в Москве, квартирующий в Корсуни в доме нумер одиннадцать по Четвёртому Ветровому переулку, лейтенант Русского флота, старший офицер парового брига «Дозорный». Вообще, в каждом поколении Азарьевых хотя бы один человек служил в Большом Стремянном полку, и мой знакомец оказался первым в роду флотским офицером. С отличием окончив Морские кадетские роты в Усть-Невском, Азарьев был выпущен лейтенантом и получил назначение на место, где служил и поныне. Корабль, на котором Азарьев исполнял должность старшего офицера, нёс патрульную службу на Чёрном море, и княжна Александра вполне правильно описала выполняемые им задачи. Служит лейтенант Азарьев исправно, трижды отмечался в приказах командующего Корсунской бригады патрульных кораблей и один раз даже в приказе командующего Черноморским флотом. Отношения с сослуживцами имеет ровные, дружеские, к блядям не ходит, постоянной женщины не завёл. В быту лейтенант крайне скромен, большую часть своего жалованья вкладывает в покупку казённых ценных бумаг, объясняя такое поведение тем, что собирается сделать предложение дочери очень богатых родителей, вот и старается показать им свою способность обеспечивать семью. Кому именно собирается сделать предложение Азарьев, Лахвостев не узнал, но судя по тому обстоятельству, что в Москве Азарьевы живут по соседству с Бельскими младшей ветви, ответ на этот вопрос напрашивался как-то сам собой. То есть Юрий тоже пока пребывает в неведении относительно планов князя и княгини по устройству судьбы старшей княжны. Это, впрочем, неудивительно, но вот почему Александре родители ещё не объяснили ничего на мой счёт?..

Ладно, не будем отвлекаться от лейтенанта. То, что в данном случае ничего ему не светит, это понятно. Непонятно другое — если Юрий не дурак, а такого впечатления он на меня не произвёл, должен же он соображать, что таких денег, чтобы Бельские хотя бы просто приняли его кандидатуру к рассмотрению, ему взять ни при каких обстоятельствах неоткуда. И что у него тут может быть в активе другого? И главный вопрос — как он себя поведёт, когда узнает, что распорядиться судьбой Александры родители планируют совершенно не устраивающим его образом? Нет, появления на Яузе кораблика о шести пушках я не опасался, но это же не единственное, чем желанный самой княжной, но отвергнутый её родителями жених может усложнить мне жизнь! А уж перспектива жить с женой, которая влюблена в другого, мне вообще никоим образом не улыбалась. Тут, конечно, могла бы помочь любовная магия, не зря же Катя фон Майхоффен меня ей учила, [3] но это был бы, пожалуй, крайний случай. В общем, надо как-то из всего этого выбираться, желательно, чтобы все остались довольными. Так оно, конечно же, не выйдет, но уж с наименьшими потерями для себя выкручиваться нужно, это точно!..

[1] Ушное — суп (от слова «уха»)

[2] Старший помощник командира корабля

[3] См. роман «Пропавшая кузина»

Глава 7. Общими усилиями

Харлампий Пафнутьев Лизунов, тридцати одного года от роду, православного вероисповедания, мещанин, родившийся в Москве, проживающий в доходном доме купца Яблокова, нумер седьмой по Подкопаевскому переулку, квартира двадцатая, женатый на Аграфене Петровой, урождённой Семёновой, мне не нравился. Очень не нравился. Не то чтобы он обладал какой-то отталкивающей внешностью, обыкновенный типаж московского купеческого приказчика в процветающем деле. Не то чтобы он как-то неуверенно или, наоборот, нагловато держался, так, в меру побаивался. Не то чтобы я ощущал в нём лживость или ещё что, хотя, конечно же, всю правду говорить он явно не стремился, нет. Он не нравился мне просто так, сам по себе. Вот сидел бы он просто, молчал и не шевелился, всё равно бы я испытывал к нему откровенную антипатию. Кстати, тем, что у меня никак не получалось понять причины этой антипатии, он мне не нравился особенно сильно.

Старший губной пристав Елисеев обещание своё исполнил, и сейчас я присутствовал при допросе Лизунова. Вопросы Лизунову Елисеев задавал вроде как и не особо важные, зато спрашивал много и часто, не давая приказчику много времени на обдумывание ответов. Если я правильно понимал, Фёдор Павлович загонял Лизунова в ловушку, чтобы тот либо сказал что-то такое, что противоречило бы его предыдущим ответам, либо проговорился о чём-то, о чём раньше не говорил вообще. Пока что, впрочем, это приставу не очень-то удавалось, что, ясное дело, тоже мне не нравилось. В особенности не нравилось то, что Лизунов никак не признавался в получении от Малецкого им и Бабуровым платы за молчание о его беседах с другими посетителями лавки, да и о самом Бабурове почти ничего не говорил.

Но, как известно, если постоянно и целенаправленно бить в одно и то же место, рано или поздно это приводит к успеху. Вот и Елисеев пробил-таки стену умолчания, которую Лизунов так старательно строил между собой и губным сыском. Видимо, приказчик уже запутался, что он говорил и чего не говорил, потому и брякнул лишнего.

— Нет, ваше благородие, из блядни на Сивцевом Вражке уже потом приходила девка, летом дело было. Петька её и привёл.

— Петька — это Бабуров? — уточнил Елисеев.

— Ну да, — Лизунов, похоже, сам не понял, что он только что ляпнул.

— Значит, ты, Лизунов, с Бабуровым встречался и после того, как он из лавки ушёл, — как бы безразлично отметил пристав.

— Н-ну... это... да, — повинился приказчик.

— Так что ж ты, через семь гробов твою душу, господину старшему губному приставу Шаболдину врал, что Бабурова после того не видал?! — рявкнул Елисеев. — Как ту девку звали?!

— Ал-лия, — кое-как пролепетал Лизунов. — Ж-ж-жангулова...

— А в блядне ты у неё был?

— Ни разу, ваше благородие, я ж человек-то женатый! — почти искренне возмутился приказчик.

— А Бабуров зачем её приводил? — с усмешкой поинтересовался пристав.

— Так сладости покупать у нас, — поведал Лизунов. — У них же гости до сладкого охочие, и, видать, не только по бабской части, — сально ухмыльнувшись, добавил он.

— И часто она покупала?

— Да каждую седмицу ходила, — меланхолично пояснил приказчик. — Только вот третьего дня да в запрошлый и прошлый четверг другая уже была, Гуля. Сказывала, померла Алия. Да мне-то с того что? Что Алия покупала, что Гуля теперь, всё одно ж покупают, а мне с тех покупок копеечка малая тоже идёт.

Что-то слишком уж спокойно Лизунов про Жангулову говорит, знает, мерзавец, что сама она никому и ничего не скажет. Уж не сам ли к тому руку приложил?

Елисеев задал Лизунову ещё несколько вопросов, на мой взгляд, совершенно пустяковых, но и голос повышал, и грозил, и ловил на противоречиях с ранее дававшимися показаниями. Видимо, создавал у Лизунова впечатление, что вопросы про Жангулову и Бабурова тут не главные. Знает человек своё дело, прямо любо-дорого посмотреть!

— Что скажете, Алексей Филиппович? — довольно потирая руки, поинтересовался Елисеев, когда отпустил Лизунова и своего помощника, что вёл запись.

— Что надо проверять всех, кто периодически ходят в блядню Аминовой, — улыбнулся я. Это что же, Фёдор Павлович мне тут испытание устраивает? Ну-ну. — Не просто же так Бабуров Жангулову в лавку приводил, я так понимаю, через блядню эту сообщники Малецкого связь и держат. Или держали.

— Это вы, Алексей Филиппович, правильно понимаете. Ну, я так полагаю, что правильно, — поправил Елисеев сам себя. — А розыск по убийству Жангуловой Борис Григорьевич ведёт?

— Да, — подтвердил я.

— Значит, надо ему список с допросного листа Лизунова передать, — заключил Елисеев. — И что-то я с ним вообще давненько не виделся... А давайте, Алексей Филиппович, все втроём встретимся? Вы, я, Борис Григорьевич. Есть ведь о чём нам поговорить?

А что, мысль совершенно здравая. Да, у каждого из троих интерес свой. Елисееву нужны сообщники Малецкого, Шаболдину надо поймать убийцу Жангуловой и прояснить вопросы относительно доктора Ломского, мне и опять же Шаболдину следует выяснить судьбу Бабурова и найти его останки. И все эти три интереса тесно переплетены вместе, да так, что не сразу и поймёшь, где кончается одно и начинается другое. А раз так, то объединение наших усилий всем нам на пользу и пойдёт. Московская городская губная управа, конечно же, будет как-то налаживать взаимодействие Замоскворецкой и Елоховской управ, но мой-то интерес городской управе ни к какому месту не прилепишь. Да и Шаболдин с Елисеевым напрямую быстрее договорятся и сработают, чем через городскую управу. Нет, прав Елисеев, прав целиком и полностью. Мне даже жалко стало, что это не я предложил такую ценную мысль.

...Встреча состоялась через день в трактире Дятлова на углу Ирининской и Ладожской улиц. Мы заняли отдельный кабинет во втором этаже, заказали совсем немного ореховой настойки, холодных и горячих закусок, да кофею со сладостями. Начали с того, что поделились новостями — Елисеев рассказал о допросе Лизунова, я повторил своё предположение относительно связи сообщников Малецкого через блядню Аминовой, но самым для меня интересным оказался рассказ Шаболдина. Времени Борис Григорьевич не терял и накопал много-много интересного.

Розыск по убийству Жангуловой пока что, правда, топтался на месте, тут Шаболдину хвастаться было нечем, что он честно и признал. Не удалось пока даже установить, кому именно Жангулова сообщила об интересе, проявленном губными к её давней встрече с Бабуровым. Зато вокруг доктора Ломского работа у Бориса Григорьевича кипела. Из шести пациентов доктора, пребывавших в настоящее время на каторге или в тюрьме, свидетельства о непереносимости инкантационных воздействий он выписал двоим. Одного уже забрали на обследование в Иосифо-Волоцкий монастырь, второго пока что везли в Москву из Сибири, и прояснение их истинного состояния оставалось лишь вопросом времени. Пока же Шаболдин собрал аж целую коллекцию слухов, ходивших о докторе Ломском как в среде самих врачей, так и среди пациентов самого лекаря и Головинской больницы. Да уж, не зря доктор Штейнгафт морщился, когда я спрашивал его о коллеге...

Врачи, как выяснилось, доктора Ломского не любили. Нет, его профессиональные качества никто из коллег сомнению не подвергал, но вот про качества душевные говорили всякое. И шашни с сёстрами милосердия и пациентками Игнатий Федосеевич якобы вовсю крутил, и опиум несчастным, страдавшим зависимостью от оного, втридорога продавал, и пьянствовал прямо в больнице, и даже, будучи в изрядном подпитии, залечил кого-то из пациентов насмерть. Зато пациенты в докторе Ломском души не чаяли, и отзывались самым благоприятственным образом и о его лекарском искусстве, и о его доброте, отзывчивости и готовности помочь всем и каждому. Их послушать, так Игнатий Федосеевич был прямо-таки подвижником и бессребренником.

Однако же одними только слухами Шаболдин не ограничился. Накопал он и вполне достоверных сведений о докторе Ломском, и вот эти самые сведения представлялись мне куда более интересными.

Во-первых, если Игнатий Федосеевич и лечил кого из благородных сословий, то тех лишь, кто обращался в Головинскую больницу, а таковых имелось не так и много. Среди частных же пациентов Ломского ни одного князя, боярина или дворянина не было, одни лишь купцы да мещане. Во-вторых, супруга доктора, Евдокия Ильинична, урождённая Сенина, оказалась целительницей, преимущественно по женской части. В-третьих, вот среди пациенток Евдокии Ломской боярыни с боярышнями да дворянки составляли подавляющее большинство, хватало и купчих, а мещанок почти что и не имелось. Получалось, что вдвоём супруги Ломские лечат москвичей всех сословий, поэтому когда Шаболдин отметил изрядное богатство семьи доктора, мы с Елисеевым не удивились.

Принесли ореховую и закуски. Мы выпили по рюмочке, закусили и я поспешил поделиться пришедшей мне в голову мыслью:

— А ведь доктора многое о своих пациентах знают... И многое могут узнать. Так что наш добрый доктор вполне может быть и соучастником шайки вымогателей...

— И правда, Алексей Филиппович, очень может такое быть, — подхватил Елисеев. — Откуда-то ведь узнавал Малецкий о делишках купцов, с коих потом деньги вымогал! Надо будет проверить, кто из известных нам жертв Малецкого лечился у Ломского, — Фёдор Павлович сразу принялся переводить вопрос в область розыскных действий.

— А я посмотрю, кто из девок с Аминовской блядни лечился у Ломского или просто в Головинской больнице, — добавил Шаболдин. — Тем более, там ближе в Христофорову больницу идти, и если кто в Головинскую ходит, уже подозрительно.

— Тогда я возьму на себя узнать, поддерживал ли Бабуров связь с Ломским, когда служил у Эйнема и мотался потом неведомо где, — решил и я сделать вклад в розыск сообщников Малецкого.

Мы все втроём посчитали, что за такое надобно выпить, что без промедления и совершили.

— Борис Григорьевич, — на волне такого подъёма пришла пора продвинуть и свой интерес в общем деле, — не узнаете, есть ли среди тех, кто знал Бабурова лично, по школе там или по службе в больнице, изографы?

— Узнаю, если есть, — отозвался Шаболдин. — А зачем вам?

— Не мне одному, — отметил я. — Одно дело, будете вы у тех же девок или ещё у кого просто так про Бабурова выспрашивать, так не все его по фамилии знают. И другое — если портрет покажете.

— Этак и я велю губному изографу Лизунова нарисовать, — Елисеев оценил идею первым.

— Да, Алексей Филиппович, умеете вы удивить! — Шаболдин принялся наливать по третьей. — Прямо как тогда с пулей от литтихского штуцера! Простите великодушно, — осёкся он, сообразив, что мне о гибели Аглаи вспоминать неприятно. [1]

— А что было с той пулей? — захотел узнать Елисеев, не поняв особенностей момента. Ну да, ему-то откуда знать...

— Да вот, Алексей Филиппович подсказал, как убедиться, что пуля выпущена именно из определённого оружия, — пояснил Шаболдин.

— Отстрел пули и сличение следов на ней с имеющейся? — переспросил Елисеев. — Так это вы придумали? — повернулся он ко мне. — Нам эту методу из городской управы лет пять назад спустили, я сам с её помощью Гложевича изобличил, мерзавца, что отца родного из-за наследства застрелил, да пытался выдать это за нападение неведомых разбойников.

Ну вот, и это в дело пошло, теперь меня знают не только как изобретателя колючей проволоки. Нарабатывается репутация-то, однако...

— Моё почтение, Алексей Филиппович, — когда я подтвердил, что да, моя идея, Елисеев встал и поклонился. — Что ж, будем, стало быть, вместе розыск вести.

Мы выпили по последней и в ожидании кофе и сладостей успели посетовать на то, что нет пока законного повода взяться за доктора Ломского. Несколько отстранившись от беседы приставов, я прислушался к предвидению, которое настойчиво подсказывало, что браться за Ломского надо. Хм, похоже, чего-то я тут всё-таки не понимаю, раз предвидение подсказывает то, что и так было принято исключительно путём обычных умственных рассуждений... Но тут принесли кофе, и мне стало не до разбирательства с особенностями своих ощущений.

...Изографа среди бывших школьных приятелей Бабурова Шаболдин всё-таки нашёл, и вскоре я показал его рисунок Лиде. Мужа она узнала, но посетовала, что на рисунке он слишком уж юный. Делать нечего, свёл меня Шаболдин с тем изографом, и обещание трёх рублей серебром смирило типографского гравёра Дмитрия Федотова с необходимостью переделывать рисунок под руководством какой-то сестры милосердия, оказавшейся вдовой Петьки, с которым он когда-то вместе ходил в школу, да непонятного боярича, властного и строгого, несмотря на молодость. В итоге человек, изображённый Федотовым, поменял причёску, обзавёлся щегольскими лихо закрученными усиками и стал заметно постарше. Рисунок Федотова Лида забрала себе, но прежде изограф, присланный из городской губной управы, сделал с него несколько списков, один из коих подшили в розыскное дело, другой забрал себе я, а ещё по одному взяли Шаболдин и Елисеев. По моей подсказке списки губной изограф сделал в небольшом формате, подходящем для ношения их в кармане, а чтобы не мялись, наклеил их на толстый и твёрдый картон. Эх, вот не помню никаких подробностей по фотографии, за исключением самого принципа, а какое подспорье было бы для губного сыска! Изографов губных, как я узнал, на всю Москву было всего пятеро, и делать портреты для составления картотеки уголовников они просто не успевали бы. Ладно, насчёт самого принципа запечатления изображения путём засветки обработанной соответствующими химикалиями поверхности при случае надо будет кому-нибудь подкинуть идейку...

Ясное дело, после всей этой суеты с портретированием Бабурова мы с Лидой отправились к ней, и я у неё остался. Участие в работе над портретом мужа ввергло Лиду в очередной приступ переживаний, так что мне пришлось как-то приводить свою женщину в состояние, более пригодное для любовных утех. Вот тут я и применил, наконец, любовную магию, первый раз после Кати. Результат оказался феерическим, такое полное растворение в наслаждении у нас с Лидой до того если и было, то пару раз, да и то, честно-то говоря, не дотягивало...

Утром с самого ранья Лида отправилась в Головинскую больницу, а я домой. По пути подумалось, что осторожность в сокрытии наших с ней встреч надо, пожалуй, усилить. Потому что скрывать нашу связь теперь нужно не только от собратьев по сословию, но и от доктора Ломского — мне-то он ничего сделать не сможет, а вот для Лиды, если, не дай Бог, что-то пронюхает о нас с ней и о моих стараниях прояснить судьбу Петра Бабурова, он будет попросту опасен. Ох, скорее бы уж монахи дали губным повод заняться Ломским вплотную!..

И ещё мне не давала покоя выходка моего предвидения на посиделках с Шаболдиным и Елисеевым. С чего бы вдруг оно требовало обратить внимание на Ломского, когда я и так пришёл к тому? Или есть тут что-то такое, что касается меня лично? Хм, а получается именно так... А что может вообще сейчас касаться меня лично? Либо что-то, связанное с неприятным открытием относительно истинных чувств подобранной мне невесты, либо наши встречи с Лидой, уж на мои затеи с огнестрелом ни доктор Ломский, ни сообщники Малецкого повлиять никак не смогут. А раз так... А раз так, сегодня же потребую от Шаболдина, чтобы его люди приглядывали за Лидой! И ходить к ней надо пореже, кстати. Не для того она меня выхаживала, чтобы я стал для неё опасен, вот честное слово, не для того!

[1] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 8. Дела и мысли

— Здравствуй, Яков Матвеевич! — отставного есаула Турчанинова, когда-то учившего меня владеть шашкой. я застал за чтением книги, судя по виду, довольно старой. Наверняка какой-то старинный фехтовальный учебник, — сообразил я.

— О, Алексей! Здравствуй-здравствуй, — обрадовался он моему приходу. — Давно не виделись! Ты, смотрю, «георгия» получил! Поздравляю! За что?

— Парголово, — ответил я. — Отобрали у шведов пару пушек, решили, что нам они нужнее.

— А это, — Турчанинов глазами показал на трость, — тоже оттуда?

— Попозже, — усмехнулся я. — Те пушки, увы, у шведов оказались не последними...

Есаул вежливо хохотнул, оценив мой незатейливый юмор.

— Второй-то орденок, это у тебя что? — поинтересовался Турчанинов.

— Баварский, вместе с той саблей, что прошлый раз показывал, — пояснил я. Есаул понимающе кивнул. Ну да, носить иностранные награды, не имея наград русских, у нас можно только по особым случаям, вот я и не носил.

— Шашка-то пригодилась? — спросил есаул, усадив меня на диван.

— Пригодилась, Яков Матвеевич, — погладил я шашку, лежавшую у меня на коленях. — И шашка пригодилась, и наука твоя тоже. А пришёл я к тебе вот с чем...

Турчанинов аккуратно отложил книгу, которую так пока и держал в руках, и показал своё полное внимание.

— Доктор сказал, что прихрамывать я буду ещё долго, может быть, всю жизнь, — начал я. — Вот я и подумал: а можно ли поучиться работать шашкой с этой хромотой? Мало ли, вдруг по жизни понадобится...

— Вот оно как, — призадумался Яков Матвеевич. — Ну-ка, пойдём, поглядим, что ты сейчас вообще можешь.

Поглядели. Есаул явно фехтовал не в полную силу, больше обозначая атаки, чем проводя их, внимательно отслеживая мои ответы. Впрочем, даже так мне пришлось несладко, всё же раненая нога фехтовальным упражнениям та ещё помеха.

— Понятно всё с тобой, — заключил Турчанинов, когда мы закончили. — Ты вот что, приходи-ка ко мне послезавтра с утречка. А я покамест подумаю, что для тебя тут можно измыслить...

Уходил я довольный. Раз уж Яков Матвеевич мои попытки вернуться к работе с шашкой не пресёк сразу, значит, обязательно что-то придумает. Пригодится оно мне или нет, это, конечно, ещё вопрос, но что-то стала потихоньку надоедать некоторая ограниченность моих физических возможностей. Упражнения, показанные мне штаб-лекарем Трухановым, я выполнял регулярно, но вот присесть и встать без опоры три дня кряду у меня пока не получалось. Что ж, может, хоть у Турчанинова ногу разработаю...

От есаула я направился в мастерскую известного ваятеля, профессора Царской Академии живописи, ваяния и зодчества Павла Вителли. Понятно, надгробия в основном делали его ученики, сам мастер до столь заурядной работы снисходил лишь за очень большие деньги, однако же меня Павел Осипович принял сам, принял вполне любезно, и мы с ним договорились, что он самолично нарисует три проекта памятника, я выберу тот, что мне больше понравится, затем, если потребуется, мастер внесёт в проект правки, а уже воплощать всё это в мраморе будут его ученики. Да, давно я хотел поставить на могиле своей Аглаи мраморное надгробие, а в свете предстоящих изменений в моей жизни решил, что откладывать более нельзя.

Да уж, изменений... Пока я никак не мог придумать, как бы мне именно таких изменений не допустить. А придумывать надо, потому как брак с княжной Александрой ни к чему хорошему не приведёт.

Вот с такими тяжкими размышлениями я и пришёл на кладбище. Могилка Аглаи, ухоженная и чистая, показывала, что сторож полученные от меня деньги отрабатывал честно. Погрустив и мысленно поделившись с моей первой в этом мире женщиной своими трудностями, я дал сторожу ещё денег, да зашёл помолиться в ближайший к кладбищу храм. Никакого озарения не меня не снизошло, как выбраться из того незавидного положения, в которое я попал с предстоящей женитьбой, я так и не придумал, но стало легче. А раз легче, надо было возвращаться к своим делам и своим мыслям.

Думалось на ходу легко, и очень скоро меня озарила мысль, показавшаяся мне самому едва ли не гениальной: чтобы правильно решить задачу, она, эта самая задача, должна иметь чёткие и недвусмысленные условия. Правда, ещё через некоторое время я сообразил, что как раз с такими условиями у задачи избежать крайне нежелательного для меня брака далеко не всё в порядке. Чёткости в тех условиях нет никакой, да и недвусмысленности что-то совсем не наблюдается.

Ну хорошо, брак Александры с Юрием Азарьевым князю и княгине Бельским нежелателен. Настолько нежелателен, что они готовы презреть чувства дочери и выдать её за другого. А почему, спрашивается? Да, лейтенант не так уж и богат, но и бедным его не назовёшь. На допустимом уровне содержать семью он может и на своё жалованье, да и казённые ценные бумаги будут давать доход не особо большой, но постоянный. Опять же, принимают не жениха в семью невесты, а наоборот, так что никакого покушения на капиталы Бельских со стороны лейтенанта Азарьева не предвидится.

Идём дальше. Да, Азарьевы не князья и не бояре. Но московское дворянство, оно тоже, знаете ли, не просто так. Старший брат Юрия Геннадий Азарьев служит капитаном в Стремянном Гренадёрском полку, где полковым командиром состоит сам государь. То есть у царя Азарьев-старший на виду, как на виду у царей были и несколько предшествующих поколений Азарьевых, в каждом из которых хотя бы один мужчина служил в Большом Стремянном полку. А раз так, то и говорить о каком-то недопустимом уроне для чести Бельских от породнения с Азарьевыми причин тоже нет.

Ну и не забываем, что на приём к Бельским, которые старшие, Юрий Азарьев был всё же приглашён. Скорее всего, конечно, с остальными Азарьевыми, как соседями младших Бельских, но тоже интересная деталь общей картины.

С причинами, по которым Бельским непременно нужно породниться с Левскими, ещё хуже. Точнее, хуже с пониманием этих самых причин. Да, слухи об охлаждении государя к Пушкиным и о благоволении к Левским в свете предстоящих выборов старосты Боярской Думы наверняка уже просочились в высшее общество, и со стороны Бельских просматривается желание породниться именно с будущим думским старостой. А зачем им это? Какие-то дела, где нужна его поддержка? Выглядело такое предположение вполне вероятным, вот только что это за дела такие, я представить не мог.

Теоретически можно было подумать, что нужен Бельским именно я, как отмеченный, но тут опять же стоило помнить, что они не меня в семью принять собираются, а Александру нам отдать. Нет, понятно, что зять должен принимать во внимание интересы тестя и идти навстречу его просьбам, но не особо убедительно такое предположение смотрелось. И потом, если узнать про мою отмеченность Бельские могли запросто, то вот выяснить, в чём же она проявляется, это уже намного сложнее — про моё предвидение за пределами семьи никто из нас не говорит. Значит, остаётся только само стремление Бельских к более тесным отношениям с думским старостой.

Что же, стало быть, с этого и начну, больше-то всё равно не с чего. Но если поинтересоваться у дяди и отца, что Бельским надобно от будущего старосты Боярской Думы, да поинтересоваться в правильной формулировке, это, пожалуй, заронит в их умы семена сомнения в верности выбора невесты для меня. Вот сочинением той самой формулировки и займусь, но попозже, потому что цель моего движения уже вот она, и думать сейчас придётся о другом...

— О, Алексей Филиппович, здравия желаю! — радостно поприветствовал меня старший губной пристав Шаболдин. — Хорошо как, что вы зашли, а то я звонил по телефону, но мне сказали, что дома вас нет.

— И что же у нас такого хорошего? — стало мне интересно.

— Да вот, появились кое-какие подвижки по убийству Жангуловой, — сообщил Шаболдин.

Так, это и правда неплохо. Что-то расследование её убиения как-то мимо меня шло, узнавать про сообщников Малецкого и странности врачебной практики доктора Ломского оказалось интереснее, но это я зря. Всё же Жангулову убили после того, как губной сыск проявил интерес к её знакомству с Бабуровым, а это уже прямо затрагивает мои интересы в деле.

— И что же за подвижки? — послушаю, что там у Бориса Григорьевича...

— Что утром в день своей смерти она в лавку Эйнема ходила, мы знали, — поведал Шаболдин. — Да только я-то тогда не знал, что это значит. Вчера допросили Нечаева, второго приказчика в лавке, он вместо Бабурова туда поступил на службу, так Нечаев говорит, что с Лизуновым Жангулова особо и не переговаривала, только по покупкам. Ну, могла пару слов и шепнуть, я так думаю.

Ну это да, могла. Я кивком пригласил Шаболдина продолжать.

— А вот что Жангулова делала вечером перед тем, как её задушили, с этим у нас загвоздка, — пристав недовольно нахмурился. — По записям Аминовой, Жангулову пригласил на ночь студент Васильков, да только и сам Васильков от того открещивается, и на очной ставке ни он Аминову, которой якобы заказывал девку, не признал, ни она его не признала. Аминова говорит, пришёл некий молодой человек в студенческом мундире, назвался Васильковым, адрес сказал, кстати, тот самый, где Васильков и проживает, задаток дал, всё как положено. Вот на полпути к тому дому, где студент комнату снимает, Жангулову и убили.

Да уж, хорошо кто-то следы заметает. Но, кажется, Борис Григорьевич не выговорился ещё до конца...

— Приметы того лжестудента Аминова описала плохо, они много кому подойдут. Думаю дождаться, пока изограф Елисееву Лизунова нарисует, да показать рисунок Аминовой. Глядишь, она его в том лжестуденте и опознает...

Хм... Что-то мне кажется, не будет такого. Но и хуже от того не станет.

— А самого студента проверили на предмет знакомств с остальными, кто по делу проходит? — задал я более интересный для меня вопрос.

— Вот как раз и проверяем, я людей послал уже, — что ж, службу свою Шаболдин знает. — Проверяем с особым тщанием, потому как Васильков на медицинском факультете учится.

Да, знает. Раз в деле возник очередной человек, связанный с медициной, губные будут искать возможную его связь с доктором Ломским, это очевидно.

— Но, Борис Григорьевич, если некто, назвавшийся Васильковым, правильно сказал адрес студента и саму фамилию его знает, разумно же предположить, что он сам с Васильковым знаком? — уточнил я.

— Разумно, — немедленно согласился Шаболдин. — И это мы тоже проверим. Но уж больно удобным этот Васильков для убийцы оказался...

— Это почему же? — не понял я.

— Ежели от Аминовской блядни пешком идти к дому, где снимает комнату Васильков, часть дороги пролегает по таким же тихим переулкам, как и тот, где Жангулову удушили. Люд там живёт небогатый, все рано утром работать идут, а потому и спать ложатся рано, вот никто ничего не видел и не слышал.

— А что, лже-Васильков тот именно Жангулову заказывал? — всё время после того, как Шаболдин рассказал эту историю со студентом, меня не покидало ощущение, что тут что-то не так, и наконец-то я понял, что именно.

— Аминова говорит, так, — ответил Шаболдин.

— Значит, получается, он должен быть с нею знаком? — вопрос показался мне вполне резонным.

— Ну да, так и получается, — согласился пристав и тут же сообразил: — То есть, вы хотите сказать, а где же они могли познакомиться?

— Именно, Борис Григорьевич. Тот, кто оставил заказ, Жангулову знал. И чем она занимается, знал, и где она этим занимается, знал тоже. Это или кто-то из завсегдатаев блядни, или и правда Лизунов, но вот его-то Аминова не опознает ни за что. Хоть рисунок ей показать, хоть живого Лизунова, скажет, что знать его не знает и вообще первый раз видит.

— А и верно, Алексей Филиппович, — задумчиво пробормотал Шаболдин, погрузившись в какие-то свои мысли.

— И студента Василькова этот заказчик знал тоже, — добавил я. — По крайней мере, знал, где тот живёт, и что он студент, знал тоже, раз сам студентом нарядился.

— Ладно, будем, значит, проверять и это, — заключил пристав.

По пути к дому я обдумывал услышанное от Шаболдина. Само по себе появление в деле новых людей меня не пугало. Всегда так бывает, тут ничего не поделаешь. Всплывают новые люди, новые события, новые подозрения и предположения. Это нормально. Со временем накапливается некая, как сказали бы в бывшем моём мире, критическая масса сведений, и вот её уже можно и так, и этак раскладывать по полочкам, рассматривать с разных сторон и приходить к более-менее логичным и непротиворечивым выводам, а из них уже складывать общую картину. Сейчас же я нахожусь в начале этого пути, и всё, что мне известно, представляет собой лишь разрозненные кусочки той самой картины. Хотя и по ним кое-какие выводы сделать уже можно.

В том, что Бабуров имел какое-то отношение к делишкам бесчестного вымогателя Малецкого, я был уже почти уверен. Как и в том, что делишки эти продолжают сообщники Малецкого, оставшиеся после взятия своего главаря на воле. В том, что Бабуров стал жертвой каких-то внутренних противоречий в шайке сообщников Малецкого, тоже. А вот что это могли быть за противоречия такие, я и представления не имел.

Хотя нет, как раз-таки представить суть тех самых противоречий я мог. Правильно говорил Шаболдин — убить и спрятать тело так, что и монахи не найдут, могут только за очень большие деньги. А применительно к тому, чем занимался Малецкий со своей шайкой, это означало, что шайка нацелилась на какое-то очень-очень крупное дело. Какое? Тут, на мой взгляд, речь могла идти только об очень богатой жертве. О ком-то, кто прячет некую тайну, огласка которой для него чрезвычайно опасна, и у кого хватит денег за неразглашение этой тайны заплатить.

Почему до этой жертвы не добрался сам Малецкий? Ну, мало ли... Мог и не успеть. Или те же сообщники, обнаружив ту самую тайну некоего богатого человека, могли главарю не сказать, приберечь добычу для себя. Или тоже не успели. Причин разной степени возможности тут могло быть множество, не в том главное. Главное, что у вымогателей что-то пошло не так, на чём-то они рассорились, и Бабурову эта ссора стоила жизни. Именно так я видел дело со своей, так сказать, колокольни.

...Домой я явился незадолго до ужина, за всеми делами день и прошёл. У нас вовсю шла подготовка к скорому отбытию матушки с девчонками и Митькой в Ундол. Митька, понятно, особым желанием ехать не горел, но как раз его мнение в расчёт никем не принималось.

— Ты так и продолжаешь искать мужа Лидии? — поинтересовался отец, когда после ужина все разошлись по комнатам, а мы с ним остались выпить по бокалу вина.

— Продолжаю, — ответил я.

— Успехи-то есть? — усмехнулся отец.

— Есть кое-какие, — улыбнулся я.

— Всё прибедняешься, — я так и не понял, упрёк это или похвала. — Знаю я эти твои «кое-какие», — так, всё-таки, значит, похвала.

— Пока что какие есть, — снова отделался я общими словами и попытался перевести беседу в другое русло: — От Васьки что-нибудь слышно?

— На будущей седмице привезёт винтовку, — благодушно сказал отец, сделав несколько небольших глотков. Я последовал его примеру и тоже раза три по чуть-чуть глотнул вина, ожидая продолжения. — Однако же, Алексей, и другие наши дела забывать не следует.

Я молча показал самое почтительное внимание.

— Бельские на днях тоже в имение отъезжают, — отец явно ожидал какого-то отклика с моей стороны, но не дождался, а потому сам и продолжил: — Визит им нанеси. Завтра.

Ох, ну вот... Была мысль начать вкручивать отцу насчёт непонятности интереса Бельских и некоторых, хм, затруднениях с княжной Александрой, но не стал. Мне для того больше не его уши нужны, а дяди Андрея. Поэтому я просто изобразил послушание и ответил:

— Да, отец.

Глава 9. Всё очень сложно

— К княжне Александре я вас сам провожу, — князь Дмитрий Бельский просто-таки излучал радушие, — но, Алексей Филиппович, у меня к вам будет настоятельная просьба.

Перед тем, как были сказаны эти слова, я около получаса беседовал с князем и княгиней, в основном о том, чем занимались во время войны со шведами наши общие знакомые, коих у нас нашлось неожиданно много. Это, конечно, если я буду считать всех, с кем нас друг другу представляли... И тут вдруг такая просьба.

Изображать почтение и внимание я, слава Богу, давно научился, хотя, конечно, когда о чём-то просит князь, да ещё просит настоятельно, тут и правда надо слушать со вниманием.

— Не говорите пока княжне, что будете к ней свататься, — мягким голосом произнёс князь. — Вам, возможно, моя просьба кажется странной, но, поверьте, Алексей Филиппович, основания просить вас об этом у меня есть.

Мягкость с которой всё это было сказано, однако же, показалась мне обманчивой. Что-то слишком уж сильно напирает князь Бельский на то, что это лишь просьба... Дураком надо быть, чтобы даже помыслить о её неисполнении! Но если кому и надо быть дураком, то уж точно не мне, так что просьбу князя я, конечно же, исполню. Тем более, моим интересам она пока что не противоречит. Раз уж князь с княгиней решили пока что держать Александру в неведении, мне такое на руку — если я смогу не допустить столь нежелательного брака, пусть княжна так ничего и не узнает. И ей зря переживать не придётся, и я от лишних угрызений совести буду избавлен.

— Александра, к тебе гость, — князь пропустил меня в покои старшей дочери и оставил нас.

— Здравствуй, Александра, — учтиво поклонился я. — Решил проведать ваше семейство перед отбытием в имение.

— Здравствуй, Алексей, — княжна слегка наклонила голову. — Очень любезно с твоей стороны.

Излагать тут нашу с княжной Александрой беседу не вижу смысла — двадцать минут разговора ни о чём того не стоят. Необязательность общения усугублялась тем, что княжна думала о чём-то другом, или, скорее, о ком-то другом, но и в этом я нашёл определённое преимущество. Можно было, не опасаясь показаться невежливым, оглядеться.

М-да, с площадью помещений у Бельских всё было в порядке. Уж не знаю, как с этим у старшей ветви рода, там я только большую приёмную залу и видел, но и младшая ветвь жила в куда более просторных условиях, нежели мы. Специфический набор обстановки помещения, где мы беседовали, выдавал в нём приёмную, а не жилую комнату, но если судить по дверям, ведущим в смежные комнаты, приёмная эта была для княжон общей. Ну да, отдельные помещения для приёма гостей у каждой из дочерей — это было бы уже слишком роскошно.

Вскоре моя догадка подтвердилась — открылась одна из тех дверей, и в приёмную зашла княжна Варвара. На фоне бессмысленного словоблудия, которому мне приходилось предаваться в обществе княжны Александры, появлению её младшей сестры я даже обрадовался, по опыту прошлых встреч, собеседницей она была несколько более интересной. В этот раз, однако, и Варвара явно пребывала мыслями где-то ещё, и её присутствие разговор не особо оживило. Я уже начал было думать, как бы повежливее, но и поскорее свернуть это переливание из пустого в порожнее, как Варвара неожиданно сорвала мои коварные планы.

— Сестра, не будешь против, если я Алексея у тебя заберу ненадолго? — подчёркнуто невинным голосочком поинтересовалась младшая княжна.

Сестра не воспротивилась, и Варвара утащила меня к себе.

— Алексей, это правда, что ты будешь свататься к Александре? — Варвара сразу перешла к делу, едва усадив меня на диван и присев рядом.

— Наши родители так договорились, — дипломатично ушёл я от прямого ответа. Княжна недовольно поморщилась.

— А можно как-то этого избежать? — с надеждой спросила она. — Саша влюблена в Юрия, лейтенанта Азарьева... И он в неё тоже.

— Это я уже понял, — сказал я. — Тебя Александра попросила со мной поговорить?

— Нет! — пылко возразила Варвара и даже головушкой помотала для убедительности. — Она витает в облаках и кроме этой своей любви, ничего не видит и видеть не хочет. Я сама решила просить тебя.

— И почему же тогда ваши родители собираются выдать её за меня? Только не говори, что про Александру и Юрия они не знают, не поверю, — усложнил я княжне задачу.

— Да, знают, — вздохнула Варвара. — Только они считают, что Юрий ей не пара.

— И почему же? — удивился я. Точнее, изобразил удивление.

— Не знаю, — нахмурилась Варвара. — И не понимаю. Раньше они против Юрия ничего не имели, это не так давно началось. А про тебя они Александре так до сих пор ничего и не сказали.

— А тебе, значит, сказали? — тут я удивился уже по-настоящему.

— Мне тоже не сказали, — княжна снова поморщилась, но тут же горделиво приосанилась. — Только я-то не Александра, сама сообразила! Думаю, ей скажут потом, когда мы на лето в имение уедем.

Я снова удивился и на сей раз к удивлению примешалась изрядная порция интереса. А девица-то непроста! Ох, непроста!

— И почему же потом? — поощрил я её сообразительность, задав вопрос по делу.

— Александра, она... — княжна замялась, подбирая нужные слова, — … она может поступить глупо и неожиданно. Сбежать, попробовать добраться до Корсуни, уйти в монастырь, даже боюсь подумать, что ещё! А в имении ей бежать некуда. Разве что до ближайшего пруда, не дай Господь! — она истово перекрестилась. — Алексей, откажись от сватовства, я тебя умоляю! — даже за руку меня схватила от избытка чувств.

Да, не зря мне ещё тогда на обеде у нас показалось, что не ту из сестёр выбрали мне в невесты, не зря. Предвидение не обнаружило в словах и поведении Варвары никакой наигранности и тем более лжи, а это значит... Это значит, что девица она и вправду умная или, по меньшей мере, сообразительная, а кроме того, решительная. Кстати, судя по тому, что так и продолжала держать меня за руку, ещё и чувственная.

— Вот что, Варя, — я первый раз назвал её так, но возражений не услышал. — Ты же понимаешь, что мне, чтобы пойти против воли отца, нужно иметь для того очень веские основания?

На несколько мгновений задумавшись, княжна понимающе кивнула. Руку свою, кстати, я освободить не пытался, как и она не собиралась её отпускать.

— И потому мне понадобится твоя помощь, — продолжил я.

— Что я должна делать? — Варвара сжала мою руку. Ух ты, прямо рвётся в бой!..

— Во-первых, удерживать Александру от глупостей, — обозначил я главную её задачу. Во-вторых...

— Что во-вторых? — экая она нетерпеливая!

— Ты же понимаешь, что отказывая Александре в счастье с Юрием и будучи готовыми испортить отношения с соседями, твои родители должны иметь на то очень вескую причину?

— Я слышала, будто твоего дядю прочат в старосты Боярской Думы?

— И где ты такое слышала? — стало мне интересно.

— На том приёме, где мы познакомились. Отец с боярином Путяшевым беседовал.

Так, значит, слух уже пошёл... Ну, ничего удивительного. Путяшевы — род меньший, но ни с Миловановыми, ни с Пушкиными особо не ладят, так что им возвышение Левских выгодно, вот и стараются, ведут, так сказать, агитацию в нашу пользу.

— А разве не так? — кажется, Варвара подумала, что ошиблась.

— Да нет, всё так, я и сам это слышал, — я улыбнулся. — От государя.

Княжна от удивления всплеснула руками, разорвав наше прикосновение. Зря она так, ну да ничего, чуть позже исправлю...

— Только, видишь ли, родство с думским старостой само по себе никаких выгод и преимуществ не даёт, — продолжал я. — Твоему отцу нужно что-то другое.

Варвара задумалась надолго. Я воспользовался её погружённостью в свои мысли и внимательно, хотя и с известной осторожностью, разглядывал собеседницу. Да, в прошлый раз я обозвал себя тупицей за то, что не сразу сообразил насчёт Александры и Юрия, в этот же раз стоило обозвать себя слепцом, заодно порадовавшись, что теперь я от оной напасти избавлен. Но, в самом деле, как же я сразу-то не увидел в Варваре такую красавицу?! Где, спрашивается, были мои бесстыжие глаза? Нет, я определённо был не просто дураком, а слепым дураком!

— Значит, это для отца что-то очень и очень важное, — голос Варвары прервал мой мысленный сеанс самокритики. — Или даже для всей нашей семьи.

Теперь настала моя очередь молча соглашаться. Говорить не хотелось, мне казалось, я знал, к чему клонит княжна, и потому боялся спугнуть её мысли.

— И что-то тайное, раз он о том не говорит, — продолжала Варвара. Господи, ну как, как я чуть не проглядел такое чудо?! — Алексей, ты сможешь уговорить боярина Левского отказаться от свадьбы, если узнаешь, что это?

— Не знаю, — честно признался я. — Я не знаю, что именно нужно твоему отцу, и потому не могу знать, поможет мне это избежать женитьбы или нет. Но прожить всю жизнь с женщиной, которая влюблена в другого — это последнее, чего бы я для себя хотел.

— Знаешь, Алексей, — Варвара решительно вскинула голову, — я понятия не имею, какую пользу ищет отец в этом браке, но я готова попробовать это узнать. Я на всё готова, чтобы спасти любовь сестры!

— Тогда, Варя, — я осторожно взял её ладошку, — мы с тобой просто обречены помогать друг другу.

— Да! — со всей решимостью согласилась она. — А теперь прости, давай вернёмся в приёмную.

Мягко и нехотя она вынула ладошку из моей руки, я правильно расценил это как приглашение к выходу, что и выполнил, тоже без особого желания. Мы поговорили ещё немного, я попрощался с сёстрами, вернулся к князю, попрощавшись и с ним, да и отбыл восвояси.

Возвращался я в той же коляске, в которой приехал — идти пешком в данном случае было бы невместно. Впрочем, думалось в ней столь же легко, как и при ходьбе, вот я и думал. Думать было не только легко, но и приятно. Да, именно приятно. Ну да, я был слепым дураком, чего уж там, зато теперь поумнел и прозрел, и сознание этого грело душу. Нет, разглядеть Варвару лишь с третьего раза — это, конечно, к числу моих достижений не отнесёшь, и стыдно перед самим собой за такое мне будет ещё долго. Но с самим-то собой я уж всяко договорюсь и полажу, не так ли? А вот как бы поладить с Варварой...

Да, я прекрасно понимал, что поладить с Варварой можно только одним способом, и никаких возражений против такого способа не имел. Жениться на княжне Бельской? Да, я согласен! Но не на старшей, а на младшей. Интересно, а вот что это со мной? Любовь с первого, простите, с третьего взгляда? Или просто увлечение красивой и умной девицей? А может, это я такой расчётливый?

С расчётливостью я разобрался в первую очередь. Да, если отцу и дяде что-то от родства с Бельскими нужно, то замена одной княжны на другую тут никак и ни на что не повлияет. Или повлияет? Раз уж со стороны Бельских заметно явное желание отдать нам именно старшую дочь, то замена её на младшую вполне может стать поводом для пересмотра размера того же приданого. Но это касается интересов семьи и рода. Если говорить о моём личном интересе, то желание получить в спутницы дальнейшей своей жизни красивую и умную женщину — это тоже вполне себе расчёт, и против такого расчёта у меня никаких возражений не имелось.

Любовь или увлечение? Да, тут посложнее, но... Но какая, в сущности, разница? Нет, разница вроде как и есть, всё-таки любовь — чувство более сильное и менее объяснимое, нежели просто влечение. Но, с другой стороны, применительно к имеющимся обстоятельствам разница эта не так уж и существенна, потому что в случае взаимности это самое влечение при последующей совместной жизни может легко и естественно перерасти в любовь. Скажете, оскорбляю чрезмерной наукообразностью светлое и возвышенное чувство? Ничего подобного, просто рассматриваю самую лучшую для меня вероятность дальнейшего развития событий. Ну и не только для меня, хотелось бы надеяться. Впрочем, кого я тут пытаюсь обмануть? Себя самого? Нет уж, не выйдет. Похоже, я всё-таки влюбился...

Вспомнился Лёха, бывший я из прошлой жизни, выручивший меня из ловушки, что готовила Катя. Вот честное слово, явится сейчас — обложу такими оборотами, мало не покажется! У меня теперь появилась настоящая цель во всём этом запутанном деле с моей женитьбой — я буду не только всячески стараться избежать свадьбы с Александрой, но и добиваться возможности повести под венец Вареньку. И, честное слово, за такое я готов и побороться. С Бельскими, отцом, дядей, обстоятельствами — да всё равно, с кем и с чем!

— И как там Бельские? — перед обедом мы с отцом засели у него в кабинете, так, принять по чуть-чуть для аппетита.

— Да как и всегда, — уклонился я от ответа. — Отец, а какая нам польза в родстве с ними?

— Всё ждал, когда ты спросишь, — усмехнулся отец. — Ружья и револьверы твои мы уже скоро до ума доведём, и настанет время предложить их генералам.

Не понял, а это-то тут при чём? Но вслух удивляться не стал, отец сейчас сам всё и скажет.

— И что дальше? — отец отставил рюмку от себя, показывая, что говорить будет всерьёз. Я отставил свою, являя правильное понимание обстановки и готовность слушать.

— На заводе в Александрове мы просто не сможем выделывать столько винтовок, сколько понадобится армии, если генералам они понравятся, — продолжил отец. — Передать выделку в Кострому или Коломну мы опять же не сможем, да и незачем оно, — тут он прав, сокращать или прекращать вовсе производство паровых машин и всяческих плугов с жатками было бы, мягко говоря, неумно.

— Значит, Александровский завод надо расширять? — сообразил я. — И под это нужны деньги?

— Не только деньги, да и не столько деньги, — вздохнул отец. — Земли нет, где новые цеха ставить. А чьи земли в Александровском уезде с нашими соседствуют? Князей Бельских. Что они в приданое за Александрой часть тех земель дадут, про то Андрей и с князем Дмитрием, и с князем Георгием уже договорился. Как и с тем, что если того мало окажется, они нам ещё уступят по сходной цене. Казна у нас, конечно, выделку части винтовок да револьверов откупит для казённых заводов, но что останется, то наше, и кому чужому передавать такие заказы глупостью было бы несусветной. А ведь придётся, если завод в Александрове не расширим.

Вот это аргумент... Хороший такой аргумент, весомый и неубиваемый. Да уж, замахнулись отец с дядей, так замахнулись. Тут никакие ссылки на чувства не помогут. Тут надо чем-то другим брать... А чем? Так, а не нацелились ли Бельские на участие в деле? Они же не только земли могут уступить да за Александрой дать, могут и деньги вложить, у них хватит... Нет, вряд ли. Не стали бы отец с дядей им про такое заранее говорить, точно не стали бы. Могли, конечно, и сами прознать, подкупить кого из работников, или ещё как, но тут пока только гадать остаётся...

— А Бельским от родства с нами какая польза? — задал я вопрос, что называется в лоб.

Отец задумчиво погладил бороду, поморщился и наконец нехотя сказал:

— Не знаю. Даже понятия не имею. Не будь у нас нужды в расширении Александровского завода, десять раз бы подумал...

— Хочешь сказать, они сами предложили породниться? — спросил я и уже заранее предвидя ответ, тихо удивился. Всё тут, похоже, даже хуже, чем я предполагал...

— Сами, — столь же нехотя признал отец. — Ладно, Алексей, давай-ка выпьем, да и пора в столовую идти...

Вот, значит, как... А у Бельских, похоже, назревают о-о-очень большие неприятности. И отца с дядей они зацепили по-крупному. Даже сами вышли с предложением брака. Но почему отдают Александру? Разумнее было бы отдать нам младшую дочь, а старшую выдать замуж в более знатную семью, не так ли? Чего-то я тут не понимаю... Впрочем, есть во всём этом и кое-что полезное — семена подозрения в том, что тут что-то нечисто, отец заронил в себя сам. А значит, мне будет хоть как-то, но проще их взращивать. Но, Господи помилуй, как же это трудно при таком-то раскладе!..

Уважаемые читатели!

1. По техническим причинам следующая прода выйдет на сутки раньше - 4 марта в 02:00.

2. С проды 4 марта на книгу будет открыта платная подписка.

3. Далее проды, как и ранее, будут выходить по субботам.

Ваш автор

Глава 10. Дело, как я его вижу

Домой я приплёлся, что называется, на полусогнутых — уж погонял меня Турчанинов, так погонял. От всей души погонял, прямо скажу. Но не просто так гонял, а вдумчиво и всесторонне исследовал мои возможности. Он заставлял меня фехтовать и обычным порядком, и опираясь на трость, мы попробовали несколько способов использования трости в качестве добавочного оружия, в общем, к тому времени, когда есаул решил, что с меня хватит, я был уже почти обессилен.

