Шанель Миллер

Знай мое имя. Правдивая история

Маме, папе, Тиффи

Информация от издательства

Издано с разрешения DaMi LLC c/o Sterling Lord Literistic, Inc., The Van Lear Agency LLC c/o Agentstvo Van Lear LLC

На русском языке публикуется впервые

Миллер, Шанель

Знай мое имя. Правдивая история / Шанель Миллер; пер. с англ. Е. Кротовой. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

ISBN 978-5-00169-207-2

Январским утром 2015 года Шанель Миллер очнулась в больнице после изнасилования. Так она стала Эмили Доу — это имя должно было сохранить ее анонимность во время следствия и суда.

Преступник был приговорен к небольшому сроку и вскоре отпущен. Спустя полгода Шанель опубликовала открытое письмо, рассказав о пережитых месяцах борьбы со стыдом и страхом. В первые же дни его просмотрели миллионы людей, его перевели на множество языков и зачитали в Конгрессе. Этой книгой Шанель Миллер возвращает себе настоящее имя и бросает вызов обществу, готовому оправдывать преступников и обвинять пострадавших от насилия.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2019 by Chanel Miller This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC.

© Перевод, издание на русском языке. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

Вступление

Безусловно, тот факт, что в выражении «повестка в суд» я сначала написала слово повестка через а, дает вам право усомниться в моей компетентности и может натолкнуть на мысль: «А способна ли она передать эти события квалифицированно?» Пожалуйста, в интернете есть и протоколы судебных заседаний, и сообщения в печати — все материалы находятся в открытом доступе. Конечно, эта книга никакая не истина в последней инстанции, но здесь представлена моя история, и рассказала я ее по мере возможности честно. Если хотите увидеть случившееся моими глазами, услышать моими ушами, если хотите понять, каково это — ощущать такую боль в груди, каково это — прятаться в уборной во время судебного заседания, — все изложено здесь. Я даю вам что могу и как могу, а вы решаете, что из этого вам нужно.

В январе 2015-го, когда я отправилась на вечеринку в Стэнфорд, мне было двадцать два года, я жила и работала в своем родном городе — Пало-Альто в Калифорнии. В тот день я подверглась сексуальному насилию; все произошло не в помещении, а на улице, прямо на земле. Двое случайных прохожих, увидев это, остановили его и спасли меня. Моей прежней жизни пришел конец, и потянулись совсем другие дни. Чтобы сохранить в тайне мою личность, мне дали новое имя. Я стала Эмили Доу[1].

Иногда я буду называть адвоката защиты просто защитником, а судью всегда буду называть просто судьей. В моем повествовании они даны лишь для того, чтобы наглядно показать ту роль, которую каждый сыграл в этой истории. Я не собираюсь ни обвинять, ни очернять, ни злословить, ни мстить, ни переиначивать факты. Люди — существа вообще довольно многогранные. Было отвратительно, когда во время судебных заседаний на меня навешивали ярлыки, оговаривали и втаптывали меня в грязь, и я не поступлю подобным образом с теми, кто так делал. Я решила использовать его настоящее имя — Брок; но на самом деле он мог быть и Брэдом, и Броуди, и Бенсоном — не суть важно. Дело не в том, что собой представляют как личности защитники, судьи и ответчики, а в том, насколько они вписаны в эту порочную систему и как поддерживают ее. Моя книга — попытка справиться со своей внутренней болью, посмотреть в глаза случившемуся, противостоять ему, внедрить его в свою память и найти возможность жить с этими воспоминаниями. Я хочу оставить прошлое в прошлом, чтобы начать двигаться дальше. Я не стала давать имена тех людей, но смогу наконец назвать свое.

Меня зовут Шанель.

Я жертва. Само слово не вызывает у меня ни приступов тошноты, ни тревожного состояния. Беспокоит другое: мысль, что лишь этим и ограничивается представление обо мне. Однако я не жертва Брока Тёрнера. Потому что не принадлежу ему ни в каком смысле. Кстати, наполовину я китаянка. Мое китайское имя — Чжан Сяо Ся, что означает «маленькое лето». Меня назвали так, потому что:

я родилась в июне;

Ся — первая династия Китая;

я первый ребенок в семье;

Ся созвучно Ша;

Шанель.

Согласно определению ФБР, к изнасилованию относится любое проникновение. По закону Калифорнии, определение изнасилования более узкое: оно сводится к половому акту. Долгое время по отношению к нему я старалась избегать слова насильник, так как боялась, что меня начнут поправлять. Безусловно, юридические определения важны. Но и мои собственные имеют значение. Он проник в меня руками. По моему убеждению, лишь тот факт, что ему не хватило времени, не освобождает его от звания насильника.

Самое печальное в подобных историях, помимо самого преступления, — это когда жертва начинает верить во все унизительные вещи, которые слышит в свой адрес. Надеюсь, моя книга поможет справиться с этим заблуждением. И речь идет не только о женщинах. Будь вы мужчиной, или трансгендером, или человеком с неопределенной гендерной идентичностью — кем бы вы себя ни ощущали, кем бы ни решили быть в этом мире, я всегда встану на вашу защиту, если в своей жизни вы столкнетесь с сексуальным насилием. Также надеюсь, что с помощью своей книги скажу спасибо каждому, кто изо дня в день вытаскивал меня из того страшного мрака.

Когда узнаете свое имя, вцепитесь в него мертвой хваткой, ибо оно умрет вместе с вами, если не записывать и не упоминать его.

Тони Моррисон

Вначале я была так молода и совершенно не знала себя, поэтому едва ли существовала. Потребовалось выйти в мир, увидеть, услышать его, взаимодействовать с ним, прежде чем понять, кто я, какая я и чего хочу.

Мэри Оливер, «Против течения»

…Наш долг в том и заключается, чтобы иметь значение.

Александр Чи

Глава 1

Я робкий человек. В начальных классах, когда дети играли в сафари, все изображали животных, я одна была травой. Во время лекций в больших аудиториях я никогда не задавала вопросов, в спортзалах всегда забивалась в угол. Первой приношу извинения, когда кто-нибудь толкнет меня, и возьму любой рекламный листок, который суют на улице. В супермаркете всегда возвращаю тележку на место. Если в кофейне на стойке закончились пакетики с молоком или сливками, выпью кофе черным. Если ночую у кого-то, то наутро простыня с одеялом выглядят так, словно к ним никто не прикасался.

На свой день рождения я никогда не устраивала вечеринок. Прежде чем решусь признаться, что мне холодно, натяну на себя три свитера. Не расстраиваюсь, когда проигрываю в настольные игры. Я из тех, кто суетливо запихивает деньги в кошелек, лишь бы не задерживать очередь в кассу. В детстве была мечта: вырасти и стать талисманом спортивной команды[2], чтобы иметь возможность танцевать на виду у всех и в то же время оставаться для всех невидимой.

В младших классах меня единственную выбирали дежурной два года подряд. В мои обязанности входило натягивать на себя зеленый жилет и каждую перемену следить за порядком на школьном дворе, пока все остальные ученики играли. Если вдруг случался неразрешимый спор, обращались тоже ко мне, и тогда я посвящала спорящих в глубины психологического приема «Я-высказывание»[3], объясняя им, чем отличается предложение, начинающееся с личного местоимения, типа я чувствую…, мне кажется…, от предложения, начинающегося словами вроде а вот он сказал…, а ты вот сделал… Однажды ко мне подошла совсем малышка из подготовительного класса и рассказала, что они катаются на качелях из шины по десять секунд, но когда наступает ее очередь, дети считают: «Один кот, два кота, три кота…», тогда как для мальчиков существует другая считалка, которая произносится дольше: «Один гиппопотам, два гиппопотама, три гиппопотама…». Тогда я велела считать одинаково для каждого: «Один тигр, два тигра, три тигра…». И сама я всю жизнь считаю тиграми.

Рассказываю немного о себе, потому что в истории, о которой пойдет речь ниже, я представлена полностью безымянной и обезличенной. Никаких особенностей ни моей внешности, ни моего поведения — ни одной характерной черточки. При мне не было ни кошелька, ни удостоверения личности, когда меня обнаружили. Вернее, когда нашли мое тело — брошенное, бесчувственное, полуголое. Срочно вызвали полицейских, подняли с постели одного из деканов Стэнфорда в надежде, что он сможет опознать меня, опросили возможных свидетелей — никто не знал, кто я такая, откуда взялась и чем занималась.

Вот что осталось в памяти. В субботу, семнадцатого января 2015 года, я находилась у себя дома в Пало-Альто. Моя младшая сестра Тиффани, студентка третьего курса Калифорнийского политехнического университета, проехала три часа по побережью, чтобы провести выходные со мной. Обычно она оставалась у себя с друзьями, но иногда выбиралась в наш родительский дом. В тот день после обеда мы заехали за ее подругой Джулией, студенткой Стэнфорда, и вместе отправились в заповедник «Арастрадеро» посмотреть, как солнце разольет свой желток по холмам. Когда начало смеркаться, мы решили остановиться и зайти в мексиканскую закусочную. Там у нас зашел горячий спор: сначала мы выясняли, где спят голуби; потом — кого больше, людей, складывающих туалетную бумагу квадратиком (вроде меня), или тех, кто просто ее комкает (вроде Тиффани). Еще сестра и Джулия обсуждали вечеринку, устраиваемую братством «Каппа Альфа» на территории кампуса Стэнфорда, — они обе собирались на нее пойти. Я в это время сосредоточенно наливала зеленую сальсу[4] в крошечный пластиковый стаканчик и поэтому не очень вслушивалась в их разговор.

В тот вечер позже отец приготовил брокколи с киноа. Услышав его «цвиной», мы не удержались от смеха: «Цви-Ной строит цви-ковчег. Пап, ты что, не знаешь, как это называется?» Чтобы не мыть посуду, разложили еду на одноразовые тарелки. Еще две подруги Тиффани, Коллин и Трея, принесли бутылку шампанского. Втроем они планировали встретиться с Джулией уже в Стэнфорде. Уговаривали и меня:

— Ты должна пойти с нами.

— Серьезно? Думаете, со мной будет весело? — ответила я. — Ведь я там окажусь самой старой.

Тем не менее я, напевая, приняла душ; потом, перерыв в поисках трусиков кучу свернутых в комочки носков, отыскала в самом углу ящика застиранный треугольничек ткани в горошек; натянула обтягивающее темно-серое платье; выбрала тяжелое серебряное колье с маленькими красными камнями; надела пшеничного цвета вязаный жакет с большими коричневыми пуговицами и уселась на наш бурый ковер, чтобы зашнуровать грубые армейские башмаки кофейного цвета. Все еще влажные волосы были собраны в пучок.

У нас на кухне обои в сине-желтую полоску; вдоль стен тянутся деревянные шкафы; стоят старые часы. На дверном косяке видны отметки нашего с сестрой роста, которые делались много лет; кое-где нарисована маленькая туфелька — это означает, что рост измеряли в обуви. Как мы ни искали, в шкафах, кроме виски, не нашли ничего, а в холодильнике для коктейля годилось разве что соевое молоко и сок лайма. Из рюмок нашлись лишь сувенирные, с надписями «Лас-Вегас» и «Мауи», мы с Тиффани в детстве собирали их во время семейных поездок и потом использовали как посуду для плюшевых зверушек. Я залпом, без всякого стеснения, выпила виски — получилось даже как-то бесшабашно, будто вслух заявила любимой подруге: «Ну приду я на бар-мицву твоего братца, правда, с одним условием, что меня туда силком притащат».

Мы попросили маму подкинуть всех нас до Стэнфорда — это всего в семи минутах езды по скоростной магистрали Футхилл. Для меня Стэнфорд был вторым домом, родным местом, а для моих родителей — неиссякаемым источником дешевых репетиторов, которых они из года в год нанимали нам с сестрой. Я буквально выросла в его кампусе, посещала его летние лагеря с палатками на газонах, тайком выносила из его столовых куриные наггетсы, набивая ими карманы, и ужинала в компании его преподавателей — родителей моих друзей. Мама высадила нас у стэнфордского книжного магазина, куда раньше в дождливые дни мы заходили выпить какао с мадленками.

За пять минут мы спустились по тротуару к большому, спрятанному меж сосен дому. Дверь нам открыл парень с едва заметными волосенками над верхней губой. На студенческой кухне я обнаружила автомат с соками и содовой и принялась жать на все кнопки, придумывая на ходу безалкогольный напиток. Назвав это пойло баребухой, я тут же стала его анонсировать: «Только сегодня! Для настоящих дам! Пробуйте фекальный напиток “баребуха”! Весь день в братстве “Каппа Альфа”!» Начали подтягиваться люди. Свет погас.

Мы стояли за столиком у входной двери и с распростертыми объятиями, словно какой-то комитет по встрече, приветствовали всех пришедших радостным и напевным «добро пожаловать!». Я наблюдала за тем, как входили девушки: втянув головы в плечи, робко улыбаясь, быстрым взглядом они сканировали помещение, выискивая знакомые лица, чтобы было за кого зацепиться. Я отлично понимала их, поскольку сама проходила через подобное. В университете любое братство представлялось мне отдельным королевством со своей исключительной, постоянно пульсирующей жизнью — жизнью шумной, яркой и энергичной. В таком королевстве новенькие и молодые чуть ли не должны были зиговать старым членам, а заправляли всем здоровенные самцы. Когда я окончила университет, мир братства для меня несколько потускнел, атмосфера его стала казаться какой-то прокисшей и бессодержательной. Я вдруг увидела, что собрания эти превратились в сборища, где все усыпано использованными пластиковыми стаканчиками, где подошвы ботинок прилипают к заляпанному полу, где пунш отдает растворителем, где к сиденью унитаза обязательно пристают характерные завитки темных волос.

Мы обнаружили на столе пластиковую бутылку водки. Я прижала ее к груди, словно младенца, — будто нашла воду в пустыне. Накатила и опрокинула стаканчик. Будь я проклята, как здорово! Все прижимались друг к другу, буквально наваливаясь на столы и по-пингвиньи раскачиваясь. И только я, вскарабкавшись на стул, стояла среди них одна — этакая пьяная морская водоросль, — пока сестра не спустила меня на пол. Мы вышли на воздух, чтобы пописать в кустах. Джулия начала читать рэп. Я подхватила, сымпровизировав что-то о сухой коже, но споткнулась на рифме к слову «Сетафил»[5].

Цокольный этаж был переполнен, и народ вывалил на ярко освещенную бетонную веранду. Мы оказались среди группки белых низкорослых парней. Кепки они носили козырьками назад, видимо, боялись, что обгорят шеи — в помещении, ночью. Я хлебнула теплого и противного, как моча, пива и передала бутылку сестре. Пьяная и невероятно уставшая, находясь всего в десяти минутах от дома, я заскучала, хотя чувствовала себя вполне раскованно. Очевидно, я переросла такие развлечения. На этой самой мысли моя память дает сбой — полный провал, пленка обрывается.

По сей день я уверена: ничего, что было совершено мною в тот вечер, не может считаться чем-то существенным — просто случайный набор единичных воспоминаний. Однако в дальнейшем все эти события начнут неустанно ворошить, перетряхивая их снова, снова и снова. Что я делала, что говорила — все будет препарировано, взвешено, просчитано, оценено и представлено на суд общественности. И все потому, что на той вечеринке где-то присутствовал он.

* * *

Было слишком светло. Я зажмурилась, а открыв глаза, заметила коричневые пятна засохшей крови на тыльных сторонах ладоней. На правой руке пластырь, он едва держался и отклеивался. Интересно, как долго я тут находилась? Я лежала на узкой кровати с пластиковыми бортиками по обеим сторонам — этакая колыбель для взрослых. Белоснежные стены, сверкающий пол. Что-то глубоко врезалось во внутреннюю часть локтя — это белый ремешок стянул руку так плотно, что кожа вокруг него отекла. Попробовала просунуть под застежку палец, но он не пролез. Я повернула голову влево. Двое мужчин пристально рассматривали меня. Пожилой афроамериканец в красной ветровке с эмблемой Стэнфорда и белый полицейский в черной форме. Глаза снова заволокло какой-то пеленой, все расплылось, а мужчины превратились в красный и черный квадраты. Они стояли, оба прислонившись к стене, заложив руки за спину, как будто ждали уже довольно давно. Я снова сморгнула и постаралась сфокусировать на них взгляд. И у первого, и у второго было выражение, какое обычно делаю я, когда наблюдаю, как какой-нибудь старый человек спускается по лестнице — весь в напряжении, готовый к падению в любой момент.

Представитель власти спросил, хорошо ли я себя чувствую. Когда он наклонялся ко мне, в его взгляде ничего не дрогнуло, он даже не прищурил в улыбке глаза — они оставались совершенно неподвижными, словно две круглые чистые лужицы. «Ну да. А что — должно быть иначе?» — это я подумала про себя, а сама продолжала вертеть головой, ища глазами сестру. Мужчина в красной ветровке, представившись деканом Стэнфорда, спросил:

— Вас как зовут?

Их сосредоточенность на моей персоне пугала. Странно, почему им не задать этот вопрос моей сестре, ведь она должна быть где-то здесь.

— Я не студентка. Просто пришла в гости, — ответила я. — Меня зовут Шанель.

Сколько же я так дремала? Должно быть, здорово я набралась, если застряла в кампусе и, чтобы проспаться, залезла в соседнее здание. Я что, ползла? Как я поцарапалась? И кто наклеил на меня так небрежно весь этот отстойный скоропомощной хлам? Наверное, эти люди несколько раздражены? Их можно понять — очередной пьяный ребенок, за которым придется присматривать. Стыдно-то как — я ведь уже довольно взрослая для такого. Как бы там ни было, мне нужно избавить их от своего присутствия, поблагодарив за ночлег. Осматривая больничный коридор, я вычисляла, какая из дверей вела к выходу.

Мужчины спросили, кому можно позвонить и сообщить, что я здесь. Где здесь? Я дала им номер сестры. Тот, кто был в красной ветровке, отошел, чтобы я не слышала, — просто взял и унес голос Тиффани в другую комнату. Где вообще мой телефон? Я принялась нащупывать ладонью вокруг себя в надежде наткнуться на прямоугольный предмет. Ничего. Я корила себя за эту потерю. Придется возвращаться назад.

Представитель власти — тот, кто был в черном, — обратился ко мне:

— Вы находитесь в больнице, и есть основания полагать, что вы подверглись нападению сексуального характера.

Я медленно кивнула. Какой серьезный человек! Но, должно быть, он что-то перепутал — я даже ни с кем не разговаривала на той вечеринке. Наверное, нужно это прояснить? Разве я не настолько взрослая, чтобы самостоятельно выписаться отсюда? Мне казалось, сейчас кто-нибудь войдет и скажет: «Офицер, с ней все в порядке, она может уходить», — после чего я отсалютую им и откланяюсь. Сейчас я не отказалась бы от бутерброда с сыром.

Внизу живота сильно давило — хотелось писать. Я попросила разрешения сходить в уборную, но мужчина в черной форме отказал, объяснив, что нужно подождать, так как могла понадобиться моча на анализ. «Для чего?» — подумала я, тихо лежа в постели и продолжая сжимать мочевой пузырь. Все-таки мне позволили. Когда я спустила ноги и села на кровати, узкое платье поднялось и собралось комком на талии, я увидела на себе трикотажные штаны мятно-зеленого цвета. Интересно, откуда они? И кто завязал бантиком шнурок на поясе? Я смущенно пошла в уборную, освобождаясь наконец от их пристальных взглядов, и закрыла за собой дверь.

Веки еще были тяжелыми, и глаза полностью не открывались. Кое-как развязав шнурок и стянув вниз новенькие трикотажные штаны, я собралась было снять трусы. Большие пальцы скользнули по бедрам, ощупывая кожу, но ничего не нашли. Странно. Я проделала движение еще раз, прижала ладони к бокам, растерла бедра, будто до этого не чувствовала своего тела. Терла и терла, пока кожа не стала горячей, тогда остановилась. Вниз я не смотрела, а так и застыла там, полуприсев, полусогнувшись. Обхватив руками живот, со спущенными до щиколоток штанами, я была не в силах ни опуститься на толчок, ни выпрямиться.

Мне всегда было любопытно, почему пережившие насилие, любое насилие, так хорошо понимают других пострадавших? Как происходит, что даже при совершенно разных обстоятельствах нападения жертвы могут просто посмотреть друг на друга и понять все без слов? Возможно, дело не в самом насилии, не в его деталях, а в том, что происходит после, в первый момент, когда человек остается наедине с собой. Будто что-то вынули из него, будто сознание ускользает. Куда я шла? Что у меня забрали? И бесконечный страх, затаившийся в тишине. Словно больше не существует того привычного мира, где верх — это верх, а низ — это низ. В такой момент не чувствуешь боли, не впадаешь в истерику, не кричишь. Просто внутри все превращается в холодный камень. Полное смятение вкупе с абсолютным пониманием. Так утрачивается роскошь медленного взросления. Так наступает жестокое пробуждение.

Я опустилась на унитаз. Что-то царапало шею. Потрогав затылок, я нащупала в спутанных волосах какую-то шершаво-колючую штуковину. «Ну да, я же ненадолго выходила из дома “в кусты”, может, ветка какая зацепилась?» — меня не покидало чувство, что все было неправильно, но в глубине души царило мертвое спокойствие. Словно безмятежный темный океан, бескрайний и бездонный. Но ужас уже надвигался… Я ощущала, как он сжимает у меня все внутри — мои темные, влажные, тяжелые внутренности. Однако на поверхности виднелась лишь легкая рябь. Паника появилась, словно рыба, — она стремительно рассекла гладь, выпрыгнув из воды, и так же молниеносно скрылась в ней. И снова тишина. Я не могла постичь, как оказалась в стерильной палате, в этой уборной, без нижнего белья, совсем одна. Вряд ли я буду интересоваться у того полицейского, куда делось мое нижнее белье, потому что часть меня понимала, что я не готова услышать ответ.

На ум пришло слово ножницы. Должно быть, тот мужчина в полицейской форме ножницами разрезал мои трусики, чтобы снять их, поскольку на трусах остались вагинальные… вагинальные выделения, которые нужны для проведения экспертизы в случае чего. Я смотрела о таком по телевизору, видела, как парамедики разрезали одежду. Встав, я заметила грязь на полу. Потом провела ладонью по штанинам, разгладив их, завязала шнурок на двойной бантик — получились два заячьих уха. Стоя перед краном, вдруг засомневалась: можно ли смывать кровь. Я подставила под тоненькую струйку воды кончики пальцев, затем ладони, а темные разводы на тыльной стороне сохранила.

Вернулась я такой же спокойной, какой была до ухода, вежливо улыбнулась и рухнула в свою колыбель. Декан сообщил, что мою сестру известили, где я нахожусь, и вручил мне свою визитку со словами: «Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится». Он ушел, а я так и держала эту маленькую карточку. Мужчина в полицейской форме объяснил мне, что офис, где располагается SART[6], откроется только утром. Я понятия не имела, что это такое, но очень ясно понимала, что мне необходимо заснуть. Я лежала на спине, мне было холодно и как-то не по себе — все-таки вдвоем с чужим человеком в палате с таким ярким светом. Хорошо, конечно, что я не осталась одна, но лучше бы он почитал или сходил к автомату с напитками. Я не могла уснуть, пока за мной наблюдали.

Зашла медсестра, бросила на меня быстрый взгляд и тут же накинулась на полицейского:

— Почему у нее нет одеяла?!

— Я выдал ей штаны, — ответил он.

— Почему никто до сих пор не дал ей одеяла? Немедленно принесите ей одеяло! Она лежит здесь, ничем не укрытая!

Я смотрела на ее яростную жестикуляцию, слушала, как она — такая озабоченная и совсем не боявшаяся требовать — отстаивала мое право на тепло, и про себя повторяла за ней: «Кто-нибудь, дайте же ей эти одеяла».

Я снова закрыла глаза. На этот раз привыкая к теплу. Мне хотелось бы вырваться из этого грязного сна и очнуться в своей постели, под своим цветастым одеялом, и чтобы рядом стоял мой ночной светильник с абажуром из рисовой бумаги, а в соседней комнате спала моя сестра.

Кто-то осторожно меня потормошил. Я открыла глаза — все тот же слепящий свет, те же одеяла. Надо мной склонилась златоволосая девушка в белом халате, за ней стояли еще две женщины. Все они так лучезарно улыбались, словно я была новорожденной. Одну из медсестер звали Джой, и я приняла это за добрый знак судьбы[7]. Они вывели меня через какую-то дверь на маленькую парковку. Я почувствовала себя этакой нафталинной королевой: за мной бархатной мантией волочилось одеяло, которое поддерживали мои сопровождающие. Я покосилась на небо, чтобы определить время. Неужели уже рассвело? Мы вошли в пустое одноэтажное здание. Медсестры проводили меня в кабинет и посадили на диван. Закутанная в кучу одеял, я рассматривала папки, стоявшие на полке, и увидела на всех корешках уже знакомую аббревиатуру SART. А под ней черным маркером — Sexual Assault Response Team (Служба реагирования при половом преступлении).