— Вот что, Алексей, — сказал есаул, когда мы уселись в удобные кресла, мне удалось пристроить раненую ногу так, чтобы она не ныла, и нам подали квасу, — не думаю, что в Москве тебе придётся шашкой отмахиваться, вроде как не от кого. Но! — тут он выдержал многозначительную паузу. — Но ежели вдруг придётся, не затягивай. Затяжной бой тебе в нынешнем твоём состоянии не выдержать, устанешь быстро и тогда всё, считай что пропал. Бей первым, и сразу насмерть. Или руку врагу руби. Ничего другого я тебе сейчас не посоветую. Вот так-то...

Да уж, у Турчанинова всё как всегда — цинично, зато действенно. С чем тут поспорить, я не нашёл, да и искать не больно-то и хотел. Пожалуй, шашку пока отложу подальше, а вот когда Васька привезёт доведённые до ума револьверы, сразу один себе и оставлю. Надо ему отписать только, чтобы патронов ещё привёз побольше. Кстати, и тир в подвале нашего дома оборудовать не помешало бы, а то что за осмотр и проверка ружей да револьверов без стрельбы? Но всё это потом, потом, потом. Сейчас я мечтал о том лишь, чтобы до обеда отлежаться.

Мечта сбылась — полуторачасовое тесное общение с кроватью поспособствовало возвращению сил, и на обед я вышел свежим и отдохнувшим, а отдохнув малость ещё и после обеда, почувствовал себя в силах совершить какой-нибудь не особо обременительный подвиг. Так и этак прикинув, я решил, что подвигом этим станет поход к Лиде. Да, я прекрасно понимал, что видеться нам с ней надо теперь как можно реже, но я же должен был выполнить данное Шаболдину и Елисееву обещание узнать, встречался ли Бабуров с доктором Ломским после своего увольнения из больницы. Насколько я помнил расписание дежурств Лиды, она как раз к вечеру освобождалась и я мог застать её дома.

...Шаболдинского человека возле дома Лиды я заметил лишь потому, что помнил его в лицо. Что ж, хорошо, что пристав меня послушал и присмотр за Лидой обеспечил, так оно намного спокойнее.

— Нет, Петруша, как из больницы ушёл, к Игнатию Федосеевичу ни домой, ни в больнице не ходил, — мне, честно говоря, понравилось, что Лида хорошо подумала, прежде чем ответить. — Но к нам доктор приходил один раз.

— И о чём же он с Петром говорил? — спросил я.

— Не знаю, — виновато улыбнулась Лида. — Я тогда у соседей была, они меня пригласили за дочкой их присмотреть, пришла уже когда Игнатий Федосеевич вышел. Только...

— Что — только? — уцепился я.

— Злой он был, доктор-то, — вздохнула Лида. — Я ему здравия пожелала, а он буркнул что-то, даже на меня и не глянул. И Петруша аж красный был весь, прямо будто поругались они. Я Петрушу спросила, что случилось, так он на меня накричал, не твоё, мол, дело.

— И когда же Ломский приходил? — решил я уточнить. Так, значит, что-то Бабуров с Ломским не поделили...

— Да через день, как Петруша к Эйнему в службу поступил, — снова Лидия подумала, прежде чем ответить.

Интересно, что там такое произошло? Лидию о том спрашивать смысла нет, раз уж она разговор мужа с доктором не слышала, но очень же и очень интересно... Хотя, если Бабуров напоследок какую-то пакость Ломскому и устроил, почему тогда Ломский оставил её без последствий? Или, по крайней мере, без немедленных последствий? Однако в любом случае это повод подозревать Ломского в убийстве Бабурова. Хороший такой повод, вполне пригодный, чтобы привлечь внимание старшего губного пристава Шаболдина...

Но я же к Лиде пришёл не только разговоры разговаривать, поэтому сначала переключил её внимание с воспоминаний о муже на всякую малозначащую ерунду, а потом потихоньку принялся распускать руки. Лида с неожиданной живостью ответила, и домой после всего я прибыл уже к ночи, потому что ещё задержался у Лиды перекусить, не успевая вернуться к ужину. Да, скоро встречи наши прекратятся, так что пусть хоть останется побольше приятных воспоминаний...

Утро следующего дня началось с проводов половины семейства на летний отдых в имении. Ну то есть как с проводов — с суеты последних сборов, конечно. Но вот всё собрали, удостоверились в том, что ничего не забыли, посчитали собранное и удостоверились окончательно, Татьянка, Оленька и Митька вытянули из меня обещание непременно и самому посетить Ундольское имение, мы многословно попрощались, и наконец обоз из кареты да двух возов выехал со двора. Уф-ф, теперь можно полностью отдаться розыскным заботам, да ещё и делам оружейным. Впрочем, пока на первом месте для меня оставался губной сыск. Воспользовавшись телефоном, я поговорил с Шаболдиным, через полчаса позвонил он мне, связавшись перед тем с Елисеевым и ближе к вечеру мы втроём снова засели в трактире Дятлова.

— Вот, значит, как, — Шаболдин, выслушав в моём пересказе то, что я узнал у Лиды, чуть не облизнулся, прямо как хищник, почуявший добычу. — А у меня тоже кое-что по доктору есть!

Было у Бориса Григорьевича много чего. Во-первых, монахи, обследовав некоего Шалькина, осуждённого за попытку получить по подложным бумагам долю в наследстве купца Вахрамеева, непереносимость Шалькина к инкантации подтвердили, особо оговорив, что была ли она наведённой или нет, установить не смогли. Во-вторых, подчинённые Шаболдина установили, что та самая Жангулова, сменившая её в закупках у Эйнема Гульнара Жумбаева, да ещё две девки из той же блядни с завидным постоянством ходили в Головинскую больницу. И, в-третьих, выяснилось, что студент-медик Васильков, от имени коего была вызвана на встречу со смертью Жангулова, практиковался в той же самой Головинской больнице. Что же, кажется, скоро доктору Ломскому придётся несладко...

В том, что доктора Ломского ожидают большие неприятности, я окончательно уверился после рассказа Елисеева. Всех известных жертв Малецкого он проверить пока не успел, но среди тех, до кого всё-таки добрался, почти каждый второй хоть раз обращался к доброму доктору Игнатию Федосеевичу.

Оставался ещё вопрос, когда же именно доктор встретится с теми неприятностями. В ходе короткого обсуждения мы решили, что произойдёт такая встреча после того как архимандрит Власий пришлёт Шаболдину заключение по обследованию растратчика Лажева, которого всё ещё везли из Сибири, а Елисеев проверит на пересечение с Ломским или Головинской больницей всех пострадавших от Малецкого, что известны следствию.

— Борис Григорьевич, Фёдор Павлович, — обратился я к приставам, как только мы отметили наше решение, выпив по рюмочке английской можжевеловой водки, да закусив её лимоном, — а я вот что подумал...

— И что же, Алексей Филиппович? — на правах давнего знакомого спросил Шаболдин.

— Я человек в губном сыске посторонний, — Шаболдин с Елисеевым одновременно усмехнулись, оценив мою скромность (копейки в три, не выше), — но с непереносимостью инкантации раньше встречался только в виде заклятия на верность. А об этой самой непереносимости как таковой первый раз только от вас, Фёдор Павлович, и услышал. О том, чтобы доктора давали заключение о такой непереносимости, тоже. Не могли бы вы узнать в городской губной управе, встречались ли подобные случаи раньше, особенно никак не связанные с доктором Ломским? И хорошо бы, чтобы городская управа навела о том справки и в губном ведомстве Палаты внутренних дел, дабы проверить, как с этим обстоит не только в Москве, но и во всём Русском Царстве.

Приставы растерянно переглянулись.

— Хм, а и то верно, Алексей Филиппович! — первым опомнился Елисеев.

— Давайте ради такого случая ещё по рюмочке? — поддержал его Шаболдин.

Я спорить не стал, и мы снова выпили. На волне душевного подъёма оба пригласили меня присутствовать при допросах Ломского, о том, что допрашивать его будут и в Елоховской управе (по делу об убийстве Жангуловой), и в Замоскворецкой (по делу Малецкого), мы уже договорились. Я, разумеется, был не против, но всё же возразил, что пока не хочу светиться перед Ломским, чтобы тот не обратил внимания на Лиду. Знает он о её роли в деле или нет, мне проверять опытным путём совершенно не хотелось. Приставы со мной согласились, но непреодолимой сложностью для нас это не стало, общими усилиями решение задачи мы нашли.

Дело после этой встречи представлялось мне примерно так: доктор Ломский каким-то образом вызнавал у своих пациентов некие подробности их жизни, каковые они по тем или иным причинам не желали предавать огласке, затем через девок Аминовой передавал их Бабурову и Лизунову, те, в свою очередь, сообщали Малецкому и тот начинал вымогать у несчастных деньги, угрожая в случае невыплаты оных разгласить неудобные сведения публично или же, как это было с Бермуцевым, сообщить их заинтересованным лицам. Тут, правда, оставался ещё вопрос о заполучении Малецким доказательств тех сведений в виде каких-либо бумаг или чего другого, но когда знаешь, что именно нужно найти, искать легче. Про того же Бермуцева, например, Малецкий сначала мог узнать о том, что он занимал у Гирсона, а потом выкупить у Гирсона долговую расписку.

Само собой разумеется, что такая совместная воровская деятельность держалась исключительно на деньгах. Ломский получал деньги за наводку, девки и Бабуров с Лизуновым — за передачу, Бабуров и Лизунов ещё и за прикрытие встреч Малецкого с его жертвами, наверняка ещё кто-то помогал бесчестному вымогателю добывать то, что в прошлой моей жизни назвали бы компроматом, и тоже не бесплатно. Но в один прекрасный, хотя это для кого как, день в этой налаженной системе что-то пошло не так и не туда. Кто-то из сообщников Малецкого решил перераспределить доходы от вымогательства в свою пользу, убрав из дела его главаря, наверняка забиравшего себе львиную долю тех самых доходов. Малецкого сдали губным, подбросив донос, и... А вот что и как пошло там дальше, это уже был вопрос на вопросе.

Почему вообще кому-то из подручных Малецкого пришло в голову взять дело в свои руки? Идёт ли тут речь о некоем большом куше или же о перехвате всего дела с продолжением вымогательств? Нет, видимо, всё-таки о большом куше. Преступные сообщества здесь не должны принципиально отличаться от таковых в бывшем моём мире, а значит, главари не подбирают подручных умнее себя. Иначе те подручные сожрут их в момент и сами возглавят дело. Так что способности сообщников Малецкого просто обязаны быть ниже, чем у главаря шайки, и если на взятие одного большого куска их хватит, то дальше уже держать прежний уровень они не смогут. Причём подсознательно они и сами это понимают, поэтому и действуют именно так. Хотя, конечно же, могло быть и по-другому — кто-то из подельников нацелился на тот самый большой кусок с мечтой по-тихому отойти от дел и жить на те деньги, а кто-то — на перехват руководства в шайке. Люди-то все разные, и воры тут не исключение.

Кстати, ссора Ломского и Бабурова вполне укладывалась в эти мои рассуждения. Насколько я мог оценить всё то, что об этих двоих мне было известно, Бабуров как раз должен был желать ухватить большой кусок, а Ломский, наоборот, мечтать возглавить дело Малецкого. Хм, а уж не в том ли и кроется причина гибели Бабурова? Впрочем, нет, там, пожалуй, что-то посерьёзнее вышло, чем просто спор о направлении дальнейшей деятельности. Намного серьёзнее... И хоть так, хоть этак, но выходит, что Ломский либо сам убил Бабурова, либо велел его убить кому другому. Скорее, всё-таки, сам. Без магии спрятать тело даже от монахов невозможно, а никаких упоминаний о магических способностях кого-то, кроме Ломского, мне ничего не попадалось ни в том деле, список с которого выдал мне Шаболдин, ни в том, что давал мне читать Елисеев.

Кстати, интересно получается... Я уже отмечал, что у нас переплетены друг с другом сразу три розыскных дела — о безвестной пропаже Петра Бабурова, об убиении Алии Жангуловой и о розыске сообщников бесчестного вымогателя Малецкого. Уже очень скоро к ним присоединится четвёртое — о предумышленном препятствовании со стороны доктора Ломского розыскным действиям. Так вот, по моим размышлениям выходило, что судьба Бабурова как раз и была центром этого переплетения. В самом деле, если Елисеев и поймает сообщников Малецкого, это поможет в раскрытии убийств Бабурова и Жангуловой, но оставит в стороне те художества Ломского, что с делишками Малецкого никак не связаны. Найдёт Шаболдин убийцу Жангуловой или разберётся, кому ещё Ломский помог избежать допроса под заклятием, на выяснении судьбы Бабурова это никак не скажется. А уж с розыском по Бабурову у Шаболдина с самого начала не заладилось.

Но стоит выяснить, кто, как и почему убил Бабурова — и всё встанет на свои места во всех перечисленных мною делах. Вообще всё! Потому как из тех дел именно Бабуровское — самое сложное, и остальные с его раскрытием будет размотать куда как проще.

Почему, спросите, я не поделился этими своими соображениями с Борисом Григорьевичем и Фёдором Павловичем? Спрошу и я: а зачем? Начнём с того, что многие эти неясности после допросов Ломского получат своё объяснение, а многие из оставшихся будут выглядеть по-иному. Продолжим тем, что это мне можно рассуждать, строить всяческие догадки, а губным надо нечто такое, что можно записать на бумаге, заверить подписью да и доложить вышестоящему начальству. Собственно, в этом и состоят как сложность для меня совместного с губными розыска, так и его удобство. Я могу сколько угодно умствовать, а они работают как машина — может, и не шибко скоро, зато неотвратимо и надёжно. А что и в работе их машины могут быть сбои да заминки, или я могу надумать себе чего-то не того, так на то мы и есть друг у друга — где я им подскажу какую догадку, а где и они мне дадут пищу для размышлений в виде точно установленных и старательно проверенных сведений. В Усть-Невском это работало, сработает и здесь. Ну и закончим той самой скромностью, которую столь невысоко и явно ошибочно оценили мои товарищи. Зачем мне выставлять себя перед ними таким прямо уж очень умным? Это они за ловлю воров жалованье получают, а я просто выполняю обещание, данное близкой мне женщине. Так пусть же и вся слава с почётом и премиальными деньгами им и достанется, а я так, в тенёчке постою. Мой интерес тут — сдержать слово и, чего там скрывать, получить удовольствие. Вот побывал я на войне, так понял — не моё. А поучаствовал в поимке Бессонова, так тоже понял — моё это!

Но в в губной сыск на службу я не пойду. На своих прогрессорских идеях я заработаю куда как больше, да и служебная рутина, что в армии, что в губном сыске меня как-то совершенно не привлекает. Опять же, дело, что я хочу начать, мне и на сыск для своего удовольствия, боюсь, ни времени, ни сил не оставит... И умищем своим выхваляться перед Шаболдиным и Елисеевым не стану — у приставов и без того забот хватает.

Да и у меня скоро забот прибавится — уклоняться от брака с Александрой Бельской никто за меня не будет, самому придётся. А раз так, то все эти дела с Бабуровым и прочими надо поскорее заканчивать, и лучше бы всего успеть с тем к возвращению Бельских из имения.

Глава 11. О винтовках и княжнах

— А это что? — ткнул я пальцем в рычажок на левой стороне затвора.

— Предохранитель, — пояснил Васька. — Было у нас два случая, когда заряженные ружья сами по себе стреляли, если стукались ими обо что. Одному работнику даже руку поранило.

Так, а это они молодцы. Васькина заслуга тут, как я понимаю, в том, что он не стал препятствовать тем мастерам, Гаврилову да Семёнову, да утвердил их решение, но с неожиданным затруднением мастера справились, и справились умно. И слева предохранитель сделали, чтобы снимать с него оружие, держа палец на спуске, и так устроили, что снимать с предохранителя оказалось быстрее и проще, чем на него ставить. Мне вот даже сама мысль о предохранителе в голову не пришла... Что ж, Гаврилов с Семёновым лишний раз подтвердили: что в бывшем, что в нынешнем моих мирах техника развивается по одному и тому же пути — конструкция усложняется, а эксплуатация вследствие этого, наоборот, упрощается.

Ещё мне понравилось, что планируемую переделку винтовки под бумажный патрон в винтовку под патрон с медной гильзой удалось упростить и удешевить до крайности. Что ж, значит, в недалёком будущем сработает в нашу пользу и это.

Так, что тут ещё? Ага, сделали винтовки для драгун и казаков, чуть покороче. Карабин тоже сделали, тоже хорошо. Полная линейка оружия для армии, можно сказать, готова. Ну как готова, доводить до ума ещё придётся, но это уже так, мелочи...

Карабин под револьверный патрон в стиле винчестера со скобой-рычагом просто привёл меня в восторг — всё было сделано как надо и сразу, никакой необходимости в переделках я не увидел. Да, недостатки оставались теми же, что у аналогичных конструкций в прошлом моего бывшего мира — необходимость снаряжать подствольный магазин по одному патрону и сбой прицела после каждого выстрела при стрельбе из любого положения, кроме стоячего, но оружие отличалось и теми же преимуществами — высокой скорострельностью и изрядной, в двенадцать патронов, ёмкостью магазина. Ну и о компактности и лёгкости всего карабина не забываем тоже.

Не обнаружил я никаких недостатков и у револьвера. Рукоятку сделали, наконец, нормальную, удобно ложившуюся в руку, всё остальное тоже исполнили по уму.

Калибр и для винтовок, и для револьверов шёл один и тот же — четыре с половиной линии. В принципе, тоже разумно, с точки зрения удешевления производства или, как обычно здесь говорят, выделки. Понятно, что у винтовочного патрона с медной гильзой та самая гильза оказалась и подлиннее револьверной, и формы бутылочной, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ну что скажешь, Алексей? — спросил дядя. Не скрою, признание со стороны пусть и отставного, но всё же генерала, мне хорошо так, душевно польстило.

— А что тут сказать-то? — я пожал плечами и вздохнул. — Сделали всё-таки! Честное слово, сделали! Вот только...

— И что тебе опять не так? — удивился отец.

— Испытать надо, — напомнил я. — А где? Не на улицу же выходить?

Дядя, отец и брат переглянулись. Не хотелось бы так о них думать, но у меня сложилось впечатление, что столь простая и, главное, естественная мысль их до сих пор не посетила.

— Так мы же на заводе испытывали, — недоумённо сказал Василий.

— Ну, во-первых, это несправедливо, — при этих моих словах братец удивился ещё больше. — Ты-то, небось, вволю настрелялся, а я вот всё это придумал, а сам-то так ни разу и не пальнул. Где тут справедливость, скажи мне?

Васька виновато усмехнулся, отец с дядей тоже заулыбались.

— А, во-вторых, генералам это оружие дядя Андрей предлагать будет. Вот скажи, дядя Андрей, тебе же проще будет генералам объяснять достоинства этих винтовок да револьверов, если ты и сам их оценишь, да не одним умом, а и опытом тоже? Или как?

— Да уж, — вынужден был признать дядя, — куда как проще.

— В-третьих, генералы тоже люди, им и самим пострелять захочется, — тут мои родные понимающе хохотнули. — Только им-то будет где пострелять, а нам? В общем, отец, надо бы в подвале место для стрельбы обустроить, — заключил я.

— Дело говоришь, Алексей, — согласился отец. — Велю сегодня же Пахому заняться.

— И когда в Ундол поедем, всё это с собой возьмём, да патронов побольше, — добавил я, чем вызвал у всех искреннее оживление. Ну да, уж таковы мы, мужчины. Нам только дай такие игрушки, за уши потом не оттащишь.

Под такое дело дядя напомнил о необходимости за всё это выпить, отец мгновенно перевёл его идею в практическое русло, велев подать закусок, и вскоре уже мы уселись отмечать наш успех.

— С охотничьими-то ружьями у нас что? — поинтересовался я у Васьки.

— Да с ними всё хорошо, — довольно ответил брат. — До ума довели, машинку для переснаряжения патронов сделали, можно хоть сейчас начинать выделку.

— Я так полагаю, охотничьи ружья, револьверы и карабины под револьверный патрон надо поскорее окончательно испытать, вылизать да и запускать. Здесь нам генералы не указ, а деньги уже пойдут, — привлёк я внимание родных к коммерческой стороне дела.

— С Беккером договариваться надо, — отец не стал мелочиться и сразу вспомнил крупнейшего торговца оружием.

— Надо, — согласился я, — только так, чтобы он продавал наши стволы везде, кроме Москвы. В Москве надо свою оружейную лавку открывать, нечего тут с Беккером делиться. Да и постепенно в каждом городе государева уряда да земельных городах наша лавка должна быть или хотя бы представительство, чтобы покупатель мог через него себе ружьё или револьвер выписать.

— Ох, боюсь не пойдёт Беккер на такое, — покачал отец головой. — Тот ещё жук, привык оружейный рынок в кулаке держать. Наверняка себе исключительную привилегию на продажу запросит. Да и лавку или представительство, как ты говоришь, в каждом государевом да земельном городе мы пока не потянем...

— Но у нас же есть представительства во многих городах, — напомнил я. — Надо напечатать каталоги оружия да разослать по ним, пусть хоть сколько-то продадут по выписке. А Беккер... Да пёс с ним, пусть его лавки наши ружья и револьверы берут. Но — кроме Москвы. Москву Беккеру отдавать нельзя. Никак нельзя!

— Почему именно Москву? — не понял Васька.

— Потому что в Москве у нас Военная Палата, Палата Внутренних дел, да другие государевы ведомства, которым оружие понадобиться может. Их генералы да чиновники должны видеть, что всё у нас с выделкой оружия хорошо, раз мы сами его и продаём. Опять же, сколько-то револьверов с карабинами надо будет сделать со всякими золотыми-серебряными украшениями, да раздарить большим людям, а многим и простые подарить нелишне. Вот пусть потом патроны у нас в лавке и покупают, — разъяснил я.

— Тоже верно, — признал дядя. — Ты, Филипп, давай с Беккером договаривайся, ежели что, так и я с ним поговорю тоже.

— Вот прикину, сколько мы в Александрове сможем пока тех ружей да револьверов делать, так и поговорю, — ответил отец. Да, это он верно заметил. Пока не расширимся, нас возможности Александровского завода будут сдерживать. Эх, как бы не пришлось-таки жениться на Александре Бельской... Вот уж не хотелось бы. Я уже начал думать, а не завести ли мне песню о непонятном интересе Бельских в этом брачном союзе, но тут вклинился дядя Андрей:

— А к осени нужно будет хоть сколько-то ружей для показа генералам, — напомнил он.

— Только они должны быть доведены до ума, — опять взялся за своё я. — Отстреляны, проверены, да ещё чистку их отработать да составить к винтовкам полное наставление — как заряжать, как стрелять, как чистить. В солдаты идут парни чуть посмышлёнее, чем обычные деревенские, но всё равно же крестьяне в основном.

Да, армия тут у нас — дело добровольное. Если бояре, дворяне да казаки служат по обязанности, то солдаты и урядники со старшинами поступают в службу по своей воле — либо на семь лет рядовым с возможностью дослужиться до десятника, либо на пятнадцать лет, опять-таки, начиная с рядового, но дослужиться могут аж до старшины, а особо способные — даже в офицеры выйти. И ничего, хватает желающих. Кто меняет бедность на сытную кормёжку, добротную одежду да тёплую казарму, кто в люди выбраться стремится, а кто и мечтает о славе да подвигах, таких тоже хватает. Но в любом случае этих крестьянских да мещанских парней надо учить разбирать затвор для чистки, а потом и собирать его, причём делать это быстро и без ошибок. Ну да не моя это забота, на то в армии старшины да урядники есть, вот для них и понадобится наставление. Впрочем, отец с дядей такой мой подход к делу оценили, а Васька, похоже, начал считать меня кем-то вроде гения. Ну пусть считает, я же не против...

Договорились в итоге так: Василий возвращается в Александров, доводит там те изделия, что я сегодня одобрил, до предварительной готовности к серийной выделке. Как только он подаёт известие, что таковая готовность достигнута, мы сами прибываем туда, решаем вопрос, отстреливаем винтовки, что готовим для армии, затем берём с собой сколько-то стволов и едем в Ундол, устраиваем там себе отдых со стрельбой, потом окончательно решаем, как вылизать винтовки до такого состояния, чтобы генералам не стыдно было показать. Для меня в этой программе наиболее привлекательно смотрелось то, что её можно было разбить на отдельные этапы с перерывами между ними, а то упускать из виду розыскные дела тоже совсем не хотелось бы.

Кстати, что Шаболдину и Елисееву я подарю по револьверу, я для себя уже решил. Надо будет у тех мастеров, кто по моим образцам сумки делает, заказать кобуры, как обычные, так и для ношения револьверов под одеждой, да себя, любимого, при этом тоже не забыть. Подумав ещё немного, я расширил список получателей стреляющих подарков, добавив в него майора Лахвостева и отставного есаула Турчанинова. По уму да по справедливости стоило вписать туда ещё и моего университетского приятеля Альберта, который граф фон Шлиппенбах, это же подаренные им карабин и револьверы подтолкнули меня к работе над нормальным оружием, но Бог знает, когда я теперь соберусь в Пруссию...

— Кстати, Алексей, ты же у Бельских был на днях? — беседа за столом постепенно съехала с оружейной темы на дела семейные, вот дядя Андрей и поинтересовался.

— Был, да, — ответил я. Лицо при этом сделал такое, что только Василий не понял, что я не особо доволен. Но ему простительно, он пока ко всем этим делам особого касательства не имеет.

— Что-то ты, похоже, не сильно рад, — а вот дядя понял, похоже, правильно.

— Есть такое, — не стал я отрицать.

— Что же так? Княжна Александра не нравится? — дядя вроде бы и шутил, только вот лицо у него оставалось серьёзным. Так, надо переходить в атаку...

— Княжна как княжна, — подпустил я чуть-чуть сарказма. — Не лучше и не хуже многих других. Вот князь с княгиней, те да, не особо понравились...

— Вот даже как? — дядя уже был полностью серьёзен. — И чем же они тебе не угодили?

— Они так и не сказали Александре, что я буду к ней свататься, — поведал я, и, насладившись изумлением на лицах отца, дяди и брата, решил добить их окончательно: — Более того, князь прямо попросил меня не говорить пока Александре о будущем сватовстве.

Да уж, видеть таких умнейших людей, как отец и дядя, со столь растерянными и, не побоюсь этого слова, глуповатыми лицами было до крайности непривычно. Не будь повод к тому столь неприятным для меня, я бы мысленно посмеялся.

— Но почему? — отец опомнился первым.

— Князь сказал, что у него есть к тому причины, — пожал я плечами. — Меня он в них не посвятил.

— А сам что о том думаешь? — спросил дядя.

— Александру они собираются выдать за меня против её воли, — доложил я. — Это, как я понимаю, и есть причина.

— Ты уверен? — продолжил спрашивать дядя. — Это не твои домыслы?

— Что Александра по уши влюблена в лейтенанта Азарьева, сына их соседей, он флотский офицер в Корсуни, это я точно знаю. С таким знанием и домыслы правильны, — возможно, столь категоричным ответом я и не проявил должного почтения к главе рода, но истина, как говорили древние, дороже.

— И откуда знаешь? — не унимался дядя.

— У меня есть глаза видеть, есть уши слышать и есть мозги понимать, — напомнил я очевидную, на мой-то взгляд, истину. — А ещё есть опыт наблюдения за Александрой на приёме у Бельских, на обеде у нас и дома у них. И есть княжна Варвара, что сдала мне сестру, как говорят в народе, с потрохами.

— Варвара могла поступить так просто из зависти к старшей сестре, — вклинился Василий.

— Неужели? — усмехнулся я. — И чему же там завидовать? Тем более, я-то всё и так уже знал, Варвара только подтвердила.

— Ну, против воли или там не против, это вообще дело десятое, — перехватил ведение беседы отец. — Как родители скажут, так и будет.

— Я понимаю, — показал я послушание. — И против твоей воли, отец, не пойду. Но Бельским оно зачем? Наш интерес в этом браке виден и понятен как нам самим, так и им, а их? Что им надо от замужества Александры?

— Говорил же тебе, не знаю, — в голосе отца явственно прозвучала досада.

— Может, дядя Андрей, ты имеешь представление, для чего Бельским родство с будущим думским старостой? — уколол я в самое, как мне казалось, уязвимое место.

— Ни малейшего, — недовольно признал дядя. — Мне оно и самому не нравится, но ты же понимаешь, для нас тут польза прямая...

— Это я как раз понимаю, — я снова показал, что готов слушаться старших, но тут же повторно ударил в больное место: — А для чего Бельским ссориться с соседями — не понимаю. Кстати, дядя Андрей, а ты случайно не знаешь, как они собираются распорядиться судьбой младшей княжны?

— Не знаю, — ответил дядя и призадумался. — Погоди-погоди... — начал он соображать, — Уж не положил ли ты глаз на Варвару?

— Так было бы разумнее, — я пока не чувствовал себя готовым играть с открытыми картами, поэтому от прямого ответа постарался уклониться. — Для нас те же выгоды, для них тоже, да ещё и Азарьевы не в накладе. Раньше-то Бельские не возражали против их Юрия.

— А ты уже и это прознал, — я не понял, осуждает меня дядя или хвалит, поэтому просто склонил голову, прознал, мол, не без того.

За столом воцарилось молчание. Молчали отец с дядей, обдумывая свалившиеся на них новости. Молчал Василий, для которого всё это оказалось просто открытием. Ну да, у него-то таких сложностей не было. Там родительские интересы совпали с его собственными, да и Анна, если я правильно понимал, тоже была не против таких перемен в своей жизни. Ну, ясное дело, молчал и я, давая дяде и отцу возможность заподозрить, наконец, Бельских в каких-то тёмных играх. Неизвестность, она, знаете ли, частенько может обернуться настороженностью и опасением, а мне как раз того было и надо. Ради этой минуты, можно сказать, ведение беседы перехватывал.

— Попробую вызнать про интерес Бельских, есть у меня кое-какие к тому возможности, — выдал наконец дядя. — Но никому ни слова! Тебя, Василий, это особо касается, даже Анне не говори! — строго добавил он.

Молчаливыми кивками все мы показали, что дядины слова приняли как руководство к действию.

— Пока же, как и договорились, занимаемся делами оружейными, — дядя окончательно закрыл обсуждение Бельских и моих брачно-семейных перспектив, по крайней мере, на сегодня. — Ты, Василий, завтра дома побыть можешь, но не более, послезавтра же отъедешь в Александров. Ты, Алексей, подумай, что ещё можно улучшить да доделать. А с тобой. Филипп, мы завтра у меня в Кремле посидим, обдумаем, что да как. Ох, Алексей, задал ты нам задачку...

Глава 12. Успехи и вопросы

Сегодня у меня праздник. Третий день подряд я, выполняя с утра гимнастические упражнения, смог самостоятельно встать после приседания, до этого приходилось хвататься за край стола. Помнится, штаб-лекарь Труханов говорил, что когда три дня подряд я смогу встать сам, можно отложить трость в сторону, что я сегодня и собирался сделать. Пока похожу без трости по дому, а там и наружу так выйду...

Довольно быстро выяснилось, однако же, что даже в доме ходить без трости не так-то и легко, как мне поначалу казалось. Конечно, с третьего этажа спуститься в подвал получилось без особых затруднений, но вот обратный путь таким простым не был.

В подвал меня понесло надзирать за работой нанятых мастеров, которые под руководством нашего домашнего умельца Пахома Загладина уже заканчивали с оборудованием там вполне приличного тира. Ту часть подвала, где хранились съестные припасы и имелась своя лестница в кухню, отгородили, оставшуюся часть очистили от всякого хлама, выровняли пол, заново оштукатурили стены. Осталось всего ничего — сделать нормальное освещение, деревянную стойку для удобства стрелков, да наготовить побольше мишеней. Сейчас, однако, происходило нечто непонятное — в подвале отчётливо воняло горелым, но дыма я не наблюдал.

— Вот, Алексей Филиппович, тягу проверяем, — доложил Пахом. — Опилки вон жгли, — он показал на заполненный золой тазик, — посмотреть как тянуть будет.

— И как тянет? — спросил я. — Это Пахом молодец, хорошо придумал. Нет, я тоже понимал, что где чёрный порох, там и дым в изрядных количествах, но почему-то мне казалось, что никакой специальной вентиляции не понадобится. Ошибся, значит.

— Хорошо тянет, Алексей Филиппович! — Пахом широко улыбнулся. — И кашлять в дыму не будете, и слёзы утирать не придётся.

— А нас тут не продует на сквозняке? — выразил я некоторое опасение.

— Не извольте беспокоиться, боярич, — Пахом даже головой мотнул, — вся тяга поверху идёт, дым же кверху поднимается, вот она его там и уносит.

Осмотрев сделанное, я решил, что Пахом не ошибся. Вот же повезло человеку — и руки золотые дал Бог, и голову светлую, и с хозяевами, готовыми справедливо такое оплачивать, не обидел.

Начав подниматься, я сообразил, что, пока доберусь до третьего этажа, умотаюсь, но мой острый ум подсказал выход — зайти в кабинет к отцу, сделав себе передышку.

— Что, отец, кто Пахому премиальные выдаст, ты или я? — спросил я, доложив о текущем состоянии работ.

— Ты ему сколько-то дай, как заказчик, а я потом ещё добавлю, да чарку поднесу собственноручно, как хозяин, — усмехнулся отец. Ну да, так Пахому почётнее будет.

Васька, как и велел ему дядя, убыл в Александров, перед тем получив от меня длинный список заданий, коих нашлось несколько больше, чем это казалось поначалу. Ну это всегда так, только начни, а там оно само пойдёт, одно за другое цепляясь. Тем не менее, наши оружейные дела медленно, но верно двигались вперёд, и это, конечно же, было хорошо.

Дела сыскные, напротив, пока что стояли на месте. Растратчика вроде бы уже доставили в Иосифо-Волоцкий монастырь, но сколько времени у монахов уйдёт на обследование каторжанина, одному Богу известно. Елисеев тоже погряз в изучении связей жертв Малецкого с доктором Ломским, а чем занимался Шаболдин, я вообще не знал. Да и незачем мне оно пока что — человек своим делом занят, как чего найдёт, сам и расскажет.

Раз уж с преображением подвала Пахом отлично справляется сам, я решил искать себе другое занятие. Нашёл — поднял свои университетские тетради и принялся перечитывать записи, что делал когда-то на индивидуальных занятиях у профессора Левенгаупта. А то что-то давно меня не радовало предвидение, вот и захотелось освежить в памяти те способы работы с ним, которым учил мудрый немец. Ага, вот и то, что нужно!

Погрузившись в размышления о всяческих странностях и непонятностях дела, я всё ждал, когда среди них засветится что-то хотя бы похожее на предвидение, и был немало удивлён вдруг ни с того ни с сего появившемуся желанию спуститься в библиотеку.

Бархатная книга в том роскошном виде, что оправдывает её название, издаётся раз в три года. Последнее издание вышло в позапрошлом году, и княжна Александра Бельская, как на то время несовершеннолетняя, отдельной статьи в нём не удостоилась, упоминаясь только в качестве дочери князя и княгини Бельских. А вот дополнения к Бархатной книге, отражающие изменения в жизни её персонажей, выходят ежегодно, и в последнем как раз и нашлось искомое. Так, и что тут у нас?

«Бельская, Александра Дмитриевна. Родилась 8-го числа марта месяца года от Р.Х. 1807 в Коломне. Отец — князь Бельский Дмитрий Сергеевич (см.), мать — княгиня Бельская Елена Фёдоровна, урождённая боярышня Булатова (см.). Сестра княжна Варвара Дмитриевна, пятнадцати лет, брат княжич Григорий Дмитриевич, десяти лет».

Так, значит, дополнение вышло, когда Варваре ещё шестнадцати не было, это понятно. Вот в следующем издании будет уже отдельная статья и о ней. Непонятно другое — почему Александра родилась в Коломне? Хотя это же по пути в землю Рязанскую, где у младших Бельских крупнейшее имение, так что вопрос снимается. Мало ли, может, роды были преждевременные и случились по пути Бельских в имение или обратно. Тем более, первый в семье ребёнок, опыта нет, вот и произошло такое дорожное приключение. На всякий случай я полез посмотреть про князя и княгиню, и вот тут меня поджидала засада: помнится, исходя из возраста Александры, я посчитал, что княгине Елене около тридцати пяти лет, а оказалось, ей аж сорок четыре! То есть, Александру она родила в двадцать семь, по здешним меркам — очень и очень поздно для первых родов. Нет, что княгиня выглядит намного моложе своих лет, это, конечно же, хорошо, можно за неё только порадоваться, но... Но что-то тут не то. Раз уж Господь так долго не давал Бельским детей, над этой беременностью княгини они должны были трястись, как над редчайшей драгоценностью, и уж точно никуда не ехать, а сидеть дома, да ещё и постоянно держать рядом врача или целительницу. Кстати, о врачах и целительницах... Что там Борис Григорьевич говорил о супруге доктора Ломского? Что она целительница по женской части и пользует преимущественно боярынь да дворянок? Хм-хм-хм... Впрочем, это, скорее всего, пустое — Евдокия Ломская целительствует в Москве, а княгиня Бельская рожала в Коломне. Однако было бы спокойнее закрыть этот вопрос раз и навсегда, для чего каким-то образом, не ставя в известность о своём интересе самих Бельских, выяснить, кто именно принимал роды у Елены Фёдоровны. В конце концов, раз уж предвидение привело меня сюда, не просто же так это произошло!

Кстати... Отец же удачно откупил по сходной цене большую часть паёв Коломенского завода у Маковцевых, и завод тот вполне можно было назвать нашим. Чем не повод прокатиться в Коломну? Да перед тем поговорить с Шаболдиным — вдруг он знает, к кому там обратиться по такому вопросу? А это, пожалуй, мысль... Но спускаться опять, а потом снова подниматься я готов не был, так что отложил разговор с отцом на потом. Ещё одной причиной такого откладывания стало то, что я пока не решил — говорить отцу о непонятной истории с рождением княжны Александры или погодить с этим. Доводы имелись в пользу и того, и другого, так что поначалу я разберусь с ними, а там уже и придумаю, под каким предлогом выпросить себе поездку в Коломну.

Уделив должное время размышлениям, я решил о докторе Ломском и его жене ничего отцу не говорить, но его внимание к этому эпизоду из жизни Бельских всё же привлечь. Почти наверняка это будет в пустой след, то же предвидение подсказывало, что ничего такого, что хоть как-то объяснило странности в поведении Бельских, я тут не найду, но раз уж начал я загружать старших сомнениями в необходимости моей женитьбы на Александре, останавливаться не стоит. Буду бить в одну точку, пока не добьюсь своего. Заодно, кстати, надо будет снова зайти в библиотеку и глянуть в атлас — не одни же земли Бельских соседствуют с нашим Александровским заводом...

— Эк тебя Бельские проняли, — отец вроде как пошутил, но именно что вроде, даже улыбку изобразить не удосужился. — Давай уж рассказывай, в чём ты здесь свой интерес усмотрел?

Да, не клади боярину Левскому палец в рот... А что, и расскажу. Свой же, отец родной, играть его втёмную как-то и не особенно прилично.

— Мой интерес тут двоякий, — глубокомысленно начал я. — По большому счёту если, то жениться на Варваре Бельской, а не на Александре. А если по меньшему счёту, то ко времени женитьбы на Александре я должен знать всю подноготную, чего ради Бельские её за меня выдают. Потому как проще бороться с тем, что знаешь, нежели с тем, чего не знаешь.

— Что ж, — ответил отец не сразу, подумал, — ты, пожалуй, прав. Что не стал юлить и ответил мне прямо, молодец, хвалю. Насчёт Варвары Бельской... Так оно и впрямь лучше было бы, но это уж как выйдет, тут я тебе ничего обещать не стану. А с Александрой... Узнавай. Всё узнавай. В Коломну я тебя отправлю с осмотром завода, да скажу, к кому в городе по твоему вопросу обратиться. Только для начала Андрею о том тоже расскажешь, как мне сейчас.

Против такого у меня возражений не имелось. Дело-то всего рода Левских касается, значит, и дядя Андрей должен знать. Опять же, не пряча от отца и дяди свои соображения, я уже добился немало — сделал обоих своими сторонниками. А уж с их-то помощью я тут достигну куда больших успехов, чем сам по себе. Этак, глядишь, и правда на Варваре женюсь...

Дядя Андрей моей находкой ожидаемо заинтересовался и поездку в Коломну одобрил. В долгий ящик решили не откладывать, и назначили отъезд на послезавтра, чтобы отец успел обставить дело честь по чести. То есть осмотр завода мне провести всё-таки предстояло. Ну и ладно, я же и сам не против!

...Добирался до Коломны я поездом, а у станции меня ждала коляска из заводоуправления. Вот пока до завода доехали, успел головой повертеть. В прошлой жизни в Коломне я бывал, причём было мне тогда те же двадцать два года, что мне сейчас. Те же, да не те — сейчас в этом возрасте я чувствовал себя куда более взрослым, чем тогда. Город мне в тот раз понравился, в этот — даже ещё больше. Как-то естественнее и, если можно так выразиться, вкуснее он смотрелся. Завод, конечно, впечатлил. Паровая машина, даже при том, что у нас, в отличие от бывшего моего мира, она работает не на угле или дровах, а на огненных камнях, штука крупная. Очень крупная. Вот и прикиньте, насколько крупным должно быть оборудование, которое при изготовлении тех самых паровых машин используется. На этом не останавливайтесь — подумайте, каким большим должен быть целый завод, где эти паровые машины выпускают не штуками и не десятками. Подумали? Что ж, поздравляю — представление о Коломенском заводе вы получили. Вот. А мне-то не просто представление получить надо было, отец нагрузил меня выяснением потребностей завода в новых артефактах. Осмотр тут, понятно, не требовался, всё можно было узнать в заводоуправлении, что я и сделал, но некоторые строки из выданного мне списка всё-таки проверил и уточнил непосредственно в заводских цехах. Ну и побеседовал с управляющим, ясное дело. Управляющий этот, Иван Иванович Шольц, был поставлен на должность отцом сразу после покупки завода у Маковцевых, и на примере этого чрезвычайно дельного и здравомыслящего человека я убедился, что с кадровой политикой у боярина Левского полный порядок.

А вот старший дьяк Коломенской городской управы Филимон Петрович Шишигин мне не понравился. Толстенький и низенький, лысенький и близорукий, он ещё и держался угодливо и заискивающе. Но дело своё знал, этого у него не отнимешь. Утром второго дня своего пребывания в городе я отдал ему записку от отца, а зайдя к нему незадолго до окончания присутственных часов, получил на руки подробную справку обо всех обстоятельствах интересующего меня события.

— Я, Алексей Филиппович, прощения вашего-с покорнейше прошу-с, что почерк у меня некрасивый, — произнося эти слова, Шишигин изловчился четырежды поклониться, не особо, впрочем, низко, — но дело такое писарю не доверишь, вот и пришлось самому, да-с.

Ну это он на себя наговаривает — почерк, может, и правда не особо красивый, зато вполне себе разборчивый и удобочитаемый.

Содержание справки моих ожиданий не обмануло — ничего такого, что могло бы бросить тень на Бельских, я в ней не обнаружил. Да, как я и предполагал, роды у княгини случились по пути из Москвы в имение, рожала княгиня Бельская в гостинице, куда была вызвана повитуха Анфиса Видяева, каковая и приняла роды. В гостинице Бельские оставались ещё два дня, на третий убыли и крестили новорожденную княжну уже в имении.

— Скажите, Филимон Петрович, а как мне найти эту Анфису Видяеву? — спросил я, вручая дьяку пятирублёвую ассигнацию.

— Так померла она, Алексей Филиппович, да-с, — развёл руками Шишигин. — Ещё в позапрошлом году-с.

А вот это плохо. Парочка вопросов к ней у меня была, да таких, которые Шишигину задавать бесполезно. Тогда...

— Мне нужна справка по Видяевой, — поставил я бумажному герою новую задачу. — Где и когда родилась, кто родители, где училась, у кого служила, за кого замуж вышла, как звать детей и сколько им лет, когда и от чего умерла. В общем, всё, что по ней есть.

— Так завтра к обеду исполню-с, Алексей Филиппович, да-с, не извольте сомневаться, — Шишигин ещё несколько раз склонил голову.

— А если сейчас? — я выудил из бумажника трёхрублёвку, с некоторым интересом на неё посмотрел, как будто увидел там что-то новое, и принялся закладывать обратно.

— Напротив управы, левее чуть, кофейня Бексултанова, да-с, — Шишигин понял меня правильно. — Самый лучший в городе кофей варят-с. Попробовать извольте-с, Алексей Филиппович, не пожалеете-с. А я через часик и справочку принесу-с.

Хм, а у этого Шишигина всё без обмана. Уж не знаю, действительно ли лучшим в Коломне был кофе у Бексултанова, но превосходный, ничего не скажешь, да и сладости к нему подавались чудесные. Появился Шишигин тоже, как и обещал, почти ровно через час, заказал чашечку кофе и передал мне лист бумаги, исписанный уже знакомым мне почерком. Так, посмотрим...

Ничего очень уж примечательного я в справке не увидел. Анфиса Демидова Видяева, урождённая Смирнова... Родилась, училась, дозволено целительствовать, вышла замуж, овдовела... Две дочери и сын, умерла в возрасте пятидесяти трёх лет. Единственной интересной записью показалось упоминание о дополнительной учёбе на Мариинских акушерских курсах в Москве, но более подробно в Москве и узнаю. Трёхрублёвую бумажку я дьяку всё же отдал, заработал.

В общем, как и ожидалось, ничего такого, что могло бы прояснить историю с рождением княжны Александры, я не нашёл. Зато два вопроса остались. Два с половиной, если точнее.

Во-первых, я так и не понял, с чего бы вдруг Бельские при беременной княгине, да ещё и ближе к родам, вообще двинулись в имение.

Во-вторых, если летом такая поездка смотрелась бы ещё более-менее объяснимо, то какой был смысл ехать в начале марта, я и представить не мог. Но он был, раз уж поехали...

Ну и на полвопроса тянуло желание проверить, не пересекалась ли та самая Анфиса Видяева на акушерских курсах с доктором Ломским или целительницей Ломской.

И ведь только последний вопрос, точнее, полвопроса, я могу выяснить, прибегнув к помощи губного сыска, да и то, привлекать внимание Шаболдина и Елисеева к Бельским, пожалуй, не следует. Но вот с бессмысленным путешествием четы Бельских в имение разбираться каким-то образом придётся мне самому. И каким же, хотелось бы знать?..

Глава 13. Боголюбовское уложение

В Елоховскую губную управу я зашёл больше для порядка. Конечно, мало ли что могло произойти за те три дня, что меня не было в Москве, но случись что-то из ряда вон выходящее, Шаболдин бы точно известил если и не меня самого, ввиду моего отсутствия, то отцу уж точно сказал бы.

— Так что, Борис Григорьевич, — после положенных приветствий я перешёл к делу. — Есть у нас с вами какие новости?

— Есть, Алексей Филиппович, как же им не быть, — хитро улыбнулся старший губной пристав Шаболдин. — Да вот же, сами и почитайте.

Да уж, новости, так новости... Я, конечно, не правовед, но бумага, что дал мне прочитать Шаболдин, на мой взгляд, была составлена безупречно. Архимандрит Власий сообщал, что бывший казначейский чиновник Лажев был со всею тщательностью обследован монахами с применением всех предписанных для таких случаев молитвенных правил, по итогам какового обследования у поименованного Лажева обнаружена непереносимость к заклятиям, а также установлено, что непереносимость оная является целенаправленно и предумышленно наведённою. Исходя из этого, а также ссылаясь на соответствующие статьи Боголюбовского Уложения, архимандрит указывал на непреложную необходимость обследования в монастыре и лица, в осуществлении указанного наведения подозреваемого, в случае ареста того лица губною стражею. То есть арестованный вчера доктор Ломский вчера же и отправлен под усиленной охраной в Иосифо-Волоцкий монастырь.

Вот как закрутилось-то! Три дня меня не было, и столько всего! Ну ладно, не три, а четыре, считая день после возвращения из Коломны, ушедший на разговор с отцом и дядей да на всякие иные домашние дела, но всё равно, события для здешнего мира с его невысокой, прямо скажем, скоростью прохождения информации, развивались стремительно. А как же иначе, если в ход пошло Боголюбовское Уложение!

Я, помнится, рассказывал как-то, что отношения между властью, церковью и одарёнными строятся на взаимных договорённостях? Так вот, раньше все эти договорённости были разовыми и относились к конкретным делам, событиям и личностям. Но со временем всем заинтересованным сторонам стало ясно, что такое положение не обеспечивает чёткого и недвусмысленного разграничения их прав и обязанностей. В итоге в 1467 году в Боголюбовском монастыре было составлено новое соглашение, регулирующее все тонкости взаимоотношений между властью и церковью в делах, связанных с магической одарённостью и её применением. После утверждения Земским Собором 1488 года соглашение это получило официальный государственный статус, и с тех пор именуется Боголюбовским Уложением. Понятно, что за три-то с половиной столетия Уложение обросло всяческими иными установлениями, принимавшимися сторонами в развитие и регулирование практики его применения, поэтому, как объяснил мне Шаболдин, прямые отсылки к этому основополагающему документу были делом крайне редким. А тут — вот прямо так и по нескольким статьям сразу.

— Архимандрит Власий для ареста Ломского монахов своих прислал в помощь, — рассказывал Шаболдин. — Да вы же, Алексей Филиппович, их помните — отец Роман и отец Симеон.

Да уж, помню. В своё время они проверяли природу моего предвидения, а потом блокировали магические способности моей тётки, пытавшей меня умертвить в жаровом зажиме. Забудешь такое, как же... [1]

— Что там с арестом Ломского без монахов у нас вышло бы, я и не знаю, — продолжал пристав, — но взяли мы его тихо и без шума. Он как тех монахов увидал, так аж с лица спал. Ну мы Ломского в управу доставили, оформили всё положенным порядком, да и передали его честным отцам...

Да, дела... На таком фоне несуразности с обстоятельствами появления на свет княжны Александры Бельской смотрелись как-то мелковато. Нет, пока я не встретился с губным приставом, мы с отцом и дядей успели обсудить привезённые мною сведения и оба боярина Левских согласились со мной в том, что тут что-то не то и не так, и надо бы подумать, как бы и где бы покопаться дальше, но для меня это сейчас ушло на задний план.

Что ж, в данном-то случае исполнение Боголюбовского Уложения нам с Шаболдиным и Елисеевым на руку. Работать с Ломским после монахов губным будет куда как проще. А уж в том, что монахи передадут Ломского губным, я не сомневался — он же взят под стражу по розыску о сугубо светских воровских делах, и, если что, то и архимандриту Власию напишут запрос с прямыми отсылками к Боголюбовскому Уложению. В общем, Шаболдин уже довольно потирал руки, Елисеев, как я понимаю, тоже. Я пока с этим не торопился — предвидение подсказывало, что лично у меня сложностей с поимкой Ломского появится не меньше, чем успехов. Но это в любом случае дело не завтрашнего дня и не послезавтрашнего — время, которое монахам потребуется на обследование Ломского, Шаболдин оценивал в седмицу-полторы. Так что, получается, придётся заниматься другими делами. И даже не знаю, какими — от Васьки пока известий не было. Ладно, пойду за работами в подвале понадзираю...