Так вот кто они такие. Я была всего лишь сторонним наблюдателем — просто снабженное парой глаз мертвенно бледное тело с жалким грязным гнездом вместо волос. В то утро мне пришлось наблюдать, как в мою кожу втыкали серебристые иглы, как ковырялись у меня в промежности марлевыми тампонами, тут же становившимися кровавыми, — но ничто не заставило меня вздрогнуть, поморщиться или тяжело задышать. Восприятие отключилось, а вместо моего тела в их руках оказался бесчувственный манекен. Было одно, доступное моему пониманию: женщины в белых халатах — те люди, которым я могу довериться. По этой причине я послушно выполняла их указания и улыбалась в ответ на их улыбки.

Передо мной положили стопку бумаг. Выпростав руку из-под одеяла, я принялась подписывать их. Но если там и объяснялось, с чем я соглашаюсь, — это все прошло мимо меня. Бумаги, бумаги, бумаги. Светло-сиреневые, желтые, оранжевые. Но ни одного объяснения, почему на мне не было трусов, почему кровоточили руки, почему волосы такие спутанные и грязные и откуда взялись эти нелепые штаны. Но, похоже, все шло как положено, и я подумала, что если буду покорно подписывать и кивать, то меня быстрее отпустят и я смогу наконец привести себя в порядок. Я выводила внизу страниц свою подпись: большая петля и две маленькие закорючки. И замерла только однажды, увидев сверху одного из листов жирную надпись: «Жертва изнасилования». Рыба пробила водную гладь. Я встала на паузу. Нет, я не согласна быть жертвой изнасилования. Если сейчас поставлю свое имя, стану ли я одной из них, жертв? Если откажусь подписывать, смогу ли жить дальше по-прежнему?

Медсестры вышли, чтобы подготовить кабинет для анализов. Девушка, представившаяся Эйприл, оказалась адвокатом SART. На ней были легинсы и легкий широкий свитер, а голову украшала забавная прическа — копна непослушных кудряшек, собранных в хвост. Ее имя мне понравилось так же, как Джой[8]. Апрель был месяцем дождей и света, временем цветения калл. Эйприл дала мне немного овсянки в пластиковой миске, на кашу она положила кусок коричневого сахара. Ела я все это маленькой белой ложкой из гнущейся пластмассы. Эйприл выглядела моложе меня, но заботилась обо мне, как мать, и постоянно уговаривала пить воду. А я все думала, как она проснулась в такую рань в воскресенье. Интересно, для нее это было обычным делом?

«Это вам», — протянула она мне оранжевую папку на спирали. Внутри лежали ксерокопии брошюрок о посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) и листочков с номерами телефонов. На одном буклете была изображена девушка с пирсингом в брови — такая вся раздраженная, озлобленная. И надпись большими сиреневыми буквами: «Ты не одинока. В этом нет твоей вины!» — В чем нет моей вины? Чего я не делала? Я развернула брошюру под названием «Реакция на последствия».

Первая стадия — оцепенение, легкая головная боль, необоснованный страх, потрясение. Начинается с первой минуты и длится до двадцати четырех часов.

Вторая стадия — забывчивость, истощение, чувство вины, ночные кошмары. Продолжается от двух недель до шести месяцев.

Третья, последняя стадия — добровольная изоляция, навязчивые воспоминания, суицидальные мысли, спад работоспособности, употребление наркотических веществ, трудности в отношениях, одиночество. Тянется от шести месяцев до трех лет.

Прочитав про первую стадию, я кивнула — поразительное сходство. Но дальше… Кто все это понаписал? Кто разработал столь зловещее будущее? Кто вообще выпустил этот сраный клочок бумажки? И что прикажете делать с этим жизненным графиком какого-то душевно и физически сломленного незнакомца?

— Хочешь позвонить сестре? Дать телефон? — Эйприл протянула мне трубку. — Можешь сказать ей, что через несколько часов будешь готова уехать.

Я надеялась, что Тиффани еще спит, но она ответила молниеносно. Я знаю ее плач. Знаю, как она плачет, когда помнет капот машины, когда не может найти свои шмотки, когда в фильме умирает собака. Но сейчас ее плач был другим: словно птица билась крыльями о стенки стеклянной клетки — это был звук внутренней сумятицы. От него мороз пробежал по коже. Я заговорила ровно и так непринужденно, что сама чувствовала, как улыбаюсь.

— Тиффи! — произнесла я и никак не могла понять, что она мне отвечает. Но это сделало меня еще спокойнее, ведь нужно было унять ее истерику. — Сестрица, у меня тут бесплатный завтрак! Да, я в порядке! Не плачь! Они полагают, что-то могло произойти. Нет, точно они не знают. Всего лишь предосторожность — так, на всякий случай, но лучше мне остаться на какое-то время. Ладно? Сможешь забрать меня через пару часов? Я в больнице Стэнфорда.

Девушка-интерн мягко похлопала меня по плечу и шепотом поправила:

— Вы в Сан-Хосе. В Медицинском центре долины Санта-Клара.

Я с недоумением глянула на нее.

— Прости, оказывается, я в Сан-Хосе, в местной больнице! — сказала я в трубку, а сама подумала: «Я что? В другом городе? В сорока минутах езды от дома?» — Не волнуйся! Я позвоню тебе, когда буду готова.

Я спросила Эйприл, знает ли она, как я сюда попала.

— На скорой, — ответила она.

Внезапно я забеспокоилась о цене, которую вряд ли смогу потянуть. Одни анализы сколько будут стоить! Сосновые иглы, словно маленькие коготки, все еще царапали шею. Я вытащила из волос колючую рыжеватую веточку папоротника. Проходящая мимо медсестра довольно мягко попросила ничего на себе не трогать: нужно оставить все как есть, поскольку предстоит сделать фотографии моей головы и остального. Я вернула ветку назад — словно вставила шпильку в прическу. Кабинет для забора анализов был подготовлен.

Я поднялась — на диване остались сосновые шишки и иголки. Откуда, черт возьми, они вообще взялись? Когда я наклонилась, чтобы поднять их, волосы рассыпались по плечам и еще какое-то количество веток просыпалось на чистый кафель. Я опустилась на колени и принялась складывать все в аккуратную кучку.

— Вам это нужно? — спросила я, держа все в ладони. — Можно выкинуть?

Мне ответили, чтобы я не волновалась и оставила как есть. Я снова сложила все на диван, смущенная беспорядком, который устроила, запачкав безупречно чистый пол и мебель.

— Это просто флора и фауна, флора и фауна, — успокаивала меня медсестра напевным голосом.

В сопровождении двух медсестер я прошла в освещенную утренним солнцем холодную серую комнату с большим зеркалом. Меня попросили раздеться. «Это уж слишком», — я не понимала, почему должна показывать им свое голое тело. Но руки сами стали снимать одежду — еще до того, как мозг подал сигнал: «Слушай их». Медсестры протянули мне белый пакет для завтраков, и я положила в него свой бежевый лифчик с потрепанными лямками. В другой пакет отправилось мое серое платье — и больше я его не видела. Его потом проверяли на следы спермы или что-то в этом роде. Когда я осталась голой, из зеркала на меня смотрели собственные соски, а я не знала, куда деть руки — разве что обхватить себя ими. Мне сказали не двигаться, пока мою голову будут фотографировать в разных ракурсах. Для своих портретов я обычно укладывала распущенные волосы на косой пробор, но сейчас было страшно даже прикоснуться к этой бесформенной массе. Стало любопытно: нужно ли обнажать зубы в улыбке и куда смотреть. Больше всего хотелось закрыть глаза — может быть, так я стану невидимой.

Одна медсестра вытащила из кармана голубую пластиковую линейку. Другая держала массивный черный фотоаппарат.

— Чтобы измерить и задокументировать ссадины, — объяснила первая.

По моей коже заползали латексные кончики пальцев; то на шее, то на животе, то на ягодицах, то на бедрах чувствовался жесткий край линейки. Я слышала каждый щелчок — черный объектив останавливался на каждом волоске, каждом прыщике, каждой вене, поре, мурашке. Моя кожа всегда была главным источником неуверенности в себе, так как в детстве я страдала от экземы. Но даже когда все нормализовалось, я все равно постоянно ждала, что она снова воспалится и покроется мокнущей сыпью. Я замерла под пристальным взглядом камеры. Но от грустных мыслей меня отвлекали нежные голоса медсестер, сновавших по комнате и круживших вокруг моего тела. Они походили на птичек из «Золушки», порхающих с лентами в клювиках и снимающих мерки для бального платья.

Я обернулась посмотреть, что они фотографируют, и мельком заметила в зеркале красный след у себя на спине. Закрыв глаза от страха, я снова встала прямо. Обычно именно я выступала самым жестким хулителем собственного тела: «Груди как-то широко поставлены. Прямо два грустных чайных пакетика. Соски смотрят в разные стороны, словно глаза игуаны. Колени какие-то бесформенные и фиолетовые. Живот дряблый. Широкая, почти прямоугольная талия. И какой толк от длинных ног, если они не стройные». Но когда я стояла в том кабинете — обнаженная, под искусственным светом, — все мое критиканство испарилось.

Меня продолжали осматривать сверху донизу. Я стояла, крепко зажмурившись, высоко подняв голову, вытянув шею, расправив плечи и расслабив руки. Утреннее солнце растекалось по изгибу шеи, ушным раковинам, сползало по ключицам, бедрам, икрам и как бы нашептывало: «Посмотри на свое тело! Эти прекрасные холмики-груди, совершенная форма живота, длинные красивые ноги». Меня наполняли теплые песочные тона — просто сияющий сосуд среди белых халатов и бирюзовых перчаток.

Наконец можно было приступить к волосам. Втроем мы вытягивали одну за другой сосновые иглы, складывая их в белый пакет. Я чувствовала резкую боль, когда запутавшиеся сучки раздирали кожу и выдергивались вместе с волосами. Мы вытаскивали и вытаскивали, пока пакет не оказался заполнен до краев иглами, палками и волосами. «Наверное, хватит», — сказала одна из сестер.

Остальное мы вынимали в тишине, бросая все сразу на пол, чтобы потом подмести. Я слегка подула на плечи, чтобы убрать просыпавшийся с головы мелкий мусор. Пришлось долго провозиться с сосновой иглой в форме рыбьей кости, а тем временем медсестры разбирали и прочесывали волосы на затылке. Казалось, этому не будет конца. Попроси они тогда нагнуться, чтобы обрить меня наголо, я подставила бы голову без вопросов.

Мне выдали бесформенную больничную рубашку и проводили в другой кабинет, где стояло что-то похожее на стоматологическое кресло. Я легла на него, развела ноги в стороны, лодыжки закрепили ремнями. Прямо надо мной — на потолке, прикрепленная канцелярской кнопкой, — была картинка с парусником. Кажется, ее вырвали из какого-то календаря. Медсестра принесла поддон с металлическими инструментами — еще никогда в жизни я не видела такого количества. Между моими коленями оказались сразу три женщины в белых халатах — такой маленький горный хребет. Одна сидела на табурете, остальные расположились за ней и смотрели на меня. «Какая ты спокойная», — говорили они.

Мне было не очень понятно, по отношению к кому я оставалась спокойной. Рассматривая парусник на потолке, я представляла, как за стенами этой маленькой комнаты он плывет куда-то далеко-далеко, где ярко светит солнце. Я подумала, что у этой лодки непростая задача — отвлекать меня. Из моего заднего прохода торчали две длинные деревянные палочки с марлевыми тампонами внутри меня. Парусник отлично справлялся с поставленной задачей.

Шли часы. Мне было неприятно все: прикосновение холодного металла, плотные марлевые тампоны, таблетки, шприцы, раздвинутые ноги. Но женские голоса успокаивали меня, как если бы тут все колдовали над появлением новой жизни. Потом принесли мензурку с кислотно-розовыми таблетками, но протянули ее мне так, словно угощали вкусным коктейлем. Они постоянно ловили мой взгляд и перед тем, как что-либо сделать или ввести внутрь, обязательно объясняли: «Как ты? Все в порядке? Этой голубой кисточкой мы сейчас помажем твои половые губы. Будет немного прохладно. Ты местная? Какие планы на День святого Валентина?» Я понимала, что все вопросы задаются для отвлечения. Знала, что это была игра вроде светской беседы, в которую они меня втягивали. Пока они произносили утешительные слова, их руки двигались быстро и профессионально, а круглый обод объектива смотрел прямо в мою промежность. Еще одна камера — микроскопическая — была внутри, и стенки влагалища полностью отображались на экране.