Удивительно, но одним только подвалом мои занятия не ограничились. Нет, его в конце концов под моим присмотром до ума довели, теперь там и самому пострелять можно в своё удовольствие, и кого ещё на пострелушки пригласить, было бы из чего стрелять. Ладно, о грустном не буду. Зато теперь, без трости, можно куда более осмысленно с шашкой упражняться. К Турчанинову я пока не ходил, помахивал шашкой в домашней гимнастической зале.

Некстати выяснилось, что окончательный отказ от трости светит мне ещё не так скоро, как того хотелось бы. Иной раз трость всё-таки приходилось использовать — и раненая нога частенько начинала быстро уставать, и хромота с тростью и без оной смотрится по-разному. Так что в обществе мне пока лучше появляться с этой поднадоевшей уже опорой, с ней-то я хромаю не так сильно, и вообще аристократизма моему светлому облику она прибавляет. Но ногу упражняю, старательно приближая день, когда без трости моя хромота не так явно будет бросаться в глаза. Тогда-то окончательно и отставлю трость в сторонку.

Прибыл посыльный от Вителли сообщить, что мастер сделал эскизы, вот мне и ещё одно занятие. Приехав в мастерскую известного ваятеля, я сразу же убедился, что кого попало в профессора царской академии не возьмут. Павел Осипович, как мы и договаривались, предложил мне три проекта, так я даже не сразу сообразил, какой выбрать — настолько хороши оказались они все. В конце концов я остановил выбор на небольшом кресте, в который мастер очень удачно вписал согнутое бурей дерево с единственным листом, готовым вот-вот оторваться и улететь вместе с ветром. Всё это выглядело как-то пронзительно-грустно и вместе с тем без картинного надрыва и подчёркнутого пафоса. Гений, что тут скажешь... Вителли пояснил, что изображение дерева будет рельефным и прямо при мне выполнил черновую прорисовку рельефа, чтобы стало понятнее. Я пришёл в полное восхищение, тут же выплатил Павлу Осиповичу задаток и договорился о сроках выполнения работ, заодно выбрав и материал — чуть розоватый мрамор. Недёшево, чего уж там, но что замысел, что материал того стоили.

Все эти дни я ужасно боялся, что с Ломским монахи закончат тогда же, когда подаст сигнал Васька. Мне же, бедному и несчастному, придётся разрываться между желанием поближе пообщаться со стреляющими железками и необходимостью разбираться с тем клубком запутанных дел, что образовался на месте дела о безвестной пропаже Петра Бабурова. Но, должно быть, на небесах мои молитвы услышали, потому что едва прошла седмица, как Шаболдин позвонил по телефону и попросил зайти, причём прямо срочно и немедленно.

— Вот, Алексей Филиппович, прочитайте, — едва поздоровавшись, он протянул мне несколько листов бумаги.

Я прочитал и... В прошлой жизни сказал бы, что охренел, здесь таких словечек стараюсь не позволять себе даже в мыслях, а то ещё проговорюсь, не приведи Господь. Как бы там ни было, причины уподобиться корню известного травянистого растения у меня после знакомства с теми бумагами появились весьма веские.

То, что архимандрит Власий заверил своей подписью заключение о виновности Ломского в наведении непереносимости заклятия как Лажеву, так и ранее обследованному Шалькину, меня не удивило, хотя и порадовало. Честно сказать, именно такого вывода я и ожидал. В состояние, о котором я упоминал, меня привела подпись влиятельнейшего священнослужителя под заключением о том, что именно доктор Ломский уничтожил мёртвое тело Петра Бабурова так, что его не смогли найти даже молитвенным розысканием. А отдельная бумага с указанием места, где спрятаны останки незадачливого мужа Лиды, пошла уже как завершающий удар. В общем, ошарашен я был настолько, что лишь после чтения заметил — в кабинете Шаболдина мы с ним не одни. Но Борис Григорьевич тоже хорош — мог бы для начала и обратить моё внимание на гостя.

— Отец Роман! — запоздало приветствовал я иеромонаха. — Здравствуйте! Простите, сразу вас не приметил! Благословите!

— И тебе здравствовать, сын мой! — с лёгкой улыбкой ответил иеромонах после благословения. — Рад видеть тебя снова!

— Отец Роман доставил нам бумаги, что вы сейчас читали, — вклинился Шаболдин. И две просьбы его высокопреподобия.

Я слегка напрягся. Если высокое лицо подчёркивает, что его слова — именно просьба, это всегда означает, что в случае её неисполнения методы убеждения, а то и принуждения, могут быть уже совсем другими и лучше бы с этими методами близко не знакомиться. А тут ещё и не просто просьба, а сразу две...

— Отче, повторите, пожалуйста, для Алексея Филипповича, — сказал пристав.

— Отец Власий просит не подвергать Игнатия Ломского допросу под заклятием, — сообщил иеромонах. — Отвечать он и без того будет, волю мы ему подавили. Полное магическое запрещение тоже наложили, но очень уж искусным оказался Ломский в недозволенных магических практиках и потому лучше рядом с ним никаких магических действий не предпринимать.

— И моё предвидение тоже? — спросил я.

— Ваше предвидение, Алексей Филиппович, — дар Божий, а не магическое проявление, — напомнил отец Роман. Уже не «сын мой», а по имени-отчеству и на «вы», равноправие, стало быть, показывает. — Отец Власий просит также разрешить своему доверенному лицу, то есть мне, недостойному, присутствовать при допросах Ломского, — продолжил иеромонах. — И по Боголюбовскому уложению мы будем просить суд передать Ломского нам для отбытия назначенного ему наказания, если это будет не смертная казнь, — закончил он.

— Я решил просьбы его высокопреподобия удовлетворить, — сказал Шаболдин. У меня возражений не нашлось. Всё-таки главный тут именно пристав, а я вообще частное лицо, строго говоря, никакого отношения к розыскному делу вообще не имеющее. Но призадумался я крепко, и мысли мои резво разбегались сразу по нескольким дорожкам.

Получается, я выполнил данное Лиде обещание. Ну не то чтобы вот прямо сам и выполнил, но вряд ли без меня попал бы Ломский в цепкие руки монахов, выудивших из него указание места, где лежат останки её мужа, и уж в любом случае с моим участием это произошло быстрее, чем оно могло быть в ином случае. Надо теперь озаботиться достойным их погребением. Сегодня, стало быть, пойду к Лиде...

С водворением Ломского в монастырскую тюрьму я целиком и полностью соглашался, тем более архимандрит Власий прямо указал, что будет просить об этом суд, то есть вмешиваться в следствие не намерен. Монастырское заключение у нас, как правило, пожизненное, и для Ломского это станет вполне заслуженным наказанием, да ещё, пожалуй, даже пострашнее топора или верёвки.

Про предвидение о том, что с Ломским я поимею сложностей едва ли не больше, чем успехов, я тоже не забывал, а потому и пытался прикинуть, какими именно те сложности могут оказаться. Получалось, честно скажу, не особо. Да никак не получалось, если уж совсем начистоту! Но расслабляться нельзя — то, что я не могу представить, какие трудности меня поджидают, вовсе не означает, что их удастся избежать.

Впрочем, нашлось место и размышлениям о приятном. Теперь можно не беспокоиться за Лиду и, соответственно, мне не придётся скрывать лицо на допросах Ломского, как договаривались мы с Шаболдиным и Елисеевым. Свободу свою доктор потерял навсегда — до суда он будет под арестом у губных, а потом отправится либо на плаху, либо на виселицу, либо в монастырскую тюрьму. Навредить Лиде он уже не сможет, и это радует.

Ну и главное — всё это уже ненадолго. Помнится, я предполагал, что именно убийство Бабурова является центром запутанной и сложной конструкции с Малецким, его сообщниками и убийством Жангуловой. Уверенность в этом у меня сохранялась до сих пор, а значит, с Бабуровым всё станет ясно сегодня, в крайнем случае завтра, а там не более чем за седмицу и остальное проясним. И уже тогда я попробую покопаться в странностях с Бельскими... Вот тут-то меня и накрыло.

Это что же такое, а? Я, значит, предвижу трудности и сложности с доктором Ломским, и прямо тут же предполагаю, что делу осталось жить не более седмицы?! Вот тебе, Алёша Филиппович, и трудности — не будет за седмицу никакого триумфа следствия! Не будет! Вот к чему тебе готовиться надо! Ну раз надо, значит надо. Уже готов, можно сказать.

Время, однако, было уже обеденное, мы с Шаболдиным решили, что нечего всяким злоумышленникам отвлекать честных людей от вкушения плодов земных, да и отложили допрос Ломского на пару с половиной часов. Обедать мы отправились по домам, благо, оба жили неподалёку, отец Роман собирался зайти в храм к отцу Маркелу. Перед уходом Борис Григорьевич позвонил Елисееву — у Фёдора Павловича к доктору тоже немало вопросов найдётся. Я ещё договорился с отцом Романом относительно отпевания Бабурова, поле чего пошёл домой.

...Доктора Ломского я до того никогда в жизни не видел и как он выглядел, будучи преуспевающим лекарем, представления не имел. Но сейчас он являл собой жалкое зрелище человека раздавленного и опустошённого. Как-то даже и не верилось, что до такого можно довести одними молитвами да постной кормёжкой. Похоже, я много чего о смиренных монахах не знаю... Да и не хочу знать, честное слово! Есть, знаете ли, вещи, относительно которых лучше оставаться в неведении — жить без таких познаний легче и спокойнее.

Удостоверившись в том, что перед нами именно Игнатий Федосеевич Ломский, пятидесяти двух лет от роду, православного вероисповедания, лицо свободных занятий, доктор медицины, родившийся в Москве, проживающий в собственном доме нумер шестнадцать по Песочному переулку в Москве, старший губной пристав Шаболдин приступил собственно к допросу.

— Итак, Ломский, за что вы убили Петра Бабурова? — ходить вокруг да около Борис Григорьевич не пожелал.

— Я его не убивал, — спокойно ответил Ломский.

— Да неужели? — Шаболдин усмехнулся. — И не убивали, значит, и тело не уничтожали?

— Тело да, тело уничтожил, — всё с тем же спокойствием признал Ломский. — Но не убивал. Он мёртвый уже был, когда я его нашёл. Повезло паскуднику, что до встречи со мной не дожил.

Не врёт, подсказало предвидение. Кажется, и Шаболдин пришёл к тому же выводу, уж не знаю, из каких соображений. Хотя с его-то опытом отличить правду от лжи не так и сложно.

М-да... Вот они и трудности со сложностями, что обещало мне предвидение с доктором Ломским. Получите, Алексей Филиппович, распишитесь, и делайте теперь с этим, что хотите. Вернее, что сможете...

[1] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 14. Допрос

— Рассказывайте, — велел Шаболдин. Да, видно было, что он, как и мы все, кроме разве что отца Романа, слегка обескуражен этаким поворотом, но молодец Борис Григорьевич, быстро с изумлением своим справился и показал, что главный тут именно он, а Ломскому остаётся лишь послушно отвечать на вопросы.

— Петька меня обокрал, — со злобой сказал Ломский. — Обокрал, гадёныш! Восемь лет в моём доме служил, платил я ему пристойно, кормил его, змея, как в доме прислуживать не смог, я его в больницу на хорошую службу пристроил, и вот так он мне за всё за это отплатил! Да ещё и так всё выставил, будто не он украл, а Прохор! А у Прохора здоровье слабым оказалось, принялся я у него вызнавать, где он краденое спрятал, так с ним от расстройства апоплексический удар [1] случился, язык отнялся, а к вечеру уже и помер...

— Что Бабуров у вас украл и почему вы не заявили о том в губную стражу? — строго спросил Шаболдин.

— Бумаги он украл, записи, за которые Антон Ефимович платил мне, — лицо Ломского скривилось в недоброй усмешке. — Потому и не заявил, как же вашим такое заявишь?

— Антон Ефимович Малецкий, надо полагать? — вставил вопрос Елисеев.

— Знаете, значит, — лицо доктора снова дёрнулось. — Он самый, да.

— Борис Григорьевич, дозвольте на минуточку! — в допросную заглянул один из помощников Шаболдина. Пристав вышел, через минуту вернулся.

— Бумаги с записями, выставляющими многих лиц в невыгодном для них свете, найдены и изъяты в вашем доме при обыске, — сказал он Ломскому. — Вы убили Бабурова и вернули их, так ведь?

— Не убивал! — Ломский сорвался на крик. — Не убивал я! И бумаги Петька у меня выкрал не все, а лишь самые важные! Всё, что ваши у меня изъяли, по сравнению с теми бумагами — тьфу!

На крики Ломского в допросную ввалился здоровенный урядник. Подняв внушительного вида кулак, вопросительно посмотрел на Шаболдина.

— Пока не надо, Фомин, — Шаболдин дождался, пока Ломский оглянется. — А вам, Ломский, кричать не следует, иначе придётся уряднику Фомину вас успокоить.

— Д-да, я понял, — моментально сник Ломский. — Но не убивал я Петьку, правда, не убивал.

— При каких обстоятельствах произошла кража? — Борис Григорьевич продолжил допрос.

— Петька ко мне в дом часто приходил, когда в больнице служил, — Ломский явно не горел желанием поближе познакомиться с Фоминым и потому несколько поутих. — И по больничным делам, и с половиной прислуги моей приятельствовал. В тот день у Егора Смирягина, истопника, именины были, я и позволил ему в моём доме это отметить, работник уж больно исправный. Сам я в больнице был, супруга моя тоже. А наутро обнаружил, что бумаг нету. Стал искать, да несколько листов и нашёл, в каморке Прохора спрятанных среди вещей его.

— Как потом узнали, что украл Бабуров?

— Как с Прохором несчастье случилось, стал прислугу допрашивать. Все как один сказали, что Прохор из-за стола не отлучался, а вот Петька отходил, по нужде якобы. Тут я и сообразил, что это он, паскудник.

— Да вы продолжайте, продолжайте, — обманчиво мягко поощрил замолкнувшего Ломского Шаболдин. — Дальше что было?

— Я к Петьке домой пошёл, поговорил с ним, — Ломский поморщился, должно быть, вспоминать тот разговор ему было неприятно. — И грозил ему, и увещевать пытался, и заклясть пробовал...

— И? — Шаболдин не давал Ломскому передышки.

— Без толку всё, — вздохнул Ломский. Так, получается, как раз об этом Лида рассказывала. — Заклясть не вышло — сам же этому змеёнышу артефакты продавал, от заклятий охраняющие, да и настроиться на такие заклятия надо по-особому, а получается не всегда. На увещевания мои Петька смеялся глумливо, а когда я ему грозить стал, сам пригрозил мне, что вашим меня сдаст...

— И чем же вы ему грозили? — поинтересовался Шаболдин.

— Сказал, что ежели он с теми записями к Антону Ефимовичу сунется, то найдут его потом на пустыре со вспоротым брюхом, потому как не делается так у серьёзных людей, чтобы своих обкрадывать, — меланхолично пояснил Ломский.

— Дальше, — продолжил Шаболдин понукать доктора.

— Антону Ефимовичу я сразу и сообщил, он заверил, что никаких дел с Петькой в обход меня вести не станет, — вещал Ломский. — Понятно, на слово в таких делах верить нельзя, но Антон Ефимович умный был, понимал, что у Петьки он один только раз купить те записи сможет, а от меня он их постоянно получал.

— И что же, вы эти украденные записи дальше не искали? — с недоверием спросил Шаболдин.

— Искал, конечно, — признал Ломский. — Как-то, пока жена Петькина на рынок ходила, залез к нему в дом с поисковым артефактом. Да только не дома он, сволочь, те записи держал. Но сунуться с ними он мог только к Антону Ефимовичу или к кому из его людей, а уж тогда бы я сразу про то и узнал. Да только Петька дураком оказался, сам решил тем бумагам ходу дать и кого-то из тех, о ком там записано было, потрясти. А я про то узнал.

— И кого же он собирался потрясти? — долгих пауз в допросе пристав не допускал.

— Не знаю, там много про кого было, — усмехнулся Ломский.

— Перечислите, — велел Шаболдин, и следующая четверть часа ушла на составление списка жертв. Я, с дозволения Бориса Григорьевича, его добросовестно переписал, Елисеев не стал, но для него-то и так потом сделают.

— Интересно получается, Ломский, — покачал головой Шаболдин, когда со списком закончили. — Что Бабуров собрался вымогать деньги, вы узнали, а у кого он хотел вымогать, не знаете.

— Не знаю, — Ломский продолжал стоять на своём. — Он девке в Аминовской блядне хвастался, что нашёл, мол, богатеньких людей, у коих делишки за душой тёмные, и теперь те люди будут ему платить, чтобы он их на чистую воду не вывел.

— А девка, значит, вам рассказала, — сделал вывод Шаболдин. — Не Алия Жангулова, часом?

— Она самая, — Ломский послушно кивнул.

— Так, и что же вы предприняли, узнав от Жангуловой, что Бабуров сам решил использовать ваши записи? — вернулся Шаболдин к главной теме.

— Сначала хотел жену его забрать, да пригрозить Петьке, что получит он её лишь в обмен на бумаги, — Ломский махнул рукой. — Не стал, толку с того... Петька бы на неё плюнул, и всё. Он и так гулял на стороне вовсю, ему что бабой больше, что бабой меньше...

Вот же урод! Лиду забрать! Даже хорошо, что её муж таким кобелём оказался, получается, тем самым её от беды и уберёг.

— А потом я узнал, что Бабуров снял комнату, чтобы с другими девками своими, не Аминовскими, там встречаться, — продолжал Ломский. — Вот и подумал: а не там ли он мои записи прячет?

— Как узнали? — Шаболдин цепко удерживал в своих руках нить допроса.

— Через ту же Жангулову. Петька, дурак, и её туда приводил, — Ломский заискивающе уставился на Шаболдина, как будто говоря: «Ну согласитесь, господин старший губной пристав, дурак же, как есть дурак!».

— И верно, дурак, — согласился Шаболдин, но цепкости не утратил. — А что за комната, по какому адресу?

— Доходный дом купца Саларьева, в Карманицком переулке, нумер не вспомню, в третьем этаже комната, — ну, с такими данными нумер не так и важен, найдут.

— И вы отправились туда, — пристав как бы помогал Ломскому рассказывать.

— Не сразу, — вздохнул Ломский. — Мне бы как Жангулова сказала, так бы туда сей же час и пойти, но нет, через два дня лишь собрался. В тот раз настроился заранее, всё бы у Петьки выпытал!.. Дверь у него не заперта была, прикрыта только. Захожу, а Петька там мёртвый валяется, порезал его кто-то. Три ножевых раны, одна под грудиной прямо, да две в печень, остывает уже. И всё перевёрнуто вверх дном.

— Дальше, — потребовал продолжения Шаболдин.

— Дальше я бумаги свои искать принялся, — Ломский снова вздохнул. — Поисковым артефактом не нашёл, а рыться смысла уже и не было, кто-то до меня порылся. Может, у Петьки и ещё какой отнорок был, да только ни мне, ни кому ещё он о том сказать уже не мог. Что в дом Саларьева я заходил и Петьку спрашивал, привратник вспомнил бы, вот я и решил тело уничтожить, чтобы ваши меня не искали. Испепелил тело белым огнём, прах да кости несгоревшие в узелок собрал, сунул узелок в саквояж и унёс.

— Белым огнём? — переспросил пристав.

— Запрещённая магическая практика, — вставил слово отец Роман. Ломский испуганно вздрогнул.

— Куда останки потом дели? — пусть и было о том в письме архимандрита Власия, спросил Шаболдин.

— Через забор дома Смигловича бросил, — ухмыльнулся Ломский.

Да уж, это он неплохо придумал. Слава у дома, что в своё время начал строить в Каменной слободе купец Смиглович и недостроили его сыновья, в Москве была недоброй. Забросили наследники Смигловича стройку из-за разорения отца, с горя застрелившегося, а их попытки продать недостроенный дом неизменно заканчивались внезапными смертями возможных покупателей. После третьей такой смерти Московская городская управа дом конфисковала, велела от греха обнести забором и уже два года никак не могла решить, что делать с ним дальше. Слухи о доме ходили, ясное дело, один страшнее другого, и храбрецов совать нос за забор не находилось. Хм, видимо, и правда, что-то там такое было, раз даже монахам останки Бабурова не открылись...

На том допрашивать Ломского прекратили, отправив его не в холодную, общую для арестантов, а в одиночку. Отец Роман испросил дозволения остаться пока в управе, чтобы у доктора не возникло соблазна предаться беспочвенным надеждам неизвестно на что, Шаболдин с ним вместе отправился к заведующему управою решать этот вопрос, мы с Елисеевым остались вдвоём. Обсуждать итоги первого допроса не стали, договорившись дождаться возвращения Шаболдина, и Фёдор Павлович погрузился в какие-то свои размышления. Я же перечитал список, составленный в ходе допроса. Итак, к кому же мог пойти Бабуров с целью вымогательства? Всего в списке значились пятеро:

Есин Илья Абрамович, купец. Прелюбодействовал с дочерью своею Дарьей, чем довёл до самоубийства супругу свою Ираиду. Предсмертная записка Ираиды Есиной имеется.

Земцов Иван Сергеевич, дворянин. Заразился от бляди стыдною болезнью и супругу свою заразил. Списки с заключений об обследовании бляди и жены Земцова имеются.

Милёхин Модест Никитич, купец. Утаивает доходы от управления наследством подопечной малолетней племянницы, оставленного отцом её. Список с завещания и биржевые выписки имеются.

Полянова Татьяна Андреевна, дворянка. В отсутствие мужа прижила неведомо от кого незаконную дочь, каковую и продала сразу после рождения чужим людям. Купчая на дочь имеется.

Фиренский Ардалион Феоктистович, изограф. Мужеложец. Собственноручно писанное письмо к любовнику имеется.

М-да, та ещё компания. Любого прямо хоть сейчас бери и в Сибирь. Ну, кроме Земцова разве что. К кому из них ходил Бабуров, хотелось бы знать... Кстати, на тот самый куш, что хотели урвать сообщники Малецкого, список вполне тянул. И кто именно на этот куш покусился, похоже, уже ясно.

— Алексей Филиппович, Фёдор Павлович, — Шаболдин вернулся в допросную, где мы его дожидались, — и как вам доктор Ломский?

— Редкостный мерзавец, — с чувством произнёс Елисеев. Мне оставалось только согласиться, что я и сделал.

— Вы, Алексей Филиппович, что скажете? — не унимался Шаболдин.

— Не врёт, — ответил я. — Но и правду говорит не всю, что-то укрывает...

— И что же, по-вашему? — это уже Елисеев.

— Скорее, не что, а кого, — да, точно, в этом я теперь был уверен. — Жену свою. По уму, надо и её брать под белы ручки да сюда везти. А лучше в женский монастырь для начала.

— А почему, Алексей Филиппович, вы считаете, что Ломский жену выгораживает? — судя по выражению на лице, Шаболдин понял, в чём тут дело, раньше чем успел спросить. Но раз уж спросил, отвечу...

— Потому что про эту Полянову он, скорее всего, через неё узнал. А нам о том — ни слова. Да и другие женщины наверняка в его записях упоминаются. Надо бы их разобрать поскорее.

— За Евдокией Ломской я сей же час пошлю, — Шаболдин вышел отдавать необходимые распоряжения. — Но вот с убийством Бабурова неожиданно вышло, — продолжил он, вернувшись через пару минут.

Неожиданно, это да. Но пока что само убийство вполне укладывалось в ту схему, что я мысленно составлял — Бабуров и правда решил действовать отдельно от остальной шайки Малецкого, и речь вправду шла о большом куше. Кто, интересно, из списка самый денежный? Как я понимал, это или растлитель-кровосмеситель Есин, или обкрадывающий племянницу Милёхин. Но выяснить не мешало бы...

— Вы-то, Алексей Филипович, в разборе бумаг Ломского поучаствовать не желаете? — поинтересовался Шаболдин.

Я призадумался. С одной стороны, было бы интересно, пусть и удовольствия никакого я с того не получу. С другой... С другой если, то по-настоящему-то меня интересует только убийство Бабурова, а раз так, то и бумаги Ломского мне нужны те лишь, которые он Малецкому не передал. И не просто записи, а бумаги, подтверждающие и доказывающие неблаговидные дела тех, о ком записи упоминают. А ещё интереснее мне те бумаги, которые Бабуров у Ломского украл. Потому что пришла мне в голову мысль, что убить Бабурова могли не только другие сообщники Малецкого, но и те, у кого этот дурак пытался самостоятельно вымогать деньги. Да, говорило мне предвидение о сложностях, что принесёт мне арест доктора Ломского, вот те самые сложности и воспоследовали. Вот всё это, за исключением упоминания о предвидении, я Шаболдину и Елисееву и сказал, только куда более вежливо.

— Да, Алексей Филиппович, про ваш интерес в этом деле я помню, — сказал Шаболдин, а Елисеев согласно кивнул.

Я же продолжал думать, к кому бы мог пойти за лёгкими, как ему наверняка казалось, деньгами, Бабуров, и решил, что либо к Есину, либо к Милёхину. Судя по рисунку, сделанному изографом Федотовым, у Бабурова на лице было написано, что он небогатый мещанин не знаю в каком поколении, и дворяне Земцов да Полянова могли бы его даже на порог не пустить. А к мужеложцу Фиренскому Бабуров и сам бы не рискнул отправиться, хе-хе. Да и денег у Есина и Милёхина, пожалуй, побольше...

— Со списком-то что делать собираетесь? — спросил я, скосив глаза на так и продолжавшую лежать на столе бумагу.

— Допросить всех и каждого, — решительно ответил Шаболдин. — А там кого церкви передать для покаяния, а кого и на суд скорый да справедливый отправить.

Спорить тут было не с чем и я просто вернулся к своим размышлениям. Итак, насчёт большого куша я почти наверняка прав, а уж насчёт ключевого значения раскрытия убийства Бабурова для распутывания всего этого клубка прав однозначно. Но как теперь искать убийцу? Ясно пока лишь то, что это мужчина — женщина бы за нож не взялась. И, скорее всего, никакого другого отнорка, как выразился Ломский, у Бабурова не имелось, и те бумаги, что он украл у доктора, забрал убийца.

Привезли Евдокию Ломскую. Допрашивать её не стали, потому как она пребывала в состоянии, близком к невменяемому — как говорили в прошлой моей жизни, ушла в себя и не вернулась. Поэтому Ломскую водворили в камеру, отец Роман взялся привести её в чувство, а мы с Шаболдиным и Елисеевым сели попить чаю.

— Ваше благородие, это вам, — всё тот же урядник Фомин с почтением вручил приставу лист бумаги. Бегло его просмотрев, Борис Григорьевич торжествующе провозгласил:

— Вот, господа, извольте полюбопытствовать! Мы с вами, получается, нечто новое в воровстве обнаружили, да сразу и пресекли!

Я взял протянутую Шаболдиным бумагу и принялся читать. Бумага оказалась ответом из Московской городской губной управы на запрос о случаях выявления непереносимости инкантации у арестованных и подтверждения оной непереносимости врачами. Случаев таких нашлось ещё одиннадцать по Москве, и ни одного за её пределами. Так, похоже, и монахам работы прибавится, и у Шаболдина будет громкое дело с последующим поощрением от начальства.

[1] Инсульт

Глава 15. Список Ломского

— Истуканы безмозглые! Обезьяны криворукие! Пентюхи бестолковые! Вам только за говночистами надзирать, и то не справитесь! Вычет на этот месяц по рублю с полтиной из жалованья каждого! Прочь с глаз моих, обалдуи, пока я вам ещё какое наказание не придумал!!!

Двое стоявших навытяжку дюжих губных стражников с красными мордами и выпученными глазищами неловко повернулись кругом и не особо твёрдым шагом вышли за дверь. Старший губной пристав Шаболдин шумно выдохнул и бессильно плюхнулся в кресло.

— Вот, Алексей Филиппович, с какими олухами служить приходится! — пожаловался он. — Это ж надо было так обделаться! Тупицы несчастные!

— Да что стряслось-то, Борис Григорьевич? — таким я Шаболдина ещё не видел.

— Евдокия Ломская ночью в камере удавилась, — пристав обречёно махнул рукой. — Велел же этим балбесам смотреть за ней крепко, а они прошляпили! Дурачьё!

Да... Не ожидал, честно говоря. Хотя и предвидел, что сложностей с взятием доктора Ломского побольше будет, чем толку, но такое как-то в голову не приходило. Правда, пока что я не предполагал, какие именно сложности последуют для меня после самоубийства Ломской, но что-то, не иначе как то же предвидение, подсказывало, что тут всё ещё впереди, успею с теми сложностями познакомиться.

Немного успокоившись, Борис Григорьевич поделился подробностями. Евдокия Ломская исхитрилась сделать петлю из своих чулок и приладить её к спинке кровати, а потом перекатилась набок, да с кровати и свалилась. В глазок камеры стражники, понятно, поглядывали, но, видать, делали это не так часто, как следовало, поэтому когда непорядок они заметили, оказалось уже поздно. И что же такого страшного, хотелось бы знать, числила за собой преуспевавшая в жизни целительница, если решилась на самоубийство? Кстати...

— Борис Григорьевич, а что в приказе на вычет из жалованья этих стражников записано будет? — спросил я.

— Так и напишу — за ненадлежащий присмотр за арестантами, — полностью остыть пристав ещё не успел.

— Не стоит, — покачал я головой. — Напишите лучше, что за ненадлежащее усердие по службе или ещё что-нибудь этакое, а самим этим болванам накрепко велите молчать о Ломской, да припугните их ещё чем, чтобы уж точно языки за зубами держали. Её же сегодня с утра должны были в монастырь отвезти?

— Должны были, да, — кажется, Шаболдин ещё не понял, куда я клоню.

— Ломскому-то сообщили? — решил я дать ему подсказку.

— Нет ещё, — а вот сейчас пристав, похоже, начал соображать.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Смерть Ломской надо скрывать как можно дольше. От всех. Даже в управе не всем стражникам и прочим служивым про то знать следует, а тем, кто знает, велите помалкивать.

— Согласен с вами, Алексей Филиппович, — Шаболдин уже всё понял. — Самоубийц на кладбищах же не хоронят, так что тело прикопать велю по-тихому, а вывезут его в арестантской карете, как будто живую в монастырь. И поговорю строго со всеми, кто будет знать про Ломскую.

— Так оно лучше будет, — согласился я. — А что у нас с остальным?

— Да ничего пока особенного, — ответил пристав. — Список, что Ломский вчера наговорил, мы с Фёдором Павловичем поделили. Он взялся Милёхина и Фиренского проверять, я — Есина, Земцова да Полянову. Так что дня три ещё, боюсь, ничего нового и не появится.

Дальше отвлекать Шаболдина от дел я не стал, на том мы и попрощались, договорившись встретиться по появлении новостей, благо, занятия на эти дни у меня были.

Главное из тех занятий оказалось не шибко приятным, но избегать его я посчитал себя не вправе. Останки Петра Бабурова наконец предали земле, как оно положено, и я был рядом с Лидой. То, что мне пришлось провожать в последний путь вора и вымогателя, в данном случае значения не имело — главным тут было поддержать свою женщину. Посидел потом на скромных поминках, да пообщался с Иваном, братом Лиды. Не видел я его все те годы, как выпустился из гимназии, так что нашлось у нас с ним, о чём поговорить.

Гимназию Ваня закончил в прошлом году, получил при выпуске третий разряд одарённости и устроился артефактором на часовой завод братьев Славиных.

— И как тебе там? — поинтересовался я.

— Да не очень, — Ваня даже поморщился. — Учат плохо, а чтобы к хорошему мастеру в ученики прикрепили, надо три года отработать без нареканий. А платят пока, понятно, тоже не сильно много. Ты-то, смотрю, при орденах, на войне побывал, — поменял он неприятную для себя тему.

— Побывал, да, — признал я. — И не только орден оттуда принёс, — я приподнял трость.

— Да, Лидка рассказывала, — покивал Иван.

Долго мы у Лиды не засиделись, оставаться у неё в такой день было бы неуместно, и вскоре я собрался домой. Ваня вызвался посидеть с сестрой, но Лида сказала, что лучше ей помолиться да поплакать в одиночку, так что с её братом мы вышли вместе.

— С Лидкой-то что дальше думаешь? — спросил он на правах старшего мужчины в семье.

— Тут, Ваня, думать нечего и никакого «дальше» скоро и не будет совсем, — не стал я скрывать. — Меня осенью женят, Лида тоже говорила, что хочет снова замуж...

— И ладно, — согласился он. — Я за Лидку на тебя не в обиде, пусть и грех на вас с ней. Спасибо тебе, что Петьку нашёл, хоть он её теперь держать не будет.

Ну да, не будет. Глядишь, и правда, выйдет Лида вскорости замуж, родит детишек, и всё у неё наконец-то станет хорошо. В конце концов, она семейное счастье заслужила.

— Ты, Ваня, будь добр, присмотри за сестрой, чтобы мужа себе нашла не такого, как тот Петька, — мягко сказал я. — Хорошая она, светлая, жаль будет, если опять ошибётся.

— Ну да, Петька не подарок был, — признал Ваня. — Но деньги в семью приносил хорошие.

— Нет, Ваня, не хорошие, — я даже остановился. — Петька Бабуров был вором и деньги домой приносил ворованные. А потом он перешёл дорогу другим ворам, они его и зарезали. Вот так.

— Ты-то откуда знаешь? — недоверчиво вопросил Иван.

— Знаю, Ваня, знаю, — нажал голосом я. — Я же с губными вместе его искал. — Тут я, конечно, слегка прихвастнул, но именно что слегка. Всё-таки без моего участия попадание Ломского в заботливые руки смиренных монахов не обошлось.

— Вон оно как... — Ваня озабоченно нахмурился. — Лидке о том говорил?

— Нет, — ответил я. — Пожалел. Ей и так нелегко сейчас.

Сколько-то шагов мы прошли молча. Ну да, Ивану сейчас не позавидуешь, такое узнать...

— Хорошо, что мне сказал, — выдал наконец он. — И правда, надо за ней присмотреть. Я твой должник теперь, если что.

— Сочтёмся, — пообещал я. — А расскажи-ка мне, Иван, как тебя на том заводе учат...

Следующим занятием, которое я себе нашёл, стала работа над услышанным от Ивана. Я добросовестно разложил всё, что он рассказал мне о своём заводском обучении, по тем полочкам, к коим приучили меня в университете. Получилось очень и очень грустно. Уже на этапе определения свойств будущего изделия артефакторы Славиных показывали, скажем предельно мягко, неполное понимание стоящей перед ними задачи, а дальше всё становилось ещё хуже. Материалы подбирались на глазок, а вместо справочников использовались либо собственный опыт, либо рассказы товарищей по работе. Ванька вообще от меня только в первый раз и услышал, что соответствующие справочники существуют! В общем, позорище полное. Ничего удивительного, что покупателями часов братьев Славиных становились лишь те, у кого потребность в знании точного времени уже появилась, а на немецкие часы денег ещё не хватало.

Нашлись у меня и другие дела, но так, мелочь всякая. Да и находил я их себе для того лишь, чтобы скрасить ожидание известий от Шаболдина. Но всё когда-то кончается, и настал день, когда Борис Григорьевич позвонил мне по телефону и пригласил в знакомый уже трактир Дятлова. Ну наконец-то!

Поскольку время встречи было поздним, как раз по окончании присутственных часов в губной управе, я прибыл туда, уже отобедав дома. А вот Борис Григорьевич и Фёдор Павлович заказали не только напитки да закуски, но и поесть, видимо, выбор между служебным рвением и обедом сделали сегодня не в пользу горячего питания.

— С умолчанием о самоубийстве Евдокии Ломской порядок, — с довольным лицом рассказывал Шаболдин, — в управе о том знают четыре человека всего, да я с отцом Романом. Ломскому я сказал, что её в монастырь отправили, как и его недавно. Испугался...

— Как он, кстати? — стало мне интересно.

— Всё так же, — усмехнулся пристав. — Ведёт себя тихо, на вопросы отвечает, изворачиваться не пытается, аж подозрительно... Но мы с Фёдором Павловичем его за эти дни мало видели, список проверяли. Потом да, допросили доктора по некоторым вопросам, что по итогам проверки появились. Но не в том дело. Давайте, Фёдор Павлович, вы начинайте. Только сначала по рюмочке!

Как раз принесли можжевеловую водку, сыры, ветчину и паштеты. Дождавшись, пока половой уйдёт и плотно закроет за собой дверь кабинета, Борис Григорьевич предложил выпить за общие успехи. Ну это да, как же за успехи-то не выпить...

— Милёхин и правда обкрадывал подопечную племянницу, — начал рассказывать Елисеев. — Использовал её деньги для игры на бирже. Вроде как взаймы их брал, но без её ведома, без ведома поверенного, ну и сами деньги возвращал полностью, а вот от прибылей, с них полученных, большую часть присваивал. Бумаги он подчищал искусно, там всё как бы в порядке, но ежели сравнивать с биржевыми выписками, картинка совсем другая получается. И надо ж было такому случиться, что маклер, по поручению Милёхина те деньги обращавший, сорвал на совсем другом деле большой куш, на радостях напился, спьяну споткнулся и сломал себе ногу. Его свезли в Головинскую больницу, где он по пьяному делу и начал хвастать доброму доктору, какой он удачливый да богатый, и как щедро он доктора вознаградит... А дальше Ломский на него магией поднажал, тот и расказал всё без утайки. Доктор его и выписки сделать заставил.

— Да уж, что у трезвого на уме... — припомнил я народную мудрость, за что мы тут же и выпили.

— Про Фиренского проболталась хозяйка комнаты, что он снимал для встреч со своим любовником, — продолжал Елисеев. — Прихворала, обратилась в ту же Головинскую больницу, а там такой обаятельный и внимательный доктор Игнатий Федосеевич. Вот она ему и рассказала, что дескать, два содомита у неё комнату снимают, а она, бедная да несчастная, и рада бы их погнать поганой метлой, да в деньгах очень уж нуждается, а они, значит, платят, да не торгуются. Доктор Ломский её потом и дома навещал, как бы для лечения, а заодно и чтобы в ту комнату проникнуть да в бумагах порыться, не иначе...

Тоже неплохо. Одинокая немолодая женщина нашла себе внимательного и доброжелательного собеседника, готового с интересом выслушивать её болтовню, а собеседник нашёл себе, на чём нажиться... «Хороший психолог», — сказали бы о Ломском в бывшем моём мире.

Дальше эстафету с рассказом о списке Ломского перехватил Шаболдин. Он поведал, что про Есина с дочерью Ломский узнал, когда его вызвала служанка отравившейся купчихи. Служанку эту Шаболдин нашёл и допросил, да очную ставку с Ломским ей тоже устроил. По словам пристава, девушка тогда была в таком расстройстве, что не заметила ни того, что Ломский украл предсмертную записку хозяйки, ни того, что та записка вообще была.

— Там вообще всё очень и очень мерзко, — Борис Григорьевич тяжело вздохнул. — Дочь свою Есин растлевать начал, когда той только-только тринадцать исполнилось, и развратил её уже до крайности. Она, когда за отцом пришли, стражнику чуть глаза не выцарапала, пришлось и её забрать. Теперь ей дорога в монастырь только, вряд ли где ещё её к пути истинному вернут...

М-да, и правда, мерзко... Чтобы хоть как-то скрасить неприятное впечатление от рассказа Шаболдина, выпили ещё. Тут блюстителям законности принесли горячее, и беседа несколько замедлилась.

Впрочем, поедая припозднившийся обед, Шаболдин рассказал и о Земцове. Там Ломскому никаких порочащих бумаг и искать не пришлось, потому как и блядь, от которой Земцов заразился, и сам он, и жена его — все в Головинской больнице и лечились.

Как я понял, историю с продажей дворянкой Поляновой своей незаконнорожденной дочки Шаболдин приберёг под конец, как самую интересную. Понять было нетрудно — до опустошения тарелок с ухой из горбуши и тушёной с овощами говядиной Борис Григорьевич просто молчал.

— А вот с Поляновой — полный мрак, — вернулся он к изложению новостей, когда мы отметили окончание обеда, пропустив очередную порцию можжевеловой. — Нет во всей Москве ни одной дворянки с такой фамилией. Есть Поляковы, Полянские, Полянины, Поленовы, Полиновы и Полинины, Полуяновы и Полуянцевы, даже Полядская одна сыскалась, но Поляновых нет. Вообще нет. А у тех, кого я назвал, всё в семьях в порядке. Спросил я Ломского, что за фокус такой, а он говорит, дескать, не знаю ничего, это вообще не его запись была, а супружняя, у Евдокии Ильиничны, мол, спрашивайте. Я его попробовал ущучить, что ж так — про то, что Бабуров её записи крал, вы не показывали, а он сказал, что жена свои бумаги ему отдавала, а сам он не все их и просматривал. Малецкий те бумаги у него покупал, сам и проверял потом, если надо было. В общем, тёмное дело какое-то...

Тёмное, да. В Усть-Невском, помнится, сталкивался я уже с попыткой создать несуществующую личность. [1] Только там это был преступник, а здесь не существует свидетельница. Хотя, конечно, продажа ребёнка — тоже дело наказуемое, и та, кого Ломская записала как Полянову, ежели её найдут, под суд пойдёт обязательно. Но в нашем деле она проходила бы именно свидетельницей... И кого, спрашивается, могла Ломская Поляновой обозвать? И главное — зачем? Малецкому уж точно не понравилось бы получить из надёжного, как он верил, источника такую фальшивку. Интересно, а купчая на ребёнка, о которой упоминал Ломский, она тоже Поляновой подписана? Вот же, понимаешь, Полянова-Подлянова... Так, стоп. Полянова? От слова «поляна», значит. А что у нас рядом с поляной может оказаться?

— Борис Григорьевич, — вкрадчиво начал я, — а может, стоит поискать какую-нибудь Лесовскую или Лескову? Тропинину или Опушкину? Рощину, на худой конец?

— Боюсь, так и придётся, — горестно вздохнул пристав.

А потом горестно вздыхать впору было мне самому — и Шаболдин, и Елисеев дружно уверили меня в том, что ни к кому из лиц, перечисленных в списке Ломского, Пётр Бабуров и близко не подходил и денег с них вымогать не пытался. Разве что Полянова оставалась, но её для начала неплохо было бы просто найти...

Закончили мы наши посиделки обещанием Шаболдина хорошенько потрясти Ломского по поводу убийства Жангуловой. Затем Елисеев поймал извозчика, мы же с Шаболдиным пошли пешком — живём-то оба поблизости.

— Просьба у меня к вам, Борис Григорьевич, — я решил вспомнить и о других своих заботах. — Не в службу, как говорится, а в дружбу.

— Слушаю, Алексей Филиппович, — отозвался пристав.

— Мне бы узнать, имела ли Евдокия Ломская какое-то касательство к Мариинским акушерским курсам. И если вдруг окажется, что она там училась, преподавала или ещё каким иным образом была к ним причастна, хотелось знать всё, что удастся выяснить. Все подробности. Не спрашивайте, для чего они мне, — упредил я желание Шаболдина получить разъяснения по поводу столь неожиданной для него просьбы, — простите, но сказать не могу. Если, однако же, увижу там хоть что-то, к нашему делу относящееся, непременно вам сообщу.

— Это можно, — кивнул пристав. — Вот только насколько скоро вам оно надобно?

— В сроках я не то, чтобы сильно ограничен, но до середины августа месяца было бы неплохо, — обозначил я свои потребности. — Но если и раньше будет, сами понимаете, возражать не стану.

Шаболдин наклонил голову, показывая, что и у него возражений нет.

[1] См. роман «Царская служба»

Глава 16. Весь в раздумьях

Под перестук колёс поезда, в люксовом вагоне которого мы с отцом и дядей ехали в Александров, неплохо думалось. В результатах своих размышлений я, правда, пока что никакой уверенности не имел, не зная даже, к чему тут вообще можно прийти, но сам процесс тех размышлений был определённо приятен. Голова работает, работает должным образом, в общем, всё идёт как оно и должно быть.

Итак, с выяснением степени участия Бабурова в делишках Малецкого или в попытках перейти Малецкому дорожку, вымогая деньги самостоятельно, всё упёрлось в несуществующую дворянку Татьяну Полянову. И искать эту Полянову, или кто она там на самом деле, так или иначе придётся. Вот я и соображал, как бы эти поиски лучше устроить. А поскольку до того, как Василий сообщил, что всё у него готово, у меня было аж целых два дня, соображать по поводу поисков Поляновой я начал ещё дома, сразу по возвращении из трактира Дятлова.

Ясное дело, для начала я заглянул в Бархатную книгу — Шаболдин же говорил, что дворян Поляновых нет в Москве, мало ли, может ещё где сыскались бы... Не сыскались. Во всём Царстве Русском таких дворян не нашлось. Искать Лесковых и прочих я не стал, не столько у меня времени.

Затем я попробовал выяснить, какими неприятностями могли пугать Полянову (пока для себя решил именовать её так) вымогатели. Проведя пару часов в обществе соответствующих томов Свода законов Царства Русского, я понял, что с правовой точки зрения особенно большими эти неприятности назвать нельзя. У неё конфисковали бы в доход казны сумму, вырученную от продажи младенца, да ещё столько же она заплатила бы в виде штрафа. Дочь бы ей в любом случае не вернули, как не осталась бы девочка и у покупателей. Доказали бы её благородное происхождение, попала бы в приют Благородного Попечительства, а по достижении восьми лет — в Царицыну девичью школу. Не доказали бы — в обычный приют, а затем в воспитательный дом.

Но понятно, что основные неприятности были бы тут иными — развод без единой копейки от мужа и с полным отсутствием перспектив второго замужества ввиду безнадёжно испорченной репутации. Да уж, чтобы такого избежать, она бы деньги на выплату вымогателю нашла обязательно, и одному Богу известно, как ей для того пришлось бы изворачиваться.

Кстати, тут вымогать деньги можно было и у покупателей младенца — они же в случае огласки также уплатили бы штраф в сумме оплаты своей покупки, а заодно той самой покупки и лишились. А отсюда логическим образом вытекал и следующий вопрос: кому могла Полянова свою незаконную дочь продать?

Рассматривать пришедшие на ум варианты я начал с наихудших, благо, и отсеивались они после изучения быстрее и проще. Да, младенца, особенно некрещёного, мог бы купить некто, увлекающийся запрещёнными магическими практиками, но эти выродки отличаются крайней осторожностью и вряд ли кто из них рискнул бы оставить след в виде купчей. Эти просто бы похитили младенца, и скорее всего, из очень бедной семьи. Так что самый неприятный вариант я мысленно отправил в мусорную корзину. Туда же и по той же причине последовали варианты с покупкой девочки шайкой бродячих профессиональных нищих, цыганами, циркачами и так далее.

Пополнив корзину для мусора другими вариантами, не столь дикими, но столь же маловероятными или даже невероятными вовсе, я остановился на одном-единственном: Полянова отдала младенца в бездетную семью равного, а может, и более высокого положения, и не для удочерения, а чтобы та семья имела возможность официальным порядком оформить девочку как свою рождённую в законном браке дочь. Деньги в данном случае — плата за содействие в преодолении бездетности, а купчая — просто страховка, обеспечивающая молчание обеих сторон. Ну, в самом-то деле, о какой вообще купчей тут может идти речь? Это такая же «купчая», как и подписавшая её «Полянова» — не имеющая законной силы бумага, подписанная несуществующей особой, не говоря уже о том, что торговля людьми в Царстве Русском запрещена. Хотя, конечно, законность такой бумаги для вымогателя не так и важна, достаточно одного лишь её наличия.

Да, именно вариант с маскировкой удочерения под роды выглядел самым предпочтительным, как ни посмотреть. Это почти наверняка были знакомые Поляновой, которым она отдавала родную кровинку с относительно спокойной душой, да скрыть всё от мужа в таком случае было куда как проще. В общем, вариант просто идеальный. Если у кого найдутся иные — милости прошу, вместе их рассмотрим, вместе потом и отвергнем.

Мысли мои лихо извернулись на ровном месте. В свете всего, о чём я размышлял, совсем по-другому можно было посмотреть на обстоятельства рождения княжны Александры Бельской. Очень уж походили те самые обстоятельства на фиктивные роды, под видом которых княгине Бельской принесли младенца со стороны...

Чушь. Чушь и вздор. Мысленно обругав себя за попытку мысленно же нести этакую ересь, я несколько успокоился. Нет, ну надо же было такое допустить! Не вырисовывается, ох, не вырисовывается... Нет, я понимаю, на такое могли бы пойти бездетные супруги, да и то, сначала бы подтвердили невозможность зачатия ребёнка не менее чем у двух, а то и у трёх врачей. И уж вряд ли двое или трое высокоучёных докторов могли бы почти одновременно и одинаково ошибиться. В чём ошибиться? Да в определении той самой невозможности! Напомню, у Бельских через год после Александры родилась Варвара, а ещё через пять лет — Григорий.

Дальше я припомнил свои собственные наблюдения. Да, Александра не очень-то сильно на родителей похожа, особенно на княгиню Елену Фёдоровну, но всё равно же похожа. А уж с княжной Варварой и княжичем Григорием такой вопрос и не вставал, там фамильное сходство прямо-таки бросалось в глаза.

Впрочем, мне в голову пришла идея проверить обстоятельства рождения младшей княжны и княжича, а заодно и мысль о том, как это сделать. Есть же такое заведение, как Кремлёвский архив, и есть товарищ старосты Боярской Думы Андрей Васильевич Левской, который, как я надеялся, не откажет мне в возможности оное заведение посетить. Или, на худой конец, посетит его сам, имея в памяти мою подсказку, что там искать. Кстати, бумаги о рождении княжны Александры там тоже должны храниться — интересно же познакомиться и с официальной версией этого события... Но тут пришло известие от Василия и вместо Кремлёвского архива мы с отцом и дядей отправились в Александров.