Я понимала, что эти руки в перчатках не позволят мне упасть в бездну. И что бы ни всовывалось в мои внутренние проходы, все в итоге появлялось между лодыжками. Эти люди стояли неприступной стеной, они защищали меня и даже смешили. Конечно, отменить случившееся было не в их силах, но они могли зафиксировать, запечатлеть каждый миллиметр моего тела, запаковать все в свои пакетики и потом заставить кого-то изучать это. Ни одна из женщин ни разу тяжело не вздохнула, жалея бедную крошку. Они не расценивали мое подчинение как слабость, и мне не пришлось ничего доказывать, не было нужды никого из себя изображать. Они всё знали. Стыду тут было не место — его изгнали бы из этих стен. Так что я расслабилась и отдала свое тело помогавшим мне людям, тогда как разум мой будто плыл в легком потоке их голосов. Именно благодаря этому, когда сейчас я вспоминаю время, проведенное с ними, неловкость, неприятные ощущения, страх — все отходит на задний план. Главное, что я чувствовала тогда, — это тепло.

Спустя несколько часов они закончили. Эйприл подвела меня к большому пластиковому шкафу у стены, набитому сложенными свитерами и спортивными штанами, ожидающими новых хозяев. «Для кого все это? — подумала я. — Как много нас таких, оказывающихся здесь и получающих новую одежду вместе с кипой брошюр?» Понятно, что была создана продуманная и хорошо отлаженная система, ее организовали потому, что хорошо знали: подобных мне — несчетное количество. Каждый попавший сюда слышал слова: «Добро пожаловать в клуб, вот ваша форма. В папке вы найдете руководство, которое поможет проложить путь от травмы к восстановлению. И этот путь иногда занимает всю жизнь».

— Можете взять любого цвета, что понравится, — сказала, улыбаясь, медсестра, словно предлагала на выбор разные сиропы для замороженного йогурта.

Я выбрала яично-белый широкий свитер и синие штаны.

Теперь оставалось только помыться. Детектив должен был вот-вот подъехать. Меня снова привели в холодную серую комнату, в углу которой я заметила металлический душ. Я поблагодарила и закрыла дверь. Затем повесила на крючок больничную рубашку, порылась в корзине, где были беспорядочно свалены явно пожертвованные гостиницами флакончики и пакетики одноразовых шампуней с ароматами зеленого чая, морского бриза, сандалового дерева, и повернула ручку крана. Впервые за долгое время я стояла одна, полностью обнаженная, и никаких воркующих звуков рядом, никаких нежных рук. Была абсолютная тишина, только вода лилась на пол.

Никто не произносил слова изнасилование, оно появилось разве что на той бумаге. Я закрыла глаза. Все, что я помнила, — моя сестра в круге света. Затем память отключилась. Чего недоставало? Я посмотрела вниз на лобок, потянула половые губы — они были темными от краски. Меня затошнило от их воспаленного вида — то ли цвета темного винограда, то ли цвета баклажана. Ну, скажите хоть вы, что произошло. Я слышала, что медсестры произносили такие слова, как сифилис, гонорея, беременность, ВИЧ. Когда наступило утро, мне дали противозачаточную таблетку. Струи чистой воды напрасно пытались очистить меня — все, что требовалось смыть, находилось внутри. Я вновь посмотрела вниз на свое тело, на этот толстый блеклый мешок, и подумала: «Кто-нибудь, и его тоже заберите, я больше не могу оставаться наедине с этим».

Мне хотелось биться головой о стену, чтобы достучаться до своей запертой памяти. Я принялась откручивать крышки шампуней и выливать тягучую жидкость себе на грудь. Волосы спадали на лицо, кожу саднило, а я просто продолжала стоять среди всех этих разбросанных флакончиков. Хотелось, чтобы вода проникла в поры, выжгла все клетки и восстановила их снова. Хотелось вдохнуть весь пар, чтобы задохнуться, ослепнуть и испариться вместе с ним. Мутные струйки закручивались в воронку у меня под ногами и стекали в металлическую решетку, пока я отмывала голову. Меня мучило чувство вины — ведь Калифорния изнемогала от безжалостной засухи. Я подумала о нашем доме, где папа ставил красные ведра под раковины, чтобы собирать мыльную воду для растений. Вода была роскошью, а я стояла неподвижно и смотрела, как литр за литром сливается в канализацию. Мне жаль, но сегодня мне нужно долго стоять под душем. Прошло, наверное, минут сорок, но никто меня не торопил.

Выключив кран, я погрузилась в пар и тишину. Размягченные подушечки пальцев покрылись глубокими бледными бороздами. Я протерла запотевшее зеркало. Щеки порозовели. Я расчесала мокрые волосы, натянула свитер, надела на шею колье, поправив его на груди. Стала шнуровать ботинки — еще одна вещь, которую мне разрешили оставить, — заправила в них синие спортивные штаны. Через секунду вытянула их поверх ботинок — так лучше. Когда собирала волосы в пучок, заметила на рукаве ярлык с тонко вышитым логотипом — Grateful Garments[9].

Каждый год бабушка Энн (не кровная родня, но тем не менее родная) делала экстравагантные бумажные шляпки, украшая их всем, что попадет под руку: грушевыми веточками, цветными комиксами, крашеными перышками, бумажными цветами. Она продавала их на уличных ярмарках, а вырученные деньги жертвовала в благотворительные организации, среди которых была и Grateful Garments, шьющая одежду для людей, переживших сексуальное насилие. Если бы не они, я вышла бы из больницы в мешковатой больничной рубашке и ботинках. А значит, эти доспехи достались мне благодаря тому времени, которое бабушка проводила за обеденным столом, вырезая и склеивая шляпки, а потом продавая их с лотка под палящим солнцем. Теперь бабушка Энн как бы обнимала меня и говорила, что я готова.

Я вернулась в кабинет, села, зажав руки между коленями, и стала ждать. Появившийся в дверном проеме полицейский детектив был широкоплеч, аккуратно подстрижен, в прямоугольных очках и черной куртке. На бейдже надпись: «КИМ». Должно быть, по происхождению кореец. Он стоял в нерешительности на пороге, будто это был мой дом, а он собирался войти в грязных ботинках. Я встала, чтобы поздороваться с ним. Он выглядел таким печальным и потому вызывал доверие. Я даже улыбнулась, пытаясь убедить его, что со мной все в порядке.

Детектив выложил блокнот и диктофон, предупредив, что все мои слова будут записаны. «Конечно», — ответила я. Он сел, держа ручку над чистым листом блокнота. Маленькие ролики кассеты закрутились. Я не чувствовала, чтобы от него исходила какая-нибудь угроза. По выражению его лица я поняла: он здесь, чтобы слушать.

Он заставлял меня вспоминать очень многое: что вечером готовил отец; сколько я съела; как много выпила; какой был интервал; название виски; по какой причине отправилась на ту вечеринку; во сколько туда приехала; сколько людей там было; какой алкоголь употребляла; были ли напитки в герметичной упаковке; когда и где писала на улице; во сколько снова присоединилась к гуляющим. Я все время смотрела в потолок, будто так мне лучше думалось. Я не привыкла вспоминать обыденные вещи с такой дотошностью. А он все это время записывал, слегка кивая, переворачивая листы блокнота один за другим. Когда я добралась до момента на веранде, увидела, как он записал: «ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО ОНА ПОМНИТ». Ручка щелкнула. Он посмотрел на меня, словно пытаясь отыскать еще что-то. Походило на то, будто мы ехали куда-то и вдруг дорога оборвалась. У меня не было того, что ему требовалось.

Согласно аудиозаписи, он в то утро сказал мне, что два человека видели, как я потеряла сознание, потом прибыли помощники шерифа, но я оставалась безучастной. И добавил:

— Из-за характера того места, где вас нашли, и из-за характера состояния, в котором вы находились, мы всегда должны учитывать, что действительно существовала возможность изнасилования.

Места, где вас нашли… Состояния, в котором вы находились…

— По окончании расследования имя того человека и информация о нем будут преданы огласке, — сказал далее Ким. — Мы пока не знаем, что именно произошло. Надеюсь, ничего. Но мы должны проработать и наихудший сценарий.

Надеюсь, ничего — это единственное, что я услышала.

— Как бы это спросить… А знаете вы, где именно меня нашли?

— Ладно… Между тем местом и домом, где проходила вечеринка, есть, как я понимаю, небольшой участок с мусорным контейнером. — И добавил: — Но не в самом контейнере…

— Ну да… не в нем… — откликнулась я.

— Нет-нет, прямо за ним, — сказал Ким. — Проходящие мимо мужчины увидели вас там и подумали, что это странно. Они остановились и заметили кого-то… А потом подошел еще один человек и тоже увидел вас. Он позвонил. Позвонил нам… Ну, естественно… сначала мы допускали, как бы это сказать, возможность изнасилования.

Я ничего не понимала. Как я оказалась на улице? Они подумали, что это странно… Что именно странно? Детектив поерзал на стуле, и я заметила, как голос его слегка дрогнул, когда он спросил:

— Вы там замутили с кем-нибудь?

Странность этого вопроса поразила меня.

— Нет, — ответила я.

— Значит, вы никому не позволяли, как бы это сказать, щупать себя… в разных местах?

Выглядел он довольно грустным, как будто уже знал ответ. Внутри у меня все сжалось.

— Его ведь поймали прошлой ночью, так? — уточнила я. — Он пытался скрыться?

— Теперь мы просто должны убедиться, что это тот самый человек, — ответил детектив. — На самом ли деле он что-то сделал вам или пытался сделать. Но, как бы это сказать, кое-кто, кто был рядом с вами, вел себя действительно подозрительно.

Подозрительно.

— Я с большой осторожностью хочу сказать, что этот человек может быть тем самым парнем, — продолжал детектив. — Согласно Уголовному кодексу, мы можем арестовать кого-то по подозрению в совершении преступления, а изнасилование является тяжким преступлением. Именно поэтому мы можем арестовать кого-то даже на основании только лишь подозрения, что имело место преступление. Даже если преступления и не было.

Все звучало так, будто произошло нечто ужасное, но каждую фразу завершал как бы альтернативный сценарий: допускалась вероятность, что я осталась нетронутой. Что-то сделал вам или пытался сделать… Даже если преступления и не было… Надеюсь, ничего… Подозрительно… Будто я существовала в двух разных мирах: в одном ничего не случилось, а в другом меня могли и изнасиловать. Я понимала, что детектив не все мне рассказывает, ведь расследование еще только началось. Может быть, все дело было в моих мокрых волосах и странной одежде? А может быть, он думал о моей сестре, которая должна была приехать?

Заканчивая беседу, детектив Ким выразил надежду, что завтра я вспомню больше, и дал мне свою визитку. Я кивнула, хотя точно знала, что рассказала все. Еще он сказал, что сегодня вечером я смогу забрать свой телефон в полицейском участке. Вдруг за ним появилась Тиффани, съежившаяся, с измученным лицом. Стоило мне вспомнить, что я старшая сестра, жертва во мне тут же испарилась. На записи, в самом ее конце, можно услышать наш разговор.

— Привет, — сказала я.

— Боже мой…

— Привет.

— Боже мой…

— Прости…

— Ох…

— Что заставила тебя волноваться.

— Нет, все в порядке.

— Прости.

— Не извиняйся, — ответила она.

Я держалась уверенно и смело, ведь я была взрослой и всем своим видом показывала ей, что этим незнакомым людям нужно доверять, что они добры к нам и с ними можно говорить. Эйприл налила ей воды, пододвинула стул. Тиффани все продолжала плакать. Когда детектив стал задавать вопросы, я не спускала с нее глаз. Она рассказывала о тех же напитках, называла те же имена друзей, так же описывала атмосферу вечеринки. Она упомянула об одном блондине, который пялился на нее, хватал за бедра и повсюду за ней таскался. Все ее друзья старались держаться от него подальше. Ей показалось странным, что парень не говорил ни слова, а просто таращился и прижимался к ней. Она сказала, что от неловкости даже рассмеялась, и они с ним столкнулись зубами.

Она рассказала, что отлучилась буквально на минуту — помочь подруге, которую тошнило, — и думала, что я справлюсь сама. А когда вернулась, полиция уже разгоняла вечеринку. Тиффани спросила двух студентов, выходящих на улицу, что произошло, они ответили, что вечеринка закончена, потому что кто-то пожаловался на шум. Тогда она обратилась к полицейскому на парковке, но он ничего не знал. Сестра решила, что я уехала к друзьям в Пало-Альто, но все-таки продолжала искать меня и спрашивать, не видел ли кто-нибудь девушку, похожую на нее. Они с Коллин заглянули в каждую комнату в общежитии, беспокоились и злились, что я не отвечала на звонки. Они звали меня, выкрикивая мое имя деревьям, в то время как меня на каталке грузили в белый квадратный фургон.

— Ему помешали студенты, — сказала я, — что ж, классно.

Как я поняла в то утро, прохожие увидели человека, который вел себя странно, и погнались за ним. О каком-либо физическом контакте я не имела ни малейшего понятия. Я не знала, что этот человек трогал меня под одеждой, видел обнаженными какие-то части моего тела. Я думала, кризис миновал, преступника поймали и мы можем уходить. Детектив поблагодарил нас. Вечером нужно было еще зайти в полицейский участок Стэнфорда и забрать мой телефон. Дамы в белых халатах обняли меня на прощание очень крепко.

Солнце уже взошло и резко отражалось в стеклах редких машин, стоявших у больницы. То воскресное утро казалось полным сюром. «Просто безумие какое-то. Похоже, это самое сумасшедшее, что могло со мной случиться в жизни. И чего только мне не засовывали в то место, с ума сойти! А что на мне надето?! Смотреть противно. Я, наверное, выгляжу чокнутой в такой одежде?» — я пыжилась изо всех сил, на ходу поправляя то волосы, то широкие спортивные штаны, но все равно и голова слегка кружилась, и ноги были как на распорках. Сестра, все еще со слезами на глазах, тоже старалась собраться, она и засмеялась бы, но ей мешали икота и прерывистость дыхания.

Мы сели в машину и уставились на сетчатую ограду. Тиффани ждала, когда я скажу, куда ехать. Ее продолжала бить дрожь. Я совсем не думала о происшедшем: ни кто он такой, ни каково мое самочувствие, ни куда отправятся все эти фотографии. Мои мысли были только о ней, моей младшей сестре, которой я должна была все объяснить.

Ради нее я должна держать себя в руках — это была моя обязанность. Помню, однажды ее начало тошнить в самолете, она наклонилась вперед, и я подставила ладони, чтобы рвота не попала ей на колени. Когда бабушка натирала сыр с плесенью нам в салат, Тиффани морщилась и зажимала нос, а я ждала, когда бабушка отвернется, и съедала весь сыр с ее тарелки. После того как мы посмотрели «Инопланетянина»[10], она семь лет спала в моей постели, так как боялась морщинистого пришельца и его светящегося пальца. Когда в картинах персонажи начинали целоваться, я закрывала ее лицо подушкой: «Еще слишком мала для такого!» Я написала для наших родителей и потом несколько раз перерабатывала убедительный очерк, в котором убеждала их купить нам мобильники Nokia. На каждом школьном празднике я заворачивала половинку своего пончика или рождественского печенья, обсыпанного корицей, в салфетку, чтобы на перемене отдать ей. Когда я увлекалась лошадьми, то привязывала ее к креслу собачьим поводком, кормила из рук овсяными колечками и клала ей на спину «седло» — коврик для ванной. До сих пор помню, как родители обнаружили ее в этом «стойле». «Если хочешь играть в такие игры, то сама должна быть лошадью», — сказали тогда они. Есть за нее сыр с плесенью, защищать ее от пришельцев, всем жертвовать ради нее — я давно поняла, что это стало моим основным и самым важным жизненным заданием.

Но отправиться прямо в родительский дом — к этому я не была готова. Мне нужно было время подумать. Родители считали меня и Тиффани уже настолько взрослыми, что мы могли сами решать, когда нам приходить, когда уходить, поэтому если кто-то из нас не ночевал дома, то, значит, остался у друзей. Без причины никто не волновался, поскольку мы жили в спокойном районе. Я понимала, что не могу вот так войти и заявить матери и отцу, что очнулась в больнице, что голова моя вся была в сосновых иглах и сучках, потому что кто-то вел себя подозрительно, — и ждать, как они отреагируют.

— Все нормально, — сказала бы я.

— Нет, не нормально! — ответили бы они.

Отец стал бы расспрашивать, кто, где, когда, почему и как. Мать уложила бы в постель и заставила бы пить имбирный отвар. Если приходится о таком говорить родителям, возникает суматоха. А мне не хотелось никакой суеты. Мне просто было нужно, чтобы все развеялось.

Я была уверена, что в полиции мне скажут что-то вроде: «Некий человек пытался причинить вам вред, но ему не удалось, мы приносим свои извинения за доставленные неудобства». Я на самом деле была убеждена, что произошла ошибка, поэтому, когда сестра спросила, собираюсь ли я рассказать обо всем родителям, я ответила: «Может быть, через пару лет». Я тут же представила сценку:

— А знаете ли вы, что как-то раз меня чуть не изнасиловали? — небрежно оброню я однажды за ужином.

— О, какой ужас, мы и понятия не имели, что с тобой такое случилось. Почему ты не сказала нам?

— Ну, это было так давно, к тому же, как выяснилось, ничего не произошло, — ответила бы я, махнув рукой, и попросила бы передать мне стручковую фасоль.

Сидя в машине на той больничной стоянке, я могла сообразить только одно место, куда можно было поехать, — In-N-Out[11]. Десять утра, конечно, несколько рановато для бургеров — но не для In-N-Out. В детстве поход в этот ресторан, с его белоснежным кафельным нутром, был для нас сродни посещению церкви. Именно туда мы шли, когда грустили, когда хотели что-то отпраздновать, когда кому-то разбивали сердце. Все приправы и специи, которые там подавали, всегда поднимали мне настроение. Но в тот раз я вдруг застыдилась своего внешнего вида и предложила взять еду навынос. Мы подъехали к окошку, заказали бургеры, припарковали машину и стали есть. Я откусила кусок булки, но не почувствовала вкуса соуса. Завернула бургер в бумагу, засунула его снова в фирменный пакет, поставила у ног. Я сознательно тянула время, и дома уже никого не было — мы это точно знали. Отец побежал по своим делам, а мать, как обычно, проводила воскресный день с подругами.

Мой отец — психотерапевт на пенсии. Работал он шесть дней в неделю и по двенадцать часов в сутки выслушивал разных людей. Он зарабатывал деньги — на которые мы, кстати, жили, — помогая людям справиться с теми обстоятельствами, о которых нам с сестрой не полагалось знать. Моя мать — писатель, автор трех книг, созданных ею на китайском языке, а значит, я их не читала и вряд ли когда-нибудь прочитаю. Так что большую часть жизни моих родителей — какими бы открытыми людьми они ни были — мне не дано было постичь.

Отец — после двадцати лет частной практики — как-то признался, что слышал все истории, которые только можно вообразить. Мать, выросшая в глухой китайской провинции, стала свидетелем таких зверств Культурной революции, которые трудно даже представить. По их общему мнению, жизнь была слишком велика и непредсказуема, поэтому не стоило делить ее на черное и белое — нет в ней прямых путей, а коли удалось прожить день и просто проснуться утром, то, считай, это уже чудо. Они поженились — такая красивая и необычная пара — в единственном китайском культурном центре в Кентукки.

Наш дом обставлен совершенно беспорядочно: ничто ни с чем не сочетается. В ванной висят вовсе не пушистые и не белые полотенца, а наоборот — довольно застиранные, с каким-нибудь Скуби-Ду. Когда на ужин должны прийти гости, мы с Тиффани прячем сдутые баскетбольные мячи, распихиваем все книги и отдраиваем пятна. Таким образом мы пытаемся сделать дом хоть немного похожим на отполированные до блеска жилища наших друзей. Но потом… потом дом как будто расстегивает брюки, освобождая наконец живот, — и все наше добро снова вываливается наружу.

Мой дом — это место, беспрерывно обрастающее вещами; место, в котором пятна и подтеки имеют право на существование; место, где в любое время дня и ночи примут любого как желанного гостя. Мы с сестрой и наши родители представляем собой четыре отдельные планеты, вращающиеся в одной вселенной. Будь у нас семейный девиз, он звучал бы так: «Ты волен делать все, что тебе по душе». В нашем доме не признают шаблонных правил. Дом — это тепло и радушие. Дом — это близость между людьми при полной их независимости. Дом — место, куда не должна проникать тьма. И я была полна решимости не допустить этого.

Когда мы въехали уже на подъездную дорогу к дому, сестре позвонил детектив. Она передала трубку мне.

— Вы хотите выдвинуть обвинение? — спросил он.

— Что это значит? — спросила я.

Он сказал, что не может объяснить всего, поскольку дело находится в юрисдикции окружного прокурора, и добавил, что прокурор уже решил официально выдвинуть обвинения. От меня требовалось только сказать, хочу ли я в этом участвовать. То есть для них было бы проще, если бы я дала согласие, но я вовсе не обязана этого делать. Я попросила минуту на размышление и сказала, что позвоню ему сама позже.

Повесив трубку, я повернулась к сестре — больше мне некого было спросить:

— Должна ли я? Ну да, конечно… А может, не стоит? Но они все равно собираются, тогда и я могла бы… В смысле присоединиться… Что это вообще такое? Как же так? — я в полной растерянности покрутила головой. — Пожалуй, я все-таки должна… Если они будут… Верно?

Но Тиффани понятия не имела, что делать.

Тогда мне казалось, что это равносильно подаче заявления. Просто подтвердить подписью свое согласие: мол, я одобряю решение полиции продолжить мое дело. Я боялась, что если откажусь, то это расценят, будто я на одной стороне с тем человеком. О суде я даже ни разу не подумала. Суд для меня был чем-то невразумительным, каким-то драматическим действом со всякими разборками — представление, которое обычно показывают по телевизору. К тому же парень уже находился в тюрьме. Допустим, он ничего не совершил — тогда его просто отпустят, в противном случае оставят отбывать срок. У них имелись все необходимые улики для обвинения. По всему выходило, что выдвинуть обвинение было простой формальностью. И я позвонила детективу: «Да, я сделаю это. Да, спасибо».

А ведь я понятия не имела… Я понятия не имела, что деньги способны распахнуть двери любой камеры. Я понятия не имела, что если насилие совершается над опьяневшей женщиной, то ни ее слова, ни она сама не будут восприниматься всерьез. Я понятия не имела, что если насилие совершает опьяневший мужчина, то ему обеспечено людское сочувствие. Я понятия не имела, что моя потеря памяти сыграет ему на руку. И я понятия не имела, что «быть жертвой» и «быть человеком, которому никто не верит» — понятия равнозначные.

Тогда, на подъездной дороге к нашему дому, сидя в машине, я меньше всего понимала, что то короткое да снова заставит кровоточить мои раны, снова выставит мое тело, но уже на всеобщее обозрение, снова раздвинет мои ноги, но уже на потребу публики. У меня не было ни малейшего представления ни о предварительном слушании, ни о реальном суде. Предполагала ли я в то утро, что нам с сестрой настоятельно порекомендуют прекратить всякое общение друг с другом, поскольку защита могла обвинить нас в сговоре. Произнесенное мною односложное слово да определило мое будущее на годы — то будущее, в котором судебный процесс будет длиться и в мои двадцать три года, и в мои двадцать четыре года, и в мои двадцать пять лет; дело закроют, лишь когда мне исполнится двадцать шесть.

Я прошла по коридору в свою комнату, сказав сестре, что скоро выйду. Я заперла дверь и снова встала под душ, чтобы смыть с себя больничный дух. В гостиной Тиффани включила телевизор и разложила диван. Как только я улеглась на него рядом с ней, она положила на меня руку, придавив ею, как пресс-папье, словно боялась, что меня сдует. По телевизору что-то бубнили занудным голосом, в окна светило солнце и рассеивалось по гостиной. Родители сновали взад-вперед, а мы то засыпали, то просыпались. Мы с сестрой вместе отправились на ту вечеринку, потом нас разлучили. И теперь мы снова вдвоем, но уже не те, что были раньше.

Тиффани и я проснулись в сумерках. Сказав родителям, что идем за мороженым, мы вышли из дома. По сию пору я сожалею об этом вранье: когда я собираюсь пойти купить мороженое, мама пристально глядит мне в глаза, и каждый раз мне приходится давать честное слово, что я «действительно иду за мороженым».

Первым делом мы заехали за Джулией, которая занималась в студенческой библиотеке. Они с Тиффани дружили с тех пор, как им в детстве на зубы поставили брекеты. Джулия всегда была жизнерадостной, но в тот вечер ее буквально трясло.

Я смотрела на сидящих в машине двух девочек, и меня угнетала мысль, что им приходится вместе со мной нести бремя моей тайны. Я понимала, насколько это было неправильно. Например, мне хотелось бы, чтобы наши родители знали о Тиффани, если она, скажем, попадет в больницу. Правда, положение, в котором оказалась я, выглядело довольно странным. Когда кто-нибудь интересовался, почему я сразу не рассказала отцу и матери, я в свою очередь спрашивала: «А почему мне ничего не рассказывали?» Так что пока я сама не узнала подробности, мне следовало хоть как-то сдерживать всю ситуацию.