Поезд тронулся, мы втроём немного поговорили, и я вернулся к своим размышлениям. Мысленно посмеявшись тому совпадению, что по дороге в Александров думаю о происхождении княжны Александры, я вдруг понял, что версия о том, что Бельским она не родная дочь, при всей своей глупости, была бы крайне удобной и даже полезной. Удобство её заключалось в том, что она прекрасно объясняла, зачем Бельским приобретать через меня родство с дядей Андреем. Ведь если бы кто-то попытался вымогать с них деньги за молчание о тайне происхождения Александры, огласка не нанесла бы им существенного ущерба — в Кремлёвском архиве бумаги о её рождении наверняка в полном порядке и влияния думского старосты вполне хватит, чтобы это подтвердить, а если и дойдёт до расследования, то дознавателя от Боярской Думы он же и назначит. А то и велит передать дознание в Палату тайных дел, которая уберёт всё, что узнает, из открытого доступа. Был уже прецедент с тёткой Ксенией, помню. Там, правда, её записанное по бумагам происхождение не было ни подтверждено, ни опровергнуто, но никаких последствий это не имело, кроме отказа её дочери в приёме в царицыну свиту. [1] Как говорил тогда дядя, князья и бояре — опора престола и потому никаких порочащих сведений о них открытыми не оставляют. Но Бельские, насколько я знал, определить дочерей в ближний круг царицы Анны не пытались. А так — скажет староста Боярской Думы своё веское слово, вопрос на том и закроют. Недоброжелатели, а у Бельских они, ясное дело, имеются, конечно, будут ворчать по углам, но именно что по углам, потому как любые попытки выступить на эту тему публично повлекут за собой преследование за клевету и наговор.

А для меня эта версия, окажись она истинной, была бы чрезвычайно полезной. Да, именно так! Ведь в обмен на благожелательность дяди Андрея я бы, пожалуй, смог выжать из Бельских замену на месте моей невесты Александры на Варвару с сохранением тех выгод и преимуществ, что обещаны нам, Левским, при моём бракосочетании с Александрой. Попутно можно было бы сделать ещё одно доброе дело — заставить Бельских выдать Александру за лейтенанта Азарьева. Эх, а может, мне и правда стоит освоить мастерство вымогателя? У меня бы, пожалуй, получилось...

Я снова мысленно посмеялся. Нет, слишком уж всё здесь складно да ладно, чтобы так было на самом деле. Не бывает так, не бывает. Да, я отмеченный, и особая удачливость мне вроде как на роду написана, но не до такой же степени-то!

Подумавши ещё, я пришёл к выводу, что относительно складности и ладности тут тоже вовсе не настолько всё хорошо, как мне поначалу казалось. Ну сам виноват, не сообразил, перескочив с Поляновой на Бельских, что в записях, похищенных Бабуровым, говорилось-то только об одной Поляновой! Бельские там вообще никаким боком не прислонялись! А я, понимаешь, воспарил мыслями... Нет, пока не найдут и не допросят ту Полянову или как там её, нечего тут себе придумывать. Но в Кремлёвский архив заглянуть всё-таки надо.

Выйдя в Сергиевом Посаде размять ноги, я в своих размышлениях вернулся к поискам Поляновой. Как там было в списке Ломского? «В отсутствие мужа прижила неведомо от кого незаконную дочь»? И сколько же, спрашивается, длилось то отсутствие, если Полянова успела и роман закрутить, и ребёнка выносить, и родить, и пристроить дочку, и оправиться после родов, да так, что вернувшийся супруг ничего не заметил? Именно не заметил, иначе упоминание Поляновой и её дочери в бумагах Ломского никакого смысла не имело бы! Муж-то, выходит, никак не менее года отсутствовал! Военная служба? Вряд ли. В этом случае Полянова жила бы по месту службы мужа, и даже если служил он где-то на краю Камчатки или Чукотки, она бы находилась в ближайшем городе. Служи муж Поляновой во флоте, такое было бы возможно, дальние экспедиции и кругосветные плавания у флотских случаются, но тогда Полянова жила бы в Усть-Невском, Корсуни или ещё где у моря, и Ломские не то что о её грехах, о самом существовании Поляновой понятия бы не имели. Жёны послов и иных посольских чинов тоже обыкновенно отъезжают с мужьями на место их службы. То есть отсутствие какое-то очень уж необычное... А раз необычное, то и обнаружить таковое проще. А найдя тех, кто именно столь необычно отсутствовал, поискать среди их жён будет не так и сложно. Подскажу потом Шаболдину, если он сам ещё не додумался.

Мы вернулись в вагон, поезд тронулся, и мои размышления в очередной раз сменили направление. Убийство Бабурова всё ещё остаётся нераскрытым, и это нехорошо. Да, его уже похоронили, но я же обещал Лиде не только найти останки её мужа, но и выяснить, что с ним произошло... Да и самому знать хотелось бы. В конце концов, ключевого значения раскрытия именно этого преступления для распутывания всего клубка наших дел я не отменял. Вон, только с останками прояснили, а уже сколько всего за тем посыпалось!

Ладно, что Ломский Бабурова не убивал, это мы теперь знаем. Но кто-то же убил! И убил, стоит признать, грамотно, профессионально, я бы сказал. В анатомии я не специалист, но удар ножом под грудину — это, если я ничего не путаю, поражение солнечного сплетения. Получив такое ранение, человек не может ни оказывать сопротивление, ни кричать, и убийце остаётся только добить жертву, что и было проделано двумя ударами в печень. Убийство исполнено не просто технически безупречно, но и крайне жестоко — Бабуров истёк кровью, испытывая страшную боль. То есть тот, кто Бабурова зарезал, убивать ножом не только умеет, но и явно любит. А у нас такой персонаж пока что нигде не всплывал... Непорядок. С другой стороны, даже в воровской среде этот упырь должен выделяться своей жестокостью, и если воришек как следует потрясти, кто-то на такого обязательно укажет. Но это работа для губных, мне тут пока что делать нечего. Моё дело — разобраться, к кому Бабуров сунулся за деньгами. Пока что получается, что к Поляновой, но... Не сходятся тут концы с концами. И ладно, что саму Полянову мы не нашли пока что, но Бабуров-то её нашёл! Вот как ему такое удалось? Тоже вопрос.

А ещё у нас есть убийство Жангуловой, идущее в связке с убийством Бабурова. И вот пустые же людишки, что он, что она, а и таких убивать — преступление закона и Божьего, и человеческого. И потому убийцы их должны быть изловлены и понести наказание. Да, Шаболдин говорил, что собирается тряхнуть Ломского по поводу Жангуловой, но вряд ли там что-то прояснится. Причины убить Жангулову у Ломского, конечно, были — она могла бы рассказать не только про Бабурова, тут доктору особо ничего и не угрожало, но и про связи Ломского с Малецким, а это уже совсем другой оборот. Но вот то, что она могла бы поведать губному сыску про Бабурова, грозило серьёзными неприятностями тому, кто Петра зарезал и бумаги, украденные им у Ломского, присвоил. А вот кто бы это мог быть?.. Вернусь в Москву, попрошу Елисеева потрясти Лизунова посильнее. По Бабурову больше всё равно трясти некого...

— О чём задумался, Алексей? — голос дяди вернул меня в реальный мир.

— Да о делах сыскных, — искать иное объяснение своей задумчивости я не стал. Да и нехорошо это, родственников обманывать.

— Филипп мне рассказывал, — кивнул дядя. — Кстати, брат, расскажи сыну, как ты от него сыскным азартом заразился, — глава рода Левских коротко хохотнул.

Я с интересом повернулся к отцу — надо же, что-то новенькое, а я пока и не знаю.

— Да я тут подумал и решил сам в Коломну съездить, — виновато улыбнулся отец. — Что-то не идёт у меня из головы эта твоя история про княгиню Бельскую... Вот и поговорю там с теми, с кем тебе беседовать не довелось.

— С кем же? — я заинтересовался по-настоящему.

— С градоначальником, например, — отец усмехнулся. — Когда в городе останавливается князь не из последних, да ещё и княгиня рожает, это вполне себе повод для визита к ним городского головы. Почтение засвидетельствовать, с прибавлением семейства поздравить...

— А и правда! — обрадовался я. На самом-то деле рад я был тому, что откопанная мной темноватая история зацепила отца и теперь он уж точно на моей стороне, но пусть отец считает, что я восхищён его затеей. Хотя да, это он здорово придумал. Вряд ли градоначальник вникал во все подробности, но его впечатления тут тоже лишними не станут.

— Кстати, дядя Андрей, — решил я ковать железо, пока горячо, — я бы с интересом глянул и официальные бумаги по рождению княжны Александры. Ты меня в Кремлёвский архив не пустишь?

— Вот как? — дядя внимательно на меня посмотрел и по-доброму усмехнулся. — Думаешь и там что углядеть выйдет?

— Выйдет, не выйдет, это дело десятое, — позволил себе усмехнуться и я. — Но посмотреть надо. Чтобы представлять себе событие со всех сторон.

— Хм, и то дело, — согласился дядя. — Хочешь и тут сыск учинить — я не против. Только чтобы по-тихому всё было и без губных. Не их это дело, а наше. А в архив я тебя допущу, раз уж так всё поворачивается...

[1] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 17. Дела заводские

Я изо всех сил пытался сдержать восторг. Ну в самом же деле, неприлично бояричу прыгать от радости с сияющим лицом, невместно бросаться обнимать мастеров, и уж никак не годится прилюдно гладить с любовью бездушные железяки. Правду сказать, давалось мне это нелегко, потому что делать все эти непристойности очень и очень хотелось. В общем, со всем напряжением сил мне всё-таки удалось ограничиться улыбкой в пол-лица да шумным вздохом.

Уж не знаю, какая причина оказалась главной — мастерство Никифора Гаврилова и Ефима Семёнова, неожиданно прорезавшиеся у Василия организаторские и администраторские способности, а может, благоволение небес, излившееся на нас всех, но я не нашёл ни единого повода (про причины уже и не говорю) придраться к винтовкам. Вот прямо хоть сейчас зови генералов и показывай им товар лицом.

Поначалу, правда, меня не порадовало решение Васьки довести до полной готовности только линейку винтовок под бумажный патрон, но в ходе осмотра изделий я всё-таки решил, что брат прав. Не пойдут пока что генералы на принятие медного патрона, не готовы они к такому. Зато вся линейка оружия под патрон бумажный была, что называется, вылизана до самой распоследней деталюшечки. Своей волей Василий дополнил линейку ещё одним образцом — винтовкой для охотничьих батальонов. От пехотной эта винтовка отличалась наличием особого крепления для штыка, да и сам штык был другим. Если к пехотной винтовке прилагался обычный трёхгранный штык, надевавшийся на ствол, то для армейских охотников предлагался штык-тесак с длинным режуще-колющим клинком, каковой надёжно крепился особым замком под стволом. То есть охотникам можно было, как это обстояло в армии и сейчас, оставить вместо штыка и тесака один предмет белого оружия, который совмещал в себе свойства обоих. Тем лучше, генералам, да и всей армии такое различие в вооружении линейной и лёгкой пехоты привычно и понятно. Винтовки для линейной пехоты, драгун, казаков и карабины тоже смотрелись вполне законченными и готовыми к серийной выделке.

Жутко хотелось прямо сейчас сгрести всё это богатство в охапку и снести на стрельбище, но ограничился я лишь внешним осмотром да передёргиванием затворов, отметив, помимо их лёгкого хода, идеальный размер шариков на рукоятях. Похоже, после наглядного урока с револьверами мастера всерьёз взялись следить за удобством пользования оружием. Что ж, такое не могло не радовать.

— Что, Алексей, скажешь? — обычно этот вопрос задавал мне дядя, но на сей раз спросил отец. Дяде было не до того — он увлечённо лязгал затвором драгунской винтовки.

— Ох, отец, да тут и сказать нечего, — признал я. — Осталось только пострелять, а на вид да на ощупь всё просто превосходно.

На самом деле хотелось сказать больше. Намного больше. Хотелось рассказать, каково оно — видеть и трогать в железе свои кое-как продуманные замыслы. Хотелось поделиться предвкушением лихого злорадства, с которым наши солдатики будут из этих винтовок отстреливать врагов с безопасного для себя расстояния. Хотелось, чтобы дядя, отец и брат прониклись чувством гордости за то, что благодаря нам Царство Русское вырвалось вперёд в оружейном деле, оставив позади всех остальных. Да много чего хотелось... Но не сказал. Не посчитал нужным изливать на них весь этот пафос, пока что несколько, на мой взгляд, преждевременный. Потому что ничего ещё не ясно ни с представлением нового оружия генералам, ни с заказами, а уж про возможность их исполнения на имеющихся мощностях и думать-то боязно. Но, кажется, отец что-то такое тоже понял, потому что положил руку мне на плечо и крепко сжал пальцы.

— Что по выделке? — спросил я брата, не ожидая, что ответ придётся мне по нраву. Не ошибся.

— Полсотни в месяц, не больше, — да, точно не понравилось. Судя по лицам отца и дяди, не мне одному. — К Рождеству месячный выпуск до четырёх сотен доведу, но это всё, — продолжал Васька. — Дальше — или расширяться, или весь завод на винтовки переводить, и то без расширения более полутора тысяч в месяц не дадим.

— А что так? — решил уточнить дядя. — С полусотни и аж до четырёхсот?

— Работников умелых не хватает, — с сожалением пояснил брат. — Набрали новых, учим. Сейчас, считай, все толковые работники не винтовки выделывают, а новичков учат. Вот как раз к Рождеству и выучим, а пока... — Васька развёл руками.

— А с револьверами, карабинами и охотничьими ружьями что? — озабоченно спросил дядя.

— С ними всё куда как лучше, — повеселел Василий. — Да пойдёмте, покажу и расскажу.

Особо внимательно разглядывать револьверы и карабины под револьверный патрон я не стал. Ограничился беглым осмотром, убедился, что никаких изменений нет. И не надо, эти-то стволы до ума уже довели. Разве только сделали новый вариант — с дорогими породами дерева и серебряной инкрустацией. Это правильно, любители на такое найдутся. Да и как подарочные для особо важных персон, хорошо пойдут. С выделкой здесь опять же получалось веселее, чем с винтовками — Васька твёрдо обещал по сотне карабинов и по двести револьверов ежемесячно, заверяя, что к Рождеству увеличит объёмы выпуска впятеро.

— А почему не в восемь раз, как с винтовками? — удивился дядя.

— Патроны, — вздохнул брат. — Тут их куда как больше нужно. Опять же, к винтовкам, если армия их возьмёт, патроны нам делать не надо, казне дешевле будет на своих заводах выделывать, нам на них заказ и не дадут даже, а револьверы наши с карабинами нам же патронами и обеспечивать. Вот и придётся делать их вместе с оружием.

Мы с отцом и дядей дружно покивали — ни возразить, ни добавить тут было нечего. Поэтому отправились смотреть охотничьи ружья. Не знаю, как отец с дядей, а я сильно подозревал, что Васька представляет нам результаты своего руководства по принципу «от худшего к лучшему», и с оружием для охоты всё будет просто прекрасно. Подозрения мои с блеском подтвердились — придраться к охотничьим одностволкам и двустволкам было просто невозможно, машинку для переснаряжения патронов тоже сделали, причём удобную, надёжную и недорогую, а с выделкой названные Василием цифры прямо услаждали слух. А что, по три сотни ружей в месяц прямо сейчас и по семи сотен с Рождества — вполне себе неплохо. Да ещё и патроны, да машинки... Тут, по словам брата, объёмы выделки сдерживал только спрос, каковой предполагался пока что не сильно высоким. Но из-за сравнительно низкой стоимости при надлежащем качестве ружья можно было бы с успехом продавать и за границу, а тогда выделку можно будет и нарастить, причём без каких-то особых затруднений.

— Удивил ты меня, Василий, — с чувством сказал отец. — Удивил и порадовал. Обеспечишь обещанную выделку к Рождеству — встретишь его в Москве!

— Да что я! — брат, хоть и светился от удовольствия, но всё же решил поскромничать. — Это Алёшка такое придумал, что я просто обязан был его задумки вылизать да до выделки довести. Вот кто удивил, так удивил!

Ну, доброе слово, оно и кошке приятно, а уж слышать такое от старшенького — это многого стоило. Так что я с чистым сердцем протянул брату руку, и мы сцепились ладонями чуть не до хруста. Дядя, по своей привычке, предложил за такое дело выпить, но мы все втроём дружно насели на него, убеждая для начала пострелять, и заслуженный вояка не устоял.

Спалив кучу патронов, мы отправились к Ваське, благо, дом, что отец в своё время купил в городе, был для них с Анной великоват, и места для нас троих имелись.

За обедом, проходившем под весёлое щебетание Аннушки, обрадованной нашим прибытием, разбавившем скуку, явно одолевавшую её в городе, где благородного общества было раз-два и обчёлся, мы о делах не говорили, только о московских новинках, о московских знакомых, о московской родне. А вот когда Анна удалилась, просидели до вечера, и вовсе не потому, что отмечали наши успехи. Дядя, конечно, организовал и возглавил кратковременный сеанс употребления горячительных напитков с соответствующими закусками, но и требующих решения вопросов поставил перед нами немало.

Первым из них шёл вопрос об окончательном, как сказали бы в моей прошлой жизни, перепрофилировании завода. Раньше в Александрове по казённому заказу делали кавалерийские карабины и кавалерийские же штуцера, с началом нашей оружейной эпопеи дядя Андрей договорился об отсрочке заказа, теперь же ему предстояло улаживать вопросы с представлением армии новых винтовок, а в случае их принятия — ещё и о переоформлении заказов. От нас здесь зависело лишь качество предлагаемых новинок, но мы уже сделали в этом смысле всё, что могли.

Вопрос второй касался денег, без которых поставить на должный уровень выделку всего, что мы сегодня видели и пробовали, не представлялось возможным. Надо было или вкладывать в дело все свободные родовые деньги, либо искать новых, опять же, словами из прошлой жизни, инвесторов, либо как-то совмещать одно с другим. Договорились, что преобразуем чисто семейное ранее предприятие в закрытое паевое товарищество, дядя найдёт заслуживающих доверия пайщиков, я стану пайщиком за счёт части денег, заработанных на колючей проволоке и сумках с рюкзаками и ридикюлями, а Васька свои паи оплатит зачётом части полагающихся ему премиальных.

К третьему вопросу дядя перешёл с такой скоростью, что я не успел внести свои предложения по второму, но так оказалось даже лучше, потому как третьим нумером у нас шёл вопрос о поощрении отличившихся работников. Тут я и выступил с предложением выплатить им часть премиальных не деньгами, а паями в новом предприятии, причём Гаврилову и Семёнову — в обязательном порядке.

— Ты что, Алексей?! — возмутился дядя. — Я собираюсь солидный пай царевичу Леониду предложить, а ты хочешь простолюдинам дать?! Чтобы мастеровые в одном деле с самого государя братом меньшим состояли?!!

— Ну, во-первых, не дать, а продать, — начал я разворачивать целую линию возражений. — Тех денег, что паи стоить будут, Никифор с Ефимом на руки не получат. Во-вторых, их светлые головы и золотые руки нам, почитай, половину дела с новым оружием сделали, и ещё не раз и не два пригодятся. В-третьих, никуда они потом от нас не денутся, ежели пайщиками в нашем деле станут. А, в-четвёртых, никаких писаных законов мы тут не нарушим, да и неписаных правил тоже. Царевна Софья Георгиевна, если помнишь, пай в Московском чайном товариществе имеет, а там кто только среди пайщиков не состоит — и купцы, и мещане, и нехристи даже!

— Хм, а ты, пожалуй, и прав, — пусть дяде и потребовалось сколько-то времени на осознание моих слов, но оценил он их верно. — Но как-то непривычно даже...

— Дядя Андрей, это наши люди, — нажимал я. — А наши люди в наших делах должны иметь преимущество перед чужими. Да и потом, мы так не только их не обидим. Мы и себе на премиальных выплатах деньги сбережём, и на развитие дела те деньги и пустим. Со всех сторон для нас выгодно.

— Умеешь ты, Алексей, убедить, — в голосе дяди слышались и похвала, и удивление, — умеешь. Вроде и дичью поначалу кажется, что ты говоришь, а подумать — так дельно же! Филипп, Василий, вы-то что скажете?

Отец с братом переглянулись и кивнули друг другу.

— Я согласен, — сказал отец.

— И я тоже, — добавил брат.

На таком трогательном родственном единодушии мы с делами на сегодня и закончили. Попили чаю, позвав и Аннушку, посидели за очередными разговорами, да и отошли ко сну.

Следующий день ушёл у нас на осмотр самого завода. Деньги деньгами, а какие траты станут для тех денег первоочередными, изучить было необходимо. Понятно, что меня больше всего другого интересовала работа артефакторов, как и их обучение.

В общем и целом что с тем, что с другим всё было не так уж плохо, а если сравнивать с теми же братьями Славиными, о фабрике которых рассказывал Ваня Лапин, так даже и хорошо. Новичков, прежде чем допустить к работе, учили, усвоение ими новых знаний и навыков проверяли, работали они под присмотром опытных наставников. Справочники, правда, имелись только у мастеров, но, слава Богу, ничего похожего на рассказы Ваньки я не увидел. Да и не надо нам такого ужаса, откровенно-то говоря.

Вот только я прекрасно понимал, что по сравнению с фабрикой Славиных неплохо смотреться могут многие и многие предприятия, не так уж оно и сложно, и потому выискивал не то, что у нас лучше, чем там, а то, что можно и нужно улучшить. Такого по моей части нашлось немало, и главным улучшением, что требовалось заводу, было именно обучение работников правильному наполнению и использованию артефактов, применяемых при выделке оружия. Да, этому тут учили, и учили на вполне приемлемом уровне, но я-то знал, как работу с артефактами можно делать быстрее, как продлить сроки службы тех артефактов, которые со временем теряют наполнение, да и ещё много чего знал такого, о чём работавшие на заводе артефакторы и понятия-то не имели.

Однако прямо сейчас учить этому заводских артефакторов было бы попросту ненужным. Спросите: как же так? А возьмите-ка любой учебник для седьмого класса и попробуйте объяснить что-нибудь из него третьекласснику. Так, чтобы он понял. При этом учебник будет для седьмого класса гимназии, а объяснять его материал вам придётся третьекласснику народной школы. У кого получится — дайте знать, буду ходить за вами с записной книжкой и аккуратнейшим образом заносить в неё каждое ваше слово, дабы сберечь для потомков все проявления вашей неизъяснимой мудрости.

А вот когда Васька наладит к Рождеству выделку оружия в сколько-нибудь приемлемых количествах, когда опытные работники натаскают новичков, тогда-то заняться их дальнейшим обучением будет и можно, и нужно. Потому что уровень, которого они к тому времени достигнут, уже позволит им хотя бы понимать, чему их вообще учат.

К месту вспомнилось, как мы с Дикушкиным учили артефакторов в Усть-Невском.[1] Там, конечно, сумбура хватало, сейчас такого допускать нельзя. Да и сам смысл обучения тут иной — людей на заводе надо учить не готовить артефакты, а применять их при выделке оружия, наилучшим образом используя для того их свойства. В общем, нашлось мне над чем задуматься.

Я составил себе перечень всех работ, при которых используются артефакты, указав по каждой, какие артефакты для её исполнения требуются и для чего именно. В более спокойной обстановке я с этим перечнем поработаю, систематизирую его, выделю закономерности и составлю примерный набросок учебной программы. И после Рождества придётся мне Василия в Александрове сменить, это я понимал уже совершенно отчётливо. Что ж, придётся, так придётся... С отцом и дядей я пока говорить о том не стал, мне сначала самому надо разобраться со всем этим, да привести мысли в надлежащий порядок. Кстати, раз до Рождества время у меня есть, неплохо было бы не только составить программу обучения заводских артефакторов, но и саму учебную методику как-то отработать. И на ком бы мне её отрабатывать? Да на том же Ваньке Лапине! Хуже я парню этим точно не сделаю, чему-то его да научу, а главное — сам научусь. Научусь учить.

Я поймал себя на том, что выстраивая планы на будущее, старательно обхожу в них вопрос о своей женитьбе. Не скажу, что это так уж сильно испортило мне настроение, но заставило призадуматься. Ничего лучшего, как решать задачи последовательно, я, впрочем, всё равно не придумал, на том и успокоился.

Спать мы легли рано, потому что утром нам предстоял ранний подъём. К вечеру в Александров прибыла из Москвы дядина карета, и утром мы собрались отправиться в Ундол. Надолго мы там задерживаться не собирались, но какой-никакой отдых себе честно заработали.

[1] См. роман «Царская служба»

Глава 18. На отдыхе

С нашим прибытием в Ундол всё вышло исключительно удачно — мы приехали почти к завтраку. Его, правда, пришлось немного отложить, чтобы можно было хотя бы умыться с дороги. Как и ожидалось, матушка, Татьянка с Оленькой, а больше всех Митька, нашему прибытию несказанно обрадовались. Увидев, какой именно багаж разгружают с кареты, Митька, как сказали бы в моём бывшем мире, выпал в осадок, а когда узнал, кто всё это придумал, и где это сделали, у него аж дыхание перехватило. Да уж, хорошо у младшенького утро начинается, аж самому завидно...

Тем не менее за завтраком Митька вёл себя чинно и пристойно, как оно и подобает бояричу и будущему офицеру. Что там творилось в его душе, гадать не берусь, но когда мы усадили Татьянку и Оленьку рисовать мишени, он уже не мог сдерживать нетерпения.

— Алёша, — он, должно быть, решил, что меня пробить на жалость будет проще, нежели остальных, — ну зачем эти мишени? Что, так пострелять не сможем?

— Сможем, — как бы согласился я. — Только, видишь ли, какое дело... Стрелять просто так — это развлечение. Развлечение, замечу, пустое. А стрелять в мишень — это учение стрелкам и испытание оружию. То есть дело осмысленное и полезное.

Разинув рот от этакой премудрости, Митька притих, а Васька, отвернувшись, изо всех сил сдерживал смех. Наши юные красавицы ничего этого, похоже, и не заметили, они настолько увлеклись рисованием, что мне стало даже интересно, что же такое они там творят.

М-да... Если Татьянка, не шибко мудрствуя, просто исполняла поставленную ей задачу — изображать на бумаге разноцветные круги один в другом, и разнообразила работу лишь подбором красок разных цветов, то Оленька подошла к делу творчески и изобретательно. Круги рисовала и она, но у неё фоном для них служили наброски довольно-таки неприятных рож. Приглядевшись, я вдруг опознал в одной из них некоего, пусть и карикатурного, но вполне себе типичного турка, губастого и щекастого, да ещё и в феске,[1] другая показывала столь же типичного и столь же карикатурного длинноносого шведа, далее шли уже какие-то сказочные персонажи — Баба Яга, ведьмы неопознанной принадлежности, страшные уродливые рожи то ли карликов, то ли ещё кого, всяческие разбойники и даже черти, хотя, скорее, чертенята.

— Ну ты, Оль, сильна... — не сдержал я восхищения. — Ты особо-то не старайся, всё равно ж расстреляем в клочки!

— А чего их жалеть? — рассудительно выдала юная рисовальщица. — Я вам ещё нарисую!

— Оленька у нас уже половину красок извела да карандашей чуть не полгросса [2] сточила, — наябедничала Татьянка. У неё в комнате тех рисунков целая куча!

Я загорелся желанием посмотреть. Да уж, было на что... Гуси, утки, куры с петухами, кошки и собаки, прислуга в усадьбе — рисунки выглядели на удивление живыми, слегка небрежными, но все характерные особенности натурщиков и натурщиц девочка схватывала и отображала безошибочно. Слуг, например, я по Оленькиным рисункам опознавал легко и моментально. Акварельные пейзажи в исполнении названой сестрицы смотрелись столь же живо, хотя мне было сложнее узнавать изображённые места, помнил я здешнюю местность не так чтобы очень.

— Меня Елена Платоновна ругает за такое, всё время заставляет цветы рисовать да посуду всякую, — скривилась Оля, когда я спросил, как у неё с изографией в гимназии. — Говорит, только так можно руку поставить. Я, конечно, делаю, как она велит, но тут-то не гимназия, рисую, что хочу и как хочу!

— А гимназические рисунки у тебя есть? — спросил я.

— Поищу, оставались вроде бы, — не особо уверенно ответила Оля.

Искала она долго, старательно копаясь в стопках и ворохах бумаги, что-то бормоча себе под нос.

— Вот, нашла, — Оленька прижимала к груди толстую пачку листов. Вывалив их на стол, она бегло просмотрела несколько из них, проверяя, то ли это, что искала. — Только они скучные, — кажется, это она так извинялась.

Ого! Такую старательную прорисовку я встречал разве что в учебниках, и то не во всех. Да, видимо, неизвестная мне Елена Платоновна на самом деле не человек, а какая-то драконша, раз сумела заставить Оленьку рисовать в строгой академической манере — безупречной в деталях и полностью обезличенной, никак не говорящей ни слова об авторе рисунка. Сильна Елена Платоновна, ох и сильна... Вот не знал бы, что и это рисовала моя названая сестрица, так бы и не подумал, что она этак умеет. Что ж, кажется, я уже знаю, кто будет иллюстрировать мои инструкции к винтовкам.

— А вы стрелять пойдёте? — спросила Оля. — А мне с вами можно?

— Тебе? — удивился я. — Там будет много грохота, вонючего дыма и ничего интересного.

— Как раз интересно! — кинулась возражать сестрица. — Я никогда не видела, как стреляют! А я вас нарисую, если с собой меня возьмёте!

Это она удачно зашла, ничего не скажешь — пообещать, что исторический, можно сказать, момент будет её стараниями запечатлён для потомков. После такого уговаривать отца и дядю взять Оленьку с нами пришлось уже мне. Было непросто, но я справился. Да попробовал бы не справиться, с такой-то аргументацией!

Стрелять мы двинулись целой колонной. Помимо меня, отца, дяди, братьев и названой сестрицы, в колонну входили четверо слуг, которым доверили нести патроны, палки для мишеней и часть ружей. Стрельбище устроили возле довольно крутого склона невысокого увала, [3] чтобы никто не мог случайно попасть под пули, где и воткнули в землю палки, к коим с помощью взятых в доме булавок прикрепили девичьи художества. Начать решили с винтовок. Результаты испытательных стрельб на заводе Васька нам докладывал, и мы ограничились примерно сотней саженей, [4] чтобы не портить себе удовольствие. Нет, можно было и с большего расстояния пострелять, попадая при этом в мишень, но тут нас ограничивали размеры импровизированного стрельбища. Впрочем, Митьке и того хватило, чтобы прийти в полный восторг — для него-то и сто саженей были преизряднейшей дальностью, они у себя в кадетских ротах стреляли из старых гладкостволов не более чем на три десятка. А заряжание винтовок доставляло младшему просто неизъяснимое удовольствие. Ну да, это ему не шомполом работать и не с капсюлем возиться.

Более-менее справившись с обуревавшими его чувствами, Митька засыпал нас вопросами. Естественно, меня ему тут же и сдали, так что мне, бедному, и пришлось за всех отдуваться с ответами. Митьку, понятно, слегка разочаровало, что ещё толком неизвестно, когда эти винтовки пойдут в армию, что ему пока что так и придётся иметь дело в лучшем случае с капсюльными штуцерами, а уж то, что всё это добро мы увезём с собой, ничего ему не оставив, привело братца чуть ли не в уныние, но ничего, смирился.

Сократив дистанцию, мы взялись за карабины под револьверный патрон, и тут Митьке снова пришлось впадать в восторг, на сей раз от скорострельности непривычного оружия. Впрочем, это достоинство карабинов оценили мы все, а Оленька даже бросила рисовать и сидела, зажав ушки и разинув ротик.

Следующим нумером программы шли револьверы. Приноровиться к ним оказалось чуть сложнее, чем к винтовкам и карабинам, всё же удерживать оружие двумя руками или одной, разница ощутимая, но ничего, справились. Да, при использовании самовзвода жать на спуск приходилось с изрядным усилием, но мы вполне справлялись, а уж на ручном взводе всё шло просто чудесно, особенно с меткостью.

Закончили мы пальбой из охотничьих ружей, убедившись, что и с ними всё хорошо. Митьку, понятно, они тоже воодушевили до крайности. Ну да, для него тут новым, непривычным и потому приятным оказалось всё, что мы привезли. Какое-то время так и стояли, слегка оглохшие, закопчённые пороховым дымом и донельзя счастливые. Мало того, что мы сделали-таки новое оружие, так наконец и довелось вволю из него пострелять. Васька, ясное дело, не в счёт, он-то успел и раньше, а вот мы с отцом и дядей прониклись по-настоящему. Про Митьку я уж молчу, младший просто блаженствовал.

Вот тут нас и прорвало. Дядя Андрей аж глаза закатил от предвкушения, рассказывая, как он теперь насядет на генералов, отец выглядел одновременно довольным и задумчивым, не иначе, подсчитывая в уме доходы, Васька с полным на то правом светился гордостью, а про Митьку и говорить нечего, уже сказал.

Я же, прикинув, сколько мы сегодня пожгли патронов, мысленно похвалил себя за мудрое решение обязать Ваську отправить несколько ящиков этого добра из Александрова в Москву. Того, что мы привезли с собой, хватит ещё на пару таких выходов, ну или на три-четыре, если экономить, а дома и мне надо будет практиковаться, и получателей стреляющих подарков пригласить в тир, что наконец оборудован в подвале. Но это не сегодня. Сегодня я радовался нашему общему успеху, даже не особо выделяя свою ведущую в нём роль. Да и ничего бы я без отца, дяди и брата не сделал, так бы всё в голове и осталось.

Оля похвасталась свежесделанными рисунками, вызвав у всех новую волну восторга. Честно скажу, весело было смотреть, как отец с дядей, будто какие мальчишки, восхищались своими изображениями. Впрочем, Оленьке следует отдать должное — обычная для её сделанных вне стен гимназии рисунков живость придавала этим листкам бумаги совершенно особую притягательность. А уж в паре с безошибочной узнаваемостью персонажей смотрелись рисунки просто великолепно.

— Что же ты, сестрица, рисунки-то не подписала? — попенял я.

— А зачем? — искренне удивилась Оля. — В гимназии да, подписываю, чтобы Елена Платоновна не путалась, а тут-то никто ж, кроме меня, и не рисует...

— Привыкай, сестрёнка, — назидательно сказал я. — Будущие поколения должны знать, кто такое рисовала.

Оленька весело хихикнула и принялась подписывать свои художества. Ясное дело, они тут же были нам и подарены — каждому его персональное изображение, а групповые Оля оставила себе под взятое с неё слово привезти их в Москву, когда они с матушкой, Татьянкой и Митькой вернутся.

Вернувшись, мы почистили оружие, отмылись и отобедали, утоляя внезапно проснувшийся аппетит. Впрочем, почему внезапно-то? Прогулка по свежему воздуху, сдобренная обилием радости и восторга, желанию плотно и вкусно поесть очень даже способствовала.

Матушка за обедом поинтересовалась, как идут дела с подготовкой к моей женитьбе. Аппетит мне это, конечно, не испортило, но и не слишком-то и усилило. Пришлось ограничиться полубессмысленным ответом вроде «да всё ничего», но когда закончился послеобеденный отдых, который я провёл, читая на веранде книгу необременительно-развлекательного содержания, матушка прислала за мной.

— Не слишком ли легкомысленно ты, Алёша, относишься к будущей женитьбе? — откладывать переход к делу боярыня Левская не стала и сразу начала с мягкого упрёка.

— Более чем не слишком, — почтительно поклонился я. — Но лучше будет, если ты позовёшь отца с дядей и мы продолжим разговор все вместе.

— Вот как? — удивилась матушка. Я, честно говоря, тоже. Как-то и не предполагал даже, что отец ей ничего не говорил.

Отец и дядя появились через пару минут. Наскоро объяснив им смысл нашего сбора, я с должным почтением предложил обсудить вопрос вчетвером. Возражений против этого ни у кого из присутствующих не нашлось, и я кратко изложил всё, что к настоящему времени знали бояре Андрей Васильевич и Филипп Васильевич Левские. Рассказал о сложившемся у меня впечатлении, что Александра любимицей в семье не является. Поведал о взаимных чувствах старшей княжны Бельской и лейтенанта Азарьева. Уточнил, что сведения о том совершенно верны, поскольку то же говорила мне и младшая княжна. Доложил о странной просьбе князя Бельского во время моего визита. Не умолчал о трудно поддающихся объяснению обстоятельствах, сопутствовавших появлению на свет княжны Александры. И, разумеется, не стал скрывать того, что жениться на княжне Бельской при всём этом я вовсе не против. Если, конечно, это будет младшая княжна, а не старшая. Но вот выразить готовность подчиниться решению старших, ежели они пожелают, чтобы я всё-таки женился на Александре, как-то не поспешил. Запамятовал, наверное...

После меня слово взял отец, поделившись с матушкой намерением побеседовать с коломенским градоначальником. А затем своё слово сказал и дядя. Не став скрывать, что для Левских породнение с Бельскими имеет серьёзные выгоды, он всё-таки выразил, пусть и не в самой категоричной форме, желание прояснить странности в поведении княжеской семьи прежде, чем будет окончательно условлена свадьба.

— Сразу надо было мне всё сказать, — пожурила нас боярыня Левская. — Впрочем... — она ненадолго призадумалась, — вот что, Филиппушка. Поеду-ка я в Коломну с тобой. И даже не спорь, — взмахом руки матушка отмела любые возражения, — ты с градоначальником поговоришь, а я с его супругою. Уж вряд ли он без неё княжескую чету с новорожденной ходил поздравлять.

Я мысленно аплодировал. Вот это матушка правильно подметила! И в этой моей затее иметь матушку на своей стороне тоже хорошее подспорье, да и вообще, в делах брачно-семейных женская наблюдательность и умение говорить с другими женщинами многого стоят. Что ж, потихоньку укрепляю свои позиции...

...В Ундоле мы провели ещё полторы седмицы. Назвать их отдыхом, к сожалению, в полной мере не получилось бы при всём желании. Нам пришлось принимать гостей — соседей и семьи, проводившие лето чуть поодаль, и совершать ответные визиты. Тут, правда, имела место и некоторая польза в виде представления любителям охоты наших ружей и карабинов под револьверный патрон. Новинки охотники оценили, что-то, понятно, пришлось им тут же и подарить, заодно научив пользоваться машинкой для переснаряжения патронов и пообещав продавать патроны по почтовой выписке. То есть к осени следовало ожидать заказов от тех, кто увидит новые ружья у наших соседей. У нас в семье охотой как-то никто особенно не увлекался, но пришлось разок и выехать, чтобы уважить соседей. Самим пострелять удалось ещё дважды, на чём патроны и закончились, потому как на одной из стрельб к нам присоединилось семейство дворян фон Бланкенов, где у главы фамилии, отставного майора и кавалера, имелось аж шестеро сыновей и каждому надо было дать сделать хотя бы по несколько выстрелов. Но ничего, нашлось время и поездить верхом, и искупаться в озере, и устроить то, что с недавних пор стало модным именовать смешным словечком «пикник», с верченым, [5] выпивкой и закусками.

И всё же к концу этого отдыха меня потихоньку начала одолевать скука. Оказалось, что жизнь без сыскных дел, без попыток прояснить тёмные вопросы с предстоящей женитьбой, без забот об оружейном производстве назвать полноценной у меня никак не получалось. В итоге, когда назначили день отъезда, я испытал самое настоящее облегчение. Наконец, все вещи собрали и упаковали, Митька смирился с тем, что до возвращения в Москву никаких пострелушек больше не будет, Оленька торжественно вручила мне картонную укладку со своими рисунками, коих за это время изрядно прибавилось, и мы отъехали. Васька с Анной на нашей карете двинулись в Александров, а мы с отцом и дядей на дядиной карете направились в Москву.

[1] Феска — восточный головной убор, фетровая шапочка без полей в форме усечённого конуса, обычно со свисающей кистью.

[2] Гросс — единица счёта мелкого штучного товара в розничной торговле и домашнем хозяйстве. 1 гросс = 12 дюжинам = 144 штукам. То есть полгросса, это, соответственно, 72 штуки. Татьянка явно преувеличивает...

[3] Увал — вытянутый в длину холм

[4] 1 сажень = 2,13 м

[5] Верченое — старое русское название шашлыка, как, впрочем, и иных кушаний, приготовленных на вертеле

Глава 19. Подарки и известия

— О, Алексей Филиппович! Здравствуйте, рад вас видеть! А у меня для вас подарок! — после всех этих приветствий мы уселись за стол и старший губной пристав Шаболдин подвинул ко мне тоненькую стопочку из нескольких листов бумаги. Взяв те листы, я принялся их просматривать.

Так, это у нас касательно Евдокии Ломской и Мариинских акушерских курсов. Евдокия Ильинична, стало быть, на тех курсах преподавала. И что мы тут имеем? Прошение о приёме в должность наставницы... подано... рассмотрено... удовлетворено... уволена от должности по собственному прошению... Что ещё? О, вот: «Наставницею показала себя дельною и требовательною, однако же с некоторыми ученицами своими имела недопустимое приятельство, за что ей неоднократно ставилось на вид». Интересно, с кем именно... А вот и список учениц. Есть! Видяева Анфиса Демидова, принимавшая в Коломне роды у княгини Бельской, училась у Ломской! Заверена справка была подписью уполномоченной попечительского совета игуменьи Марфы, подписей никого из чинов губного сыска или губной стражи не имелось. Ну да, стало быть, Шаболдин отдаёт мне просто справку от акушерских курсов, а не служебную бумагу губного сыска. Что ж, всё чисто. Чисто и грамотно. Узнать бы ещё, не входила ли та Видяева в число учениц, с коими Ломская имела то самое «недопустимое приятельство», но, боюсь, это слишком сложно. Свой интерес мне раскрывать ни перед губным сыском, ни перед попечителями курсов не хочется, а начни я интересоваться сам или подначивать к тому Шаболдина, интерес этот будет виден сразу...

— Я, Алексей Филиппович, пока вас в Москве не было, вот ещё чем озаботился, — продолжил Шаболдин. — Порылся в целительских делах Ломской и обнаружил прелюбопытнейшее явление, — видом своим пристав напоминал довольного кота.

— И какое же? — довольство пристава подсказывало, что сейчас я услышу нечто действительно интересное. И правильно подсказывало!

— В течение одна тысяча восемьсот восьмого года все княгини и княжны, коих до того пользовала Ломская, от её услуг отказались. А в течение двух последующих лет изрядно поуменьшилось среди пациенток Ломской и число боярынь с боярышнями. Ума не приложу, в чём тут дело, но вот же — что есть, то и есть...

Хм-хм... С восьмого, значит, года? С восьмого, с восьмого... И почему мне это кажется понятным? Что же такого в одна тысяча восемьсот восьмом-то году случилось?..

— А Ломский что о том говорит? — поинтересовался я, когда так и не смог вспомнить, чем же был знаменателен названный год.

— Говорит, не знает, дескать, в дела супруги не вникал, — развёл Шаболдин руками.

— Что-то не верится, — проворчал я. Жаль, отец Роман в монастырь вернулся... О, да есть же и другой способ прояснить вопрос! У кого проще всего узнать, что такое произошло среди боярского сословия, из-за чего его представительницы вдруг принялись отказываться от услуг известной целительницы? Правильно, у товарища председателя Боярской Думы! Вот и узнаю...

— А у меня, Борис Григорьевич, для вас тоже подарки имеются и даже целых два, — перешёл я к тому, с чем и явился в губную управу и от чего меня пристав отвлёк своими новостями. — Только один из них вам, боюсь, совсем не понравится, так что, если не возражаете, с него и начнём?

Шаболдин возражать не стал, поэтому я изложил ему свои соображения относительно сроков отсутствия мужа дворянки Поляновой, а под конец добавил:

— Насколько я помню, Московская городская управа ежегодно уточняет списки домовладений и домовладельцев...

Заканчивать фразу я не стал, Борис Григорьевич не дурак и сам всё сообразит. Вот, уже и сообразил, судя по изменившемуся выражению лица — довольство куда-то исчезло, и его сменила гримаса отвращения и досады. Ну да, я же предупреждал, что ему не понравится. А как иначе-то, если придётся эти списки сверять и выискивать, в каком дворянском домовладении кто и сколько отсутствовал за последние лет этак... Кстати, а сколько именно? И потом, сработать такая сверка может в том лишь случае, если речь идёт именно о московских дворянах, хотя, насколько я помнил, никаких сведений о длительных выездах Ломской из Москвы не имелось, так что за вымышленными Поляновыми наверняка скрываются дворяне именно из Москвы.

— Да уж, Алексей Филиппович, такое мне и правда не нравится, — Шаболдина аж скривило. — Однако же, иного способа установить истинную личность Поляновой, или как там её, я тоже не вижу. Надеюсь, второй ваш подарок окажется лучше этого?

— О нет, Борис Григорьевич, — я широко улыбнулся. — Не просто лучше, а гораздо лучше!

Я положил на стол сделанный александровскими умельцами ящичек, напоминавший чемодан-дипломат из моей прошлой жизни, только не пластиковый или кожаный, а деревянный. Щёлкнув замочком, открыл крышку и развернул его к приставу, чтобы тот увидел лежащие в выложенных тёмно-синим бархатом углублениях револьвер, дюжину патронов и приспособления для чистки и смазки оружия. Из плечевой сумки извлёк и поместил рядом картонную упаковку с пятью дюжинами патронов и кобуру для скрытого ношения револьвера.

— Револьвер системы Левского, — торжественно провозгласил я. — Во всём мире таких пока что нет!

На глазах слегка растерянного пристава я откинул барабан револьвера, снарядил его патронами, вернул на место, крутнул, снова откинул, экстрагировал патроны, привёл оружие в нормальный вид и уложил обратно в ящичек.

— Борис Григорьевич, встаньте и снимите, пожалуйста, кафтан, — дождавшись, пока всё ешё не справившийся со своей растерянностью Шаболдин выполнит просьбу, я надел на него сбрую, застегнул её и вложил револьвер в кобуру. — Зеркала, жаль, нет, — посетовал я, когда пристав надел кафтан снова.

— В приёмной есть, подождите, пожалуйста, минуточку, — Шаболдину не терпелось на себя посмотреть. Вернулся он, конечно, не через минуту, попозже, сияя, как пряжка на солдатском ремне перед генеральским смотром.

— Ну, Алексей Филиппович, удружили, так удружили! И правда ведь, не видно совсем!

— И доставать при необходимости удобно, — обратил я его внимание. — Да сами попробуйте.

Шаболдин попробовал и убедился, что и правда удобно.

— У нас дома теперь тир оборудован, — сказал я. — Заходите, поупражняетесь. Чтобы если что, у вас уже привычка была. Хотите, прямо сегодня после службы и приходите.

— Спасибо за приглашение, Алексей Филиппович, сегодня же и зайду непременно! — воодушевлённо ответил пристав. По нраву пришёлся подарок, ох и по нраву! Что ж, раз так, сделаю-ка я Шаболдину накачку ещё по одному своему соображению...

— Я, Борис Григорьевич, вот ещё что подумал, — приступил я к этой части своего плана, когда восторг пристава по поводу подарка поутих. — Уж больно жестоким и умелым был убийца Бабурова. Помните, Ломский говорил про удар ножом под грудину и два в печень?

— Вы, Алексей Филиппович, клоните к тому, что никто из проходящих по делу на такого убийцу не похож? — сразу сообразил Шаболдин. Определённо приятно иметь дело с умным человеком!

— Именно, Борис Григорьевич, именно, — подтвердил я. — Тот, кто решил убить Бабурова, сам сделать это не захотел или не мог, вот и привлёк умельца.

— Что же, придётся посмотреть, кто из московских воров на такое способен, — большой радости от прибавления работы пристав, ясное дело, не испытывал, но дело есть дело.

Покинув Елоховскую губную управу, я вернулся домой, прихватил ещё один подарочный револьверный набор и вышел на улицу ловить извозчика. До обеда я планировал отвезти потом подарки ещё по одному адресу, так что мешкать не стоило, потому как опаздывать на домашний обед неприлично, а сегодня неприлично вдвойне — обедать у нас собирался дядя, а у меня к нему как раз и вопрос имеется. Да-да, насчёт отказа женщин и девиц из московской аристократии от услуг целительницы Евдокии Ломской.

Извозчика я поймал довольно скоро — дома у нас тут не бедные, публика их населяет соответствующая, так что свободные коляски частенько катятся, не торопясь, по здешним улицам в надежде заполучить щедрого ездока. Вот как раз одному такому и повезло — его путь пересёкся с моим, я с удобством устроился на сиденье и назвал адрес.

Для майора Лахвостева подарок немного отличался от того, что я вручил Шаболдину. Офицеру Военного отдела Палаты государева надзора всё же приходится носить мундир намного чаще, нежели чиновнику губного сыска, поэтому для своего бывшего командира я припас ещё и обычную кобуру для открытого ношения револьвера на поясном ремне. Скрытую тоже подарил, так, на всякий случай. Понятно, что и Семёна Андреевича я, как ранее Шаболдина, пригласил в домашний тир попрактиковаться с новым оружием.

— Не устаю удивляться вашему уму, Алексей Филиппович! — с чувством сказал Лахвостев после моих поучений, как пользоваться револьвером и как за ним ухаживать. — Но если сочинителя занимательных историй вы в себе, похоже, похоронили, то как об оружейнике память о вас, уверен, останется надолго... Нет, это ж надо было додуматься до медного патрона! Дорого, должно быть, но как же удобно!

— Дороговато, я бы сказал, — постарался я немного смягчить вопрос о цене патронов. — Но с началом массовой выделки цена снизится. Беда тут в другом — патроны эти пока вы можете приобрести только у меня. Вот откроем в Москве свой магазин, тогда покупать можно будет там. Но это вопрос нескольких седмиц, я так полагаю. Хотя, вероятно, нашими патронами будет торговать и Беккер, возможно, и раньше нас самих начнёт.

— Сами-то револьверы ваши Беккер тоже продавать будет? — спросил майор.

— В Москве — нет, только мы, — ответил я.

Как там отец с дядей будут ломать Беккера через колено, я пока не знаю, но мы твёрдо решили, что для Москвы дадим ему только патроны. А вот то, что Лахвостев интересуется продажей револьверов, меня, не стану скрывать, порадовало. Он же не для себя спросил, у него-то теперь уже есть, наверняка прикидывает, что будет отвечать сослуживцам, когда и они заинтересуются новым инструментом...

Дальнейшие события заставили меня поменять свои планы на день. Я-то собирался ещё и есаулу Турчанинову подарки занести, но когда вернулся от Лахвостева, обнаружил, что дядя Андрей уже у нас. Тоже о родовых доходах заботится, решил с отцом уточнить наши позиции перед разговором с Беккером... Тут уже уходить не стоило, пришлось присоединиться.

Беккеру мы в итоге всего приготовили в достатке — и заманчивых предложений со скидками и подарками, и неприятностей в виде полного запрета на торговлю нашими стволами в Москве. Впрочем, по нашим расчётам, Беккер, купец умный и расчётливый, должен за наши условия ухватиться обеими руками, для него тут выгода будет тоже немалая.

— Дядя Андрей, — перешёл я к другим делам, когда обсуждать планы на Беккера мы закончили, — тут вот какой вопрос. Есть в Москве такая Евдокия Ломская, известная целительница, преимущественно по женской части, — говорить о её самоубийстве я не стал. — Так вот, у неё было в своё время много пациенток среди княгинь с княжнами и боярынь с боярышнями, но в девятом-одиннадцатом годах почти все они обращаться к Ломской перестали. Не можешь узнать, почему?

— Ломская? — переспросил дядя. — Что-то такое припоминаю... Тебе-то зачем?

— Она арестована по делу сообщников бесчестного вымогателя Малецкого, — пришлось мне пояснить.