На парковке было темно и тихо. Я много раз проезжала мимо этого места. Овраг, поросший приземистым кустарником, и маленькое здание, окруженное линией фонарей, в белом свете которых метались мотыльки. Дверь зажужжала, и мы вошли в тускло освещенный коридор, увешанный пробковыми панелями с прикрепленными к ним бюллетенями и информационными листовками. Поскольку детектив Ким отсутствовал, меня подвели к его помощнице — оливковый цвет кожи, длинные, почти до пояса, жидкие черные волосы, поношенная ветровка. Я прошла за ней в небольшой кабинет, где на столе лежали блокнот и черный диктофон. Тиффани с Джулией остались ждать в другой комнате дальше по коридору. Я думала, помощница детектива расскажет мне про того человека, отдаст телефон и пожелает всего наилучшего. Но она закрыла дверь и опустила жалюзи. Вновь пошли вопросы. Мне снова пришлось вспоминать каждую незначительную деталь прошлого вечера, причем меня попросили быть на этот раз предельно точной. Сделанная позже расшифровка записи нашей беседы займет семьдесят девять страниц. Задаваемые ею вопросы казались мне слишком занудными и совсем ненужными. Я не могла понять, для чего может понадобиться то, что я наговорила, и какую роль все это будет играть.

В дверь постучали. Вошел еще один помощник — высокий, усы густые, светло-коричневая форма, перетянутая черным ремнем с выбитым на нем черным рисунком. Выглядел суровым и уставшим. Поприветствовал меня и добавил, как он рад видеть, что со мной все в порядке. Причем второй помощник детектива произнес это так, будто узрел чудо: словно я уже умерла — и вдруг ожила. Он рассказал мне, что один из нашедших меня парней все время сбивался во время беседы с ним, плакал и никак не мог отдышаться. По словам сержанта, тот человек буквально задыхался. «Взрослый мужчина, а плакал, — подумала я, — да черт возьми, что там произошло?!»

Помощница детектива достала из большого конверта мой телефон. Синий чехол был заляпан, а края так пропитались грязью, точно телефон долго пролежал в земле, прежде чем его нашли. Была куча пропущенных звонков от Тиффани и Джулии и эсэмэсок на одну тему: «Где ты? Не пугай меня». Помощница детектива попросила переслать ей по электронной почте все фотографии, которые я сделала тем вечером. На одной я, намеренно скосив глаза, держала в руках красный стаканчик. И почему нельзя было нормально улыбнуться? Я отправила ей снимки и скриншоты, не подозревая, что все они будут использованы в качестве улик. Наконец она дала мне возможность тоже задать свои вопросы. Если верить расшифровке записи, я спросила:

— Как бы это поточнее сказать… говорят, со мной что-то случилось, но на самом деле я так и не поняла, что это означает. И я до сих пор… Я и сейчас по-настоящему не понимаю… Что со мной произошло?

— Я еще недостаточно владею материалом, — ответила помощница. — Знаю только, что вас нашли двое студентов Стэнфорда.

Больше она ничего не сказала.

— Почему же тот человек побежал? — спросила я.

— Что-то пошло не так, — «объяснила» она.

Я как бы попыталась пройти к скоплению полицейских машин, пролезть под желтой сигнальной лентой и подобраться поближе к месту преступления. Но каждый раз, когда я делала шаг в том направлении, помощница детектива преграждала мне путь. Я шагнула вправо — она тоже. Я вытягивала шею, стараясь увидеть, что они там прячут, — никакого результата. Территория оказалась закрытой. Мне будто было предписано оставаться за какой-то незримой чертой.

Но все-таки я что-то поняла. Почему-то изменилась атмосфера в том кабинете, где я находилась. Лица помощников детектива помрачнели. Они стали разговаривать со мной вполголоса, обращаясь с такой осторожностью, словно я зверек, которого боялись спугнуть. Они старались что-то прочитать на моем лице, я лишь тупо глядела в ответ. И всё говорили, что поражены тем, как хорошо я держусь.

— Должна сказать, вы очень спокойны, очень… — отметила помощница. — Вы всегда такая?

— В присутствии младшей сестры стараюсь сдерживать эмоции, — согласно кивнула я.

И все-таки мое хладнокровие приводило их в замешательство. Видимо, учитывая обстоятельства, я должна была вести себя как-то совсем иначе — и это меня нервировало.

— Я еще не рассказала родителям, — уточнила я.

— Это понятно, — ответила помощница. — Понимаешь, ты стараешься… Мне кажется, ты стараешься не волновать их… пока не сможешь лучше… ну вроде как пока сама не разберешься, что случилось… — она была очень добра, поддакивала мне, но увиливала от всех моих вопросов.

К концу разговора мне удалось прояснить два момента: во-первых, никто не собирался связываться с моими родителями до тех пор, пока я сама не разберусь в случившемся; во-вторых, никогда, ни при каких обстоятельствах я не хотела бы снова встречаться или иным способом контактировать с тем человеком, кем бы он ни был.

Меня проводили в комнату ожидания, где было полно запылившихся наград, а Тиффани увели на беседу, в результате которой помощница детектива напечатала следующее:

Один из гостей на вечеринке ни с кем не разговаривал. Коллин и Тиффани сочли его странным, так как он выглядел довольно агрессивным. По словам Тиффани, это был светловолосый парень, с голубыми глазами, чисто выбритый, ростом приблизительно от метра шестьдесят до метра восемьдесят. На нем были не шорты, а брюки, бейсболку он повернул козырьком назад. Тиффани не смогла вспомнить, была ли на нем рубашка или футболка. Она думает, что внешне он ничем не отличался от ее друзей из колледжа. Этот выглядевший агрессивно парень начал разливать пиво. Он подошел к Тиффани и поцеловал ее в щеку, потом полез целоваться в губы. От растерянности она рассмеялась. Коллин и Джулия, видевшие это, тоже стали смеяться. Парень отошел. Чуть позже он снова появился, когда Тиффани говорила наедине с Коллин. Он протиснулся между ней и Коллин и опять стал приставать к ней. Парень обхватил Тиффани за талию и поцеловал в губы. Она вывернулась из его рук, сказав, что ей пора уходить.

Когда мы вернулись, Тиффани пошла домой, а я осталась сидеть в машине. До меня вдруг дошло, что мой парень Лукас явно волнуется, поскольку я молчала весь день. Он жил в Филадельфии, и мы встречались с ним уже несколько месяцев. На звонок он ответил сразу после первого гудка.

— Я волновался за тебя вчера вечером, — сказал он. — Ты нормально добралась до дома?

Я совсем не помнила, что звонила ему. Быстро просмотрела историю звонков и нашла его имя. Оказывается, я набрала его номер около полуночи и, скорее всего, разбудила, ведь у него было три часа ночи.

— Ты нашла Тиффани? — спросил он. — Я волновался, что ты очнулась в кустах или где там…

В животе все замерло. Он знал? Но откуда?

— О чем ты? — ответила я.

К концу разговора Лукас объяснил, что я и двух слов связать не могла и несла какую-то бессмыслицу; причем я постоянно зависала, а он каждый раз кричал в трубку, что мне немедленно надо найти Тиффани, но я не отвечала.

— Я понимал, что ты одна и совершенно невменяема, — добавил он.

У меня все оборвалось внутри.

— Ты оставила мне голосовое сообщение. Ты была просто в хлам.

— Не удаляй его, — попросила я. — Пообещай, что не удалишь.

— У тебя все в порядке? Ты какая-то грустная.

Я кивнула, словно он мог видеть меня.

— Просто не выспалась.

Я зашла в дом, вытащила айфон из грязного чехла, но не стала его очищать. Свернула спортивный костюм и засунула в дальний угол шкафа. Поставила на полку оранжевую папку, положив в нее свой больничный браслет. У меня было странное желание сохранить все предметы, которые доказывали бы существование этой альтернативной реальности.

Потом был День Мартина Лютера Кинга[12], последний в череде долгих выходных. Тиффани собиралась возвращаться в колледж, но перед этим мне нужно было успеть сказать ей, что сейчас особенно важно не отдаляться друг от друга, а сохранять близкие отношения, особенно с родителями. Я предложила, чтобы мы все вчетвером где-нибудь поужинали.

Стоя рядом с украшениями из красной бумаги и миской дынных конфет, мы рассматривали хмурых рыбок в аквариуме и ожидали, пока нам найдут столик. Заказали утку по-пекински. Как всегда, мать развела настоящую церемонию: разложила круглый лаваш, щедро полила сливовым соусом, добавила хрустящие кусочки красного утиного мяса, несколько веточек зеленого лука, дольки огурца и завернула все это. «Вы только посмотрите, наша мама из утки крутит косяки! Мам, да это же утиная травка!» После ужина сестра уехала в колледж — за сто двадцать километров от нашего дома; ее путь лежал вдоль раскинувшихся равнин, через Гилрой, Салинас, Кинг-Сити в Сан-Луис-Обиспо[13]. Она сказала, что боится оставлять меня одну. «С чего бы? Это смешно. Со мной все нормально», — ответила я.

Тогда казалось, что все очень просто. Я сложила воспоминания о том утре в большую банку и отнесла ее в подвал. По лестнице вниз — ступенька, еще ступенька, следующий пролет и снова ступенька за ступенькой — поставила банку в самый дальний угол своего сознания, заперла на ключ и быстро вернулась наверх, к своей жизни. Той жизни, которую сама выстраивала и которая не имела ничего общего ни с ним, ни с тем, что он мог со мной сделать. Банки больше не было.

Я не знала, что в одиннадцать часов вчерашнего вечера его выпустили под залог в сто пятьдесят тысяч долларов. Не прошло и суток после его ареста, как он уже оказался на свободе.

Глава 2

Пало-Альто — это кремовое буйство магнолий, это густая синева почтовых ящиков, это словно нанесенные кисточкой оранжевые пятна апельсинов в гуще листвы. Пало-Альто — это город, где температура не опускается ниже двадцати градусов, где можно учуять запах солнца, когда в его лучах поджариваются разбросанные везде тонкие полоски коры эвкалиптов. Пало-Альто — это тяжело дышащие от жары собаки, ищущие укрытия в пятнистой тени безупречно чистых парков. Это тупиковые улочки с домами Эйхлера[14], деревянными гаражными воротами и японскими кленами. Это аккуратно вымощенные тротуары и еще велосипеды, на которых дети спешат в школу, а взрослые — на работу. Это город, где у каждого есть если не научная степень, то по крайней мере диплом, и где все очень ответственно относятся к окружающей среде.

Я работала в команде одного стартапа, мы занимались разработкой образовательных приложений для детей. Наш офис состоял из одной рабочей комнаты — где за плотно придвинутыми друг к другу столами сидели одиннадцать человек — и нескольких переговорных со стеклянными стенами. Стартап был моим первым рабочим местом после института; я ходила туда уже примерно полгода. Мне нравилось создавать видимость взрослой жизни: рано просыпаться; не ходить на все вечеринки подряд; заказывать картриджи для принтеров; вносить даты встреч и дней рождения в онлайновый календарь, отмечая самые важные кружочками — или цвета лаванды, или цвета мандарина. Получив первую зарплату, я купила себе белоснежный и блестящий дорожный велосипед и назвала его Тофу. Кроме того, я активно работала над собой, стараясь свести к минимуму количество восклицательных знаков в официальных письмах.

В мире, который я пыталась выстроить, у меня был свой лексикон: «Тойота Приус», электронная таблица, греческий йогурт, кредит на строительство, поездки в Напу, исправление осанки, — но в нем не было места таким словам, как изнасилование, жертва, травма, ссадины, адвокат. Возможно, я создавала не взрослую жизнь, а пародию на нее; возможно, она скорее напоминала зефир на палочке, но, несмотря на всю хрупкость этой жизни, она была важна для меня.

— Как выходные? — спросила коллега. — Хорошо провели время с сестрой?

В субботу я пошла на вечеринку. Воскресенье провела в больнице и полицейском участке. В понедельник ела утку по-пекински.

— Да, было отлично!

Я стояла под лампой дневного света на офисной кухне, в микроволновке крутился мой штрудель. Я скрестила на груди руки и заметила странные тени на локтях. При ближайшем рассмотрении это оказались синяки — расцвели, как утренние цветы. Я закатала рукава и на внутренней стороне обнаружила еще больше фиолетовых пятен. Надавила на них — под моим большим пальцем они побелели. Это завораживало. Я словно наблюдала, как превращаюсь в совершенно иное существо. Помню, как в первом классе обнаружила по бокам рук серебристые разводы и тут же сообщила на ухо подруге: «Я русалка». Она объяснила, что это просто грифель — следы от карандаша на бумаге. Какое простое и скучное объяснение. Уверена, у нынешних синяков было такое же. Я сфотографировала каждый — хотела удостовериться, что они настоящие. Потом опустила рукава. К чему разглядывать, если обо всем уже позаботились. Штрудель сгорел, из микроволновки повалил дым, и мне пришлось хлопать по ней кухонным полотенцем, чтобы запах не просочился в офис.

Когда тем вечером я вернулась домой, банка, которую я отнесла в подвал и засунула в самый дальний угол своей памяти, ждала меня в центре комнаты. Забавно, как она тут оказалась? Я взяла ее, открыла дверь, спустилась по лестнице и снова заперла там, где ей следовало быть.

Проснулась я в абсолютной тишине в четыре утра. За окном все еще было темно. Надев жесткий шлем из вспененного полистирола, я оседлала своего Тофу и выкатила на улицу. Я ехала на велосипеде по длинным гравийным дорожкам вдоль раскидистых дубов и мимо маленьких деревянных мостиков, а когда въехала во внутренний двор, уже возвращаясь домой, увидела в кухонное окно отца. Взъерошенный, босой, в стареньком синем халате, он готовил кофе.

— Ты уже проснулась? — ошарашено спросил он.

— Пробовала новый велосипед, — ответила я. — Понравился. Клевый.

После горячего душа и особенно лосьона кожу жгло и покалывало — словно невидимые пчелы вгрызались маленькими острыми зубками в мою беззащитную плоть. Но на зуд я не обращала внимания — главное, ничего не было сломано. Едва мой разум начинал погружаться в прошлое и перебирать самые тревожные ситуации, я говорила себе: «Хватит. Всё позади. Я дома. Тиффи тоже». Тем не менее я не переставая спрашивала себя, почему мои руки покрыты этими пятнами цвета лаванды. В голове крутились слова: надеюсь… подозрительно… А глубоко внутри зрела тревога.

Велосипед, рассвет, работа, закат — так проходили дни. И никакой информации, никаких сообщений. Беспокойство все нарастало, и я продолжила свои ночные вылазки на велосипеде, выбирая длинные дороги вдоль шоссе. Папа волновался, приладил еще один фонарь, и мой руль походил теперь на стробоскоп, излучающий во всех направлениях свет, не дающий мне раствориться в темноте.

У нас раньше был белый кот по кличке Дрим[15]. Мы любили его двенадцать лет, но однажды, за две недели до Рождества, он исчез. Мы с Тиффани обошли все вокруг, звали его, искали с фонариками по полям, а после Рождества родители сообщили нам, что Дрима сбила машина. Его нашли у дороги несколькими неделями раньше. Потом мать с отцом вручили нам урну с прахом и свидетельство из крематория, в котором под нарисованной радугой было написано «Дрим Миллер». Нам не говорили раньше, так как не хотели портить Рождество. Но при этом нам позволяли бродить ночью по полям, в то время как Дрим лежал в коробке в шкафу, — что мне кажется весьма странным. Теперь у меня появился еще один мертвый кот. Я могла так же спрятать его в шкафу, притворившись, что все хорошо, или признать, что «меня чуть не изнасиловали прямо рядом с нашим домом», и предъявить коробку с прахом. Я решила, что торопиться некуда — зачем «портить Рождество».

Я никогда не надеялась на других. В детстве, когда мать пыталась взять меня на руки, я молотила ногами и орала: «Во цзыцзи цзоу!» (я пойду сама). Сестра, например, стояла как вкопанная, протягивая руки, пока ее не возьмут. Все-таки я была старше. Я видела, как рыдала мать, когда задохнулся один из щенков нашей собаки; видела отца в бирюзовой больничной рубахе, когда у него была эмболия легочной артерии. Тогда меня озарило, что они так же уязвимы, как все люди, и случись что, мне придется заботиться обо всех нас.

В четверг Тиффани, находившуюся в Сан-Луис-Обиспо, вызвали в местный полицейский участок просмотреть фотографии, присланные из полицейского отделения Стэнфорда, чтобы она опознала того агрессивного парня, о котором рассказывала. Ей показывали снимки белых прыщавых парней с сальными волосами — и наконец на экране появилось его лицо. Полицейский отчет начинался так: «Без колебаний Тиффани указала на фотографию номер четыре». Когда ее попросили оценить, на сколько процентов она уверена, сестра ответила, что «на сто», а потом позвонила мне и сказала:

— Я видела его.

— В смысле? — не поняла я.

Я никак не могла сообразить, как полицейские догадались, какой именно парень пытался ее поцеловать. Они что, сделали портреты всех, кто был на вечеринке? Или методом исключения? И почему они были так сосредоточены на нем, а не на том, кто совершил нападение? Все свои сомнения я тут же вывалила на сестру.

— Ну, должно быть, это он и есть, — ответила она.

— Не может быть, — возразила я.

— Парень, который пытался поцеловать меня, вышел сразу следом за тобой. Я облажалась, понимаешь? Черт, это я тебя подвела.

В тот вечер он смотрел ей в лицо.

— Я никак не могу избавиться от него и выкинуть его из головы, — сказала сестра.

Но до сих пор никто не знал его имени. И до сих пор мне никто не звонил.

Каждый раз, когда я думала о том утре, на свет появлялась следующая банка. Теперь в моем сознании их было полным-полно — ставить некуда. Они уже не помещались в подвале и загромоздили собой лестничные пролеты. Я была набита этими запечатанными банками — и уже не могла ни ходить, ни сидеть, ни дышать.

Прошло десять дней. Десять дней пустоты. Я проснулась от звука пришедшей эсэмэски. Сестра прислала скриншот рубрики «Происшествия» из Stanford Daily. Я начала читать заметки:

Как сообщается, пристегнутый велосипед был украден примерно между 15:00 часами пятницы и 10:00 часами субботы.

Воскресенье, восемнадцатое января. Подозреваемый в попытке изнасилования, совершенной в час ночи возле Ломита-Корт, арестован и доставлен в центральный следственный изолятор Сан-Хосе.

Второе сообщение представляло собой единственное доказательство, что все случившееся со мной произошло на самом деле. Однако, если судить по той заметке, меня даже не существовало. Слово попытка я как-то переварила. Видно, у подозрительного типа не получилось. Наверное, он увидел, что я в полной отключке, подозрительно посмотрел на меня, а затем проходящие мимо люди схватили его и оттащили от меня. С одной стороны, я испытывала благодарность за эту публикацию, с другой — мне было грустно. И все? Всего одна фраза, которую легко пропустить среди сообщений о мелких кражах. Если именно так обычно подавалась информация о насилии, то сколько я сама не замечала? В то утро я думала, что интерес прессы к нападению на меня на этом и закончится — на одном предложении, которое поместилось бы в печенье с предсказанием.

Позже, сидя за своим рабочим столом в офисе, потягивая кофе и выбирая, какой сэндвич заказать на обед, я перешла на новостную ленту. Первое, что бросилось в глаза, — это стэнфордский спортсмен, потом появилось изнасиловать, затем — женщина без сознания. Кликнула еще раз — и экран заполнился парой голубых глаз, ровными белыми зубами, веснушками, красным галстуком, черным костюмом. Никогда ранее не видела этого человека. Брок Тёрнер. Далее было написано, что ему предъявили обвинение в совершении уголовного преступления по пяти пунктам:

1) изнасилование человека, находящегося в нетрезвом состоянии;

2) изнасилование человека, находящегося без сознания;

3) половое проникновение инородным предметом в женщину, находящуюся в нетрезвом состоянии;

4) половое проникновение инородным предметом в женщину, находящуюся без сознания;

5) нападение с целью изнасилования.

Слишком много слов. Причем беспорядочно перемешанных. Нужно прочитать еще раз, внимательнее. Что такое инородный предмет? Погуглила. Появилась паника, но какая-то неспешная. Определение звучало так: «Чужеродный предмет — предмет, оказавшийся там, где его не должно быть, в частности в теле человека или механизме». Приводились такие примеры, как «соринка, заноза, щепка, рыболовный крючок, стекло…». А что, спрашивается, оказалось во мне?

В статье говорилось, что проникновение в жертву было совершено пальцами. Значит, он сделал это с ней… руками. То есть со мной. Ну вот, наконец хоть что-то прояснилось. Съежившись в своем кресле на колесиках, я прислушивалась к звучавшим вокруг клавиатурным щелчкам. Коллега наливал себе воду. Я уставилась на него, и он улыбнулся в ответ. А ведь мне говорили, что, когда меня нашли, я была без сознания, а рядом находился какой-то мужчина. Но никто ни разу не сказал, что тот мужчина находился во мне.

Зазвонил телефон. Я закрыла вкладку и направилась в переговорную со стеклянными стенами, желтым креслом-мешком в углу, горбатым китом на стене и банкой цветных карандашей на столе — там обычно проводили беседы с детьми. В трубке прозвучал женский голос. Она поздоровалась, представилась как заместитель окружного прокурора и назвала свое имя: «Алале. Произносится как А-ла-ле». Я повторила. Потом еще раз. Три слога, словно опадающие лепестки: слева направо — Алале; справа налево — Елала. Чтобы записывать, я взяла листок бумаги и первый попавшийся под руку зеленый восковой мелок.

На меня обрушился сплошной поток слов, произнесенный ею на одном дыхании: «Ты в порядке жаль что мы встретились при таких обстоятельствах мы не сможем подтвердить что это было изнасилование пока не получим результаты тестов ДНК а их отправили в лабораторию но что касается изнасилований тут могут пройти месяцы однако твои анализы могут быть сделаны быстрее из-за давления СМИ но на сегодняшний день мы предполагаем пенильное проникновение и придерживаемся пяти предъявленных обвинений проще сейчас чем потом добавлять их если сперма не будет найдена два обвинения в изнасиловании отпадут и мы продолжим с тремя оставшимися нападением и попыткой изнасилования и имей в виду что кто-то с его стороны может попытаться связаться с тобой и твоей семьей под видом сочувствующих так что предупреди родных чтобы ни с кем не говорили без моего разрешения а если с тобой попытаются связаться журналисты не отвечай им запрещено говорить с тобой если захотят услышать сторону жертвы будет пресс-конференция я скажу им чтобы занимались своим делом тебе будет назначен адвокат который сможет ответить на все вопросы в рамках закона как тебе наш план приятно познакомиться уверена мы еще увидимся довольно скоро береги себя».

Я пошла было за ручкой, но снова зазвонил телефон, и пришлось вернуться. Звонили из Стэнфорда. Женщина, глава чего-то там, проговорила: «Ему не разрешается больше появляться в студенческом городке. Мы просто хотим, чтобы вы знали». Сначала мне показалось, что это не так уж плохо, но потом подумала: «Но ведь я-то там вообще не бываю». А где он? За почти два года эти считаные минуты были единственными, когда со мной связывались представители Стэнфорда.

Звонил детектив Ким и объяснил, что когда был завершен полицейский отчет, он стал достоянием общественности, и именно так он попал в СМИ. Кима удивляло, как быстро журналисты все разнесли. Он также сказал, что Брок нанял частных детективов, так что сейчас лучше ни с кем ни о чем не говорить, даже с друзьями. После этих слов мой мир рухнул.

— Детективы? — спросила я. — И что же они ищут?

— Сейчас никак не выяснить, — ответил он. — Так что лучше залечь на дно. Будем на связи.

Еще один звонок — незнакомый номер. Мой адвокат из YWCA[16]. Сказала называть ее Бри. Она говорила по-доброму, и я благодарила ее. Впрочем, я не знала, что еще сказать. Я продолжала держать в руке цветной мелок. А телефон не прекращал звонить.

Пока я с приклеенной к уху трубкой открывала и закрывала стеклянную дверь, в офисе стояла тишина. Все звонки были короткими и заканчивались фразой: «Если будут вопросы, обращайтесь». У меня накопилось десять тысяч вопросов, но я лишь отвечала: «Да, да, понятно. Спасибо, спасибо». Однако хотелось совсем другого: «Кто вы? Откуда вы мне звоните? Что за адвокат? Она что, мой психотерапевт? Где эта ваша YWCA? Обратиться в организацию помощи жертвам? Жертвам чего? А они оплатят мозгоправа? Брок? Что за имя такое? Он из Огайо? Когда же тюрьма? Я сохраню анонимность? Он будет привлечен к ответственности? Предъявление обвинения — в понедельник? Что такое вообще “предъявление обвинения”?» На мою электронную почту стали приходить письма — какие-то полезные контакты, нужная информация. Напротив каждого нового номера в телефоне я ставила эмодзи — красный кружок.

Звонила и Тиффани. Она сказала, что в одной статье появилось ее полное имя, как и имя Джулии. Все узнали про Джулию, по кампусу расползлись слухи, и ее мать Энн стала получать письма от взволнованных родителей Стэнфорда. Энн внушала нам сохранять спокойствие и дословно передала советы юриста: «Люди будут пытаться связаться с вами, представляться как “судебные следователи”, что звучит, конечно, очень официально, но в действительности они, возможно, работают на сторону защиты или на СМИ. Они могут объявиться у вас дома или в общежитии. Приучитесь всегда отвечать: “Без комментариев”. Держитесь, девочки».