— Вспомнил! — дядя явно обрадовался просветлению памяти. — Наталью мою она тоже пользовала. Вот как раз в самом начале девятого года Наталья той Ломской от нашего дома и отказала. Или в конце восьмого этого было?.. Нет, кажется, всё-таки, в начале девятого...

— Отказала? — зацепился я. — А что так?

— Да вроде говорили, что Ломскую поймали на чём-то неблаговидном, — не особо уверенно ответил дядя. — То ли обманула она кого-то из пациенток своих, то ли с её целительскими методами не всё чисто было... Я уточню у Натальи, — пообещал он.

— Уточни, будь так добр, — сказал я. — Ещё мне бы узнать, с кем из своих пациенток Ломская первый раз попалась и кто первая в Москве о том рассказала.

— Хорошо, — кивнул дядя. — Всё узнаю, уточню и тебе расскажу. Кстати, в Кремлёвский архив ты когда собираешься?

— Да хоть завтра, — с готовностью отозвался я.

— Вот и чудесно, завтра и пойдём, — дядя довольно усмехнулся. — Ты тогда прямо утречком, часам к девяти и подходи домой ко мне, вместе отправимся.

— Алексей, ты же говорил, что пропавшего мужа Лидии ищешь? — вклинился отец. — А теперь, смотрю, у тебя и Малецкий, и его сообщники, и целительница...

— Там столько всего одно за другое цепляется, — я даже рукой махнул. А что, и правда же, цепляется! Боюсь, вот-вот ещё что-то прицепится... — А мужа Лиды я нашёл уже, — продолжил я. — Мёртвого. Осталось только найти того, кто его убил.

— Даже так, — покачал головой отец.

— Даже так, — повторил за ним и я.

Больше мы о моих делах не говорили. Пообедали, побеседовали о делах наших общих, я рассказал о сделанных мною сегодня подарках и о предстоящем визите Бориса Григорьевича, дядя забрал себе несколько стволов тоже для подарков, прежде всего полковнику Хлебовичу из Военной Палаты, с которым знакомил меня на том приёме у Бельских. Да, Константина Афанасьевича уважить надо, тут не поспоришь — подавать в Военную Палату прошение об испытании наших винтовок и револьверов мы собирались уже через седмицу-другую. На том дядя нас и покинул, а уже через полчаса после того пришёл Шаболдин.

— Ты, Борис Григорьевич, сына моего совсем уже в свои сыскные дела затянул, — встретил отец пристава незамысловатой шуткой. — Жалованье-то ему в твоей управе платить будут или как?

— Так, Филипп Васильевич, не получится никак Алексея Филипповича к нам в службу принять, место заведующего управою занято уже, — отшутился в ответ Шаболдин. Растёт человек, растёт... Раньше я за ним умения шутить как-то не замечал.

Посмеялись чуть-чуть, больше из вежливости, обе шутки всё же так себе оказались. Стрелять отец с нами не пошёл, занявшись работой с бумагами, и мы с приставом спустились в подвал вдвоём.

Пальба из револьвера Бориса Григорьевича очаровала. В особый восторг его привела точность стрельбы, которая достигалась при ручном взводе.

— Да, так я, пожалуй, и в руку, и в ногу вору попасть смогу, — оценил Шаболдин. — Не будет ножом махать и не убежит. — Профессионал, что вы хотите, сразу сообразил!

— А так можно и сразу от многих отбиться, — заключил пристав, попробовав стрельбу с самовзводом. Ну да, и тут он прав. Но потом я дал ему карабин со скобой-рычагом...

— Страшная штука, — впечатлился пристав. — Ежели такими вооружить подстатных чинов, можно смело брать любую разбойную шайку — такая пальба просто головы поднять никому не позволит...

Ну да, кто бы спорил. Значит, и Палате внутренних дел надо карабин предложить. Тем более, патроны у него с револьвером одни и те же...

Мы ещё посидели потом втроём, пока Бориса Григорьевича не отпустили домой. Поговорили, пристав обещал, если понадобится, подать наверх свои впечатления от нового оружия, старое вспомнили, так, не всё... Уже когда провожали гостя к дверям, в кабинете зазвонил телефон, отец отправил меня послушать. Получилось удачно, потому как звонок предназначался именно мне — звонил дядя Андрей.

— Алексей? Хорошо, что это ты! Поговорил я с Натальей, — всё-таки здешние телефоны довольно сильно искажают голоса. — И знаешь, что она сказала?

Я, разумеется, не знал, но предвидение услужливо шепнуло, что вот сейчас я услышу нечто ну очень интересное. Что ж, разве я против?

— Первой говорить, что Ломская — обманщица и шарлатанка, стала княгиня Елена Бельская! — выдал дядя.

— Спасибо, дядя Андрей, буду знать, — только и смог ответить я.

Глава 20. Кремлёвский архив и кремлёвские новости

Поход в Кремлёвский архив запомнится мне надолго. Начиналось всё буднично и спокойно, разумеется, если считать будничным делом посещение Кремля. Да, для дяди Андрея это буднично, но то для него. Я вот последний раз до того в Кремле был у государя, а такое запоминается надолго...

В архиве дядя недолго поговорил с пожилым чиновником, и вскоре я уже сидел за простым, но довольно удобным столом в маленькой тесной комнатушке, читая бумаги, подшитые в скромную укладку грубого серого картона. Честно сказать, мне и в голову никогда не приходило, что рождение ребёнка в княжеской семье может быть обставлено таким количеством бумаг. Хотя да, для городского начальства это было то ещё происшествие, вот оно и озаботилось запечатлеть все его обстоятельства документально. Надо отдать городским чиновникам должное, картину события они создали весьма и весьма подробную. И меня картина эта совсем не радовала. Почему? Да потому, что среди прочих бумаг в деле хранился и список всех постояльцев гостиницы госпожи Тимофеевой, находившихся в означенной гостинице, когда там рожала княгиня Бельская — результат служебного усердия городской губной стражи, решившей, должно быть, подстраховаться, а скорее, перестраховаться в связи с таким нерядовым для города событием. И в том списке значилась некая Татьяна Андреевна Полянова, дворянка. Как говорил один деятель в бывшем моём мире: «Совпадение? Не думаю...». И если бы это было единственным, за что я зацепился!

В архивном деле хватало и других шероховатостей. Каких? Ну вот, например, из допроса гостиничного приказчика выходило, что князь Бельский сразу же послал за Видяевой. Не за доктором, заметим, не за повитухой вообще, а именно за Анфисой Видяевой. Неплохо, да? А ещё Бельские вселились в гостиницу в восьмом часу пополудни. Семь вечера в начале марта — это уже, выражаясь наукообразно, тёмное время суток. От Москвы до Коломны чуть больше сотни вёрст,[1] то есть, в зимних-то условиях, никак не меньше двенадцати часов пути. Точнее, не пути, а одной лишь езды, не считая кормления-поения и отдыха лошадей, да и людям время от времени ноги размять и перекусить надобно. Куда как быстрее и удобнее было бы ехать железной дорогой, а в Рязани или где там ближайшая к имению Бельских станция, пересесть в карету, но нет, Бельские поехали в карете и выехали из дома совсем ранним утром, ещё затемно. То есть складывалось впечатление, что роды в Коломне — вовсе не неожиданное дорожное приключение. Получалось, князь Бельский целенаправленно вёз супругу рожать в Коломну. Или принимать младенца у той самой Поляновой.

На этом я не остановился, и через какое-то время мой разум выдал такую цепочку умозаключений, что у меня аж дух перехватило. Итак, целительница Ломская объявила Бельским, что княгиня Елена Фёдоровна понести и родить не может. Бельские, почти наверняка с подсказкой Ломской, решаются раздобыть младенца, чтобы затем выдать его за своего, и находят Полянову, которой вскорости рожать и что-то делать с нежеланным ребёнком. Находят, скорее всего, с помощью всё той же Ломской. Ломская же рассказывает им, как всё обставить при участии своей ученицы Видяевой, и вот князь с княгиней едут в Коломну, а дальнейшее мне уже известно. Ну что же, всё логично и правдоподобно. А Бельским — удобно и выгодно. Да, в полном объёме Александра, останься она единственным ребёнком, наследовать за князем не могла, но... Но в этом случае остальное не отошло бы в казну, как при отсутствии иной родни, а перешло бы к Бельским старшей ветви, то есть род в целом ущемлённым не оказался. В общем, всё прекрасно, все довольны, но тут княгиня Елена беременеет по-настоящему, и Бельские, наверняка заплатившие Ломской за затею с Александрой немало денег, совершенно справедливо возмущаются этаким обманом, отказывают Ломской от дома и пускают по Москве порочащие целительницу слухи. По времени всё совпадает, так что вряд ли я тут ошибаюсь.

Почему же Бельские не дали делу законный ход? Привязались к приёмной дочери и не пожелали отыграть назад? А что, очень и очень вероятно. Хотя и складывалось у меня впечатление, что княгиня уделяет княжне Александре больше любви, чем князь, но семья же! Да и рождение Варвары должно было укрепить семейный союз, а уж появление на свет Григория стало для князя и княгини просто праздником — семья получила полноценного наследника. И зачем тут, спрашивается, создавать вокруг себя нездоровую и убийственную для репутации шумиху с отказом от дочери? Правильно, совершенно незачем...

И, в общем-то, всё, что есть в Кремлёвском архиве, само по себе никаких вопросов к Бельским вызвать не может. Если, конечно, не знать ничего о проданной незаконнорожденной дочери Поляновой. Но это если просто поднять архивные бумаги. А вот если проводить дознание, то всплыть может многое, это уже от старания и удачи дознавателя зависит. Вот Бельские, стало быть, и решили вступить в родство с тем, кто того дознавателя или сам назначит, или будет иметь непосредственную причастность к назначению. Более того, родство это они хотят устроить через ту самую Александру, по обстоятельствам появления коей на свет и может быть назначено дознание. Вот не касалось бы оно меня лично, честное слово, посчитал бы затею Бельских блестящей комбинацией!

Тут, конечно, стоило восхититься и дерзким замыслом Евдокии Ломской, как и той ловкостью, с каковой он был исполнен. Напугала Бельских бесплодностью княгини, предложила способ эту неприятность обойти, наверняка и Полянову сама как-то нашла, в итоге получила в свои руки способ давить на Бельских для вымогательства у них денег. И ведь правильно всё рассчитала — ну куда бы Бельские делись? К губным бы уж точно не пошли, позора не оберёшься. Собственных мастеров тайных дел у Бельских, получается, нет, иначе Ломскую они бы утихомирили по-другому, и я бы сейчас обо всём этом не размышлял, потому как размышлять было бы не о ком и не о чем. Ну да, не учла Ломская жадности и хитрости своего же слуги Петьки, но ловкости придуманного ею плана это никак не отменяло. Но вернусь-ка я к Бельским...

Решение своё Бельские приняли внезапно и резко, посчитав отказ Александре в счастье с лейтенантом Азарьевым приемлемой платой за сохранение семейной репутации. О чём это говорит? Да о том, что у Бельских столь же внезапно и резко появился повод за ту самую репутацию испугаться! И поводом таким могло быть только появление некоего человека, никакого отношения к обзаведению Бельских дочерью Александрой не имевшего, но суть дела знавшего. Даже не само по себе появление, а требование им платы за своё молчание. Не знаю, кто и как, а я считаю, что человеком этим был Пётр Бабуров. Уж он-то, служа в доме Ломских, вполне мог узнать о делишках Евдокии Ильиничны и о том, кто был покупателем дочери Татьяны Поляновой.

Минуты полторы я гордился перед самим собой непревзойдённою мощью своего разума, а затем жгучее солнце истины растопило воск, коим были склеены крылья моего самомнения, и рухнул я с небес на землю, а сверху посыпались на меня обломки моих же собственных умопостроений. Не мог, никак не мог Бабуров так напугать Бельских, ибо был он уже почти два года как мёртв к тому времени, когда отец сообщил мне о моей предстоящей женитьбе. Вот так. Конечно, договорённость о том с Бельскими была достигнута заранее, но не за два же года!

Значит, получается, Лизунов? Больше-то вроде и некому? Ну да, получается, что он. Но вы как хотите, а мне такое не нравилось. Ну не подходил Лизунов на роль наглого вымогателя! Да, Бабурова я знал только по рассказам Лиды да Ломского, но всё равно, он тут был бы к месту. Тем более, Лизунова-то я и сам видел, и он уж точно смотрелся тут лишним. Но ничего и никого иного даже близко не просматривалось. Что ж, Лизунов, значит, Лизунов. Надо поделиться с Шаболдиным и Елисеевым своими соображениями...

А точно ли надо? — вдруг подумалось мне. Вот как я буду излагать тому же Елисееву все свои соображения по княжне Александре, если ему, на мой взгляд, знать это вовсе не обязательно? И как мне теперь быть, когда Шаболдин рано или поздно разыщет ту, кто прячется за именем несуществующей Поляновой? Придётся ли мне жениться на Александре Бельской, удастся ли жениться на Варваре Бельской — в любом случае посторонним, в том числе и губным, знать некоторые подробности семейной жизни моей будущей родни совершенно незачем.

К месту вспомнилось, как я втолковывал Лиде, что надо делиться с губными не самыми приятными страницами семейной истории. М-да, а сам теперь думаю, как бы мне от подобного уклониться... Нехорошо, Алексей Филиппович, ох, нехорошо! Совсем уже настоящим аристократом стал, понимаешь ли — народу одни правила проповедуешь, сам по другим поступаешь. Впрочем, тут меня охватила уверенность в том, что эти сложности вполне преодолимы, надо только не пропустить самому момент, когда вывернуться из них окажется возможным. Ау, предвидение, это ты меня так успокоило? Ну, спасибо тебе, родное...

В дверь деликатно постучали. Я быстро закрыл укладку, перевернул её, чтобы не было видно надписи на обложке, и громко сказал:

— Войдите!

— Прощения прошу покорнейше, — в раскрывшейся двери появился молоденький служитель, — боярин Андрей Васильевич передать велели, чтобы вы их не искали, заняты будут сильно. Сказали, что вы можете быть свободны, но с четырёх часов пополудни просили пребывать дома для получения важных известий.

— Благодарю, — лёгким кивком я отпустил парня, забрал укладку и отправился возвращать её чиновнику. Тот проверил целостность прошивки листов, аккуратно завязал шнурки укладки и положил её в ящик рядом со столом. Затем он поинтересовался, найду ли я самостоятельно выход, получил моё уверение в том, что найду, и вскоре моё пребывание в архиве закончилось.

По пути домой я прикинул, чем бы занять себя до четырёх часов. Вообще-то, в моих планах всё ещё числилось вручение огнестрельных подарков есаулу Турчанинову, но сегодня я решил это дело отложить. Завтра схожу. А сегодня посижу-ка я за составлением программы обучения артефакторов, дело тоже необходимое, да и никто, кроме меня, его не сделает...

Я как раз успел составить перечень обязательных к изучению тем, когда в четверть пятого прибыл дядя Андрей. Пока накрывали обед, мы с ним и отцом засели в отцовском кабинете.

— Тебе же, Алексей, «георгия» генерал-полковник Романов вручал? — уточнил дядя, едва мы уселись.

— И мне, и Василию тоже, — подтвердил я.

Да, было дело, вручал. И не так вроде давно оно было, но как всё уже изменилось! Я больше не подпоручик Левской-второй, Васька больше не поручик Левской-первый, да и Романов больше не генерал-полковник. Но если Васька отставлен от службы по завершению войны, а я по ранению, то Константин Иванович Романов мало того, что на службе остался, так ещё и получил из рук государя первую степень ордена Святого Георгия, шестопёр генерал-воеводы и грамоту о возведении в княжеское достоинство. Впрочем, орден в этом перечне стоило бы назвать последним, ибо генерал-воеводой князь Романов стал не по награждению «георгием», а за заслуги в поражении неприятеля, посягнувшего на священную землю Царства Русского, а орден получил уже в новом чине. Таким образом, мало того, что Романов стал первым в Царстве Русском военным, награждённым орденом Святого Георгия всех четырёх степеней, так ещё и высшую степень ордена получил в высшем воинском чине, то есть и среди всех генерал-воевод стал даже больше, чем первым среди равных. В общем, царскими милостями победитель шведов был осыпан в полной мере.

— Завтра будет обнародован царский указ о назначении генерал-воеводы князя Романова главноначальствующим Военной Палатой, — поведал дядя. — Государь решил усилить армию, а кто сделает это лучше победителя в последней войне? Так что, дорогие мои, пора представлять Военной Палате наши новинки!

На сей раз выпить за такое дело предложил отец. Предложение его мы с дядей радостно приняли — всё же Романов, увидев знакомую фамилию под прошением, отнесётся к нему более благосклонно, нежели любой иной генерал. Глядишь, и генералов да офицеров на испытания назначит дельных, а то и самолично посмотреть изволит... Нет, это определённо полезное для нас назначение. По итогам таких размышлений я предложил выпить за здоровье царя нашего государя Феодора Васильевича, что также было с восторгом принято и неукоснительно исполнено.

— Ты-то, Алексей, в архиве что-нибудь высмотрел? — спросил дядя, когда мы перебрались уже в столовую, помолились перед трапезой и приступили к холодным закускам.

— Высмотрел? — хмыкнул я. — Скорее уж высидел...

Дядя с отцом весело посмеялись. Ну да сейчас я им веселья-то поубавлю...

И поубавил. Делиться своими умозаключениями о Бабурове и Лизунове не стал, такое у отца с дядей интереса не вызвало бы. Зато про Полянову рассказал. Про то, что Бельские почти наверняка ехали в Коломну целенаправленно, тоже. И про Ломскую и её роль во всём этом.

— Вот же Бельские... — отец присовокупил несколько крепких словечек. — Это ж рвать с ними придётся! Вместо княжны какую-то неведому зверушку подсунуть хотят!

— Погоди, Филипп, рвать-то, — озабоченно проговорил дядя. — Про землю под Александровом не забывай... Да и мне перед выборами думского старосты позорить княжеский род не к месту будет... Но и спускать такое нельзя, а на поводу у Бельских идти — тем более. Ты, Алексей, сам-то что обо всём этом думаешь?

— Я думаю, надо доказательства искать, — тут как раз подали горячие закуски, мы под них выпили, и я продолжил: — Рвать с Бельскими и правда нет смысла, но просто моими соображениями их не прижать. А вот найду, тогда к князю Дмитрию будет с чем идти. Пусть Александру выдаёт за того лейтенанта, совет им да любовь, а мне Варвару, да чтобы обязательно на тех же условиях, о которых насчёт Александры уговорились.

— Смотрю, младшая княжна тебе по сердцу, — отец, похоже, уже был готов принять мою сторону. — Только как ты доказательства те найдёшь-то? Хотя ты, пожалуй, и сможешь...

— Когда знаешь, что искать, найти легче, — с умным видом изрёк я. — Но без доказательств тут никак. А с ними и прижмём Бельских, и добрые отношения сохраним, и спокойнее Бельским жить будет, когда я им бумагу о дочке этой самозваной Поляновой отдам. Ну, понятно, после того, как относительно Варвары договоримся.

— Тогда ищи, Алексей, — постановил дядя. — Хорошо ищи, старательно. О сроках не думай, как с Александрой время потянуть, это теперь моя забота, обеспечу. Но и не мешкай особо, нам такое тоже не на руку.

— Буду искать, — согласился я. — Только дело это наше общее, так что ты, отец, в Коломну, как собирался, съезди, лучше бы и правда вместе с матушкой.

Отец согласно кивнул. Что ж, меня можно поздравить с победой. Победа пока что промежуточная, до окончательной ещё далеко, но и достигнутого уже немало — теперь в вопросе о моей женитьбе именно моё мнение стало решающим. Остаётся дополнить победу на внутреннем фронте победой на фронте внешнем...

Тревожило меня сейчас лишь одно. Как бы устроить так, чтобы Шаболдин с Елисеевым помогли мне те самые доказательства добыть, но сами от названных доказательств оказались бы подальше? Ну да, предвидение сегодня меня на сей счёт вроде бы успокоило, но зевать тут нельзя. Совсем нельзя!

[1] 1 верста = 500 саженей = 1066 метров

Глава 21. Куча вопросов и кучка ответов

Нет, это не глюк, это действительно прода :) С сего дня новые главы будут выходить дважды в неделю — по четвергам и воскресеньям. Приятного чтения!

Лето уверенно перевалило за середину и устремилось к своему концу, но я уже успел в полной мере вкусить сомнительных прелестей июльской жары. Здешняя Москва, слава Богу, это не бетонно-асфальтовые джунгли из моей прошлой жизни, но и тут летний зной переносится тяжело. Конечно, мне жаловаться грех — в доме из красного кирпича в любую жару чувствуешь себя куда лучше, чем в железобетонной коробке, и у нас есть сад, пусть и небольшой, но вполне тенистый. С другой стороны, здешние понятия о приличной одежде делают летнюю жару намного более неприятной, чем в бывшем моём мире. Не верите? Попробуйте при тридцати градусах походить по улице в суконной одежде. Да, и о закатанных рукавах забудьте, а вот об обязательной необходимости носить вне дома головной убор забывать не смейте. Только, пожалуйста, если будете ставить такой эксперимент, позаботьтесь о наличии рядом врача — его помощь вам точно понадобится. А для меня такое — ежедневная повседневность. Или повседневная ежедневность? Да что в лоб, что по лбу...

В одежде, впрочем, есть и некоторые послабления — когда очень жарко, допускается носить китель. Здесь так называют длинный, чуть выше колен, кафтан, пошитый из льняного полотна. Да, не сукно, но здешняя мода определила его фасон наглухо застёгнутым и со стоячим воротником, пусть и низким. В таком кителе, разумеется, легче, чем в суконном кафтане, но ненамного. С кителем дозволяется носить фуражку на манер военной. Её преимущество — белая полотняная тулья, неплохо защищающая голову от солнца. Князьям у такой фуражки полагается пурпурный околыш, бояре носят малиновый, дворяне — красный. Кокарда, при той же чёрно-золото-серебряной расцветке, что и в армии, отличается от армейской меньшим размером и формой — в армии она овальная, на сословной фуражке круглая. Прочие сословия носят картуз, по крою схожий с фуражкой, но без цветного околыша и кокарды. Но даже при таких, прямо скажем, весьма невеликих преимуществах кителя и фуражки их ношение сильно ограничено — прийти в таком виде можно далеко не в любое место и не в любое время. Впрочем, здешние обитатели к такому привыкли. Всё-таки, когда так одеваются из поколения в поколение, хотя фасоны, конечно же, как-то меняются, образуется привычка, передающаяся по наследству, и тело, доставшееся мне от Алёши Левского, такой привычкой тоже обладало.

Я это к тому, что жара, установившаяся в Москве, на жизнь большого города влияла не особо и сильно. Да, состоятельные семьи разъехались по загородным имениям или отправили туда детей, как мы. Да, многие чиновники испросили и получили отпуска хотя бы на пару седмиц, но официальная и деловая жизнь в столице ни на мгновение не замирала.

Соответственно, не стояли на месте и наши дела. Отец с дядей договорились-таки с Беккером. Он, ясное дело, изо всех сил пытался навязать нам свои условия, но бояре Левские так старательно выкручивали ему руки, что в итоге условия оказались нашими. В Москве Беккер и сыновья будут продавать только патроны к револьверам, карабинам и охотничьим ружьям. Дом для собственного магазина мы уже купили, сейчас там вовсю идёт переделка. Покупка этого полутораэтажного (одноэтажного с мезонином) домика влетела нам в копеечку, но уж очень престижным было место — Ильинка, рядом с биржей, крупнейшими в Москве торговыми домами, банком Московского строительного товарищества, да и от Кремля десять минут неспешным шагом.

Поговорив с полковником Хлебовичем, дядя решил на пару седмиц отложить подачу в Военную Палату заявки на представление наших винтовок и револьверов — Константин Афанасьевич сказал, что в палате полным ходом идёт передача дел вместе с перетасовкой офицеров и дьяков, и у палатных чинов в эти дни до обычной рутинной службы руки не дойдут. Ну и хорошо, как раз к тому времени мы и магазин откроем.

Не стояли на месте, хотя и не слишком шибко продвигались, дела сыскные. Елисеев время от времени потряхивал Ломского, после чего губные хватали очередного подручного Малецкого, и к настоящему времени наловили таких уже более полудюжины — то ли семерых, то ли восьмерых, я как-то уже запутался в подсчётах. У Шаболдина всё было намного скромнее — его подчинённые прочно завязли в поисках Поляновой, точнее той, кто за этим вымышленным именем пыталась укрыться. Случилась у Бориса Григорьевича и ещё одна неприятность — содержательница блядни Аминова не признала в Лизунове того, кто заказал Жангулову на квартиру студента Василькова. Заходили недавно Шаболдин с Елисеевым ко мне вдвоём, вот и узнал их новости.

Елисееву я тоже подарил револьвер с кобурой для скрытого ношения, мы втроём спустились в подвал пострелять, и Фёдор Павлович присоединился к Борису Григорьевичу в восторженных оценках револьвера и карабина. Шаболдин, кстати, уже был готов подать наверх бумагу о желательности закупки револьверов и карабинов Левского для вооружения губной стражи, но я уговорил его подождать с этим, пока мы не откроем оружейный магазин.

В преддверии оживления в конце лета светской жизни в столице и начала череды приёмов в лучших московских домах, а также моего дня рождения наши вернулись из Ундола, после чего отец с матушкой сразу же уехали в Коломну общаться с градоначальником и его семейством. Я, понятное дело, пытался дать им соответствующие инструкции, на что получил мягкую, но вполне убедительную отповедь, содержание которой можно кратко изложить пословицей «не учи учёного». В итоге они благополучно убыли и мне пришлось остаться в доме за старшего. Не скажу, что возглавлять семейство оказалось делом лёгким — если с Митькой, уже привыкшим в кадетах к дисциплине и порядку, никаких сложностей не возникало, то Татьянка с Оленькой поначалу сделали не вполне правильные выводы из такой перемены обстановки, и почему-то решили, что при мне каша на завтрак не так уж и обязательна, а вот сладкого после обеда и мороженого в течение всего дня можно бы побольше. В попытках объяснить им всю глубину их заблуждений я заметных успехов не достиг, но на мои распоряжения на кухне это, к неудовольствию девиц, никак не повлияло. Впрочем, игры, которые мы устраивали в саду, несколько примиряли сестричек со столь безжалостной тиранией. Но когда позавчера приехали на кратковременную побывку Василий с Анной, бразды семейного правления я передал старшему брату с удовольствием. Ничего, ему полезно — Анна сейчас пребывает в интересном положении, вот пусть Васька и учится быть главой семьи. А лучшая учёба, это, как известно, сочетание теории и практики. Так что практикуйся, Василий Филиппович, практикуйся...

Понятно, что всё это время я и так, и этак обдумывал добытые в Кремлёвском архиве сведения, как и сделанные из тех сведений выводы. В общем и целом я продолжал считать свои умозаключения правильными, но некоторые мелочи не то чтобы сильно уж портили общую картину, но, скажем так, не давали ей обрести полноту, целостность и логическую завершённость.

Какие? Да вот хотя бы то, что к Бельским с требованием денег за молчание о происхождении Александры обратился не Бабуров, а Лизунов. Ну не верил я в то, что Лизунов на такое способен, не верил и всё! Пусть известные мне факты и говорили, что Бабуров этим вымогателем быть никак не мог, личный опыт наблюдения за Лизуновым на допросе криком кричал, что вымогателем не мог быть как раз-таки он. Но вот же беда, каких-то способов разрешить это противоречие я пока не видел.

Ещё один вопрос: как такое требование вообще могло быть выставлено? Чтобы приказчик, пусть даже такого известного и уважаемого фабриканта-кондитера как Эйнем, получил возможность лично беседовать с князем? Не смешите. Нет, он мог через слуг передать князю письмо или просто записку, это как раз запросто, но... Но всё равно что-то тут не то.

На все лады прокручивая в уме эти нестыковки, я всё же нашёл, как их можно проверить, но и тут меня подстерегала засада — я решительно не видел, как провести такую проверку, не прибегая к помощи губных, а вот их-то посвящать в историю княжны Бельской у меня не было ни малейшего желания.

Но Бельским, конечно, не позавидуешь — попали, что называется, так попали. Да, ответ целительнице с их стороны оказался болезненным — наверняка потеря такой клиентуры больно ударила Евдокию Ильиничну и по престижу, и по карману. Но, думаю, денежные потери она восполнила за счёт купчих и купеческих дочек, тот же Шаболдин говорил, что после восьмого года они от услуг Ломской не отказывались и Ломская даже расширила за их счёт количество своих пациенток. Да и среди московских дворянок востребованность Ломской как целительницы не так сильно просела, как это имело место с женами и дочерьми князей и бояр. Но, помимо всего прочего стоило признать, что такие меры оказались единственными, кои Бельские смогли предпринять против Ломской, ничего иного они сделать ей и не пытались.

Ну хорошо, не пытались. А что могли? Заявить в губной сыск или Палату государева надзора? Могли, да. Но тогда бы обстоятельства появления в семье старшей дочери неминуемо бы выплыли наружу и вряд ли бы их удалось скрыть. Там, где задействовано множество исполнителей, пусть и связанных служебной присягой, долго удерживать тайну можно лишь в армии, и то не всегда. Могли Бельские обратиться в целительскую гильдию, там к репутации своего ремесла относятся очень ответственно, и в таком случае Ломской бы пришлось лишь ненамного легче, нежели при обращении Бельских к служителям закона. Но и в этом случае Бельские раскрыли бы тайну Александры с теми же сомнительными перспективами её дальнейшего сохранения.

И никаких иных законных способов воздействия на Ломскую у Бельских не оставалось. Сословное общество, что вы хотите — высшие сословия имеют, разумеется, свои привилегии, но у каждого сословия есть и собственные чётко прописанные права и обязанности, нарушать которые просто по чьему-то желанию никто не возьмётся. Так что, получается, пустив среди княжеских и боярских жён с дочерьми порочащие Ломскую слухи, Бельские сделали всё, что могли сделать, сохраняя тайну рождения княжны Александры. И этого оказалось, в общем-то, немало.

Вот тут-то передо мной во весь рост встал и ещё один вопрос: неужели Ломская не понимала, что её ждёт подобный ответ? Ладно, если она и правда добросовестно ошиблась насчёт бесплодия княгини Бельской, тут всё ясно. А если не ошиблась? Если вся эта комбинация была задумана и исполнена, как я предполагал, предумышленно и целенаправленно? Ради чего и ради кого Евдокия Ломская пошла на такое? Но саму Ломскую о том теперь уже не спросишь...

Увы и ах, возвращение отца с матушкой из Коломны принесло только косвенное подтверждение моих умственных построений, и то одно лишь единственное. Как рассказала матушка, супруга градоначальника, вспоминая события с остановкой Бельских в городе, с завистью говорила, насколько быстро княгиня Елена Фёдоровна оправилась от родов, и это при том, что княгиня в таком-то возрасте рожала впервые! Ну да, если не знать того, что было известно нам, и правда, можно позавидовать.

А потом был праздник. На день моего рождения за столом собралась вся семья, не обошлось и без гостей. Дядя Андрей прибыл с женой Натальей Михайловной и двумя младшими дочками, шестнадцатилетней Еленой и четырнадцатилетней Ольгой, которые пока жили у него. Единственный сын дяди, мой ровесник, отбывал сейчас службу подпоручиком в Царском Конном полку и прибыть не мог. Ну и без отца Маркела и доктора Штейнгафта, ясное дело, не обошлось. Наговорили мне добрых слов, нажелали всяческих полезностей, надарили подарков. Господи, как же оно хорошо — хоть один день провести в простых домашних радостях! Тем более, сейчас я отмечал своё двадцатидвухлетие, а в последний день рождения, который я встречал дома до этого, мне исполнилось аж шестнадцать. Ну да, учёба в Мюнхене, неполный год на царской службе, вот и не выходило отметить очередной персональный новый год в кругу семьи. Целых пять раз подряд не выходило, вот так...

Когда все гости отпоздравлялись, я толкнул ответную речь, длинную и прочувствованную, где сказал по нескольку добрых слов в адрес каждого и каждой из присутствующих. На меня нашло какое-то неожиданное вдохновение, и я разливался соловьём в похвалах и благодарностях. На том торжественная часть и завершилась, в застолье был устроен перерыв, разделивший нашу большую компанию на три части. Мы с отцом, дядей, Василием, отцом Маркелом и доктором Штейнгафтом скрылись в отцовском кабинете, матушка с тётей Натальей и Анной ушли побеседовать о своём, о женском, младшие под предводительством Митьки спустились в сад. О делах не говорили, не до того было, да и для отца Маркела и Рудольфа Карловича наши разговоры явно не предназначались. Зато когда священник и доктор ближе к вечеру откланялись, дядя, выслушав новости из Коломны, вывалил на нас и свои известия.

— Боярин Сергей Михайлович Пушкин слёг с сердечным приступом, — так, а вот этакого поворота никто, похоже, не ждал...

Кажется, выборы нового думского старосты будут внеочередными и, возможно, уже очень скорыми. И что бы это могло значить для меня? Если точнее — как поведут себя Бельские? Попробуют ли ускорить свадьбу? Да нет, вряд ли. Им такое даже на руку — дядя станет думским старостой сейчас, а не через два года, когда должны были бы состояться выборы, а значит, Бельским светит родство не с будущим, а с действующим первым лицом в Боярской Думе.

— Приходил тут ко мне князь Георгий Бельский, — продолжал дядя. Так, глава старшей ветви и всего рода Бельских, стало быть. — Спрашивал, за что арестовали Евдокию Ломскую.

А и хорошо же в Елоховской губной управе с дисциплиною! Узнать об аресте известной московской целительницы князь мог и из других источников, а вот то, что о её самоубийстве не знает пока вообще никто, стоит поставить людям Шаболдина в заслугу.

— Забеспокоился глава Бельских, значит, — с лёгким злорадством отметил я. А что, имею право! Не настолько же я наивен, чтобы полагать, что глава рода ничего не знает о хитрой затее младшей семьи и никак к ней не причастен...

— Забеспокоился, — с довольным видом согласился дядя.

— Так можешь его успокоить, — прикинув так и этак, я решил, что сокрытие самоубийства Ломской свою задачу выполнило и можно его отменить. — Евдокия Ломская повесилась в камере.

— Как?! Когда?! — посыпались вопросы.

— В петле из собственных чулок, в первую же ночь после ареста, — ответил я на оба сразу.

— Ты нам не говорил, — упрекнул меня дядя.

— А зачем? — флегматично спросил я. — Мы с Борисом Григорьевичем нарочно решили промолчать, посмотреть, кто начнёт арестом Ломской интересоваться. Вот Бельские и заинтересовались. Теперь узнают, решат, что всё у них под контролем, — я машинально пропустил речевой оборот из прошлой жизни, но отец с дядей то ли интуитивно поняли, то ли вообще этого не заметили. — Глядишь, и тебе, дядя Андрей, проще будет с ними об отстрочке свадьбы договориться, — закончил я.

— Уже договорился, — довольно усмехнулся дядя. — До октября месяца подождут. Если что, и в октябре потянуть смогу, но не очень хотелось бы. Успеешь за два-то месяца?

— А что, у меня есть выбор? — отозвался я.

Выбора и правда не было. А ведь всё, что у меня пока есть — это исключительно косвенные улики. Их, правда, много, но всё равно не столько пока, чтобы количество перешло в качество. Что ж, придётся поднапрячься. Побыстрее бы Шаболдин нашёл Полянову...

Глава 22. О пользе светской жизни

Староста Боярской Думы Сергей Михайлович Пушкин так и не смог оправиться после сердечного приступа. Одной ногой он уже стоял в могиле, и дядя уверенно предсказывал, что не более чем через седмицу-другую боярин Пушкин переберётся туда окончательно. Тем не менее большой летний приём у Пушкиных никто не отменял — пусть утрата Пушкиными верховенства в Боярской Думе и была признана всеми как дело уже решённое, но на значении этих ежегодных приёмов для московского света такое признание никак не сказывалось. Большие приёмы, ежегодно устраиваемые Пушкиными в конце лета, на самом деле были великой московской ярмаркой женихов и невест из лучших семей столицы. И не только столицы — на эти приёмы прибывали семьи из Ярославля, Владимира, Рязани, Калуги, Смоленска и Твери. И пусть глава Пушкиных был настолько плох, что доктора даже не разрешали перевозить его из имения, где случился приступ, проведение большого приёма оставалось священной и непременной обязанностью Пушкиных перед всей Москвой. Старший сын боярина Пушкина Михаил, которого в Москве за глаза так и продолжали именовать Мишенькой, когда-то сам бывший главной целью слетавшихся к Пушкиным княжон и боярышень, оставался с отцом в имении и приём в этом году проводил младший брат Сергея Михайловича Владимир. Что ж, ему уже скоро принимать главенство в роду, вот и первая задача в новом качестве.

При всём том, что большой любви к великосветским сборищам я не испытывал, посетить именно этот приём я считал необходимым. Причин тому у меня было аж целых три, и главная состояла в том, что приём предоставлял возможность поговорить в неслужебной и вообще неофициальной обстановке кое-с-кем из больших людей, чьей благосклонностью мне хотелось бы заручиться в свете моих дел, как оружейных, так и сыскных. Очень хотелось увидеть Варвару Бельскую, честно говоря, я успел по ней соскучиться. Опять же, Бельские наверняка начнут присматривать ей жениха и мне точно следует посмотреть, с чьей стороны может исходить опасность для моих планов на дальнейшую жизнь. Для себя я уже решил, что должен взять в жёны младшую княжну Бельскую и никаких конкурентов в этом деле терпеть не собирался, поэтому лучше будет провести разведку заранее. Ну и третьей целью я поставил показать московскому свету себя, любимого, без трости. Да-да, могу теперь и так. День-два хожу без неё, потом два-три дня приходится опять пользоваться подпоркой, но и так уже намного лучше, чем оно было раньше. Имелась, впрочем, и четвёртая причина, на сей раз связанная с моими обязанностями как члена семьи — на приёме матушка решила первый раз вывести в свет Татьянку, и присутствовать при таком историческом событии я был просто обязан. Ну да, девице четырнадцать, хороша так уж хороша, пора приучать Москву к скорому появлению новой и очень интересной невесты. Да и самой Татьянке пора привыкать к светским собраниям и мужскому интересу к себе.

Видел бы кто, насколько быстро Татьянка собралась на выезд, мог бы и не справиться с собственным изумлением. Но я-то хорошо знал, что целых четыре предыдущих дня сестрёнка провела в раздумьях, во что бы такое нарядиться, а потом в сплошных примерках самых разных платьев, подгонке того, которое она наконец-то выбрала, подборе к тому платью наиболее подходящих ридикюля с веером и прочих приготовлениях, так что перед выездом ей оставалось лишь всё это на себя надеть, вот вам и невероятная скорость сборов. Когда я пошутил насчёт столь долгой подготовки, Татьянка на полном серьёзе заявила, что управилась на самом деле очень быстро, и если бы не помощь Оленьки, то вот тогда создание праздничного образа и правда было бы долгим. Оглядев сестру перед выходом, я убедился, что со вкусом у Оленьки такой же порядок, как и с художественным талантом, и даже пожалел, что по малолетству моей названой сестрёнке на такие выходы доступа нет — девица явно заслуживала того, чтобы увидеть результат своих трудов в виде блистающей в московском свете Татьяны Филипповны. Впрочем, положение Оленьки как воспитанницы должно, по идее, накладывать на неё какие-то ограничения, но точного знания этого вопроса у меня не было.

По сравнению с памятным приёмом у Бельских состав нашей семейной делегации заметно изменился — добавились не только Татьянка, но и Митька, в тот раз пропустивший выход из-за выезда своей кадетской роты в летний стан, зато убавилась Анна, потому как согласно здешним приличиям выход в свет женщин с видимыми признаками беременности, мягко говоря, не поощряется.

...Бельских-младших я случайно увидел почти в противоположном конце большой приёмной залы — помог рост Александры. Продвижение в их направлении оказалось очень медленным — несколько раз я вынужден был останавливаться, натыкаясь на знакомых, большинство которых раньше бы ограничились лёгким кивком в мою сторону да отсалютовали бокалом, а теперь считали своим долгом хотя бы просто перекинуться парой слов с георгиевским кавалером. Впрочем, встреча с одним из знакомых заставила меня вообще отложить общение с Бельскими на потом.

— Алексей Филиппович! — полковник Хлебович подошёл откуда-то сбоку в обществе девицы лет шестнадцати, весьма симпатичной, но вот назвать её красавицей, на мой взгляд, можно было бы лишь из вежливости. Да, недурна, даже мила, но чего-то в ней такого-этакого не достаёт...

— Вот, Елизавета, представляю тебе боярича Алексея Филипповича Левского, героя войны со шведами! Елизавета Яковлевна Арсеньева, моя племянница, — это полковник говорил уже мне.

— Геройство на войне — наша священная обязанность, ведь мы сражаемся, защищая столь прекрасных барышень, — я приложился к ручке зардевшейся от простенького комплимента девицы, полковник одобрительно кивнул.

Краем глаза заметив слегка ошалевшего от общего столпотворения и изобилия девиц Митьку, я подозвал его к нам.

— Константин Афанасьевич, Елизавета Яковлевна, с удовольствием представляю вам моего брата Дмитрия Филипповича, — захватил я инициативу. — Он пока ещё не герой, но выбрал военную службу и потому это у него впереди.

— Господин полковник, Елизавета Яковлевна, — Митька слегка растерялся, но моментально взял себя в руки, — счастлив знакомством!

— Без чинов, Дмитрий Филиппович, — добродушно отмахнулся полковник. — Елизавета, я тебя оставлю пока что на попечение бравого кадета, а мы с Алексеем Филипповичем отойдём побеседовать о наших скучных делах. Дмитрий Филиппович, я на вас надеюсь, — Хлебович хитро улыбнулся.

— Так точно, гос... простите, Константин Афанасьевич! — Митька по привычке щёлкнул каблуками.

— Вольно, кадет, вольно, — полковника происходящее откровенно веселило. Интересно, это он так забавляется или и правда не прочь свести племянницу с Митькой?

— Я тут подумал, — полковник мягко, но неотвратимо уводил меня в одну из малых приёмных зал, — что вам будет полезным кое с кем побеседовать о ваших винтовках и револьверах. Должен, кстати, сказать, револьвер у вас вышел замечательный! С превеликим удовольствием пострелял, честное слово! Даже Лизоньку пытался научить, но увы... Так-то она у меня из пистолета стреляет, но вот револьвер ваш для неё больно тяжёл.

Так, а это же идея! Сделать револьвер поменьше и полегче, не только для милых дам, но и вообще для людей невоенных, а ещё для всяческих мастеров тайных дел. Тем более, кто получит в подарок первый такой уменьшенный револьвер, когда доведём его до ума, я уже знаю.

— Вот и пришли, — усмехнулся Константин Афанасьевич. — Позвольте, ваше высокопревосходительство и ваше превосходительство, представить вам боярича Левского, Алексея Филипповича. Его высокопревосходительство генерал-воевода князь Романов, Константин Иванович, главноначальствующий Военною Палатою, его превосходительство первый советник боярин Вельяминов Виктор Васильевич, главнозаведующий Московскою городскою губною управою, — представил Хлебович обоих.

Да тут не пришли, тут прямо-таки приплыли! Ну, Хлебович, ну, Константин Афанасьевич, удружил, так удружил! Видать, в своё время дядино содействие в устройстве на службу в Военной Палате стало для полковника изрядным благодеянием, раз он так благодарит... И что же, интересно, такие люди тут забыли? Хотя Вельяминов же тесть Мишеньки Пушкина, так что не чужой тут, а победителя шведов Пушкины наверняка зазвали, чтобы придать собранию особый блеск.

— Подпоручик Левской-второй? — узнал меня генерал-воевода. Что ж, ещё в прошлой жизни доводилось читать, что многие полководцы могли похвастаться великолепной памятью. — Рад видеть в добром здравии. Вы же, если не ошибаюсь, на Бахметьевском редуте ранены были?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — подтвердил я.

— Без чинов, Алексей Филиппович, — смилостивился генерал-воевода. — Тем более, вы не на службе.

— Отставлен по ранению, — я поклонился, демонстрируя безмерную благодарность за явленную мне милость.

— Алексей Филиппович изобрёл новое оружие, — вставил слово полковник Хлебович.

— Вот как? — заинтересовался Романов. — Чем же вы собираетесь меня удивить после колючей проволоки, наговорённых штуцеров и крайне удобной офицерской портупеи?

— Быстро заряжаемой винтовкой, револьвером, не требующем сменных барабанов, скорострельным карабином под револьверный патрон, — по мере перечисления дежурно-вежливый интерес на лице генерал-воеводы менялся на интерес живой и неподдельный. Первый советник тоже внимательно прислушивался.

— Опять всё наговорённое? — попытался угадать князь Романов.

— Никоим образом, Константин Иванович, — ответил я. — Инкантация огнестрельного оружия себя исчерпала. Мои новые винтовки и без того по всем показателям превосходят и штуцера, и обычные ружья.

— Раз это винтовки, обычные ружья они и должны превосходить, — резонно заметил генерал-воевода. — И насколько же велико это превосходство?

— Действенный огонь залпами можно вести на дальности до шестисот саженей,[1] — пояснил я. — Одиночный — до трёхсот-четырёхсот, но лучше на сто пятьдесят-двести. Пятнадцать выстрелов в минуту, если не заботиться прицельностью, если прицеливаться, то до десяти. Заряжать винтовку удобно в любом положении, в том числе лёжа.

— Не знал бы вас как дельного офицера, посчитал бы фантазёром, — с присущей военным прямотой сказал генерал-воевода. — Прошение в палату подали?

— На будущей седмице собирались, Константин Иванович, — ответил я.

— Завтра же подавайте! — это прозвучало приказом. — Вы говорите совершенно невероятные вещи, но я обязан их проверить, а вы — подтвердить.

— Будет исполнено, — поклонился я.

— Подождите, Алексей Филиппович, — вставил слово боярин Вельяминов. — А что вы говорили про скорострельный карабин?

— Одна секунда — один выстрел, и так двенадцать раз подряд. Потом минута на переснаряжение магазина, — я постарался быть кратким и подать главное преимущество изделия.

— Константин Иванович, — Вельяминов повернулся к Романову, — не откажите в любезности уведомить меня, когда назначите испытание ружьям Алексея Филипповича. Я пришлю своих людей, да и в Палату внутренних дел доложу.

— Что же, Левской, заинтересовали вы нас с Виктором Васильевичем, — заключил князь Романов. — Подавайте прошение и упаси вас Бог меня разочаровать.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — ответить на такое можно было только по-уставному.

На том высокое начальство ненавязчиво обозначило временную утрату интереса к моей персоне, и мы с полковником отправились обратно в большую залу. Убедившись в том, что Митька добросовестно продолжает развлекать Елизавету, мы разделились — Константин Афанасьевич присоединился к молодёжи, я же решил добраться-таки до княжон Бельских.

— Княжна Александра, княжна Варвара, моё искреннее почтение, — приветствовал я девиц.

— О, Алексей! Наконец-то! — не скрою, такая реакция Варвары на моё появление очень меня порадовала.

— Рада видеть, — то, как Александра это сказала, особой радости не показывало. Значит, она теперь тоже знает. Или?..

Знает — Варвара, заступив сестре за спину, молча кивнула мне оттуда. Нет, девица определённо сообразительна и умна.

— Елена Фёдоровна, — я поклонился подошедшей к нам княгине, — со всем почтением приветствую. Как прошёл летний отдых?

— Спасибо, Алексей Филиппович, хорошо. Я тоже рада нашей встрече, — улыбка у княгини показалась мне какой-то двусмысленной. Ну оно и понятно, мне теперь всё, исходящее от Бельских, будет казаться обманчивым и ненастоящим. За исключением поведения Варвары.

Дальше мы с княгиней минут двадцать увлечённо играли в «да и нет не говорите, чёрное и белое не называйте» — княгиня, тщательно избегая слов «сватовство» и «свадьба», выражала всяческую надежду на скорое свершение оных неназываемых событий, я же, тоже не употребляя непроизносимых слов, никак не обозначал своего отказа, в то же время всячески уклоняясь от выражения чего-то, хотя бы похожего на согласие. Когда дядя Андрей, учтиво извинившись перед дамами, избавил меня от участия в этом первенстве по словоблудию, я уже чувствовал себя готовым выступать хоть в Боярской Думе, хоть на дипломатической конференции.

— Ты полковника Хлебовича не видел? — поинтересовался дядя.

— Видел, — ответил я. — С генерал-воеводой князем Романовым он меня свёл, его высокопревосходительство требует незамедлительно представить в Военную Палату прошение на представление винтовок, — и, наслаждаясь изумлением на дядином лице, добавил: — Но у меня касательно Константина Афанасьевича тоже к тебе вопрос...

— Когда ты успел-то? — оторопел дядя.

— Так сложилось, — я постарался напустить на себя этакое безразличие. Мол, что мне генерал-воевода, я с такими каждый день запросто разговариваю.

— Хорошо сложилось, — хмыкнул дядя. — Значит, будем подавать. А что ты насчёт Константина Афанасьевича узнать хотел?

— Не его. Я бы про его племянницу послушал, — не стал темнить я.

— Вот как? — дядя снова удивился. — Тебя же вроде совсем другая особа занимала?

— И до сих пор занимает. Но у меня сложилось впечатление, что господин полковник не против, если Елизавета вызовет известный интерес у нашего Митьки, — доложил я обстановку.

— Хм-хм, — дядя призадумался. — Елизавета — дочь умершей родами младшей сестры полковника. Отец её, капитан Арсеньев, погиб на Кавказе, Константин Афанасьевич забрал племянницу из царицына пансиона и воспитывал её сам в разумной умеренности. Приданого за ней немного, но вот испытания по программе женской гимназии Елизавета прошла с отличием и похвальный лист не получила потому лишь, что в гимназии не училась. Митька, значит... Надо поговорить с Филиппом и Анастасией, — на ходу выстраивал стратегию дядя.

— Митьку и самого неплохо бы спросить, — я сразу решил обозначить, что буду на стороне брата. Если сам он интерес к девице проявит, это было бы, на мой взгляд, очень даже неплохо. Офицерская дочь и офицерская воспитанница и женой офицерской должна быть хорошей.

— Спросим, — пообещал дядя. — Но это потом, сейчас, кажется, тебя у меня заберут.

Я посмотрел в ту же сторону, куда направил взгляд дядя, и обнаружил целенаправленно продвигающихся в моём направлении сестёр Бельских. Ну да, вот прямо сейчас и заберут...

Уважаемые читатели!

Сегодня исполняется два года со дня появления А.Ф. Левского на просторах АТ. Лично я вечером собираюсь отметить, если кто-то мысленно поддержит или присоединится, буду не против :)

Ваш автор

[1] У французской винтовки Шасспо 1866 года, некий аналог которой придумал Алексей, прицел имел разметку от 200 до 1200 метров. На дымном порохе, да.

Глава 23. Заговор

— Лучше пройти в другую беседку, ту, мимо которой мы шли сюда, — девицам, конечно, простительно таких вещей не понимать, но я-то, слава Богу, соображаю. Вот и сейчас, увидев, куда именно ведёт нас Варвара, сразу понял, что не того она остерегается, чего надо.

— Но почему? — удивилась Варвара. — Здесь же нас никто не увидит!

— А разве мы собираемся заниматься чем-то таким, что надо скрывать от чужих глаз? — я, в отличие от младшей княжны, удивление только изобразил. — Нет, не собираемся. А вот говорить мы будем, как я понимаю, о том, что для посторонних ушей не предназначено. Да, здесь нас не увидят, но и мы не увидим тех, кто мог бы подслушивать. А та беседка стоит на открытом месте и никто не подберётся к ней незамеченным на расстояние, с которого можно услышать наш разговор.

Александра с Варварой переглянулись и уставились на меня. Переглянулись ещё раз и, наконец, поняли. Нет, ну умеют же, когда захотят!

...Когда на приёме у Пушкиных Александра с Варварой перехватили меня у дяди, я сильно опасался, что мне снова предстоит упражняться в пустословии, как это происходило совсем недавно с княгиней Бельской. Тем приятнее было ошибиться — Александра безо всяких обиняков заявила, что у них с сестрой есть о чём со мной поговорить, а Варвара предложила устроить так, чтобы я нанёс визит Бельским и мы втроём отправились бы прогуляться в саду. Затею Александры и Варвары я посчитал вполне уместной, в итоге сегодня утром явился к Бельским и после непродолжительной беседы с князем и княгиней, в обтекаемых выражениях пожалевших об отстрочке наших свадебных планов, но высказавших уверенность в их исполнении, был препровождён к княжнам, тут же и вытащившим меня в сад. И вот сейчас мы перебрались в беседку на открытом месте, устроились за небольшим круглым столом и я приступил к ведению нашего собрания.

— Я слушаю, Александра, — просто сказал я.

— Родители сказали, что я должна выйти за тебя замуж, — нежелание Александры ходить вокруг да около мне понравилось. — Но я люблю Юрия, а он любит меня. Ты можешь отказаться от этой свадьбы?

— Отказаться не могу, — начал я с плохих новостей, — такое ни ваши родители не примут, ни мои, да и для света это выглядело бы неприемлемо. Но я стараюсь сделать всё, чтобы ты могла выйти за Юрия. Кое-какие возможности у меня к тому имеются, но говорить о них мне бы сейчас не хотелось. Как и обещать, что у меня всё получится.

— Почему? — не поняла Александра. — Почему ты не хочешь говорить о своих возможностях?

— Потому что не зная о них, ты не сможешь проболтаться, — не стал я щадить самолюбие Александры. — Прости, но для тебя это куда более важно, нежели для меня, ты постоянно думаешь, как бы тебе избежать нежелательного замужества, поэтому можешь безо всякого умысла проговориться. Но возможности есть, и на месяц оттянуть день свадьбы я уже смог, — тут я беззастенчиво приписал себе дядину заслугу, но, думаю, узнай о том дядя Андрей, он меня бы простил.

— Саша, не дуйся на Алексея, он прав, — урезонила Варвара сестру, уже готовую вспыхнуть гневом. Да, как это ни странно, даже будучи уверенным в том, что Александра Бельским не родная, я воспринимал их с Варварой как сестёр. Ладно, эту странность я обдумаю как-нибудь потом...

— Только на месяц... — не очень довольным голоском протянула Александра.

— Лишнее время, чтобы я смог сделать нежелательную для нас обоих свадьбу невозможной, — уточнил я.

— Со мной понятно, — Александра впервые за время беседы улыбнулась. — Но почему этой свадьбы не хочешь ты?

Да, женская натура есть женская натура — демонстрация отсутствия у меня известного к ней интереса Александру явно задела.

— Не думаю, что был бы счастлив жить с женщиной, которая любит другого, — странно, что она не понимает. По-моему, вполне себе очевидно. Впрочем, медленным кивком Александра показала, что объяснение моё приняла.

— Расскажи лучше, почему наш брак так нужен твоим родителям, — попросил я.

— Не знаю, — ответ оказался столь же ожидаемым, сколь и бесполезным. — Правда, не знаю!

— Тогда хотя бы скажи, когда они охладели к Юрию, — облегчил я Александре задачу. — Насколько я знаю, раньше они не были против его ухаживаний за тобой?

Александра призадумалась. Нахмурившись, она смешно пожёвывала губками, что-то про себя прикидывая и подсчитывая.

— Полгода, — наконец сказала она. — Полгода назад.

— Точно, полгода, — подтвердила Варвара.

— Матушка тогда выразила неудовольствие, что Юрий слишком усердствует в своих ухаживаниях, — продолжала Александра. — Сказала, что Юрию следовало бы сначала с нею и папенькой поговорить.

— И что Юрий? — спросил я.

— Ничего, — ответ княжны меня удивил, но она тут же пустилась пояснять: — Матушка не Юрию, она мне выговаривала.

— Почему тебе, а не ему? — пояснение выглядело тоже каким-то непонятным.

— Не знаю, — призналась Александра. Так, опять двадцать пять. Хоть что-нибудь она вообще знает?!

— Ну хорошо, — ничего хорошего я пока не видел, но и показывать княжнам своё непонимание и неудовольствие тоже совершенно не хотелось, — может, что-то необычное произошло перед тем, как тебе матушка за Юрия выговорила? Или одновременно с этим?

— Ничего... вроде, — не особо уверенно сказала Александра. — Варя, может, ты что вспомнишь? — призвала она на помощь сестру. Нет, никак не могу отделаться от впечатления, что они сёстры. Вот что это — так сроднились, живя в одной семье? Или ещё что-то? Хотя, если нашу Оленьку припомнить и её близкую дружбу с Татьянкой, то очень может быть...

— Да и я ничего такого не помню... — сказав это, Варвара ненадолго задумалась и неуверенно добавила: — Разве что конфеты...

— Конфеты? — нет, княжны определённо соревновались, кто больше вывалит на меня непонятного. — Какие конфеты?

— Как раз полгода назад матушка перестала заказывать конфеты у Эйнема и стала делать заказы Абрикосовым, — Варвара виновато улыбнулась. — Алексей, я сама не понимаю, при чём тут конфеты, но ты же сказал, чтобы непонятное было и в то же самое время. Тебе же матушка насчёт Юрия как раз на Сретение пеняла? — повернулась она к сестре. Та кивнула. — Ну вот! А конфеты у Абрикосовых вместо Эйнема прямо перед Сретением она и стала покупать!

А вот это уже похоже на след! Да какое там похоже, он и есть!

— Варя, а конфеты, что заказывали у Эйнема, кто приносил? — мысленно молясь не спугнуть удачу, спросил я.

— Приказчик Эйнема и приносил, — кажется, она удивилась моей непонятливости.

— А ты его видела? Или ты? — это я уже Александре.

— Да мы обе его видели, — ответила Варвара. — Нам всегда что-то сверх заказанного клали, вроде как подарок постоянным клиентам, вот и хотели первыми увидеть, что в этот раз принесут, интересно же!

И тут я возблагодарил предвидение за то, что к Бельским отправился не с пустыми карманами.

— Этот? — я показал княжнам портрет Лизунова, переданный мне Елисеевым.

— Да, — посмотрели они обе, но ответила Варвара. — Но он последние два года ходил, до него приносил другой, кудрявый такой, со смешными усиками.

Я убрал портрет Лизунова в карман и молча показал портрет Бабурова.

— Он! — с полной уверенностью сказала Варвара. — А откуда у тебя этот рисунок?

— Вот что, дорогие мои, — я старался, чтобы мои слова звучали с должной важностью, — если хотите, чтобы у меня всё получилось, о нашей беседе — никому ни слова. Никому — значит именно никому, даже родителям. И особенно ни слова о рисунках приказчиков. Я очень надеюсь на ваше благоразумие и молчание. Очень надеюсь. Вы меня поняли? — тут я подпустил в голос строгости.

— Да, — кивнула Александра.

— Поняли, — сказала Варвара.

— Вот и хорошо, — похвалил я их и продолжил допрос: — А кто принимал товар у приказчиков?

— Поликарп, эконом наш, — снова ответила Варвара, явно игравшая у них первую скрипку в общении со мной. Мне это, разумеется, нравилось, но дело есть дело.

— Только он? — не унимался я.

— И мы с Сашей, — напомнила младшая.

— Родители никогда не присутствовали? — напирал я.

Сёстры переглянулись и совсем по-детски замотали головушками.

— Точно?! — надавил я.

— Точно, ни разу! — опять ответила за обеих Варвара.

— Вместе со сладостями что-то передавали?

— Иногда праздничные поздравления от господина Эйнема, в красивых таких конвертах.

— Что ж, хорошо, — принял я полученные сведения и напомнил: — Но мы с вами договорились молчать. Теперь же, полагаю, нам следует вернуться в дом.

— Подожди, Алексей! — Варвара, не стесняясь сестры, схватила меня за руку. — Я хотела тебя спросить...

— Спроси, раз хотела, — руку высвобождать я, понятно, не стал.

— Ты если... то есть когда... Когда сделаешь так, чтобы Саша могла выйти за Юрия, будешь новую невесту себе искать? — голосок у княжны откровенно дрожал.

— Не хотелось бы, — честно признал я. — Потому что уже нашёл.

Судя по тому, как густо покраснела младшая и с какой осторожностью старшая оттащила руку сестры от моей, обе поняли меня правильно... Мы вернулись в дом, какое-то время провели там, а затем я откланялся, провожаемый приглашениями заходить ещё.

Итак, размышлял я по пути домой, что нового появилось в этой запутанной истории после сегодняшнего разговора? В самой истории, точнее, в том, что я о ней знал, в общем-то и ничего. Да, теперь я знаю, что в дом Бельских приходили и Бабуров, и Лизунов, но что толку от того знания, если я по-прежнему не представлял, как могли бы они передавать князю с княгиней свои требования? В конвертах с поздравлениями? Да князю тогда достаточно было бы обратиться к Эйнему, и за губными тот послал бы сам, чтобы не пострадала его репутация! Получалось, что требования денег и угрозы разглашения семейной тайны злоумышленники посылали почтой, в крайнем случае передавали письма отдельно, не привязывая это к доставке сладостей. Хотя... Если княжны каждый раз бегали встречать сладкие посылки, толк для Бабурова с Лизуновым в том имелся — видя взросление Александры, они могли прикинуть время скорого её перехода в статус невесты и подгадать, когда угроза раскрыть тайну её происхождения будет особенно страшной для Бельских. Надо полагать, так же считали и князь с княгиней, почему и решили действовать на опережение той угрозы и искать родства с товарищем думского старосты, который уже скоро станет старостой сам.

Да, тут меня поздравить не с чем. Зато я имел полное право поздравить сам себя с тем, что обе княжны теперь тоже на моей стороне, и круг моих союзников в деле избежания нежелательного брака и заключения брака желательного изрядно расширился. Тем более, обстановка на данное время тоже складывалась для меня более-менее благоприятная — Варвара поведала, что пока никаких разговоров относительно её дальнейшей судьбы не велось, и никакие знакомства, заведённые на приёме у Пушкиных, родителями пока никак не обсуждались и не оценивались. Впрочем, тут уверенности у меня не было — опыт показывал, что Бельские до последнего могут ничего Варваре не говорить. Поэтому разматывать клубок неизвестности вокруг Александры надо скорее, чтобы не дать родителям Варвары времени на подготовку нежелательных для меня и для неё действий.

Доклад о походе к Бельским, который вместе с отцом на сей раз принимала и матушка, я подготовил с особым тщанием, несколько подправив изложение событий. Помощь Александры и Варвары в раскрытии некоторых подробностей дела я скрывать не стал, а вот об участии в этом тёмном деле мужа Лиды и фактическом объяснении с Варварой промолчал. Про Бабурова отцу с матерью знать вообще не следует, потому как это могло бы в их представлении бросить тень на Лиду, а про мой интерес к Варваре они знают и так.

Интерес этот, кстати сказать, только вырос. В очередной раз я убедился, что из всех известных мне девиц именно Варвара Бельская наилучшим образом смотрелась бы в положении моей супруги, и я готов был проявить чудеса целеустремлённости и решительности, чтобы именно в такое положение её привести. Раз уж мне даётся такая возможность, что я, упускать её буду?! Вот уж не дождётесь!

Но тут всё упиралось в то, чем надавить на князя и княгиню Бельских, чтобы вынудить их пойти мне навстречу. И приходилось признать, что без розыска призрачной Татьяны Поляновой мне не обойтись. Никак не обойтись. Пусть я и опасался, что Шаболдину станет известно то, чего не следует, но найти Полянову он просто-таки обязан, потому как мне такое не под силу. А вот как с ней поговорить без его участия, это уже моя забота. Ничего, я умный, я придумаю...

Прочие свои дела я тоже не забрасывал. Прошение в Военную Палату о проведении испытаний наших винтовок и револьверов мы подали, и, как сказал полковник Хлебович, ответа следовало ожидать не позднее, чем через седмицу-полторы — его высокопревосходительство всерьёз заинтересовался новым оружием. Кстати, сообщил нам эту новость Константин Афанасьевич лично, нанеся нам визит в обществе своей племянницы. Хм, кажется, они и вправду нацелились на Дмитрия. Ну да ему, пока он в кадетах, ни о какой женитьбе и думать не следует, да и потом он должен будет поступить в службу и обращаться за разрешением жениться уже к командиру своего полка. Как я понимал, сразу такое разрешение он не получит, а как получит, придётся еще испрашивать отпуск на свадьбу — дело, в общем, нескорое. Однако же Елизавету Яковлевну у нас приняли хорошо. Даже такой привереда как ваш покорный слуга вынужден был пересмотреть своё мнение о внешности племянницы полковника — её неподдельное обаяние и живой ум делали некоторое несоответствие её внешности принятым у нас канонам женской красоты не столь существенным. Сам же Митька, насколько я мог судить, этой особенностью Елизаветы вообще не заморачивался, и общение с девицей доставляло ему искреннее удовольствие. Особенно радовало, что это не от недостатка женского общества — первачку ему, как выяснилось, отец нанял ещё полтора года назад, и сейчас, пока младшенький наслаждался каникулами, эта на вид тихая и неприметная мастерица заветных утех появлялась в доме почти каждый вечер. Нет, ну а что, парню семнадцать, дело нужное.

Из мастерской Вителли сообщили, что памятник для Аглаи готов, и установить его можно в любое угодное мне время. Озабочусь на днях. Я пока что никак не мог решить, что говорить Оленьке про её матушку, когда такие вопросы рано или поздно последуют, но в любом случае, когда девочка станет постарше, сводить её на могилку будет надо. Надеюсь, памятник покажет ей без слов, кем Аглая была для меня...

К есаулу Турчанинову я тоже сходил, и до крайности удачно. Как раз на днях он собирался отъехать на пару семдиц на родной Терек, поэтому я расщедрился аж на два револьвера, два карабина, охотничью двустволку и кучу патронов — рекламная кампания, которую вдохновившийся подарками есаул взялся провести среди казаков, того явно стоила.

Не стояло на месте и составление учебной программы для заводских артефакторов. Разумеется, на подготовку универсальных знатоков и умельцев она не рассчитывалась, но вот обучить работника, умеющего грамотно управляться с типовыми для производства артефактами и при необходимости создавать новые, требующиеся для выполнения или облегчения определённых работ, с помощью этой программы будет вполне можно. Если, конечно, он сам захочет учиться, но решение этого вопроса у меня имелось уже готовое.

И всё же главной своей заслугой этих дней я с тайной гордостью считал наш с Александрой и Варварой заговор. А что, имею полное право — мои брачно-семейные планы получили теперь понимание и поддержку не только в моей семье, но и в семье предмета моего интереса. Ну да, не среди тех, кто там принимает решения, но и такая поддержка лишней мне не будет.

Глава 24. Новые повороты

Ученики Павла Вителли постарались на славу — увидев памятник живьём, я на время потерял дар речи. Да, когда сам Вителли показывал эскизы, я, помнится, тоже проникся, но в жизни всё это выглядело куда как сильнее. А уж когда установили... Получилось именно то, что я хотел — красиво и грустно. Сразу после такого возвращаться к мирским делам желания не было, поэтому я зашёл в церковь, помолился, просто постоял, рассматривая иконы, а потом около получаса гулял безо всякой цели. Тем не менее, жизнь продолжалась, а значит, продолжались и всяческие дела, и моё в них непосредственное участие. Так что прогулка моя как-то сама собой завершилась у входа в Елоховскую губную управу.

— Видите, Алексей Филиппович, какая чепуха получается, — начал излагать старший губной пристав Шаболдин после положенных приветствий, — перечитал я тут наше дело...

Я устроился на стуле поудобнее и выказал самое пристальное внимание. Сыскарь Шаболдин цепкий, и даже если он нашёл, как сам говорит, чепуху, это в любом случае интересно.

— ...и вижу два совершенно непонятных обстоятельства, — продолжил Борис Григорьевич. — Во-первых, нам так и неизвестно, кто убил Бабурова. Лизунова я уже и сам допрашивал, малый он, конечно, мутный, и много чего не говорит, да так, что и поймать его не за что, но вот на того душегуба, что Бабурова зарезал, он, как вы и отмечали, никак не похож. Это бы ладно, но как мы с Фёдором Павловичем ни старались, такого умелого головореза среди сообщников Малецкого и их окружения не нашли. Нет там его. Нет, и, если мы с Фёдором Павловичем не ошиблись, то и не было даже. Нечего этакому разбойнику среди бесчестных вымогателей делать. Не нужен он им, не силою они своих жертв брали.

— Пожалуй, и правда, не нужен, — пришлось согласиться мне. — Но ведь Бабурова мог зарезать и кто-то из тех, у кого он пытался вымогать деньги?

— Вот и я о том же самом подумал, — невесело усмехнулся Шаболдин. — Да только из тех, кто по списку Ломского проходит, никто вроде как к тому тоже не причастен. Не приходил Бабуров ни к кому из них и денег за молчание об их тёмных делишках не требовал, это установлено уже совершенно точно.

— Ошибки тут быть не может? — уцепился я за последнюю возможность.

— Не может, — отрезал Шаболдин. — Всё проверено и перепроверено. Так что остаётся у нас одна только Полянова...

Та-а-ак... Полянова, значит... Ну а что, без неё тут никуда.

— Полянову мы ищем, — продолжал пристав, будто услышав мои мысли. — Ищем и найдём. Более половины списков уже проверили.

Ну вот тебе, Алексей Филиппович, и забота. Что делать-то будешь, когда Полянову найдут? Ведь ежели о ней речь пошла, то и о Бельских рано или поздно заговорят в губном сыске. Ладно, — отозвалось в сознании, — пусть для начала Полянова вообще отыщется. Но, кажется, не так я был и прав, полагая, что мастеров решения трудностей с нехорошими людьми у Бельских не нашлось... Ежу же понятно, что не Полянова и не её обманутый муж с Бабуровым разобрались, тут, кроме Бельских, больше и некому. Хотя всё равно, как-то это смотрелось неубедительно. Если Бельские нашли кого-то, кто убрал Бабурова, почему они не поступили так с Ломской? Убрали бы её — и никакой Бабуров вообще бы не появился. Нет, не вырисовывалось тут участие Бельских, совсем не вырисовывалось.

— Но это всё, Алексей Филиппович, у меня во-первых, — вернулся Шаболдин к изложения своей, как он выразился, чепухи. — Есть ещё и во-вторых.

— И что же? — поддержал его я.

— А то, что и по убийству Жангуловой не всё сходится, — охотно продолжил пристав. — Я вот думаю, а не допросить ли мне Аминову под заклятием, уж честно скажу, не очень-то я верю, что Лизунова она в том лже-Василькове не признала. Да и самого Лизунова, чую, придётся через то же пропустить.

— Уж простите, Борис Григорьевич, — принялся я перенаправлять энергию пристава в другое русло, — но не думаю я, что Лизунов, а особенно Аминова, настолько глупы, чтобы не понимать, что допрос под заклятием им светит. Так что не врут, скорее всего, хотя и правду не говорят. Да и вообще, мне кажется, мы с вами тут слегка недодумали.

— Это где же? — ревниво вскинулся Шаболдин.

— Да вот сами смотрите, Борис Григорьевич, — миролюбиво начал я. — Лизунова же не трогали по просьбе Фёдора Павловича, если помните, чтобы сообщников Малецкого не пугать, пока всех не переловят, а по убийству Жангуловой розыск вели тихо. И что? Аминову допросили. Лизунова допросили. Очную ставку им устроили. Василькова тоже допросили. А его приятелей-студентов? Нет. А ведь кто-то из тех приятелей мог и правда Василькова разыграть, подослав к нему девку, вроде как подарок сделать, — вдохновение, с коим я всё это излагал, прикрывало досаду на самого себя за то, что увлёкся делами Бельских в ущерб поискам убийц Бабурова и Жангуловой. — Особенно, если кто-то со стороны такой розыгрыш подсказал, — многозначительно добавил я. — Пусть Васильков расскажет, кто из его приятелей-студентов такое мог бы устроить.

— Оно бы и правда неплохо было бы, — кивнул, подумав, Шаболдин, — да только Василькова-то сейчас не допросишь. Он в карантинную экспедицию записался, поехал в Калмыцкую степь холерных больных лечить. Только к концу августа месяца и вернётся.

— Недолго и осталось, — напомнил я. — Давайте всё же сначала его потрясём.

— Соглашусь, пожалуй, — подумав, сказал пристав. — И верно, проще будет, чем с заклятиями.

Что ж, больше ловить в губной управе мне было нечего, и я отправился домой. Остаток дня и ещё три дня, за ним следовавшие, прошли в работе над учебной программой для артефакторов, добром и спокойном общении с семьёй, наблюдениях за неспешным развитием романа Митьки и Елизаветы (того развития, правда, и был-то единственный визит Митьки к полковнику Хлебовичу и его племяннице), в общем, в тихих домашних радостях. Настолько всё это было хорошо и приятно, что я даже думать о незаконченном деле старался пореже. Однако же само дело никуда, прошу прощения, не делось, и уже скоро самым бесцеремонным образом о себе напомнило.

Я в тот день успел как раз умыться, побриться, одеться да легко позавтракать, как позвонил по телефону Шаболдин и сообщил о возвращении студента Василькова из экспедиции, причём с бумагой, что никакою заразною болезнью он не страдает. А чтобы мне жизнь совсем мёдом не казалась, пристав добавил, что за Васильковым он уже послал и как раз пока я дойду до губной управы, студента успеют туда доставить.

...Андрей Семёнович Васильков мне понравился. Приятный такой малый помладше меня, рослый, хорошо сложенный, русоволосый и сероглазый, с правильными чертами лица. Почему-то мне казалось, что врач из него выйдет хороший. Скорее всего, причиной таких ожиданий стала как раз работа Василькова в карантинной экспедиции — даже если он подался туда, стремясь заработать денег, это говорило как о его смелости, так и о уже имеющихся медицинских знаниях и навыках, раз не заразился сам. Студент подтвердил, что девку из блядни Аминовой не заказывал, а на вопрос, кто мог сделать такой заказ от его имени, ответил без особых раздумий:

— Да Каталкин или Балабудкин, а то и оба вместе, больше некому!

Названные Каталкин с Балабудкиным оказались тоже студентами-медиками, с коими вместе Васильков учился. По его словам, те ещё балбесы, но нас с Шаболдиным больше заинтересовало, что Каталкин снимал комнату в том же доходном доме, что и Васильков. В общем, ничего удивительного, что на следующий день оба оказались в губной управе, где мы с Борисом Григорьевичем и принялись их допрашивать. То есть допрашивал-то Шаболдин, а я сидел рядом и иной раз вставлял вопрос-другой от себя.

Должен признать, что с данной этим двум их товарищем Васильковым характеристикой я полностью согласился. Балбесы, они балбесы и есть, ни убавить, как говорится, ни прибавить. Судя по тому, что обоим было по двадцати шести лет от роду, в учёбе они постоянно делали перерывы — то ли денег не хватало, то ли находились более приятные и интересные занятия, нежели лекции и семинары. А вот насчёт Каталкина мы, как выяснилось, промахнулись — больший интерес для нас представлял Балабудкин. Поначалу-то оба юлили, глупо хихикали и делали вид, что не понимают, в чём предосудительность приятельского розыгрыша, но когда Шаболдин пригрозил повесить на них соучастие в предумышленном убийстве, не на шутку испугались и Балабудкин, пусть не сразу, признался-таки, что мысль разыграть Андрюшку Василькова таким образом подсказал ему давний, с детских ещё лет, знакомец Харлашка Лизунов. В итоге Балабудкину пришлось пройти очную ставку с быстро доставленной в управу Аминовой, которая и признала в нём заказчика Жангуловой, назвавшегося Васильковым. Балабудкина после этого Шаболдин посадил в камеру, и тут же послал своих людей брать Лизунова. Допрашивать бывшего напарника Бабурова мы решили утром, пусть вечер и ночь посидит в холодной, глядишь, поразговорчивее будет.

С утра, впрочем, мы тоже взялись за Лизунова не сразу — чаю попили, побеседовали... Наконец, решили, что пора, и Шаболдин велел привести Лизунова в допросную.

— Что, Лизунов, — Борис Григорьевич излучал жизнерадостность, смотревшуюся особенно ярко на фоне осунувшегося и нервничающего приказчика, — рассказывай давай, как Алию Жангулову убивал.

— Не убивал я её, — вяло ответил Лизунов.

— Ну да, не убивал, — притворно согласился Шаболдин. — И Федьку Балабудкина, дружка своего, не подговаривал заказать её на квартиру к Василькову, и про то, что мы про Петьку Бабурова спрашивали, она тебе не рассказывала... Смотри, Лизунов, вот сейчас приведут сюда Балабудкина, и повторит он, что ты ему говорил. Что тогда запоёшь?

— Так-то да, было дело, — пошёл Лизунов на попятный. — Федьке я сказал, что девку эту его дружку заказать будет весело, и что?

— А то, Лизунов, что по пути к дружку этого твоего Федьки Жангулову и убили. А знали, куда и когда она пойдёт, только она сама, Федька, Аминова да ты, сердешный, — Шаболдин даже руками развёл, показывая, как его такой оборот дела печалит.

— А что ж сразу я? — упорствовал Лизунов. — Может, Федька её и придушил. Или Аминова.

— Ну тогда скажи мне, дорогой ты мой, откуда тебе известно, какую смерть приняла Жангулова? — вкрадчиво поинтересовался пристав. — Откуда ты знаешь, что её задушили? Не оттуда ли, что сам и душил? Отвечай, мать твою!.. — пристав грохнул по столу кулаком.

— Да не знаю я! — перепугался Лизунов. — Не знаю! Так сказал, наобум!

— Наобум, стало быть?! — рявкнул Шаболдин. — А ежели я сейчас позову двух молодцов с большими кулаками, да тебя с ними оставлю ненадолго, тоже скажешь потом, что наобум?!

— Не надо, — вздохнул Лизунов. — Я Алийку придушил, было дело.

— Да ты не молчи, ты рассказывай, — нажимал Шаболдин. — За что ты её?

— Она в лавку пришла, сказала, вы её про Петьку спрашивали, — хмуро ответил Лизунов. — Ну я и подумал, она же и про то, что мы с Петькой Антону Ефимовичу помогали, тоже скажет. А мне оно зачем? Ну вот и решил, пусть помрёт, а я поживу.

— Доктор Ломский-то разрешил тебе Жангулову убивать? — вставил слово и я.

— Вы и про доктора знаете, — Лизунов совсем поник.

— Знаем, Лизунов, знаем, — усмехнулся Шаболдин. — Так что он насчёт Жангуловой тебе сказал?

— А я его и не спросил, — скривился Лизунов. — Что он мне? Антона Ефимовича я слушался, тот мне денежку платил, а доктор мне кто? Денег не платил, и не указ он мне. Он потом в лавку заходил, ругал меня матерно, что я Жангулову того, так я его сам послал подальше.

— Экий ты строгий, — хохотнул Шаболдин. — А скажи-ка ты мне, чего это ты так раздухарился-то с Ломским?

— Да я ж сказал — не он мне деньги платил, не ему мне и приказывать, — Лизунов малость успокоился и говорил вполне уверенно. — Вон Антон Ефимович мне платил, так и что делать, говорил, и чего не делать. А доктор — да тьфу на него!

— А не потому ли, дорогой мой, ты с доктором Ломским таким храбрым стал, что Петька у него бумаги выкрал, что он для Малецкого приготовил, и вы с Бабуровым решили вдвоём бесчестным вымогательством заняться?! Отвечай! — командному голосу пристава позавидовали бы сейчас даже многие стремянные офицеры.

— И это знаете, — покачал головой Лизунов. — Ну да, собирались мы с Петькой сами на себя поработать, как Антона Ефимовича ваши забрали...

— Бумаги-то те где? — как бы между делом спросил Шаболдин.

— Не знаю, — сокрушённо ответил Лизунов.

— Врёшь, — деловито отметил пристав.

— Вот вам крест! — рванул Лизунов рубаху. — Не знаю! Знал бы, давно уже денег стряс бы да от Эйнема ушёл! Жил бы себе тихо-мирно и ни на кого бы не работал!

— Врёшь, Лизунов, врёшь, — нажимал Шаболдин. — Ты от тех бумаг потому сейчас открещиваешься, что Петьку Бабурова ты же сам за них и зарезал.

— Нет! — Лизунов чуть не сорвался на визг. — Не убивал! Не убивал я Петьку! И бумаги мы с ним уговорились вместе в дело пустить, но сами они у него оставались! А как зарезали Петьку, я без них остался! У него они были, те бумаги! У него!

Так, кажется, в этой же самой комнате кто-то не так давно уже говорил, что Бабурова не убивал... Популярная среди сообщников Малецкого история, однако. Интересно, как сильно будут различаться между собой рассказы Ломского и Лизунова?

— Петька тогда снимал комнату в доме Саларьева, — вещал Лизунов. — Ну мы и уговорились, что я к нему приду, там и придумаем, как бумаги те самые лучше будет в дело пустить. Пришёл я, значит, а Петька мёртвый лежит, тёплый ещё... Где он бумаги держал, что украл у доктора, я знал, но там их уже не было. Там просто всё было перевёрнуто, видать, кто Петьку зарезал, тот их и унёс... Я выхожу, а по лестнице, слышу, поднимается кто-то... Я перепугался до жути, думал, убивец вернулся, ну тихонько вверх и поднялся... А это доктор был... Тоже, видать, искал бумаги-то. Долго он не выходил, ну я по-тихому и ушёл сам...

Ну что я мог бы тут сказать? Что Ломский, что Лизунов рассказали почти одно и то же. Вот только Ломский в общем и целом говорил правду, а Лизунов совершенно определённо врал. Потому что если последний раз неведомый вымогатель обращался к Бельским полгода назад, и был тот вымогатель почти наверняка Лизуновым, то бумаги у него. Но, повторюсь, всё это я сказать бы мог, но не скажу. Потому как в таком случае пришлось бы делиться с Шаболдиным тем, что я знаю об истории княжны Александры Бельской, а этого мне более чем не хотелось. И допрос Лизунова под заклятием тоже мне никак не улыбается, а скажи я Шаболдину, что Лизунов врёт, избежать такого допроса было бы почти невозможно. М-да, кажется, я сам себя загнал в тупичок... Прямо как тот же Лизунов, только он задом пятился, шаг за шагом отступая под нажимом Шаболдина, да и упёрся спиной в стенку, а я, можно сказать, с разбегу мордой впечатался.

— А что в тех бумагах было? — вопрос Шаболдина поверг в трепет не Лизунова, а меня.

— Да про купца, что дочку свою же оприходовал, — сально ухмыльнулся Лизунов. — Про содомита какого-то, ещё про другого купца, я там не понял ничего, какие-то дела денежные, да ещё про дворянина, что жену стыдной болезнью заразил.

— И всё? — недоверчиво спросил Шаболдин.

— И всё, — ай, молодец Лизунов! Понятно, что себя отмазать пытается, но и меня ж тоже выручает! Только бы выдержал продолжение допроса!

Но с продолжением не заладилось. Явился десятник губной стражи, доложил, что помощник губного пристава Синицын имеет срочное сообщение, на чём Шаболдин нас и покинул. Покинул ненадолго, а по возвращении отправил Лизунова обратно под замок, Балабудкина велел выпустить и гнать из управы взашей, да и вообще был весь какой-то возбуждённый и взвинченный.

— Полянову нашли, Алексей Филиппович! — поделился он своей радостью, когда мы остались вдвоём. — Нашли-таки!

Так, похоже, в споре за звание моей главной на сегодня неприятности Лизунов безнадёжно проиграл...

Глава 25. Нашлась пропажа!

Дорогие читатели!

В честь своего дня рождения проставляюсь внеочередной продой:) Завтра прода будет обычным порядком. Приятного чтения!

После столь неожиданно прерванного допроса Лизунова мне оставалось лишь пойти домой, что я и сделал. На душе было, прямо скажу, неспокойно, размышления о последствиях находки Поляновой всячески меня одолевали и пугали. Нет, что предвидение обещало мне возможность благополучного выхода из связанных с противоречием между розыскными делами и личными интересами неприятностей, я помнил, но помнил и то, что на мне же лежит обязанность таковую возможность не упускать. Однако когда вечером к нам явился Шаболдин и поведал свои новости, я уже и не знал, что теперь думать. Впрочем, судите сами...

Итак, ожидаемо выяснилось, что никакая она не Полянова, а Татьяна Андреевна Луговая, урождённая Симонова, тридцати восьми лет от роду, православного вероисповедания, дворянка, проживающая в доме супруга своего инженер-майора Лугового Владимира Михайловича, нумер пятый по Старосадскому переулку в Москве. То, что это именно искомая Полянова, подчинённые Шаболдина установили не только по сходному значению действительной и вымышленной фамилий, но и по тому, что Луговой, в то время ещё инженер-поручик, отсутствовал по месту проживания с октября 1805 года по январь 1808 года, то есть более двух лет. Однако полностью и окончательно я уверился в том, что эта Луговая и есть та самая Полянова, узнав, что в настоящее время пребывает она в имении мужа — селе Карино Зарайского уезда земли Московской. После ухода Шаболдина я залез в «Атлас вотчин княжеских и боярских да дворянских имений в Европейской части Царства Русского», где и обнаружил, что оное село Карино не сильно удалено как от Коломны, так и от Ново-Михайловского — имения Бельских в Михайловском уезде земли Рязанской. Не улика, разумеется, но и простым совпадением быть не может с учётом того, что мне уже известно. Но вернусь к Шаболдину и его рассказу.

Итак, установив, что Луговая находится в имении, Борис Григорьевич немедля отправился выправлять бумаги и получать деньги для поездки в то самое село Карино. А через какое-то время пристава вызвал к себе заведующий Елоховской губной управой старший исправник Ершов и настрого запретил Шаболдину предпринимать какие-либо розыскные действия в отношении супругов Луговых, пообещав, что завтра старший губной пристав получит необходимые по этому поводу разъяснения. В добавление к тому Ершов и дело себе затребовал.

— Я, Алексей Филиппович, честно сказать, сколько служу, первый раз с таким столкнулся, — растерянно говорил Шаболдин. Да и мне ещё не приходилось видеть Бориса Григорьевича настолько ошарашенным. — Вы бы завтра утром зашли ко мне в управу, вместе всё и узнаем, — предложил он.

— Зайду, Борис Григорьевич, обязательно зайду, — заверил я пристава. И правда, вместе и узнаем...

После ухода Шаболдина я попытался собрать в кучку разбегавшиеся во все стороны мысли. Что бы, как говорится, это значило? И чем оно может обернуться для моего интереса? На первый вопрос ничего похожего на ответ не просматривалось и близко, со вторым было несколько легче. Но именно что несколько — в таком необычном запрете я видел для себя и пользу, и вред. Пользой я посчитал то, что Шаболдин ничего не узнает про Александру Бельскую, вредом — то, что и я не получу доказательств, которыми можно было бы воздействовать на князя Бельского для решения моих брачных затруднений. Стоило, однако, предположить, что завтра всё тут может и поменяться. Так оно и вышло.

Ничего удивительного, что утреннее настроение у Бориса Григорьевича совершенно не способствовало служебному усердию, поэтому день мы с ним начали с чаепития. По паре стаканов выпить успели, по булочке с корицею съели, тут в кабинет и зашёл старший исправник Ершов в обществе господина с каким-то незапоминающимся лицом, одетого вроде и скромно, но со вкусом, да и одежда его при ближайшем рассмотрении выглядела далеко не дешёвой.

— Тайный исправник Мякиш, Михаил Дорофеевич, — представил Ершов посетителя. Так, Палата тайных дел, стало быть, пожаловала... С чего бы вдруг? — Старший губной пристав Шаболдин Борис Григорьевич, боярич Левской Алексей Филиппович, — человек с несерьёзной фамилией окинул каждого из нас цепким и острым взглядом, совершенно к такой фамилии не подходящим.

— Я, с вашего позволения, присяду? — спросил Мякиш, едва Ершов закрыл за собой дверь кабинета.

— Извольте, — дежурно-вежливо разрешил Шаболдин.

— Благодарю, — Мякиш удобно устроился на стуле и перешёл к делу. — Борис Григорьевич, могу я узнать суть вашего интереса к Татьяне Луговой?

— Она нужна нам как свидетельница по делу о бесчестном вымогательстве, с возможным переводом в положение потерпевшей либо соучастницы, — пояснил Шаболдин. — Предположительно, невольной соучастницы, — уточнил он, видя, как недовольно нахмурился тайный исправник.

— Алексей Филиппович, — обратился Мякиш ко мне, — мне известны ваши заслуги в поимке Усть-Невского маньяка, разъяснении положения дел в Священной Римской Империи, а также в раскрытии покушений на вашу жизнь. Однако в настоящее время вы находитесь в положении частного лица. В чём состоит ваш интерес в данном деле?

— Для меня было важным разыскать безвестно пропавшего мужа женщины, которой я многим обязан, — я слегка подпустил в голос высокомерия. Ссориться с Палатой тайных дел в мои планы не входило, но показать Мякишу зубки я посчитал нелишним. Так, самые кончики клычков...

— Понимаю, — Мякиш на секунду задержал кивок, так, чтобы его можно было принять и за поклон. — Однако никакие розыскные действия в отношении Татьяны Луговой предприниматься не должны.

— Позвольте спросить, почему? — просто так сдаваться Шаболдин не собирался.

— Мы не можем допустить, чтобы у майора Лугового появились какие-либо неприятности в семье. Боюсь, в том случае, если вы его супругу допросите, такого избежать будет невозможно, — Мякиш понимающе наклонил голову.

Ну да, кого попало в таком месте не держат, быстро сообразил. Хотя, кстати, мог и в дело заглянуть, пока мы с Борисом Григорьевичем чаи гоняли...

— Простите, Михаил Дорофеевич, — кинулся в контратаку Шаболдин, — речь идёт о незаконнорожденной дочери, которую Луговая отдала чужим людям, и о разоблачении через выяснение судьбы той дочери бесчестного вымогательства! Это преступление, которое должно быть раскрыто!

— Что касается раскрытия бесчестного вымогательства и поимки виновных, в том я готов с вами согласиться, Борис Григорьевич, — признал Мякиш, — но, повторюсь, какие-либо последствия для майора Лугового тут должны быть исключены полностью. Именно потому я не могу вам позволить допрашивать Луговую. Но, поскольку речь всё же идёт о раскрытии преступления... — тайный исправник задумался.

Так, стало быть, супруг нашей Поляновой, тьфу ты, никак не привыкну к её настоящей фамилии, имеет касательство к тайным делам... Вот, значит, с чем связано его двухгодичное отсутствие. Где он мог быть? Да где угодно! Нелегально пребывать за границей, участвовать в разведывательных экспедициях на сопредельных или дальних диких землях, да мало ли, где ещё — всё равно никто о том не узнает очень долго, а то и никогда. А молодая жена, ей же, получается, чуть больше двадцати было, осталась одна... Вот вам и результат в виде незаконной дочки! Но тут с Мякишем не поспоришь, не подпустят нас к жене такого человека, вот точно не подпустят...

— Давайте, я поговорю с Татьяной Андреевной сам? — предложил Мякиш. — И сообщу вам, что узнаю о её дочери?

— Есть предложение получше, — осенила меня идея.

— Какое же? — заинтересовался Мякиш.

— Вы мужчина, и с вами госпожа Луговая откровенничать о своей дочери не станет, — начал я с очевидного. Мякиш согласно кивнул. — Поэтому говорить с ней должна женщина. Пусть это сделает моя матушка, боярыня Анастасия Фёдоровна Левская. Встречу им устроите вы, вы же после обсудите с боярыней Левской, что она может нам пересказать, а что нет. Мне представляется, так поступить было бы и уместно, и вполне прилично.

— Неплохо придумано, Алексей Филиппович, — ответил Мякиш не сразу, обдумал, значит. — Более чем неплохо! Но, вы же понимаете, сам я принять тут решение не вправе. Сегодня же доложу о вашем предложении начальству и буду просить оное предложение принять. Не позднее завтрашнего вечера извещу вас.

— Вот и хорошо, — обрадовался хоть такой развязке Шаболдин. — Чаю, Михаил Дорофеевич, с нами не попьёте?

— Благодарю, Борис Григорьевич, с превеликим удовольствием, — охотно согласился Мякиш. — Но, с вашего позволения, один стакан только — мне ещё на доклад явиться надо.

Делать доклад пришлось и мне — отцу и матушке. Перед тем мы с Шаболдиным проводили Мякиша и договорились, что трясти Лизунова насчёт бумаг по Поляновой пристав не будет, раз в деле те бумаги использовать нельзя. Мякиш, правда, ничего не говорил, что делать, когда бумаги найдут, но я был уверен — стоит им найтись, как Михаил Дорофеевич тут же появится и заберёт их у нас. Думаю, понимал это и Шаболдин. В общем, выпили мы с ним ещё по стакану, да и отправился я домой. Эх, оставит меня Палата тайных дел без рычагов воздействия на Бельских... Хотя, чего это я? Такое случится, если бумаги, проясняющие супружескую измену Татьяны Луговой, найдут Шаболдин или Елисеев, а вот если их найду я... Пусть потом Мякиш те бумаги с князя требует, если, конечно, Бельский их не уничтожит тут же.

Боярин Левской и боярыня Левская выслушали меня со всем вниманием. За возможность лично побеседовать с «той самой Поляновой» матушка ухватилась обеими руками и с нетерпением ждала, когда это наконец произойдёт. Отец был настроен более деловито и уже, похоже, прикидывал, как это отразится на наших отношениях с Бельскими. Я же предавался горькому сожалению о том, что до матушкиного рассказа о будущей встрече так и не пойму, удастся ли использовать то, что поведает Луговая, в качестве доказательства при разговоре с князем или нет.

Обещание своё тайный исправник Мякиш выполнил и прибыл к нам уже назавтра в полдень с двумя новостями — хорошей и плохой. Анекдотов из моей прошлой жизни Михаил Дорофеевич, понятное дело, не знал, поэтому начал с новости хорошей — в Палате тайных дел предложение задействовать матушку в получении сведений о незаконной дочери Татьяны Луговой одобрили. Плохой новостью было то, что встреча матушки с матерью Александры могла состояться не ранее чем через седмицу, когда Луговая вернётся в Москву из имения, а значит, мне ещё не меньше седмицы мучаться неизвестностью. Что ж, первый раз, что ли? Опять же, чем в эти дни заняться, у меня было.

Мы открыли-таки оружейный магазин. Хорошо так открыли, с размахом. Приглашения предварительно отправили в Московское Охотничье общество, редакции охотничьих ежегодников Москвы и соседних земель, а заодно и в Царское Географическое общество — мало ли, по каким диким и опасным местам придётся путешествовать его членам. Военные и губные чины пришли в частном порядке, благо, знакомства среди них у нас имелись весьма многочисленные, но главным участником церемонии открытия выступил царевич Леонид Васильевич, с которым дядя уже договорился о покупке пая в нашем оружейном деле. Ну и газетчиков позвали, как же без них-то. Начали, понятно, с освящения магазина, а потом состоялось перенесённое мной из прошлой жизни торжественное разрезание алой ленточки, причём резал царевич Леонид, а ножницы ему подавала Татьянка, вся такая нарядная и красивая. Публике новшество явно понравилось, видимо, начнут теперь копировать, а там, глядишь, и повсеместно в обычай войдёт. Ну да мне не жалко, пусть входит.

Сам магазин отделали с этакой неброской роскошью, управляющего и приказчиков подобрали толковых и воспитанных, с правильной речью, тут дядя постарался, пристроил к делу родню проверенных служителей Боярской Думы и Кремлёвского архива, поручившихся за своих сыновей и племянников. Впрочем, старался не только дядя, подготовкой этих молодых людей к службе в магазине пришлось заниматься мне — научить их самих стрелять из всего, что будет продаваться в магазине, чистить оружие, снаряжать патроны к охотничьим ружьям. Я же учил их и тому, на что нужно особенно напирать в разговорах с покупателями. Не скажу, что это далось мне легко, но всё же справился.

Продавал наш магазин револьверы, карабины под револьверный патрон, охотничьи ружья и всё, что для них требовалось — машинки для переснаряжения патронов, сами патроны, гильзы, капсюли, порох, пули, дробь и картечь, открытые и закрытые кобуры для револьверов, чехлы для карабинов и охотничьих ружей, патронные сумы и подсумки, принадлежности для чистки и смазки. Оружие продавалось как в обычном исполнении, так и украшенное серебром, в золоте делать не стали, такое пойдёт по особым заказам или в подарок особым персонам. Кобуры и сумки, соответственно, тоже имелись и обычные, и из кожи дорогой выделки с тиснением. Заодно добавили заказов и заработков тем, кто шил придуманные мной сумки. В общем, ассортимент оказался пусть и не особо широким, но зато, как сказали бы в бывшем моём мире, комплексным.

Оставив торжественно открытый магазин работать, мы с гостями отправились в ресторацию Деливиретта отметить такое дело. Эти представительские расходы, как и подарки царевичу Леониду и некоторым иным дорогим гостям тоже влетели нам в копеечку, но что поделать, необходимые вложения в образ. Тем приятнее оказалось услышать тост, что провозгласил в ресторации крупнейший в Царстве Русском продавец оружия Александр Беккер. Подняв бокал шампанского, Александр Фёдорович не преминул напомнить собравшимся, что во всех городах, кроме Москвы оружие паевого товарищества боярина Левского и сыновей можно купить в его магазинах, но концовка его речи пролилась на мою душу настоящим бальзамом:

— Господа! До сего дня я полагал, что лучше всех знаю, как продавать оружие. Я ошибался!

А уже на следующий день к нам снова явился Мякиш, назначив место и время встречи матушки с Татьяной Луговой. Повеселило, что местом был назван Большой Ильинский пассаж, расположенный в двух минутах ходьбы от нашего свежеоткрытого магазина.

...Старший губной пристав Шаболдин изо всех сил сдерживал нетерпение. Мы с ним, отцом и дядей сидели в отцовском кабинете и ожидали матушку, по возвращении со встречи пожелавшую переменить платье.

— Почтительнейше приветствую, Анастасия Фёдоровна! — вскочил со стула пристав, когда матушка появилась в кабинете.

— Здравствуй, Борис Григорьевич, — матушка дозволила ему приложиться к руке.

Мы расселись по местам, матушка вздохнула и перешла к изложению новостей.

— Про дочку Татьяны Луговой, Борис Григорьевич, тебе придётся забыть, — боярыня Левская сразу же начала с самой сути. — Она пристроена в хорошую семью, где считается законной и родной, и это её положение никто оспаривать, а уж тем более переиначивать, не станет, — последовал лёгкий наклон головы в сторону дяди. — Никакой продажи девочки и никакой купчей не было. Была расписка в получении денег от посредницы в передаче дочери в новую семью. Посредница та мертва, и нечего тут более ворошить.

Шаболдин послушно склонил голову. Как я понимаю, говоря о мёртвой посреднице, матушка иносказательно упомянула Евдокию Ломскую, и пристав, должно быть, понял это тоже.

— Ты, Боренька, — ого, так пристава не называл даже отец, — человек государев, но и нам не чужой, — тут матушка примолкла, дав ему возможность согласиться с её словами. — А потому, если расписка эта тебе попадётся, отдай её Алексею. И лучше бы тебе ту расписку даже не читать. Урона твоей службе в том никакого не будет, а за нами дело не станет.

Правильно сообразив, что больше ничего по существу дела ему не скажут, Борис Григорьевич откланялся и нас покинул. И уже без него матушка рассказала такое, что я сидел и не понимал, — то ли мне сейчас радостно потирать руки, то ли задумчиво чесать в затылке...

Глава 26. Товар лицом

— Может, вам с Василием мундиры надеть? — неожиданно предложил отец. Хорошо, Васька не слышит, к себе пошёл за какой-то надобностью.

— Нет, отец, ни за что! — наотрез отказался я за себя и за брата.

— Но почему? — не понял отец. — Генерал-воеводе приятно будет!

— Ему-то, может, и будет, — согласился я. — А вот нам с Василием — уж точно нет.

— Это как же так? — отец, кажется, и правда не понимал. Ничего, сейчас объясню.

— А так, что заводчик и изобретатель рядом с генерал-воеводой сами по себе. Они, конечно, должны отвечать, если он что-то спросит, но интерес у них в том свой — в самом выгодном свете представить генерал-воеводе новое оружие, чтобы он затем присоветовал царю его закупить. А у поручика с подпоручиком в присутствии генерал-воеводы никакого своего интереса быть вообще не может. Они обязаны во фрунт стоять, имея вид лихой и придурковатый, да начальство глазами поедать. И даже если генерал-воевода изволит их о чём-то спросить, отвечать должны кратко, чётко и всячески при том выказывать служебное рвение и усердие. А уж спорить с генерал-воеводой и тем паче с ним торговаться — упаси их Господь! Вот что, по-твоему, для нас лучше будет? — закончил я свою прочувствованную речь риторическим вопросом.

— Хм, и то правда, — признал отец. — Прости, Алексей, не подумал...

— Да ничего, — я постарался показать, что своей победой в этом споре ничуть не горжусь, — бывает. Все мы сейчас немножко взвинчены...

— Это да, — согласился отец, на том вопрос и закрыли.

Если что, это мы собирались на показ наших стволов генерал-воеводе князю Романову, главноначальствующему Военной Палатой. Пришедшая из Палаты в ответ на наше прошение бумага за подписью генерал-воеводы предписывала нам прибыть накануне показа в село Вешняки близ Москвы, где располагался летний стан Стремянного Охотничьего батальона. Времени и так оставалось немного, а нам же ещё требовалось перевезти оружие и патроны из Александрова в Москву, так что дела с Бельскими мы пока отложили. Но ничего, успели всё собрать вовремя и прибыли в Вешняки к вечеру. Прибыли, кстати, без дяди Андрея — боярина Сергея Михайловича Пушкина не так давно уже похоронили и Боярская Дума вовсю готовилась к выборам своего нового старосты. Так что дяде там забот хватало, а с делами оружейными нам с отцом и Василием пришлось управляться самим. Не знаю, взяли бы мы с собой Митьку, уж он-то наверняка бы умолял нас дать ему возможность быть представленным самому генерал-воеводе Романову, но что теперь гадать — пришла пора продолжать учиться и младший уже убыл в свою кадетскую роту.

Привезённые нами ящики с оружием и патронами военные вскрыли, составили полную опись содержимого, затем снова закрыли и опечатали. Строго тут у них... Затем нас покормили ужином из походной кухни и разместили в сравнительно благоустроенном доме, где, надо полагать, квартировали офицеры батальона. Разбудили нас рано, накормили завтраком, на этот раз уже приготовленным прямо тут же, в доме, и оставалось лишь дождаться высокое начальство. К чести оного начальства стоит сказать, что долго оно себя ждать не заставило.

Победитель шведов пожелал ознакомиться с новым оружием собственнолично, однако же с ним прибыло и немало иных высоких чинов, причём не только военных — мелькали мундиры и губной стражи, не иначе, боярин Вельяминов прислал своих людей. Что-то и не припомню, доводилось ли мне когда-либо раньше видеть такую плотность генералитета на квадратную сажень [1] поверхности, и не уверен, что доведётся в будущем. Обилие золота и серебра на мундирах внушало некоторую оторопь и я даже убоялся, что напади сейчас на Царство Русское коварный враг, возглавить оборону страны будет некому — все в Вешняках.

Началось с приятного — его высокопревосходительство изволил лично представить нас своей свите, что явно прибавило нам веса в генеральских глазах, а также при знакомстве с отцом сказал ему несколько добрых слов за воспитание храбрых и дельных офицеров, каковыми показали себя на войне мы с Василием. А вот то, что среди их превосходительств некоторые, похоже, воспринимали меня и брата как этаких забавных зверушек, храбрых, конечно, но недопустимо молодых для чего-то полезного, мне очень не понравилось. Вслух, понятно, это не высказывалось, но понимать язык взглядов, жестов и интонаций в нашем кругу умеют.

Тем приятнее оказалось встретить среди прибывших и подполковника, прошу прощения, уже полковника Малеева, когда-то надзиравшего за затеянной мной инкантацией штуцеров. Интересно, это Романов его с собой в Военную Палату привёл или просто привлёк к оценке наших винтовок как опытного стрелкового командира?

— Смотрю, Алексей Филиппович, вы так и пошли по оружейной части, — сказал Малеев, когда мы смогли пообщаться после церемоний представления, а стрельбы ещё не начались. — Ружья-то опять наговорённые?

— Никоим образом, Сергей Фомич, — заверил его я. — Честно сказать, я тогда так умаялся с наговорёнными штуцерами, что решил создать винтовки, которым такое не потребуется.

— Что же, с интересом ознакомлюсь, — дипломатично ответил Малеев. Ну да, всё понятно. Что инкантировать оружие я умею, он уже знает, а вот что я что-то там такое изобрёл, для него пока что только слова, требующие подтверждения. Ох, все бы тут такие были, которых делом убедить можно...

Тем временем господа генералы обступили отца и принялись его расспрашивать. Хе-хе, надо было видеть их лица, когда боярин Левской объяснил им, что изобретатель — вовсе не он, а его сын, причём даже не старший, и обращаться с вопросами следует именно к бояричу Алексею Филипповичу. Я, увы, не видел, и теперь буду жалеть о том до конца жизни. Но делать нечего, пришлось начинать представление...

Прежде чем расписывать преимущества винтовок, я рассказал превосходительной публике о патроне, под который они созданы. Из моей краткой, но, смею надеяться, содержательной речи господа генералы узнали, что калибр пули оного патрона составляет четыре с половиной линии, что изготовлен патрон из промасленной бумаги, защищающей порох от сырости, имеет донце из картона и содержит расширяющуюся пулю по типу штуцерной, порох и капсюль. Затем для наглядности я хирургическим ланцетом разрезал один патрон вдоль и показал всем желающим его содержимое.

Тут же меня засыпали вопросами, почему это я пошёл на столь значительное уменьшение калибра. Ответы у меня были уже хорошо отработаны на дяде, отце и брате, поэтому их превосходительствам пришлось выслушать и про пологую настильность полёта лёгкой пули, и про вытекающее из того повышение дальности и точности стрельбы, и про увеличение носимого запаса патронов и даже про облегчение выкладки солдата при сохранении этого запаса на нынешнем уровне. Про то, что человеку без разницы, попадёт ли в него семилинейная пуля или четырёхсполовинойлинейная, я тоже упомянул. Как ни странно, именно последнее утверждение вызвало у военных наибольшее недоверие, но на моё счастье среди строевых генералов затесался главный штаб-лекарь, то есть военный врач в чине генерал-поручика, он-то и подтвердил мои слова относительно воздействия лёгкой пули на живую силу противника. С авторитетным мнением военного врача генералы спорить не стали. Закончив на том с патроном, перешли собственно к винтовкам.

Тут дело пошло веселее — всё-таки само оружие вызвало у генералов куда больший интерес, нежели расходные материалы к нему. Когда мы с Василием показали, что заряжать винтовки можно при любом положении как самого оружия, так и стрелка, а Васька с его намного большим, чем у меня, опытом стрельбы наглядно продемонстрировал их высокопревосходительствам и просто превосходительствам, с какой скоростью можно вести огонь из наших винтовок, генералы поначалу впали в лёгкое замешательство, должно быть, представив вверенные им войска под таким обстрелом. Но люди всё же военные, быстро взяли себя в руки (или представили, как под столь беглым и плотным огнём тают ряды противника) и накинулись на нас с вопросами.

Наибольший интерес вызвал затвор, что и понятно — если кому-то из присутствующих и приходилось раньше иметь дело с оружием, заряжаемым с казны, то только с какими-то единичными экземплярами, на худой конец, с револьверными ружьями вроде тех, что подарил мне Альберт, [2] да и то, таких затворов, как у нас, никто ещё не видел. Для наглядности я извлёк и разобрал затвор у одной из винтовок, показывая его устройство. Хорошо всё-таки быть бояричем — сказал Гаврилову да Семёнову, чтобы затвор разбирался и собирался без инструментов, они и сделали, как велено. А сколько им для того пришлось ломать головы да утруждать руки — не ко мне вопрос. Ну так и премиальными никто обоих не обидел, а я ещё и собирался пробить для мастеров хоть какую награду и от имени царя-государя нашего.

Каучуковая прокладка-уплотнитель вызвала у военных лёгкое замешательство, в особенности необходимость заменять её после полутора сотен выстрелов, так что нам с Василием пришлось объяснять, что без неё заметно снизились бы дальность и меткость стрельбы, а износ затвора, наоборот, повысился бы. Буквально пару дней назад пришла мне в голову мысль, что уплотнитель можно сделать и асбестовым, тогда срок его службы изрядно бы вырос, но я пока что и понятия не имел, как здесь обстоят дела с асбестом и применяется ли он тут вообще. Необходимость периодической замены иглы затвора, прокалывающей донце патрона и капсюль, генералов тоже не сильно порадовала, но снова сработало напоминание о резком возрастании огневой мощи пехоты, каковое бесплатно не даётся.

Перед тем, как дать господам генералам и полковникам пострелять самим, мы с Василием устроили ещё одно представление для столь почтенной и заслуженной публики — извлекли затворы из остальных выложенных на обозрение винтовок, разобрали их, перемешали детали, снова собрали то же количество затворов и вернули их на места, несколько раз открыв-закрыв, чтобы зрители убедились в нормальной работе механизмов. Генералы призадумались, полковники прониклись.

Я, откровенно говоря, и сам готов был впасть в задумчивость, было от чего. Его высокопревосходительство генерал-воевода князь Романов до сих не изволил задать ни одного вопроса, хотя внимательно прислушивался к моим и Васькиным ответам на вопросы своих подчинённых. Такое поведение главного здесь лица несколько озадачивало, а в случае своего продолжения уж точно начало бы и нервировать. Или он хочет дать выговориться младшим по чину, и лишь затем высказать своё мнение? Как-то не сильно меня такое молчание радовало, но и спросить, как, мол, вам, ваше высокопревосходительство, винтовка, я пока считал недопустимым нахальством. Оставалось только ждать...

Дождался, конечно, но не скоро. Сначала генералы изволили пострелять — кто побольше, а кто и поменьше, причём отметились почти все, даже тот же главный штаб-лекарь. Потом притопали с десяток урядников Стремянного Охотничьего батальона, винтовки передали им, мы с братом провели краткое учебное занятие, и стрелять под присмотром их превосходительств стали они. То ли общая выучка в батальоне была на высоте, то ли отобрали самых сообразительных, но освоили они стрельбу из нового оружия очень быстро, быстро же и вошли во вкус — команда «Прекратить огонь!» вызвала у них заметное сожаление. Впрочем, кого тут, кроме меня, интересовало их мнение? Но меня оно как раз интересовало очень даже сильно, однако ожидать, что при таком обилии начальства бравые урядники ответят что-то другое, кроме выраженного в уставных оборотах удовлетворения, было бы глупо, так что спрашивать я не стал.

Время, однако, подошло к обеду, ради чего объявили перерыв. Из-за большого количества гостей столы накрыли прямо под открытым небом, чуть поодаль, благо, хорошая погода, солнечная, но не жаркая, такой организации питания очень даже способствовала.

Обед прошёл чинно и благопристойно — за едой, а не за разговорами. Зато послеобеденный отдых как-то сам собой превратился в народное собрание. Разбившись на кучки, генералы и полковники увлечённо обсуждали перспективы нового оружия, спорили, а нам, несчастным, приходилось перемещаться от одной такой кучки к другой, отвечая на многочисленные вопросы.

— Нет, на такую дальность только залпами и стрелять...

— Какая артиллерия?! Из этих винтовок наши пехотинцы попросту перестреляют неприятельских артиллеристов!

— Это же какой расход патронов!..

— Да так мы солдат начисто от штыка отучим!..

— Вы что же, полагаете, что пехоте в будущем придётся воевать цепями?! Но это же совершенно неуправляемое построение!..

— Для тактики и манёвра просто не останется места! Любое сражение превратится в одну сплошную перестрелку!

М-да, слышал я в прошлой жизни, что генералы вечно готовятся к уже прошедшей войне, теперь вот имею удовольствие убедиться лично. Сомнительное, прямо скажу, удовольствие... Нет, военные быстро учатся, если припечёт, но сколько до того солдатиков погибнуть успеет...

После обеда настало время револьверов и карабина со скобой-рычагом. Вот тут у публики случился настоящий шок, причиной коего стал медный патрон. Господи, сколько же упрёков, сколько недоумения и неприятия вылилось на нас из-за этакой расточительности! Да мне срочно надо выдать даже не знаю какую награду за то, что я никого из превосходительств не застрелил, не покусал и даже не обматерил, а терпеливо и вежливо разъяснял, что револьвер предназначен для господ офицеров и потому патроны к нему нужны вовсе не в таких количествах, как к винтовкам, что удобство пользования в данном случае важнее многих иных требований, и что с бумажным патроном никакой обтюрации не будет и близко, так что господам офицерам придётся ходить с обожжёнными руками. Да, ещё отцу и брату ту же награду, пожалуйста, они тоже честно её заслужили.

Карабин, ясное дело, поверг генералов в изумление своей скорострельностью, что, однако же, не помешало им за неё же мне и попенять — ведь совершенно же недопустимый расход патронов! Впрочем, так говорили только пехотные генералы, кавалерийским же карабин более чем понравился, а уж немногочисленные высокие чины из губной стражи, пограничной стражи и казаков пребывали просто в восторге. Тут, слава Богу, преимущества и саму необходимость медного патрона объяснять не пришлось, всё было понятно и так.

...Дело потихоньку шло к вечеру, и молчание генерал-воеводы меня уже не тревожило, не печалило и даже почти не волновало. Я вообще мечтал только о том, чтобы найти место, где никто меня не будет ни о чём спрашивать, и где я смогу просто посидеть, а ещё лучше полежать. Раненая нога не то чтобы болела, но ощущалась как чугунная, переставлять её становилось всё сложнее и сложнее, а вскоре я уже и стоял-то с трудом. Хорошо, хватило ума прихватить с собой трость, хоть последние три дня я и обходился без неё. Но и с тростью легко и просто мне не было. В итоге, когда ко мне подошёл Василий в сопровождении капитана, порученца генерал-воеводы, и оный капитан сообщил, что его высокопревосходительство приглашает для беседы, я сначала тупо пытался сообразить, что этот капитан вообще делает среди генералов и кто его сюда пустил. Смысл его слов дополз до моего понимания где-то через полминуты. Нет, надо это отупение с себя сбрасывать. Для встречи с генерал-воеводой голова мне нужна ясная...

[1] 1 кв. сажень = 4,54 кв. м

[2] См. роман «Пропавшая кузина»

Глава 27. Самый умный

Нога не столько болела, сколько тяжело и нудно ныла. Теперь, однако, это уже не было таким мучением, как в Вешняках — мы сидели в карете, и с каждой секундой дом становился ближе и ближе. Скоро, совсем уже скоро я смогу улечься в соскучившуюся без меня кровать, и сознание этого наполняло меня тихой радостью. Даже спать пока совсем не хотелось, настолько приятно было переживать это предвкушение.

Васька тихо дремал рядом, почти неслышно посапывая и время от времени пытаясь устроиться поудобнее. Отец сидел напротив и его довольная улыбка светилась в наступающей темноте — уехать из Вешняков мы смогли уже довольно поздно.

Генерал-воевода Романов взялся за дело всерьёз, впрочем, другого от него мы и не ждали. Отец сейчас то и дело косил глазами на устроенный рядом портфель, раздувшийся от бумаг, в коих серьёзность главноначальствующего Военной Палатою была запечатлена официальным порядком.

Военная Палата в лице генерал-воеводы князя Романова брала на себя обязательство провести всесторонние испытания винтовок, карабинов и револьверов системы Левского, а затем, по итогам тех испытаний, представить образцы нового оружия государю. Оружейное паевое товарищество боярина Левского и сыновей обязывалось передать на испытания по два десятка винтовок пехотных, драгунских, для охотничьих батальонов и легкокавалерийских карабинов, а также по пятнадцати револьверов и карабинов под револьверный патрон. Ко всему этому мы должны были приложить штыки, принадлежности для чистки и смазки оружия, запасные каучуковые уплотнители и иглы для винтовочных затворов по десятку на каждый ствол.

С патронами дело обстояло несколько иначе. Медных патронов к револьверам и карабинам с нас затребовали аж тысячу двести, а вот бумажных к винтовкам только пятьсот. Но мы должны были, не бесплатно, разумеется, передать Военной Палате всю документацию по их выделке, поставить необходимую оснастку и откомандировать мастеров для налаживания выделки этих патронов в Воронежском казённом арсенале.

Всё это нам требовалось успеть как можно скорее и никак не позднее первого ноября, поэтому Василию долго в Москве задерживаться не придётся — его ждёт Александров. Брат, однако, заверил и нас, и генерал-воеводу, что в названный срок уложится. Много денег на всём это нам, правда, не светило, но это пока.

— Если ваши винтовки пройдут испытания, а они, как я сегодня уверился, пройдут, — веско говорил генерал-воевода, — я представлю их государю и буду рекомендовать провести всестороннее опробование нового оружия уже непосредственно в войсках. Поэтому будьте готовы к маю месяцу поставить оружие на пехотный полк, охотничий батальон, драгунский полк, два-три легкоконных эскадрона, две артиллерийские роты сверх полковой артиллерии и сапёрную роту. Справитесь?

Я принялся считать в уме — получилось две тысячи сто пехотных винтовок, восемьсот в исполнении для охотников, шестьсот драгунских, да ещё карабинов штук восемьсот, а то и под тысячу. Всего четыре с половиной тысячи, да ещё сколько-то сверху на замену, если что. Ну пять тысяч вынь да положь, примерно так. Револьверов ещё сотни полторы, да карабинов под револьверный патрон, думаю, сколько-то понадобится, эти к тому же с патронами пойти должны... Пожалуй, справимся. С трудом, да под обрез, что называется, но справимся. Впрочем, я скромно помалкивал — не по чину мне сейчас отвечать, такое в имеющихся условиях только отцу пристойно.

— Справимся, ваше высокопревосходительство, — столь же веско сказал отец.

Ну да. Говорил он, помнится, что если выделывать по пяти тысяч винтовок в год, то казне их продавать можно по тридцати рублей приблизительно, так что тут рублей по тридцать пять за винтовку точно будет. За сто семьдесят пять тысяч рублей уж точно справимся, тем более, это только за винтовки, револьверы с карабинами ещё сверху оплачены будут...

— Отлично, — Романов позволил себе улыбнуться. — Больно уж ваши винтовки сильно поменяют всё на войне, надо будет в деле посмотреть.

Да, не просто так именно его царь поставил на армию в войне со шведами, не просто так и в Военную Палату назначил.

— Сами-то что о том думаете? — поинтересовался Романов. — И без чинов.

Двое нестроевых сноровисто накрыли стол для лёгкого перекуса, и вскоре мы все вчетвером за ним устроились. Капитан, что привёл нас, оставался пока за дверьми, в приёмной.

— Думаю, Константин Иванович, что неприятельская полевая артиллерия против пехоты с нашими винтовками успешно действовать не сможет, а полковую артиллерию противника можно будет попросту списать со счетов, — начал я, после выразительных взглядов отца и брата — давай, мол, отдувайся, раз такой умный.

— Вот как? — особого удивления в голосе генерал-воеводы я не услышал, видимо, он просто побуждал меня дать более развёрнутое объяснение. — Поясните!

— Дальность прицельного огня у пушек меньше таковой у винтовок, — что ж, поясню, раз приказано. — Конечно, ядра, бомбы и гранаты летят и дальше, но вот попадают на больших дальностях уже куда хуже. А дальность наиболее губительного для пехоты огня, картечного, просто не идёт ни в какое сравнение с дальнобойностью наших винтовок. Про полковые пушки тут и говорить неуместно. То есть наши пехотинцы смогут расстреливать вражеских артиллеристов на таком расстоянии, с которого для них самих артиллерия большой опасности не представит.

— Соглашусь, пожалуй, — кивнул Романов. — Но продолжайте, Алексей Филиппович.

— У неприятеля будет два способа исправить столь невыгодное для него положение, — продолжал я свои предсказания. — Либо ставить колесо к колесу сотню-полторы орудий и сосредоточенно бить бомбами и гранатами, либо выводить в поле осадную артиллерию с её дальнобойностью и мощными бомбами.

— Разумно, — похвалил генерал-воевода то ли меня, то ли неприятеля, который поступит таким образом.

— Но дело тут в том, что не каждому нашему противнику такое под силу, — отметил я. — Шведы смогут, поляки и турки уже вряд ли, у маньчжур точно не выйдет, говорить же про артиллерию у кавказских горцев или туркестанских туземцев смысла не имеет.

— И что, по-вашему, предпримут наши противники? — спросил князь Романов.

— Либо попробуют сделать винтовки по образцу наших, либо займутся новыми пушками, возможно, начнут то и другое сразу, на первых порах отдавая предпочтение всё-таки винтовкам, — уверенно ответил я.

— Почему именно так? — генерал-воевода продолжал проявлять самый живой интерес.

— Дешевле, быстрее, проще, — пожал я плечами. Ну да, для меня-то это само собой подразумевалось.

— И кто же окажется здесь впереди остальных? — Романов всё-таки переложил себе в тарелку по паре ломтиков ветчины и сыра. Мы с отцом и Васькой последовали примеру высокого начальства.

— Пруссаки и англичане, я полагаю, — ветчина оказалась выше всяческих похвал, но и беседа меня затянула.

— Не шведы? — удивился Романов.

— Не шведы, — подтвердил я. — Швеция после войны с нами и датчанами обескровлена, выплата контрибуций опустошила шведскую казну, а новая русско-шведская торговая конвенция, подписанная по итогам войны, сильно замедлила скорость восполнения этих денежных потерь. Даже если в Швеции найдутся те, кто сделает такие винтовки, денег на перевооружение армии в стране нет. Так что пруссаки и англичане. Пруссаки, полагаю, успеют раньше, но английские успехи для нас опаснее.

— Почему вы считаете, что пруссаки успеют первыми? — похоже, генерал-воеводе наша беседа просто нравилась. Впрочем, чего таить, мне тоже.

— Пруссия спит и видит, как бы захватить верховенство в Священной Римской империи, — я считал это очевидным — как по опыту бывшего моего мира, так и по собственному опыту в мире здешнем. — Да, промышленность и торговля в Пруссии развита куда больше, нежели в любой другой германской земле, но Империя устроена так, что без политического верховенства это не даёт Пруссии возможности править Германией.

— Но нынешний император Карл — прусский ставленник, — напомнил Романов.

— Карл в Вене чужой, — возразил я. — И утвердить на троне своих потомков ему будет крайне сложно, если возможно вообще. Пруссия быстро убедится в том, что ставка на Карла была ошибкой, и главенство в Империи для неё возможно в том лишь случае, если императором станет прусский король, а столица Империи будет перенесена из Вены в Берлин, — блеснул я знанием германских раскладов. Зря, что ли, четыре с половиной года там прожил и даже в кое-каких внутригерманских делах поучаствовал? [1] — Добиться этого можно только силой, но долгая кровопролитная война, где немцы будут убивать немцев, Пруссии ни к чему. Значит, победить надо очень быстро и до крайности убедительно. С новым превосходящим оружием именно такую победу Пруссия и одержит.

— А не получится ли так, что опасность для нас представит собой Германия во главе с Пруссией? — насторожился генерал-воевода.

— Не в ближайшие лет двадцать, а то и больше, — выдал я прогноз.

— И почему же? — разговор занимал генерал-воеводу всё больше и больше.

— Три войны, Константин Иванович, — сказал я и принялся пояснять. — Чтобы утвердить новую Империю под своим главенством, Пруссии придётся провести её через три войны. Быстрые победы над Польшей и Данией воодушевят Германию и тем самым помогут укрепить в ней господство Пруссии. А с Францией новой Германии придётся воевать уже всерьёз — Франция имеет особые отношения с многими германскими землями и никак не заинтересована в смене рыхлой Священной Римской империи на Германию, в которой восторжествует прусский порядок.

— Интересные вещи вы говорите, Алексей Филиппович, — задумчиво произнёс генерал-воевода. — Но почему вы считаете, что английские успехи с винтовками, если таковые последуют, для нас более опасны? На суше англичане против нас никто и ничто, а на море нужны пушки, а не винтовки.

— Так на суше англичане с нами воевать и не будут, — признал я. — Зато тем, кто будет, эти винтовки они продадут. Туркам, шведам, маньчжурам, полякам, да кому угодно. И продадут, замечу, с изрядной выгодой и превеликим удовольствием. Знаете, один из тамошних лордов как-то жаловался: «Как тяжело жить, когда с русскими никто не воюет!»

Честно говоря, говорил ли кто-то из тех лордов такое в здешнем мире, я не знал, но в прошлом бывшего моего мира такое сказано было, а уж сколько всего Англия сделала во исполнение этого!..

— Тяжело им, значит... Ну-ну, — князь Романов было нахмурился, но тут же и вернул себе вид уверенный и спокойный. — Интересно рассуждаете, Алексей Филиппович, очень интересно. Знал бы раньше о таких ваших способностях, забрал бы вас из ополчения к себе. Но вернёмся к делам оружейным. Что скажете о будущем артиллерии? Ведь ставить пушки колесо к колесу, как вы говорили, тем более тащить в поле осадные орудия, это же никак не решение новой задачи?

— Стальные нарезные пушки, заряжаемые с казённой части, — ответил я кратко и чётко, как в строю.

В этот раз главноначальствующий Военною Палатою задумался надолго, и я воспользовался перерывом в беседе, продолжая сокращать количество выложенных на стол хлеба, сыра, ветчины и умопомрачительно ароматной колбасы. Хм, а вот запить-то всё это и нечем...

— Новые винтовки, новые пушки... А что дальше? Можете не отвечать, Алексей Филиппович, — генерал-воевода, похоже, просто размышлял вслух. Да я отвечать и не собирался, а получил бы прямой вопрос, отговорился бы незнанием. Про пулемёты услышать тут пока явно не готовы.

— Деваться некуда, Константин Иванович, — пожал я плечами. — Народонаселение растёт, промышленность и торговля развиваются, налогов и податей казна собирает всё больше и больше. А раз вся держава развивается, армия в стороне от того оставаться не должна и не может. И так не только у нас, весь цивилизованный мир развивается. Значит, гонка вооружений рано или поздно начнётся. И наша задача — опережать недругов в той гонке хотя бы на шаг, но всегда.

— А вы, Алексей Филиппович, стало быть, хотите сделать тот самый первый шаг, на который их опережать надобно? — испытующе посмотрел на меня генерал-воевода.

— Делать его — не мой уровень, — опять я применил оборот из прошлой жизни, но и генерал-воевода, и отец с братом меня поняли. — Этот шаг — за государем Фёдором Васильевичем и вами, Константин Иванович. Моё дело — обеспечить его возможность.

— Хорошо сказано, Алексей Филиппович! — похвалил князь Романов и лёгким наклоном головы засчитал мне прогиб. — Гонка вооружений, надо же... Надо запомнить. А вам бы с генералом Бервальдом побеседовать, и довольны бы оба остались, и для дела, пожалуй, польза была... Но хватит пока что, пора и заканчивать на сегодня.

Генерал-воевода вызвал капитана-порученца, приказав ему сей же час приготовить бумаги по неизвестному мне «первому раскладу» и распорядиться подать нам вина. Уже через неполную четверть часа капитан принёс и разложил на отдельном столе бумаги, а один из тех же нестроевых выставил на стол кувшин, из которого наполнил бокалы.

Отец внимательно прочитал бумаги, затем с явным удовлетворением их подписал. Часть бумаг пришлось подписать и мне, как официальному разработчику, но я после отца просматривал их без особого старания — умаялся за день, да и нога давала о себе знать. После нас их подписал генерал-воевода, затем был вызван тот же капитан, аккуратно разделивший бумаги на те, что предназначались нам, и те, которым надлежало остаться в Военной Палате, и разложивший их в две укладки, одну из коих князь Романов вручил отцу. За такое дело мы незамедлительно выпили по бокалу густого красного вина, на чём генерал-воевода нас и отпустил.

— Что, Алёшка, хорошо быть самым умным? — подначил меня Васька, едва мы вышли на крыльцо.

— Неплохо. Но такое не для всех, кому-то надо и за каретой сходить, — не остался я в долгу.

— Большое дело сделали, — прекратил нашу весёлую перепалку отец.

— Большое дело начали, — поправил я его.

— И правда, самый умный, — усмехнулся отец. Усмехнулся, замечу, весело и довольно. Впрочем, в наших нынешних обстоятельствах проявлять недовольство было бы совершенно неуместным.

— Садитесь, — Васька раскрыл дверь подъехавшей кареты, и мы с отцом заняли места.

Домой приехали уже затемно, ни о каком ужине никто даже не заикнулся. Я ещё попытался совершить героический подвиг — подняться на третий этаж, не отстав при этом от Василия, но не вышло, уж больно тормозила моё продвижение раненая нога, постоянно пытавшаяся отказать мне в повиновении. Брат, конечно, помог преодолеть лестницу, но такое завершение дня меня не обрадовало, и от дальнейшей его помощи я с благодарностью отказался, едва мы оказались на этаже. Описывать своё раздевание, умывание и укладывание в постель, пожалуй, не стану — всё это было, конечно же, тем ещё подвигом, но пусть он останется скромным и незаметным.

Устроившись, наконец-то, в постели, я для начала позволил себе просто поблаженствовать, но когда нога перестала ныть, вернулся в своих мыслях к делам. Завтра, в крайнем случае послезавтра, Василий уедет в Александров, и я смогу сосредоточиться на Бельских. Да, доказательств у меня нет, но с тем, что узнала от Луговой матушка, к князю можно идти и так. Есть о чём поговорить с ним, ох как есть... Вот и схожу, вот и поговорю. Думаю, у меня получится — зря, что ли, Васька с отцом сегодня назвали меня самым умным?..

[1] См. роман «Пропавшая кузина»

Глава 28. Княжье слово

Ох, и спорили же мы с отцом, матушкой и дядей! Внешне, разумеется, всё смотрелось чинно и благопристойно — тезисы аргументировали, на личности не переходили, даже голос друг на друга не повышали, но суть от того не менялась. О чём спорили? Да о том, кому идти к князю Бельскому договариваться о моём сватовстве к Варваре и отменять уговор о моём же браке с Александрой. Дядя настаивал на том, что идти должны они с отцом, причём не сейчас, а через седмицу, когда Боярская Дума выберет себе нового старосту (угадайте, кого?), я требовал для себя права идти себе же одному, отец колебался, но больше склонялся на сторону дяди, матушка однозначно поддержала меня. Победил-то в итоге я, но с каким же трудом оно мне далось! Настоять на своём я смог, напирая на то, что пока у нас есть только слова госпожи Луговой, не подтверждённые бумагами, некоторая доверительность, возможная с глазу на глаз и почти невозможная при численном превосходстве одной из сторон, сработает в мою, то есть в нашу, пользу куда лучше, чем даже самое мягкое давление. А вот если у меня с той доверительностью ничего не выйдет, тогда и настанет черёд тяжёлой артиллерии в лице отца и дяди.

Однако же спор спором, а из прихода дяди я кое-какую пользу извлёк, как для себя лично, так и для общего дела. Сам-то я знал о князе Дмитрии Сергеевиче Бельском лишь тот минимум, что можно прочесть в Бархатной книге, да общеизвестные в нашем кругу сведения — входя в первую сотню землевладельцев Царства Русского, князь Бельский и жил с земли, содержа несколько крупных и весьма прибыльных хозяйств, а также сдавая землю в аренду крестьянам, кому за живые деньги, а кому и за часть урожая. Куплей-продажей земли с выгодой для себя Дмитрий Сергеевич тоже не пренебрегал.

А вот дядя поделился со мной куда более интересными сведениями, показавшими князя совсем с другой стороны. Поступив в двадцать один год на обязательную службу в Стремянной Гренадёрский полк, князь Бельский, оттрубив, как все, полгода подпрапорщиком и получив чин прапорщика, перевёлся с повышением в чин подпоручика в Первый Кавказский охотничий батальон и два с половиной года провоевал на Кавказе. Именно провоевал, а не просто прослужил — вернулся он оттуда мало того что капитаном, так ещё и с Золотым оружием, четвёртыми степенями орденов Святого Георгия и Михаила Архангела с мечами, оставив о себе добрую память в наших войсках и крайне недобрую среди горцев. Сам дядя с князем Бельским на Кавказе не встречался, но рассказал, что, по достоверным сведениям, воином Бельский был умелым, до отчаяния храбрым, при этом расчётливым и крайне безжалостным к врагам.

— Горцы нам тогда сильно досаждали засадами, на которые они были мастера, — рассказывал дядя, — так поручик Бельский набрал себе команду из самых отчаянных и буйных солдат, даже из-под ареста вытаскивал под обязательство перехода к нему в подчинение, одного, говорили, от расстрела спас, уж не знаю, правда или нет... И начали они те засады выискивать и снимать. Действовали почти исключительно кинжалами, стреляли если, то только в спины убегающим. Очень действенная мера оказалась, должен сказать. Бельский даже Золотое оружие получил не саблю, а кинжал. Скольких врагов он собственноручно зарезал, в точности сказать сложно, но поговаривают о полутора сотнях.

Ого! Вот уж не ожидал... Револьвер, что ли, с собою прихватить, когда к князю отправлюсь? Так, чисто для душевного спокойствия... Однако же, интересно, что побудило князя Бельского отправиться на войну?

— Капитану Бельскому предлагали остаться в армии, — продолжал дядя, — но он, выслужив свои обязательные три года, отказался, вернулся в Москву и занялся делами земельными. Земли ему, конечно, достались в наследство, но князь Дмитрий Сергеевич то наследство увеличил на половину.

Что ж, умеет, значит, дела вести князь, умеет... И говорить с ним будет нелегко. Хотя... А если вести разговор с князем именно как обсуждение делового вопроса? Хм, надо подумать...

— С кавказскими своими сослуживцами Бельский связей никогда не поддерживал, — дядя продолжал открывать мне князя с неизвестной раньше стороны, — и в последней войне в ополчение не вступил, имея на то полное право по годам своим. Однако же перевёл Военной Палате пятьсот тысяч рублей и передал на двести тысяч съестных припасов, сверх того принял на свой счёт кормление раненых в московских госпиталях.

Однако... Серьёзные деньги даже для столь богатого человека. Что ж, это, конечно, говорит о князе более чем благоприятно. Заодно я, как мне кажется, понял, почему князь Бельский променял блеск стремянного офицера на пыльный плащ кавказского вояки. Если я не ошибся, князю хотелось испытать себя, и испытание то он прошёл. А дальше решил, что хватит и того, да и вернулся к мирной жизни и семейному делу. Вот только... Как-то очень уж складно сочетались полтораста зарезанных князем Бельским горцев с умелостью и жестокостью убийцы Бабурова. И что теперь с этим делать?..

Что делать, что делать... То же, что и всегда — думать. Я подумал, и получилось у меня, что сочетаться оно, конечно, сочетается, но вот дальше пошли сплошные вопросы. Как вообще князь Бельский нашёл Бабурова? Почему, расправившись с Бабуровым, князь оставил в покое Лизунова? И, кстати, Ломскую тоже? Если князь зарезал Бабурова, почему не забрал бумаги об Александре? Ни на один из этих вопросов я и близко не видел сколько-нибудь правдоподобного ответа, так что в совокупности своей они версию о причастности князя Бельского к смерти непутёвого мужа Лиды убивали начисто. Ну что ж, значит, рассматривать ту версию я и не стану.

...Князь Дмитрий Сергеевич Бельский принял меня у себя в кабинете и после обязательных приветствий с проявлением самой учтивой вежливости с обеих сторон предложил красного вина.

— С вашего позволения, Дмитрий Сергеевич, я бы с этим повременил, — я почтительно наклонил голову. — Не исключаю, что после нашего разговора вы не сочтёте возможным предлагать мне угощение.

— Вот даже как? — удивился князь. — Объяснитесь, Алексей Филиппович.

— Видите ли, — мысленно перекрестившись, начал я, — испытывая самые добрые чувства к княжне Александре, я вижу брак с ней крайне нежелательным как для неё, так и для себя. Более того, так же считает и сама княжна Александра. Почтительнейше прошу вас, Дмитрий Сергеевич, пойти навстречу дочери.

Я специально не стал с самого начала вываливать на князя всё, что знал. Пусть задаёт наводящие вопросы — это позволит ему считать, будто именно он ведёт в нашем разговоре, мне же будет легче отслеживать реакцию князя на мои высказывания и соответствующим образом вести свою линию дальше.

— И какие вы имеете основания для столь странной просьбы? — недоумение князь изобразил очень даже натурально, кто другой бы и поверил.

— Видите ли, Дмитрий Сергеевич, я знаю, что брак этот нужен вам для получения родства с товарищем старосты, теперь уже старостой Боярской Думы, что в свою очередь потребно вам для облегчения сокрытия обстоятельств появления Александры на свет и её состояния в положении вашей законной дочери, — зашёл я с козырей.

— Потрудитесь объяснить ваши намёки! — князь всё ещё удерживал позиции.

— Это не намёки, Дмитрий Сергеевич, — со всей мягкостью в голосе ответил я. — Мы с вами оба знаем, что Александра — ваша дочь, но не дочь княгини Елены Фёдоровны. Прошу избавить меня от необходимости называть имя матери княжны Александры, но оно мне тоже известно. Я предполагаю, что Александру вы взяли в семью после того, как Евдокия Ломская уверила вас, будто княгиня Елена Фёдоровна не может понести. И я бы очень хотел ошибиться в своих предположениях, но мне представляется, что княгиня до сих пор считает, будто Александру взяли со стороны, и не имеет представления о её действительном происхождении, — нанёс я решающий, как мне представлялось, удар.

Да, именно о том, кто отец её дочери, и рассказала Луговая матушке, и именно это матушка не стала говорить Шаболдину. По здравом размышлении я пришёл к выводу, что княгиня Бельская и правда не знает, что отец Александры именно князь. Вряд ли она бы с такой любовью приняла девочку, зная, что это побочная дочь её супруга. Хотя, кто её разберёт... Но не так оно и важно.

— А вы и правда много знаете, Алексей Филиппович, — задумчиво произнёс князь. — Не изволите рассказать, откуда?

— Просто я умею делать выводы из того, что мне становится известным, — скромничать я не стал. — В данном случае это были слова супруга Евдокии Ломской о некоей дворянке Поляновой, что продала незаконную дочь чужим людям. Простите, Дмитрий Сергеевич, — упредил я вспышку гнева князя, готовую вырваться наружу, — это я передал именно слова доктора Ломского.

— И что же у вас за дела были с Ломскими, позвольте полюбопытствовать? — недовольно спросил князь.

— У меня был свой интерес в розыске некоего Петра Бабурова, безвестно пропавшего два года назад, — князя упоминание Бабурова явно насторожило. — Сам он человечишкой был пустым и никчемным, но вот вдове его, сестре милосердия, я многим обязан. Она трижды помогала мне встать на ноги после ранений, один раз, считайте, с того света вытащила. Так вот, Бабуров тот оказался подручным известного бесчестного вымогателя Малецкого, как и доктор Ломский. Какое касательство к делам Малецкого имела Евдокия Ломская, мне в точности неизвестно, но вымогать деньги с отца дочери Татьяны Лу... простите, Поляновой, Бабуров стал, украв у целительницы её записи.

Иносказание, конечно, такое себе, но я посчитал, что для показа и степени моей осведомлённости, и готовности к поиску соглашения сойдёт. Больше говорить о вымогательстве я пока не собирался, чтобы лишний раз не сыпать князю соль на рану, мне от него сейчас другое нужно. А вот князь Бельский к такому явно оказался не готов. Призадумался он крепко, минуты на три выпав из беседы, мне же оставалось лишь терпеливо дожидаться его возвращения.

— Я слышал, будто Ломская покончила с собой? — спросил князь.

— Да, — подтвердил я. — Как я понимаю, сделала она это, чтобы избежать монастырского розыска.

Князя Бельского подтверждение смерти Ломской очевидным образом успокоило. Так, а ведь я, похоже, не зря задавался вопросом, чего ради затеяла целительница столь сложную и опасную для себя возню с пристройством внебрачной дочери дворянки Луговой... Что-то стоит за этим такое, чего я не знаю. А вот князь Бельский, похоже, знает. И не просто знает, а доволен тем, что Ломская никому и ничего уже не расскажет. Непорядок, однако, я тоже хочу знать! Впрочем, сейчас для меня на первом месте совсем иные желания...

— Вы просили меня пойти навстречу дочери, — князь неожиданно вернулся к началу нашего разговора. — Что вы имели в виду?

— Ваше согласие на брак Александры и лейтенанта Азарьева, — ответил я. — Азарьевы, пусть не князья и не бояре, но постоянно на виду у государя. Опять же, выйдя за Юрия Азарьева, Александра уедет к нему в Корсунь, что, как мне представляется, для вас будет даже лучше.

Я не стал растолковывать князю, почему для него так будет лучше, он и сам должен понимать. За порогом дома о таком говорить не принято, но все же прекрасно знают, что в в благородных семействах вовсю практикуют семейную магию. Как князю удалось семнадцать с лишним лет уберегать тайну рождения Александры от княгини и Варвары, даже не возьмусь предполагать... А так Александра уедет и вопрос сам собой отпадёт.

— Лучше? — князь криво усмехнулся. — Про договорённость о вашем браке с Александрой мы, конечно, громогласно не объявляли, но, уж поверьте, те, к кому в свете прислушиваются, о том знают. А я теперь и не знаю, что лучше — раскрытие происхождения Александры или то, что Левские отказались от родства с Бельскими!

— Разве я отказывался от сватовства к княжне Бельской? — удивление моё было, ясное дело, картинным, но вроде бы убедительным. По крайней мере, я старался, чтобы именно так оно и смотрелось. — Просить у вас руки Варвары я готов хоть сей же час!

За всё время нашей беседы князь первый раз посмотрел мне в глаза. Не скажу, что выдержать его взгляд было легко, но как-то справился.

— И, надо полагать, на тех же условиях, о которых мы с Андреем Васильевичем уговорились касательно Александры? — понимающе сказал князь.

— Совершенно верно, — я постарался, чтобы голос мой звучал спокойно. Кажется, у меня получилось.

Князь снова задумался и, похоже, это опять надолго. Что ж, чем занять себя, пока Дмитрий Сергеевич размышляет, у меня было — я потихоньку начал раскачивать предвидение. Что оно так и продолжало молчать, меня, понятно, не радовало, однако же не говорило оно и о каких-то препятствиях, а это уже обнадёживало.

— Что же, Алексей Филиппович, — голос князя вернул меня к действительности, — я готов и отдать за вас Варвару, и выдать за Азарьева Александру, — но не успел я ощутить вкус победы, как князь продолжил: — Принесите мне расписку, что Татьяна Андреевна написала Ломской при получении денег — и всё будет по-вашему. Даю вам в том слово.

Да... Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Примерно так я воспринимал поставленное мне условие. Однако же княжье слово — это вам не просто так. Видно, вся эта история крепко сидит у князя в печёнках, раз он готов выполнить мои, не скрою, неумеренные запросы ради её завершения. И никакого выбора князь Бельский мне не оставил — разве только, как говорили древние, со щитом или на щите. Мелькнула, конечно, мыслишка, что князь лукавит и бумагу с подписью госпожи Луговой уже давно нашёл и сам, но... В прошлой моей жизни я бы крайне удивился, если бы оказалось иначе. Здесь — нет, здесь слово, даже данное без свидетелей, что-то значит. Да и почему без свидетелей-то? Бог всё видит...

— Хорошо, Дмитрий Сергеевич, — выдержав небольшую паузу, ответил я. — Я принесу вам расписку.

— Тогда, Алексей Филиппович, позвольте предложить вам вина, — князь имел все основания быть довольным и даже не пытался своё состояние скрыть. Я, конечно, не стал бы утверждать, что сам оснований для довольства не имел, но скрыть охвативший меня азарт всё же попытался — успешно или нет, уж не мне судить.

— Благодарю, Дмитрий Сергеевич, — согласился я. — С удовольствием!

...Дома мой доклад о походе к князю выслушали со всем возможным вниманием.

— Сможешь раздобыть эту расписку? — испытующе спросил дядя, когда я закончил.

— Придётся, — поскромничал я, на чём обсуждение и прикрыли. А что мне ещё оставалось? Князь обещал мне полное исполнение желаний, но ведь переиграл же меня вчистую! Как ни крути, а именно я буду решать его сложности! И деваться мне от того некуда. Силён князь, ох и силён...

Удалившись к себе в комнату, я разлёгся на кровати и принялся соображать, где и как чёртову расписку следует искать. Тут, впрочем, долго я не думал. Искать её нужно у Лизунова и только у него. Не обязательно дома, он может прятать её и ещё где-то, но где она, этот паскудник знает. Почему я так считал? Да потому, что не смог бы Лизунов вымогать с князя Бельского деньги, если бы не имел на руках эту расписку. Лихости и наглости у него на такое не хватило бы. Да и сам же Лизунов говорил, что хотел срубить денег и спокойно на них жить, а на такое он бы уж точно не надеялся, если бы деньги с князя получил, а расписку не отдал. Что же, значит, надо сообразить, как задействовать Шаболдина в поиске расписки, да так, чтобы сам пристав её не прочитал. Хотя что тут соображать-то? Тайный исправник Мякиш и матушка уже Бориса Григорьевича к тому подготовили, заставив его проникнуться всей важностью сохранения тайны. Мне остаётся лишь воспользоваться их стараниями.

Глава 29. Триумф

Старший губной пристав Шаболдин, дай Бог ему здоровья, долгих лет жизни и удачи во всех делах и начинаниях, пошёл мне навстречу и устроил так, что Лизунова я допрашивал один. Более того, запись допроса не предусматривалась. Ну а что, велело приставу начальство не вести никакого розыска в отношении госпожи Луговой, он и не ведёт. И никаких бумаг, говорящих об обратном, тоже не будет. Ну вот нет такого розыска, и всё!

Ясное дело, привели Лизунова в допросную губные, но Шаболдин сначала удалил их, а потом вышел и сам. Я же, соответственно, зашёл.

Выглядел Лизунов плохо. И так-то наружность его мне не нравилась, а длительное пребывание под замком с мыслями о скорой отправке на каторгу её только ухудшило. Ничего, сейчас ему будет ещё хуже...

— Ну что, Лизунов, плохи твои дела, — хмурому и подавленному Лизунову я говорил это подчёркнуто жизнерадостным голосом. Решил, знаете ли, устроить театр одного актёра и играть доброго и злого следователей одновременно и единолично.

— Плохи, — признал Лизунов. — Ну да ничего, на каторге тоже жить можно.

— Можно, — с готовностью согласился я, давая ему надежду, которую сам же прямо сейчас и разрушу. — Но это в том лишь случае, ежели на каторгу ты попадёшь.

— А что, могу не попасть? — не понял он.

— Да скорее всего и не попадёшь, — я широко улыбнулся. — Тебе, Лизунов, не каторга сейчас светит, а перекладинка дубовая, да петелечка пеньковая.

— Это как же так-то?! — Лизунов аж на табурете подскочил. — Это как же петелечка?! Это за что это?!

— Ну как за что? — изобразил я самое искреннее удивление. — За два предумышленных убийства — Алии Жангуловой и Петра Бабурова.

— Да не убивал я Петьку-то! — сорвался Лизунов на крик. — Не убивал! Я же всё уже вам рассказывал!

— Ты, Лизунов, давай-ка не кричи, — я снова выдал добрую улыбку. — Я тебя и так хорошо слышу. А что ты рассказывал, мы с тобой сейчас вместе и вспомним. Как там? Пришёл ты к Петьке, а он мёртвый в луже крови валяется. Ты шмыг на лестницу, а там поднимается доктор Ломский. Ждать, пока он выйдет, ты не стал и убежал. Так?

— Так, ваше благородие, всё так! — угодливо закивал Лизунов. Что-то не припомню, чтобы раньше он меня или Шаболдина благородием титуловал, а теперь, как виселица впереди замаячила, сразу свою показную независимость и задвинул подальше...

— А теперь, Лизунов, представь: вот повторишь ты всё это в суде, а судья после тебя допросит доктора Ломского. И что скажет доктор? А то же и скажет — пришёл, дескать, а Петька там мёртвый в луже крови.

— А что с того? — снова не понял Лизунов.

— А то, дорогой мой, что подумай-как сам, как это будет смотреться для присяжных, — предложил я.

— И как же? — подумать Лизунов честно попытался, но особого успеха в этом деле, похоже, не достиг.

— Да так, Лизунов, что раз ты вперёд доктора приходил, то ты Петьку и зарезал, — растолковал я. — И признают они тебя виновным аж в двух убийствах, а судья, строго, заметь, по закону, тебя за такое на перекладинку и отправит...

— Но как же это, ваше благородие? — Лизунов готов был расплакаться.

— Да уж вот так, — я развёл руками. — Твоё слово против слова Ломского. И поверят присяжные Ломскому, а не тебе. Потому как хоть вы с ним оба и приспешники бесчестного вымогателя Малецкого, но он-то, доктор, хоть как-то на уважаемого человека похож. Постарше, опять же, тебя, да и поумнее тоже. Его присяжные пожалеют, тебя — нет. Тем более, в убийстве Жангуловой ты и сам уже сознался, вот они и решат — где одно убийство, там и второму место найдётся...

— Ваше благородие! — взмолился Лизунов. — Ну вы же сами знаете, что Петьку я не убивал! Ну неужели так ничего и нельзя сделать!

— Можно, Лизунов, можно, — снизошёл я. — Ты мне отдашь все бумаги, что Петька у Ломских украл, и в суд пойдёшь только с со своими делишками у Малецкого, да с удушением Жангуловой. Но именно все! — строго повторил я.

— Отдам, ваше благородие, всё отдам! — обрадовался Лизунов. — Всё, что говорил в прошлый раз, всё отдам!

— Ну что же ты, Лизунов? — с укором спросил я. — Я, значит, тебя от виселицы спасаю, а ты мне все бумаги отдать не хочешь... Только те, о которых говорил? Так говорил-то ты не обо всех... Эх, не нужна тебе доброта моя, значит... Ну и ладно. Не нужна, так не нужна. Повисишь, ножками подрыгаешь...

— Простите, ваше благородие, ради всего святого, простите! — Лизунов бухнулся на колени. — Ну не подумал я, дурак, что вы и про то знаете!

— А тебе, Лизунов, думать не надо, — о том, что всё равно толком у него не получается, я промолчал. — Тебе просто надо сказать мне, где те бумаги. Все бумаги.

...Тайников у Лизунова оказалось аж целых три. Прямо в лавке Эйнема за шкафчиком с вещами Лизунова обнаружились списки с больничных записей о стыдной болезни дворянина Земцова и письмо мужеложца Фиренского к своему любовнику. На квартире Лизунова в спинке кровати был устроен тайник, откуда извлекли предсмертную записку жены купца Есина и бумаги по махинациям купца Милёхина с наследством его племянницы. А в задней стенке киота [1] нашлась хитро вырезанная щель, из коей я собственноручно вытащил ту самую расписку Татьяны Луговой. Быстро заглянув в неё и кивнув Шаболдину, что она самая, значит, и есть, я аккуратно убрал бумагу в карман. Все прочие бумаги пристав, понятное дело, забрал себе.

Уже дома, поднявшись к себе, я с лёгким трепетом развернул пропуск в новую жизнь для нас с Варварой и Александры с Юрием:

Настоящим удостоверяю, что я, Татьяна Андреевна Луговая, дворянка, получила от целительницы Анфисы Демидовой Видяевой пятьсот рублей ассигнациями за пристройство незаконнорожденной дочери моей в семью князя Дмитрия Сергеевича Бельского. От всех прав своих в отношении дочери настоящим отрекаюсь, каковое отречение и заверяю собственноручною подписью.

Татьяна Андреевна Луговая, писано в селе Карино Зарайского уезда земли Московской 5-го числа марта месяца года от Р.Х. 1807-го.

Да уж... Хитрая бумажка-то. С одной стороны, ничего не сказано об отце девочки, как и о самой Ломской. Хотя матушка, помнится, говорила со слов Луговой не о Ломской, а просто о посреднице, которая уже мертва, а под такое определение и Видяева более чем подходит. С другой стороны, указано, что мать девочки дворянка, но не указана сословная принадлежность отца. Опять же, незаконнорожденность дочери прописана прямо и недвусмысленно. Так что для Бельских бумага и вправду исключительно опасная и её оглашение стало бы для них большой неприятностью. Кстати... А ведь раз Луговая подтверждает получение денег от Видяевой, а не от Ломской, то расписка-то составлена для спокойствия именно Видяевой! И как тогда она оказалась у Ломской? В который раз уже в этом запутанном деле каждое новое открытие снимает один вопрос и тут же ставит новый...

Допрос Лизунова, выезды к нему и в лавку для изъятия бумаг — всё это заняло немало времени, и потому отправиться к князю Бельскому я решил наутро. Успел доложить отцу и матушке, что расписка Луговой у меня, и таким образом всё завтра решится в мою пользу. Дядя, которого отец известил по телефону, сказал, что с утра будет в Думе и позвонит узнать новости, как только освободится. Ну да. Всё, в общем, правильно. Я своего добился, я победитель и завтра моя победа получит своё ритуальное подтверждение — я попрошу у князя руки его младшей дочери и получу и его, и её согласие. Потом уже дядя с отцом будут заключать с Бельскими новый уговор на старых условиях. Всё прекрасно, все рады и довольны, включая Александру с Юрием. Занавес!

Только почему-то я, весь такой победоносный и мудрый, ощущал себя вовсе не так, как следовало бы того ожидать в имеющихся обстоятельствах. На душе было как-то неспокойно — то ли я сделал что-то не то, то ли не сделал того, что нужно. Покопавшись в этих ощущениях и сопутствующих им мыслях, я весьма быстро установил причину столь неприятного состояния — убийство Петра Бабурова так и оставалось нераскрытым. Странно, да? Все дела, что из того убийства проистекли, благополучно завершены — сообщники Малецкого изловлены (Елисеев со всей определённостью утверждал, что на свободе не остался никто), убийца Жангуловой пойман и изобличён, тайна происхождения княжны Александры Бельской мне известна, Варвара скоро станет моей женой, та же Александра выйдет замуж за лейтенанта Азарьева, даже сам Бабуров уже по-христиански похоронен, а его убийство всё так же покрыто тайной. Все, кого можно было в том подозревать, оказались ни при чём — Ломский, говоря, что застал Петьку уже мёртвым, врать после монастырской обработки не мог, Лизунов не решился бы убивать ножом, никакого отъявленного головореза среди сообщников Малецкого так и не сыскалось, а версия об убийстве Бабурова князем Бельским смотрелась до крайности невероятной. Но ведь кто-то же Петра Бабурова зарезал, совершив это умело и жестоко. Где и как мне теперь того убийцу искать?! А искать надо, потому что Лиде я обещал не только найти останки её непутёвого мужа, но и выяснить, что с ним произошло. Вот с такими, прямо скажу, невесёлыми мыслями я и лёг спать, понадеявшись на то, что утро вечера мудренее.

С утра, однако, ожидаемо выяснилось, что надеялся я напрасно — все мои мысли сразу же с момента пробуждения занимал предстоящий поход к Бельским. Впрочем, не только мысли, но и вообще всё моё время — надо же было собраться.

Князь Бельский меня, как я понимаю, ожидал — докладывать ему о моём визите в этот раз не стали, сразу же проводили меня в кабинет. Интересно, это он просто на будущее велел прислуге встречать меня именно так, или же и вправду полагал, что я управлюсь с выполнением его условия столь быстро? Если так, то мне это, не буду скрывать, очень даже льстило.

— Надо же, я полагал, что расписка дана была на имя Ломской, — удивился князь, прочитав бумагу и положив её на стол с превеликой осторожностью, как какую-то драгоценность или, наоборот, крайне опасную штуку. Строго говоря, для него она была и тем, и другим. — Татьяна, умница, на Видяеву выписала... Что же, осталось только эту проклятую расписку сжечь, и я зову княгиню и обеих княжон. Пойдёмте, Алексей Филиппович, я сожгу её при вас.

Против такой постановки дела у меня никаких возражений не нашлось. Так даже лучше — и князю спокойнее будет, что найдётся, в случае чего, свидетель, который подтвердит уничтожение расписки, и я буду крепче спать, увидев бесславный конец этой бумаги своими глазами, пусть лично меня её содержание и не затрагивает. Мы прошли в курительную комнату, князь скомкал расписку, но в массивную мраморную пепельницу положил её столь же бережно, как до того на стол. Достав из небольшой шкатулочки длинную спичку, князь чиркнул ею о крышку этакого настольного спичечного коробка, поднёс огонь к бумаге и тайна рождения княжны Александры Дмитриевны Бельской так тайной и осталась...

Проводив меня обратно в кабинет, князь не стал посылать за супругой и дочерьми, отправившись за оными сам. Доверие, стало быть, показывает, оставляя меня одного в кабинете — отец, например, на моей памяти так ни с кем из гостей не поступал. Ну и уважение князь выказал мне тоже, обойдясь без посредничества прислуги в вызове домашних.

Пришлось подождать — должно быть, князь потратил какое-то время, объясняя положение дел супруге. Когда Дмитрий Сергеевич вернулся, подождать пришлось уже нам двоим, не иначе, княгиня решила надеть более приличествующее такому случаю платье. Кажется, в этом я не ошибся, потому как обе княжны явились раньше и княгиню мы ждали ещё минут пять все вместе. Встав с приходом княгини, мы так и оставались стоять, как это приличествовало торжественности момента.

— Александра, — обратился князь к старшей дочери, — ты можешь отписать Юрию, чтобы присылал сватов в удобное для себя время, но до Рождественского поста.

Не скрою, видеть изумление старшей княжны (да, уже безо всяких оговорок княжны) мне было приятно. Когда вот так сразу сам видишь последствия своих поступков, делать добрые дела хочется ещё и ещё. Надо отдать Александре должное, в себя она пришла довольно скоро и с радостным визгом кинулась к отцу с объятиями.

— Ну полно тебе, полно, — увещевал её отец, — уймись уже, у нас же гость!

Александра унялась, поклонилась князю, и с княгиней обнималась уже чинно и скромно, также предварительно ей поклонившись. Поклон достался и мне, но перед тем я получил исполненный благодарности взгляд. Восстановленную было благопристойность происходящего испортила, однако, Варвара, кинувшись обнимать сестру и сбивчиво рассказывать ей, как рада она такому повороту в её жизни.

— Варвара, — настал черёд младшей княжны, — Алексей Филиппович Левской просит твоей руки.

Ох, это надо было видеть, как грамотно и убедительно изобразила Варенька скромность да послушание, и слышать, каким невинным голосочком выразила полное согласие с родительской на то волей. Прямо воплощение кроткости и смирения... Эх, Оленьку бы сюда, запечатлеть это! Ну а что глазки при том младшая княжна старательно прятала, да и в голосочке слышалось этакое взволнованное придыхание, так оно вроде как и несчитаемо...

Князь напомнил, что ждёт Андрея Васильевича и Филиппа Васильевича Левских для подготовки бумаг по землям в Александровском уезде, после чего нас милостиво отправили гулять в сад.

— Алексей, как тебе это удалось?! — на одном дыхании выпалила Варвара, едва мы вышли из дома.

— Да, Алексей, как? — поддержала сестру Александра. — Это же... Это просто невероятно! Сама не верю...

— Не так уж невероятно, как видишь, — с лёгкими нотками самодовольства ответил я. — Но как сделал... Простите меня обе великодушно, сказать не могу. Может быть, когда-нибудь потом, — мне пришлось виновато улыбнуться.

Минут, наверное, десять прошли в уговорах, на которые я не поддался, сёстры устали соревноваться в бесплодных попытках выпросить у меня если и не ответ, то хотя бы какой-то намёк на него. Для себя я решил, что надо, пожалуй, купить Татьянке с Оленькой по самой большой порции самого лучшего мороженого — именно их попытки разжалобить меня, когда я оставался дома за старшего, натренировали мои стойкость и непреклонность к девчоночьим хотениям. Но сёстры Бельские всё-таки постарше и поумнее моих младшеньких, так что с ними оказалось сложнее. Александра и Варвара сменили тактику и принялись высказывать самые разнообразные предположения относительно того, как у меня такое получилось, причём пока одна говорила, вторая внимательно отслеживала мою реакцию — этакий детектор лжи в живом исполнении. Фантазия девиц никаких границ тут не знала, и я твёрдо решил некоторые её плоды записать потом дома. Мало ли, вдруг когда-нибудь последую совету майора Лахвостева и займусь изящной словесностью, а тут почти готовые сюжеты для трёх-четырёх увлекательнейших авантюрных романов. Когда не сработало и это, княжны даже попытались изобразить вдруг охватившее их безразличие к вопросу, видимо, втайне надеясь, что я убоюсь и всё им расскажу, чтобы вернуть их интерес к себе. Всё это меня откровенно забавляло, и даже невзирая на бессмысленность подобного времяпрепровождения, я предавался ему с радостью и удовольствием. В конце концов, это мой день — сегодня я победитель и триумфатор. Так, где там моя позолоченная колесница, лавровый венец, белая тога и всё прочее?

[1] Киот (также божница) — деревянный шкафчик для икон

Глава 30. От триумфа до испуга

Ощущение победы и даже, можно сказать, триумфа не покидало меня ещё несколько дней кряду. Впрочем, как и все чувства, со временем оно стало не только угасать, сколько переходить в область дел практических, и не все эти дела оказались для меня приятными. Самое главное — Бельские, при полном на то согласии дяди и отца настояли на соблюдении установленного обычаем порядка, то есть старшая княжна должна была выйти замуж первой, а это означало, что наша с Варварой свадьба состоится никак не раньше окончания Светлой седмицы будущего года. Ну а что вы хотите — даже если Александра успеет обвенчаться с Юрием до Рождественского поста, то нам с Варварой устраивать свадьбу зимой не имеет смысла, а там и Великий пост не за горами. Ну да ничего, подождём как-нибудь.

Кстати, сильно скучным это ожидание уж точно не будет — в статусе жениха я получил возможность приходить к Бельским когда мне заблагорассудится, понятно, при соблюдении известных правил относительно часов прихода и ухода. Правом этим я уже несколько раз успел воспользоваться за прошедшие дни, убивая скуку в зародыше. А у Бельских и правда было весело...

Александра написала Юрию в тот же день, что меня нисколько не удивило, а на следующий ещё и отправила ему телеграмму. Я поначалу воспринял это как проявление некоторой, скажем так, нетерпеливости, но Александра объяснила, что за оставшееся время Юрию надо получить разрешение на женитьбу, испросить отпуск и добраться до Москвы, поэтому лучше бы ему получить известие побыстрее, а пока он будет решать все эти вопросы, и письмо дойдёт. Что ж, голову от радости княжна не потеряла, всё правильно сообразила. Кстати, тоже вот сравнение не в пользу бывшего моего мира — в его истории, как я смутно помнил, получение офицером разрешение на женитьбу было делом крайне непростым, здесь же такое, судя по Васькиному опыту, более формальность. Впрочем, кто знает, как с этим у флотских?

Другой причиной, по которой Александра, образно говоря, гнала лошадей, было опасение, что отец передумает, но тут я её успокоил, сказав, что князь дал мне слово. Ох, лучше бы мне помалкивать... Александру-то, как, впрочем, и переживавшую за неё Варвару, я, конечно, успокоил, но едва утихшие попытки княжон выяснить, как всё-таки мне удалось обеспечить им нужных женихов, возобновились с новой силой. Хорошо ещё, надолго у девиц запала не хватило, а то бы мне пришлось совсем тяжко.

Тяжко мне, впрочем, уже скоро пришлось, но совсем по другой причине. Причину ту было бы сложно не заметить из-за её высокого роста, и звалась оная причина Александрой. Нет, её нетерпеливое ожидание я хорошо понимал, но мы-то с Варей испытывали примерно то же самое, и постоянное присутствие рядом второй сестры нас несколько тяготило. Меня уж точно, да и Вареньку, насколько я мог судить, тоже. А уединиться, оставив Сашу одну, и неприлично, да и не особо порядочно. Что ж, оставалось только надеяться, что бравый лейтенант в своей женитьбе проявит такое же усердие, как и в службе, да поскорее увезёт молодую жену в Корсунь, тогда и мы с Варенькой сможем скрасить себе ожидание свадьбы...

Вообще, наблюдая за сёстрами Бельскими, я постоянно убеждался в правильности своего выбора, а со временем разобрался и со своими чувствами к Варваре. Да, я ею увлёкся, да, можно сказать, что и влюбился, но всё-таки главным тут я считал другое. Предвидение уверенно говорило, что именно Варя Бельская предназначена мне в жёны, а раз так, что я, спорить буду, что ли?!

Понятно, что во время походов к Бельским приходилось беседовать и с будущими тестем и тёщей. Собеседником князь показал себя весьма интересным, причём для меня этот интерес был двояким — Дмитрий Сергеевич умудрялся рассказывать о своих сельскохозяйственных делах настолько увлекательно, что я иной раз просто заслушивался, а ещё меня заинтересовало полное нежелание князя говорить о том, чем он занимался на Кавказской войне. До прямых вопросов я не доводил, но, было дело, пытался исподволь подвести отставного капитана к таким рассказам. Тщетно — князь Бельский так ни разу на мои наживки не клюнул. Вот интересно, ему есть что скрывать или какие-то иные причины удерживают князя от откровенности?..

Последнюю попытку разговорить князя относительно его военной жизни я предпринял, подарив ему револьвер, карабин и охотничью двустволку, всё в серебре. Князю подарки понравились, он даже устроил в саду стрельбы, вытащив на них всё семейство. Княжич Григорий чуть не задохнулся от восторга, когда дали стрельнуть и ему, Александра с Варварой смотрели с интересом, но от предложения пострелять самим вежливо отказались, княгиня поглядывала на происходящее с лёгким снисхождением, явно считая, что и её супруг, и я ведём себя как мальчишки. Но даже подаренное оружие не побудило князя Бельского заговорить о своих военных похождениях. Странно...

А с землями в Александровском уезде всё получилось просто замечательно. Цена, по которой князь уступил нам участки возле завода, нас более чем порадовала, да ещё часть уплаченных за те земли денег нам же в самом ближайшем времени и вернётся — отец с дядей без особого успеха пытались увлечь Дмитрия Сергеевича обещаниями прибылей от выделки оружия, зато увлёкся этими перспективами глава рода Бельских князь Георгий Александрович, увлёкся и согласился стать ещё одним пайщиком нашего дела. Те же земли, что я получу приданым за Варварой, формально перейдут нам после свадьбы, но с князем уговорились, что строить на них мы можем уже сейчас, о чём и подписали соответствующие бумаги.

Вообще, всяческие выгоды, преимущества и просто приятные минуты пошли какой-то почти что сплошной чередой. Боярин Андрей Васильевич Левской стал, наконец, думским старостой Боярской Думы. Там вообще получилось довольно занятно. Государь, предупредив дядю Андрея, намеренно затянул с объявлением своих предпочтений, и ожидаемо подняли голову Миловановы, вернувшись к попыткам объединить меньшие рода и выставить единого кандидата. Им даже удалось внести Илью Фёдоровича Милованова в списки на голосование, а такое возможно лишь с согласия не менее трети думского состава. Но в день голосования перед Думой выступил царь, объявив боярам, что предпочёл бы видеть думским старостой боярина Левского. Итог для Миловановых оказался просто убийственным — за их кандидата подали голоса меньше гласных, [1] чем при его выдвижении. Вот интересно, уймутся они на таком эпическом провале или как?

С Лизуновым, спасибо Шаболдину, я поговорил с глазу на глаз ещё разок. Похоже, мне удалось довести до его понимания, что если он в суде хоть слово скажет обо мне или о той бумаге, что прятал в киоте, в тот же день судье на стол ляжет дело об убийстве Петра Бабурова со всеми вытекающими для Лизунова последствиями в виде некоей деревянной конструкции с натяжным ограничителем свободного падения. Дело по сообщникам Малецкого передают в суд уже на будущей седмице, Лизунова же будут судить отдельно как убийцу Жангуловой, хотя соучастие в бесчестном вымогательстве ему тоже припомнят. На пятнадцать лет тяжёлого труда в неблагоприятных климатических условиях уж точно потянет, а там как повезёт, может и выживет. А не выживет — сам и виноват, душить Жангулову никто его не заставлял.

Впрочем, человек, как известно, привыкает ко всему — и к хорошему, и к плохому. И привыкает порой очень быстро. Не знаю уж, сколько времени понадобится Лизунову на привыкание к каторге, а я к благоприятным переменам в своей жизни уже привык, тем более, в полном объёме они пока и не произошли. Привыкание пришло не одно, приведя с собою новый прилив тягостных размышлений об убитом Бабурове, точнее, о его так и остававшемся неизвестным убийце.

Сколько всего лезло мне в голову! Такие порой приходили идеи, что и сказать-то стыдно... Дольше всех продержалась мысль о том, что князь Бельский вполне мог позвать на помощь солдатиков, воевавших с ним на Кавказе — рассказывал же дядя, что князь некоторых из них из-под ареста вытаскивал, а то и от расстрела спасал. Опять же, солдаты у нас тут не рекруты подневольные, а по собственной охоте в службу поступают, такой сильной пропасти между ними и офицерами, как в истории бывшего моего мира, нет. Но и эта, в общем-то, свежая и во многом даже интересная версия не выдержала столкновения с логикой, потому что никак не отвечала на те же вопросы, что возникли у меня, когда я первый раз подумал в этой связи ещё о самом князе — как нашли Бабурова и почему ограничились им одним? В итоге всех этих бесплодных умствований я пришёл к признанию того неприятного факта, что пора мне просить Шаболдина и Елисеева заново перепроверить остальных фигурантов «списка Ломского», опасаясь (а заодно и надеясь), что кого-то из них потрясли недостаточно сильно, и в вымогательстве со стороны Бабурова, а стало быть, и в наличии мотива для убийства, он так и не признался. Ну вот не видел я никакой иной возможности отыскать убийцу Бабурова, не видел и всё! Да, неприятно, да, обидно, но я был вынужден признать тут своё позорное поражение.

Я как раз маялся очередным приступом размышлений на столь сложную тему, когда пришла горничная Наташа и сказала, что боярыня Анастасия Фёдоровна желает меня видеть сей же час. Отослав Наташу доложить матушке, что через пару минут буду, я сполоснул лицо холодной водой, чтобы хоть как-то избавиться от ненужных в данном случае мыслей, и скорым шагом двинулся к матушкиным покоям, на ходу соображая, что бы такого могло произойти, что я вдруг ей понадобился, да ещё и срочно. Сообразить так ничего и не смог, но предвидение нашёптывало, что будет интересно.

Ожидала меня матушка не одна, а в обществе незнакомой женщины явно благородного происхождения. Ну что значит незнакомой? Я сразу же поймал себя на мысли, что где-то эту высокую статную даму уже видел.

— Мой сын, боярич Алексей Филиппович Левской, — отрекомендовала меня матушка и тут же представила мне посетительницу: — Татьяна Андреевна Луговая, дворянка.

Ну точно! Александру Бельскую она мне и напоминала! Так что видел я пусть и не саму Луговую, но её, так сказать, продолжение в следующем поколении. Оставалось только порадоваться за лейтенанта Азарьева — и через двадцать лет супруга будет радовать его своей красотой, если, конечно, пойдёт в мать.

— Алексей Филиппович, — после краткой приветственной церемонии начала Луговая, — от известного вам лица я узнала, что вы приняли деятельное участие в судьбе моей дочери и с благосклонным пониманием отнеслись к обстоятельствам её появления на свет. Примите мою самую искреннюю благодарность, — встав, мать Александры поклонилась мне чуть ниже, чем того требовали приличия. Разумеется, и я встал, ответив поклоном.

Вот интересно, что побудило Луговую лично прийти с благодарностью? Дочь свою после передачи Бельским она, как я понимаю, никогда больше не видела, с чего вдруг такие проявления материнского чувства? Минут десять мы ещё поговорили ни о чём, затем Луговая встала, поклонилась матушке и сказала, что ей, к сожалению, пора.

— Алексей, проводи нашу гостью и помоги Татьяне Андреевне поймать извозчика, — велела матушка, и мы с Луговой отправились на выход.

— Алексей Филиппович, — тихо заговорила Луговая, когда мы спускались по лестнице, — у меня к вам будет просьба...

Я с должным вниманием повернул голову в сторону собеседницы, но продолжила она не сразу.

— От того же лица я узнала о смерти Евдокии Ломской, — ещё тише сказала Луговая. — Я понимаю, самоубийц на кладбищах не хоронят, но... Я бы хотела узнать, где её могила.

И зачем ей это? — подумал я, но вслух сказал другое:

— Хорошо, Татьяна Андреевна. Я узнаю. Думаю, к концу будущей седмицы уже буду готов вам сказать.

Ну а что, от меня не убудет. Шаболдин, думаю, упираться не станет, расскажет, на дело это уже никак не повлияет.

— Я, наверное, прийти не смогу, — извинительно улыбнулась Луговая. — Поэтому пришлю к вам служанку, которой доверяю. Она передаст вам записку от меня, вы же узнаете мой почерк? — я согласно кивнул. Расписка уже сожжена, но почерк я помнил и смог бы сравнить. — Вы, Алексей Филиппович, передайте, пожалуйста, ответ через неё, — попросила Татьяна Андреевна.

— Непременно, — пообещал я, и принялся отлавливать извозчика. Удалось мне это довольно скоро, я помог гостье занять место в коляске и вернулся к себе.

Так-так-так... И с чего бы вдруг госпоже Луговой так заботиться о месте погребения Ломской? Нет, я понимаю, конечно, что с дочерью Ломская Луговую очень сильно выручила, но всё равно выглядело поведение Татьяны Андреевны как-то слишком уж непонятным. Какая-то привязанность к Ломской у неё была, это я заметил, вот только какая? Разве что... Повертев так и этак пришедшую в голову шальную мысль, я со вздохом её отбросил. Матерью Татьяны Луговой Ломская почти наверняка не была. Да, видел я Ломскую всего однажды и недолго, но то, какой я помнил её наружность, с обликом Луговой увязать у меня не выходило. Да и разница в возрасте не та — получалось, что Ломская родила в тринадцать лет. Вероятно, конечно, и такое, как и то, что возраст Ломской не соответствовал записанному по бумагам, но... Во-первых, две незаконных дочери с пристройством в другие семьи в одном деле — это уже слишком, такие совпадения только в книжках бывают, и то не во всех. Во-вторых, разница между записанным и действительным возрастом получалась тут не меньше двух, а то и трёх лет, а в Москве, где, как я помнил, родилась Ломская, такое провернуть почти что невозможно. Тем не менее, какая-то связь между Ломской и Луговой имелась, и скорее всего, обе знали друг дружку ещё до рождения Александры. Не просто так Ломская взялась пристраивать дочь Луговой в семью её отца, ох и не просто... Самое тут неприятное для меня заключалось в том, что проверить возможную связь между дворянкой и целительницей-мещанкой можно было только через Шаболдина, а ему начальство прямо запретило предпринимать в отношении Луговой любые розыскные действия. И ладно бы одно только начальство, тут же ещё и Палата тайных дел замешана, а с ними ссориться и мне-то не особо хотелось, и Шаболдин тем более не пожелает. Однако же связь была и связь весьма прочная — не зря же Ломская не только устроила жизнь дочери Луговой, но и приняла на себя последовавшие за тем неприятности. Хотя... Думал я уже, помнится, о тех неприятностях и пришёл тогда к выводу, что не такими уж и страшными оказались они для целительницы, хотя часть своей клиентуры она всё-таки потеряла, а с ними и немалые деньги.

Да-да. Только вот чего я не видел тут раньше, так это того, что неприятности Ломской устроили не Бельские как таковые, а лично княгиня Елена Фёдоровна Бельская. Оно и понятно — я же не знал тогда, что князь прекрасно понимал, что за девочку они берут в семью, а вот княгиня почти наверняка нет. Не возьмусь утверждать, что Елена Фёдоровна до сих пор пребывает в неведении, но это теперь...

На этом месте я отложил свои размышления в сторону, подошёл к зеркалу, состроил самую злобную морду, какую смог, и покрутил пальцем у виска. Я дурак. Дурак, идиот и не знаю даже, кто ещё. Как же я мог такое пропустить?!

Впрочем, приступ острой самокритики быстро прошёл, и мой разум, получив столь болезненный толчок, резко повысил напряжение своей работы. Через полчаса я уже смог выстроить в уме стройную и непротиворечивую картину событий, и пусть некоторые места в ней вместо фактов занимали чистые умопостроения, я мог поручиться за то, что они единственно только и возможны в имеющихся условиях. Но вот общая картина получилась безрадостной и пугающей, а когда я представил себе последствия всего, о чём додумался, испугался уже по-настоящему...

[1] Гласный — депутат (устар.)

Глава 31. Решение

— Вина, Алексей Филипович? — предложил князь Бельский. Пропустить по бокалу стало у нас с ним уже традицией, которую мы неизменно соблюдали при моих визитах. Уж больно хорошее вино делают в кавказских виноградниках князя, должен признать.

— Благодарю, Дмитрий Сергеевич, было бы к месту, — немного рассеянно ответил я.

— Что-то случилось? — рассеянность мою князь заметил и поспешил проявить дежурную вежливость. А я ведь сейчас отвечу. Отвечу так, что ему не понравится...

— Случилось, Дмитрий Сергеевич, случилось, — признал я. — Только случилось оно два года тому назад. Вы тогда убили Петра Бабурова. Зарезали. Как я понимаю, кинжалом.

— И до этого добрались, — вздохнул князь. — Откуда вы узнали?

— Из этого вашего вопроса, — ответил я. — До сего момента всё основывалось исключительно на умственных построениях.

— Знаете, Алексей Филиппович, — задумчиво произнёс князь после некоторой паузы. — Было время, я считал страшным человеком себя. Но тогда я не был знаком с вами.

Ну вот, опять я страшный человек. Кто же меня так последний раз называл-то? Не помню, но вроде бы майор Лахвостев. И что такого страшного он и князь во мне углядели?

— Если не возражаете, Дмитрий Сергеевич, я расскажу вам, как я всё это вижу, а вы меня поправите, если в чём ошибусь, — предложил я.

— Не возражаю, Алексей Филиппович, — князь отсалютовал мне бокалом, и мы выпили. Что я пью с человеком, которого обвиняю в убийстве, мне было уже как-то безразлично. Я, в конце-то концов не ловить его пришёл, а пригласить к совместному поиску решения.

— Когда поймали бесчестного вымогателя Малецкого, — начал я, — один из его подручных, Бабуров, решил попытать счастья в деле вымогательства сам. Порочащие сведения, за неразглашение коих Малецкий вымогал со своих жертв деньги, добывал для него доктор Ломский, супруг известной вам Евдокии Ломской. Бабуров раньше служил в доме Ломских, оставался вхож туда и далее, вот однажды он и обокрал своих бывших хозяев, утащив часть бумаг, те самые сведения содержавших. В том числе и расписку, которую вы не так давно сожгли. Почему он начал именно с вас, теперь уже не узнать, но не столь оно и существенно. Как я понимаю, получив письмо с требованием денег за молчание о происхождении Александры, вы сразу и увязали это с тем, что её мать оставила расписку в получении денег от, как вы думали, Ломской.

Князь Бельский согласно кивнул, и я продолжил:

— Вы пошли к Ломской и потребовали объяснений. Тогда она и рассказала вам о бывшем слуге, укравшем расписку. О том, что он устроился служить у Эйнема в лавке, она тоже рассказала, как и о том, где того Петьку искать. Бабурова вы зарезали, но расписку не нашли. Впрочем, смерть вымогателя вас успокоила. Но когда спустя полтора года вы снова получили письмо с требованием денег, помочь вам найти вымогателя Ломская уже не смогла, потому что не знала, кто это. Вот тут вы забеспокоились и решили обезопасить себя, выдав Александру за племянника будущего старосты Боярской Думы.

Князь долго молчал, затем долил оба бокала почти до краёв и приглашающе поднял свой. Выпили мы их до дна.

— Знаете, Алексей Филиппович, — заговорил, наконец, князь, — я на службу в Стремянной Гренадёрский поступил... А потом на Кавказ по своей воле перевёлся, — говорить князю, что я о том знаю, я не стал, раз уж сам начал про Кавказ, пусть дальше расскажет, — хотел проверить себя в настоящем деле. Да и жизненные мои обстоятельства тогда были такие, что я, по правде сказать, пресытился и московской жизнью, и службой стремянного гренадёра, да и много чем ещё. А тут война, дикие горцы, опасность... Затянуло.

Князя я понимал, хотя и лишь отчасти. Да, сам в Усть-Невском в ополчение пошёл, имея право того не делать, но меня что-то не затянуло.

— А потом я заметил, что мне это всё нравится, — князь улыбнулся, но меня от его улыбки аж покорёжило, до того она смотрелась хищной и совсем не человеческой. — Нравится воевать, нравится ощущение опасности, нравится переносить и преодолевать тяготы походной жизни в горах... А главное — я понял, что мне нравится убивать. Отнять у врага жизнь, нанести ему рану, после которой он умрёт не сразу, но не сможет даже кричать или стонать... Такая, представьте себе, полная власть над чужой жизнью и чужой смертью... Но когда срок моей службы уже выходил, я подумал: и что мне с тем дальше-то делать? В Москву возвращаться, где кинжалом ничего не решишь, или остаться на войне? Сам я с теми раздумьями справиться не смог, пошёл к батюшке, отцу Афанасию. Батюшка как услышал про то, что мне убивать нравится, аж лицом почернел.

Князь налил ещё, мы выпили, закусили сыром, и он продолжил:

— Вот и напомнил мне тогда отец Афанасий, что за всё, что воин на царской службе совершает, ответ перед Господом царю и держать. А я и подумал: да как же я смею-то такое на государя нашего взваливать, раз на верность ему присягал?! Вот тогда мне первый раз по-настоящему страшно и стало... Я потом ещё к отцу Афанасию ходил, душевно мы с ним беседовали, а как срок вышел, я получил отставку и вернулся в Москву. Вскоре и отец мой, князь Сергей Владимирович, царствие ему небесное, преставился, и пришлось мне делами земельными заняться. Так вот всё, что на Кавказе со мной было, и ушло... А тут думаю, это что же, какой-то проходимец власти надо мной захотел?! Так я ему покажу, какая власть настоящая бывает! Ну и показал, уж показал, так показал!

Да уж... Не на того Бабуров нарвался, ох, не на того... Хотел денег на красивую, в его понимании, жизнь, а получил некрасивую смерть.

— Мне бы его допросить, а я по привычке сразу под грудину ударил, чтоб не пикнул, — невесело усмехнулся князь. — Расписку Татьянину искал, да не нашёл. Но подумал, раз уж требовать с меня денег теперь некому, то и Бог с ней, с распиской. А двух лет не прошло, снова письмо... Я вспомнил, Ломская говорила, что поганец тот у Эйнема служил, решил на всякий случай поменять поставщика сладостей. С Еленой посоветовался, вот и придумали мы с ней Александру к вам пристроить, чтобы боярин Левской в случае чего нам помог по-родственному. Юрия мне жаль было, конечно, но семья важнее.

Да, подвела князя привычка. Нашёл бы он тогда расписку, и не знаю даже, как всё тогда повернулось бы. Но что было, то и было.

— Теперь снова ваш черёд, Алексей Филиппович, — князь налил ещё вина, на сей раз по полбокала. — Как вы вообще до всего этого докопались?

— Про свой интерес в розыске Петра Бабурова я вам, Дмитрий Сергеевич, уже говорил, — сказал я. — С губным сыском у меня особые отношения, так что возможность участвовать в розыске я получил. А вскоре узнал, что выдать Александру за меня вы собираетесь, не принимая во внимание её чувств к Юрию Азарьеву. Перспектива иметь супругу, питающую чувства к другому, меня не порадовала, и я попытался выяснить, что за предполагающимся семейным союзом стоит. Польза для нас тут была очевидна, а вот чем такой брак мог быть полезным для вас, я не видел, и это вызвало у меня желание разобраться.

— Вы всегда начинаете разбираться и выяснять, когда сталкиваетесь с чем-то непонятным? — заинтересовался князь.

— Почти, — ответил я. — И уж во всяком случае, когда это касается меня или моих близких. Но я, с вашего позволения, продолжу. Что с происхождением Александры что-то не так, я узнал из Бархатной книги, там указано, что родилась она в Коломне. Я сперва подумал, что роды по пути в ваше имение случились, но мне показалось, что в таких условиях отправляться в путь было бы опрометчиво. Я не поленился съездить в Коломну, но особых подробностей толком не выведал. Тем временем губные арестовали доктора Ломского и на допросе он упомянул, что среди украденных Бабуровым бумаг были и сведения о незаконной дочери некоей дворянки Поляновой, причём губные быстро убедились в том, что фамилия эта вымышлена. Видимо, Евдокия Ломская, зная, чем занимается муж, из предосторожности отметила в своих записях Татьяну Андреевну как Полянову. Но Бабуров украл не только записи, но и саму расписку, а какие имена были в ней, вы и сами помните.

Мы с князем сделали ещё по глотку вина, и я продолжил:

— Про Александру я тоже не забывал и отправился в Кремлёвский архив просмотреть бумаги по её рождению, что туда из Коломны забрали. И можете представить, что испытал, найдя ту самую Полянову среди постояльцев гостиницы, где вы с Еленой Фёдоровной остановились и куда Видяеву вызвали. Что Видяева была знакома с Ломской, я к тому времени тоже знал. Не скрою, найти Татьяну Андреевну было сложно, но губные её нашли. Догадаться, зачем вам родство с Левскими, после такого оказалось уже не так и сложно.

— Да, Алексей Филиппович, знал бы, что вы такое умеете... — заканчивать фразу князь не стал. — Я, откровенно говоря, боялся не только обнародования происхождения Александры, — сменил он тему, — но и того, что эта тайна станет известна княгине. Потому и строг всегда был со старшей дочерью, чтобы она сама больше к Елене тянулась и Елена к ней тоже. Сказать по чести, сперва я думал, не предложить ли Елене взять в семью воспитанницу, но Татьяна убедила меня выдать Александру за нашу с Еленой дочь.

Так вот что так заинтересовало Бельских в нашей Оленьке, когда они были у нас в гостях... Сравнивали, стало быть, и оценивали. Ну и ладно. Мнение князя относительно моей названой сестрицы меня не настолько интересовало, чтобы прямо его спрашивать, а сам князь продолжать не стал, снова поменяв направление беседы.

— А про меня вы как додумались? — спросил он.

— В ходе розыска на заметку к губным не попал никто, кто мог бы зарезать Бабурова так умело и жестоко, — ответил я. — Поэтому, как только я узнал от дяди о ваших заслугах на Кавказе, сразу о вас и подумал. Что меня тогда удерживало, так это лишь то, что я не понимал, как вы нашли Бабурова и почему не нашли следующего вымогателя. Но третьего дня ко мне приходила Луговая и просила сообщить ей, где похоронена Ломская. Такой интерес показал мне, что Луговую с Ломской что-то связывало. Да и участие Ломской в пристройстве дочери Луговой тоже само за себя говорило — понятно же, что именно Ломская всё и устроила, Видяева лишь помогала ей. Как я понимаю, с Ломской вас Татьяна Андреевна и свела. А раз так, то именно к Ломской вы и должны были пойти, получив то самое письмо. Мне бы сразу сообразить, но я-то считал, что после истории с Александрой вы с Ломской порвали. А порвала, как я понимаю, Елена Фёдоровна, вы же вели себя более осмотрительно. Или же обратились к Луговой, а уже она снова свела вас с Ломской.

— Вы правы, так и было, — признал князь. — Я сообщил о вымогательстве Татьяне, и она устроила мне встречу с Ломской.

— Про комнату, что Бабуров снимал в доме Саларьева, знал муж Ломской, значит, могла знать и сама Ломская. Про второго вымогателя знал доктор Ломский, а вот супруга его могла и не знать, потому не узнали и вы, — закончил я про Ломскую.

— А что с этим вторым? — встревожился князь.

— Он совершил убийство и за это его будут судить. За соучастие в вымогательстве тоже, но про Александру он будет молчать, — поспешил я успокоить Бельского.

— Будет ли? — без особого доверия спросил князь.

— Будет, — опустив подробности, пообещал я. — Мне же тоже никакого резона нет имя Бельских прилюдно полоскать.

— Что же, Алексей Филиппович, — лёгким кивком князь обозначил понимание, — я вам очень благодарен за такое участие. У меня остался один лишь вопрос: для чего вы со всем этим пришли ко мне?

...Вопрос этот мне уже задавали вчера. Я тогда выдержал настоящую битву с отцом, матушкой, дядей и братом, дружно пытавшимися заставить меня вообще забыть об этом и оставить будущего тестя в покое. Обсуждение вышло до крайности бурным — мне поставили в вину, что я чрезмерно увлечён Лидией, что утехи с нею ставлю выше интересов семьи и рода, и даже пригрозили запереть меня в доме, чтобы я не пошёл к Шаболдину. Я возразил, напомнив, что к Шаболдину мне идти не с чем, и всё, что у меня есть, это только мои умозаключения, на что отец проворчал, что уж к моим-то словам Шаболдин прислушается, а дядя потребовал эти самые умозаключения сей же час огласить.

— И ты говоришь, тебе не с чем идти к Шаболдину? — недоверчиво хмыкнул дядя, когда я огласил. — А как ты с этим пойдёшь к князю Бельскому?

— А с князем проще будет, — усмехнулся я. — Он-то, в отличие от Бориса Григорьевича, знает, что так оно и было.

— Но зачем, Алексей?! — тяжело вздохнул отец. — Зачем тебе с этим идти к князю?

— Именно затем, что он мне без пяти минут тесть, — ответил я. — Между своими таких недоговорённостей быть не должно.

— А ведь Алёшка прав, — первым сдался брат. — Среди своих можно о многом молчать, но не о таком.

Потихоньку и остальные родственники начали сдавать позиции. В конце концов идти к князю мне дозволили, взяв с меня слово, что я пойду только к нему, а не к Шаболдину. Что ж, в моём положении и того было достаточно, но князю знать об этом не стоит...

— А к кому ещё? — от воспоминаний я вернулся к беседе с князем. — К губным идти мне запретили родные, да с этим я бы к ним и сам не пошёл. К вдове Бабурова? И что я ей скажу? Что знаю, кто убил её мужа, но ничего с этим поделать не могу?

— То есть вы, Алексей Филиппович, хотите, чтобы я сам решил, что со всем этим делать? — князь понял меня правильно.

— Именно, Дмитрий Сергеевич, — подтвердил я. — Я понимаю, вы защищали честь и интересы семьи, а также доброе имя Татьяны Луговой. Но убийство остаётся убийством. Здесь не война и не Кавказ, здесь жизнь человека, даже такого как Бабуров, чего-то стоит.

— Знаете, Алексей Филиппович, — князь Бельский немного помолчал, кивнул каким-то своим мыслям и продолжил: — Я и сам о том думал. Странно, да? На Кавказе под сотню врагов убил, и ничего, а тут одного и до сих пор не по себе как-то...

Так, значит про полторы сотни лично зарезанных князем — это армейские сказки. Впрочем, следовало ожидать, молва, она такая...

— Было дело, пришло мне на ум, как со всем этим поступить, — князь улыбнулся, но так, одними губами, взгляд оставался серьёзным, — но всё никак не решался. Но раз уж вы всё знаете, я, пожалуй, так и сделаю, пока кто-то ещё не узнал.

— И что же это, Дмитрий Сергеевич? — не понял я.

— Царский суд, — ответил князь и, видя, что я не понимаю, пояснил: — Как князь, я вправе потребовать суда у самого государя.

— Царский суд? — удивился я. — Разве такое ещё бывает? Это же совсем старина какая-то!

— Да, последний раз царь судил князя Мещерского в одна тысяча шестьсот седьмом году, — подтвердил князь.

Историю эту я помнил из гимназического курса. Князь Мещерский после мятежа Шуйского бежал в Польшу, но потом вернулся и потребовал царского суда. Царь Владимир Десятый тогда Мещерского простил, вменив ему, однако, во искупление измены поставить на свой счёт крепость на Тереке. Но никаких более поздних случаев такого суда я припомнить не мог, да сам же князь и говорит, что это был последний.

— Однако же никакой отмены этого права с тех пор не последовало, — продолжал князь. — А раз так, то я обращусь к государю Фёдору Васильевичу. Вас, Алексей Филиппович, такое удовлетворит?

— Вполне, Дмитрий Сергеевич, — я встал и поклонился. Да, пожалуй, ничего лучше тут и придумать нельзя. Хотя нет, кое-что общую благостную картину не то чтобы портило, но испортить могло...

— А как же тогда быть с тайной происхождения Александры? — спросил я.

— Царь судит самолично и самолично же решает, что из сказанного ему на суде оглашать, а что нет, — напомнил князь. — Я буду просить государя не предавать огласке всё, касаемое рождения Александры, и надеюсь, что прошение моё он удовлетворит. Тем более, княжеское достоинство через дочерей не наследуется, а княжной быть Александра перестанет, едва лишь выйдет замуж за Юрия Азарьева.

А вот это сильно... Нет, какое там сильно! Это гениально! За такое стоило выпить, что я и предложил князю сей же час. Князь предложение принял, и мы с удовольствием осушили по полному бокалу. Есть за что!

Эпилог

— Вот так, Борис Григорьевич и Фёдор Павлович, всё и закончилось, — завершил я свой рассказ.

Мы с Шаболдиным и Елисеевым сидели всё в том же трактире Дятлова. Не возьмусь утверждать, что решение рассказать им, чем закончилось дело, далось мне легко. Да, дядя и родители прямо запретили мне идти к губным с моими умозаключениями относительно князя Бельского, но царский суд уже свершился, и я посчитал, что родительский запрет теперь не имеет смысла. В конце концов, я его исполнил и губному сыску князя не сдал. Да, это, разумеется, абсолютный формализм, как сказали бы в прошлой моей жизни, но оставлять в неведении тех, без кого я бы ничего раскопать не смог, я посчитал непорядочным. Скрывать от обоих своё скорое родство с князем Бельским я тоже не стал, но вопрос с рождением Александры ухитрился-таки обойти. Нет, они-то всё поняли, но и я прямо ничего не говорил, и они ни единого вопроса мне не задали.

— Да, Алексей Филиппович, говорил я вам, что дело тухлое, так оно и вышло, — напомнил Шаболдин. — Но раз государев суд состоялся, значит, оно и закончено. Буду ждать, пока мне прикажут дело закрыть и сдать в архив.

— Мы сделали, что могли, — Елисеев, видимо, решил подсластить коллеге пилюлю. — В любом случае тот, кто убил Бабурова, от суда не ушёл.

Ну да, слово «убийца» применительно к моему будущему тестю Фёдор Павлович произносить не стал. Дипломат, однако...

...Побывать на царском суде мне самому довелось не более пяти минут — по ходатайству князя Бельского царь допросил меня как свидетеля по содержанию расписки Татьяны Луговой. Зато когда суд завершился, царь вызвал меня к себе.

— Ты, Левской, смотрю, и здесь поспел, — усмехнулся государь. — Рассказывай, как всё выведывал!

Я рассказал. Утаивать не стал ничего, мало ли, уж у царя-то возможностей проверить мои слова куда как больше, чем у кого бы то ни было.

— Хитрый, как я погляжу, — рассказ мой государю, похоже понравился. — Палату Тайных дел обойти не каждый догадается, а ты сумел. Но про Луговую теперь забудь!

Я послушно поклонился. Такой прямой приказ посильнее увещеваний Мякиша будет...

— Князя-то ко мне обратиться тоже ты надоумил? — продолжал спрашивать царь.

— Нет, государь, он сам, — ответил я. А что, чужих заслуг мне не надо, своих пока хватает.

— Оба, значит, хороши, — заключил царь, — стоите друг друга, прямо два сапога пара. А теперь скажи-ка мне, Левской, вот что. Царевич Леонид мне твои ружья да револьверы показывал, любопытные вещицы. В магазин ваш мне идти недосуг, так что я вот прямо сей же час их тебе заказываю.

— Меня, государь, с оружием во дворец не пропустили, — доложил я с заранее отрепетированным сожалением, — отец мой Филипп Васильевич да брат у крыльца ожидают.

А что вы хотели? Пока князь Бельский подал прошение, пока оно до царя дошло, пока царю сведения готовили для суда, мы развили бурную деятельность и успели-таки приготовить пару револьверов, карабин под медный револьверный патрон, по одной охотничьей одностволке и двустволке для подарка государю — всё с золотой инкрустацией да накладками, да патронов побольше, да машинку патронную. Ювелиры с нас за срочность исполнения содрали, конечно, не по-людски, но оно того стоило — получилось на славу, не стыдно перед царём будет.

— Хваткие какие, — похвалил царь, велев порученцу сходить со мной и передать, чтобы нас пустили.

Кремль большой, нашлось в нём и где пострелять. Царю оружие пришлось по нраву, но много времени он нам не уделил, сославшись на дела и пообещав отцу вызвать нас потом. Как я понял, генерал-воевода Романов пока государю о наших винтовках не докладывал, поскольку испытания ещё не проводились, что ж, не стали говорить о том и мы.

...А сам царский суд оказался скорым и справедливым. Что там было, мне потом рассказали по отдельности князь Бельский и Лида. Да, Лиду тоже вызвали как потерпевшую. Если верить князю, перед царём она, конечно, поначалу отчаянно робела, но быстро взяла себя в руки и держалась очень даже неплохо.

Князь Дмитрий Сергеевич Бельский по царскому суду стал на семь тысяч рублей беднее, причём в казну царь не взял с него ни копейки — всё пошло вдове убитого. Лида, выслушав историю гибели мужа, ясное дело, не обрадовалась, однако же с виной Петра Бабурова согласилась, от любых иных претензий к князю отреклась и присягу молчать о том, что она на суде узнала, дала.

Сам князь, помимо выплаты этакой позаимствованной в седой старине виры, [1] получил и ещё один источник затрат, на сей раз куда более существенных — царь обязал его завести в Царстве Русском выращивание чаю, чтобы был не хуже того, что возят от маньчжур. Неплохое такое возмещение за смерть одного подданного, да ещё не самого лучшего! Ох, боюсь только, исполнять это повеление ещё и наследникам князя придётся...

О происхождении княжны Александры Бельской царь велел молчать. Дядя поведал, что уже на следующий день Палата тайных дел изъяла из Кремлёвского архива часть бумаг о тех самых событиях семнадцатилетней давности в Коломне.

Меня, честно говоря, не оставляло, однако, некоторое недовольство. Я так и не узнал, что же связывало Татьяну Луговую и Евдокию Ломскую, теперь уже никогда и не узнаю. Но прямой царский запрет ни на чём не объедешь, значит, так тому и быть. В конце концов, не все семейные тайны стоит вытаскивать на свет Божий. А недовольство моё со временем пройдёт, никуда не денется.

Варя сказала, вчера Юрий Азарьев прислал телеграмму, что сегодня выезжает поездом в Москву. Молодец лейтенант, быстро действует. Что ж, значит, скоро погуляем на свадьбе, а там и нам с Варенькой легче будет своей дожидаться. Рассказывать ей про сестру или нет, я пока не решил, но в любом случае до свадьбы это подождёт. Кстати, о свадьбах...

— Борис Григорьевич, тут у меня к вам дело есть, — пока мы ещё не напились, а оно к тому шло, надо было договориться с приставом. — Андрея Василькова, того студента, что по Жангуловой проходил, помните?

— Помню, конечно, — ответил Шаболдин. — А что, натворил что-то? Вроде на него не похоже...

— Иван Лапин, брат Лиды, говорит, Васильков за его сестрой ухлёстывает вовсю, да и та вроде как не против, — выдал я страшную тайну. — А Лида теперь невеста богатая, и нечего к ней всяких уродов подпускать. В общем, надо Василькова вызвать да настрого ему внушить, чтобы те два придурка, Каталкин с Балабудкиным, рядом с ним больше не ошивались.

Вообще, Ваньку я разыскал для других дел. С составлением учебного курса для артефакторов я несколько продвинулся, но теперь мне был нужен, так сказать, подопытный доброволец, на коем можно было бы мои наработки проверить, усовершенствовать и довести до ума. Ванька согласился, заодно и сестру сдал. Против Василькова я ничего не имел, но этим двоим позволять даже просто быть с Лидой знакомыми не собирался.

— Сделаем, Алексей Филиппович, — пообещал Шаболдин. — Вот прямо послезавтра к полудню приходите, я Василькова как раз велю доставить, вместе с вами с ним и потолкуем.

— Чудесно, — согласился я и вернулся к текущему моменту. — Так, господа, я предлагаю выпить за успех нашего с вами безнадёжного предприятия!

— Хорошо сказано, Алексей Филиппович! — отозвался Шаболдин. — За успех!

— За успех! — подхватил Елисеев, и тут началось... Боюсь, наш загул у Дятлова запомнят надолго. Да и ладно, мы же в отдельном кабинете...

Москва, декабрь 2021 — июнь 2022

[1] Вира — широко практиковавшийся у многих народов в раннем Средневековье назначаемый судом выкуп за убийство и иные преступления, переходный шаг от кровной мести к государственной монополии на наказание.

Вместо послесловия

Дорогие читатели!

Ну вот книга и закончена. Я ухожу в отпуск, дел неписательских накопилось выше крыши, так что это надолго. Буду периодически в блогах отмечаться, чтобы вы меня не забыли, и с новой книгой о Левском вернусь не раньше сентября. Впрочем, и не позже. Предварительно попробую дописать справочник по миру Алексея Левского (но это не точно).

Что касается самого Алексея Филипповича, он продолжит привычную для себя жизнь — будет привносить в мир всякие новшества, и не только технические, попутно вляпываясь в расследования запутанных преступлений, и даже скорая женитьба ничего в том не поменяет. Ну такой вот человек, что теперь поделать...

Рад буду увидеться со всеми вами снова! До новых творческих встреч!

Ваш автор

Послесловие @BooksFine

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Telegram каналу @BooksFine_live.

У нас вы найдете другие книги (или продолжение этой).

А еще есть активный чат: @books_fine_com. (Обсуждение книг, и не только)

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора наградой, или активностью.

Страница книги: Семейные тайны

Content

Казьмин Михаил Иванович
Семейные тайны

***

Пролог

Глава 1. Тухлое дело

Глава 2. Будущая невеста

Глава 3. Бумаги и стволы

Глава 4. О шантаже и медицине

Глава 5. В режиме Фигаро

Глава 6. Неприятное открытие

Глава 7. Общими усилиями

Глава 8. Дела и мысли

Глава 9. Всё очень сложно

Глава 10. Дело, как я его вижу

Глава 11. О винтовках и княжнах

Глава 12. Успехи и вопросы

Глава 13. Боголюбовское уложение

Глава 14. Допрос

Глава 15. Список Ломского

Глава 16. Весь в раздумьях

Глава 17. Дела заводские

Глава 18. На отдыхе

Глава 19. Подарки и известия

Глава 20. Кремлёвский архив и кремлёвские новости

Глава 21. Куча вопросов и кучка ответов

Глава 22. О пользе светской жизни

Глава 23. Заговор

Глава 24. Новые повороты

Глава 25. Нашлась пропажа!

Глава 26. Товар лицом

Глава 27. Самый умный

Глава 28. Княжье слово

Глава 29. Триумф

Глава 30. От триумфа до испуга

Глава 31. Решение

Эпилог

Вместо послесловия

Послесловие @BooksFine