На нас началась настоящая охота. Я позвонила назначенному мне представителю окружного прокурора. Алале сказала, что личность моей сестры не подлежит юридической защите. Это касалось только меня, только жертвы, и они ничего не могли с этим поделать. Меня не устраивал такой ответ. Я создала новый почтовый ящик под вымышленным именем и решила сама написать в прессу. Но как дать им понять, что я не случайный человек? Как заставить их выслушать меня? Я была в ярости и уверила Тиффани, что разберусь со всем через минуту. Я сказала, что говорила с представителем окружного прокурора, она очень милая, ее зовут… Я посмотрела на свой листок, где было нацарапано восковым мелком невразумительное Айлеле, и вернулась к статье.

Предполагаемая жертва утверждает, что «вырубилась» после двух порций виски и двух стопок водки и вышла на воздух со своей сестрой.

Откуда они знали, что именно я пила? Ведь я не говорила с репортерами. А потом вспомнила себя в больнице: как я сижу на том пластиковом стуле; мокрые волосы пропитали вырез больничной рубашки; на мне нет лифчика, и я стараюсь сильнее втянуть грудь, чтоб она не выпирала; сильная боль внутри после медицинских манипуляций и проверок. Мои воспоминания, те детали, которые я с таким трудом из себя вытаскивала, — все, что я выложила черному диктофону, было расшифровано. Журналисты, наверное, добрались до этих записей и придумали собственную версию истории в угоду публике. Казалось, вокруг рушатся стены, защищавшие мою жизнь. Мир расползался по швам. Где, скажите, можно было почувствовать себя в безопасности, если даже смогли предать огласке слова, произнесенные вполголоса, произнесенные в клинике для жертв насилия?

Я прокрутила статью дальше и прочитала:

…В больнице женщина приходит в себя.

Тёрнер — студент первого курса, трехкратный призер национальных соревнований по плаванию среди школьников и рекордсмен штата по вольному стилю…

Может ли обвиняемый Тёрнер, участвовавший от США в отборочных соревнованиях на Олимпийские игры в Лондоне в 2012 году, получить десять лет тюрьмы?

Насколько я поняла, тема больницы прошла вскользь и довольно быстро интерес авторов сместился в сторону спортсмена-рекордсмена. Особенно умилила последняя строчка с «Лондоном» и вопросом о «десяти годах тюрьмы». Интересно, знай они, кто я, что написали бы обо мне? Что-то вроде: «Шанель — трудится с девяти до пяти, должность незначительная, никогда не бывала в Лондоне», — действительно, есть о чем беспокоиться и над чем поработать.

Джарвис отзывается о Тёрнере как о прекрасном студенте и выдающемся спортсмене. Это все очень печально, но он замечательный, замечательный человек…

Дальше я не читала. Почему его подавали таким прекрасным-прекрасным, таким замечательным-замечательным?

Коллега задала мне какой-то вопрос. Кажется, про твиттер. Одна учительница что-то написала в своем твиттере. До меня так и не дошло, о чем она там твитнула.

— Я займусь этим, — ответила я.

Займусь чем? Я понятия не имела. Коллега поблагодарила. За что? Я так и не узнала.

Я кликнула на новости, связанные с полицейскими сводками. Прокрутила страницу в поисках жертвы. Жертва… жертва… жертва… Наконец я нашла очень осторожно написанный отчет помощника шерифа. Я многое о себе узнала, вплоть до своего влагалища и своей задницы.

Лицо женского пола, позже обозначенное как жертва, было найдено на земле за мусорным баком… На женщине было надето темно-серое облегающее платье, задранное до бедер и собранное на талии. Ее ягодицы были обнажены, трусов на ней не было… Низ живота и лобковая область тоже были обнажены.

Ее спутанные волосы были всклокочены и полностью покрыты сосновыми иголками… Она лежала с согнутыми ногами в позе эмбриона, руки были в районе груди, ладони — на земле возле лица.

Платье ее было растянуто от плеча до плеча, лифчик спущен и прикрывал лишь правую грудь. Ожерелье обмотало шею так, что большая его часть свисала сзади. Трусы в черно-белый горошек, скомканные, лежали на земле в пятнадцати сантиметрах от живота жертвы.

Ее айфон серебристого цвета находился позади нее, за ее ягодицами, а синий чехол от него лежал отдельно, примерно в десяти сантиметрах от айфона.

На жертве были коричневые ботинки, зашнурованные и завязанные на бантик.

После отчета шли комментарии. Первый гласил: «А что вообще человек, уже закончивший колледж, делал в студенческом общежитии?» — я, честно говоря, не поняла. Мы с автором этого комментария читали один и тот же текст?

Закрыв веб-страницу со сводками, я решила, что все неправда, потому что ничего этого не могло быть. Потому что я, Шанель, сидела на работе в офисе, а то тело, которое публично разделывали, как тушку, было не моим. Полагаю, именно тогда и родилась Эмили Доу — я, но совсем и не я. Она, Эмили, сразу стала мне ненавистна. Я не хотела ничего из того, что с ней случилось: ни ее наготы, ни ее боли. Это была Эмили. И все это происходило с ней.

* * *

В Пало-Альто, кроме ухоженных газонов, нежнейшего ветерка и новеньких сияющих авто, имеется кое-что еще. Соскоблите поверхностный налет из солнца и улыбок, этакую легкость бытия, и обнаружите давящий на вас слой некоего принуждения. Нет, это не кипящий и свистящий чайник, скорее — томление густого соуса на медленном огне.

Если средняя школа имени Генри Ганна и преуспевала в каком-то виде спорта, то разве что в бадминтоне. Никого никогда не интересовали футбольные матчи, зато всегда вывешивали на городское обозрение имена победителей национальных конкурсов по математике. Наша школа славилась воспитанием тихих скромных научных гениев. Никто у нас не мечтал стать ни моряком, ни художником, ни литературным затворником — для этого нам не хватало небольшого душевного бардака. Чтобы соответствовать большинству, плавно и методично движущемуся на самый верх, вы прежде всего должны были обрести смысл в своей жизни. На этом пути нам было не до внутренних смятений, которые только тормозили бы нас, — ведь нам так много надо было успеть сделать, так важно было стать тем, кем нужно. Понятно, почему вопросы душевного состояния находились где-то в конце нашего жизненного списка. Быть неуравновешенным означало быть отстающим.

Весной 2009 года, когда я заканчивала одиннадцатый, предпоследний класс нашей средней школы, всех учителей собрали в спортзале. Выходили они оттуда очень медленно. Я заметила, как сгорблены их плечи и бледны их лица. Никто не произнес ни слова. Прозвенел звонок, мы вернулись в класс, и преподаватель прочитал нам официальное письмо, в котором сообщалось, что один из учеников нашей школы покончил с собой, бросившись под пригородный поезд.

Наше потрясение было слишком громким, почти осязаемым. Мы все, как иступленные, что-то орали друг другу. Спустя месяц история повторилась. Нам прочитали точно такое же официальное письмо:

С прискорбием сообщаем вам… Ваша потеря… Если вы нуждаетесь в помощи, пожалуйста, не стесняйтесь и не медлите… обращайтесь…

Только на этот раз указывалось имя девочки. Мы с ней вместе ходили на уроки французского. Теперь на ее столе лежала красная роза. Целый час мы просидели молча, свесив головы, иногда кто-то всхлипывал. И только одна ученица, моя подруга, разрыдалась в голос. Учитель попросил меня проводить ее в тот самый консультационный центр, который предлагал нам помощь. Оставив ее там, в кабинете психолога, я не вернулась в школу, а застыла на тротуаре, совершенно не зная, что делать дальше. Захотелось убежать куда-нибудь прочь.

Ту девочку хоронили на кладбище через дорогу от школы. На похороны я опоздала, все уже разошлись, и я бродила одна среди зеленой травы и полукруглых камней. Я видела, как рядом с ее могилой изогнутая лапа бульдозера загребала землю, слышала, как с глухим звуком она падала на гроб. От металлического лязга сводило зубы. Хотелось предупредить рабочих: «Осторожно! Она же там!»

Вскоре после этого нам прочитали еще одно такое же письмо. Еще одно имя. В итоге за полгода произошло четыре самоубийства — и все бросались под поезд. По вечерам мы включали новости, чтобы увидеть, как на каталке увозят еще что-то завернутое, цилиндрической формы. Все остальные школы нашего города обычно закрывались из-за снегопадов, и только наша — из-за траура по погибшим ученикам. Отменялись контрольные. Поглощенные горем дети не носились по коридорам, а словно тени скользили вдоль стен. Если кто-то испытывал тревогу, если кому-то становилось не по себе, было довольно просто шепнуть об этом учителю, и ребенка отправляли домой или в консультационный центр.

После первой смерти все школьники пришли в черном, после четвертой нас настоятельно попросили «не заострять» и «не нагнетать». Розы собрали, записки выбросили, надписи мелом стерли, свечи погасили, мягкие игрушки сложили в мешки. Образовался некий логический разрыв: наши чувства уже не соответствовали тому, что происходило вокруг нас. Все должно было выглядеть нормальным, благопристойным. Тогда я и узнала, что даже любовь к жизни может приводить к смерти.

Тех, кто впадал в депрессию и признавался в этом взрослым, сажали на таблетки — причем их выписывали в таком количестве, что школьные рюкзаки гремели, как маракасы. Кого-то, чтобы предотвратить попытки самоубийства, госпитализировали. Такие ученики исчезали на несколько недель. Оставшимся хватало ума и такта не задавать вопросов ни когда они исчезали, ни когда возвращались со своих «каникул». Либо к тебе относились как к существу, находящемуся у последней черты — на краю смерти; либо от тебя ожидали, что ты останешься сильным — будешь держаться и продолжать жить. Среднего не дано. По этой причине мы выбирали полное бесчувствие и погружались в оцепенение.

Кусты вдоль железнодорожных путей выкорчевали, и большая живая изгородь исчезла. У переезда посадили человека в вязаной шапочке, черной дутой куртке и ярко-оранжевом жилете — смотреть, чтобы никто не перебегал через рельсы. Во время дождя он сооружал над собой крохотный навес из прозрачной пленки. Так он сидел — много лет, изо дня в день, по двенадцать часов в сутки — и охранял железнодорожный путь. Из занятий по экономике мы знали, что рабочие места создаются для удовлетворения спроса. Но какого рода работа была у этого человека? Его, видимо, наняли уберегать нас от самоубийств?

Сколько ночей мы проводили в тревоге. Если у твоего друга не ладилось в жизни, уже не было никакой уверенности, что утром его не найдут мертвым. Поисковые отряды прочесывали местность вокруг железной дороги, но натыкались лишь на другие отряды. Мрачная, какая-то перевернутая игра. Как-то вечером я подошла близко к рельсам, чтобы положить на них несколько маргариток, и вдруг увидела припаркованные под странными углами патрульные машины. Меня прямо парализовало. Один ученик только что пытался это сделать, но полицейские успели ему помешать. Он сидел на заднем сиденье машины, руки за спиной были в наручниках — сидел, едва сдерживая слезы, с опущенной головой, с кончика носа свисала капля. Я никогда никому не говорила, что видела его там, и когда он вернулся в школу, сделала вид, будто ничего не произошло. Я сомневалась, что поступаю правильно, но такова была норма нашего мира, в котором нам предстояло жить.

Как-то, посещая консультационный центр, я положила в брошюру психолога записку, сделанную на маленькой розовой бумажке. Но он был так занят, что ее не заметил. Я посещала курсы психологического здоровья. Нас сажали в кресла, на наши пупки клали мандарин, и мы должны были следить за дыханием, наблюдая, как поднимается и опускается оранжевый шарик. Да уж, мандарин на животе — это, конечно, очень успокаивало.

Десять самоубийств, десять разных имен. Дети не глотали таблеток, не прыгали с моста, не резали себе вены — они отвергли те варианты, при которых был хоть малейший шанс на спасение. Они выбрали гарантированный смертельный исход. Никому не выжить при столкновении со стальной махиной, мчащейся на скорости сто тридцать километров в час. Меня поражало, насколько быстро смывали кровь и убирали останки, насколько быстро восстанавливался график движения, чтобы пассажиры не опаздывали на работу. Как больно было смотреть на поезда, привычно проносящиеся через то место, где погибали дети, — только колеса громыхали на стыках.

Итак, заметки о нападении в Стэнфорде, появившиеся в январе 2015 года, напоминали те официальные сообщения, приходившие в нашу школу в 2009 году. Так же формально, обезличенно, сухо, что-то типа «с прискорбием сообщаем вам…». Правда, стэнфордская история не была со смертельным исходом. Ничье тело не лежало под поездом на рельсах. Речь шла о странном и довольно унылом изнасиловании в местном студенческом городке. Тело было, но тело живой девушки, найденной практически без одежды, с растрепанными волосами и кровоподтеками на руках. На этот раз это была моя история.

Я посмотрела в окно. Светило солнце, в пруду медленно плавали утки, весь город работал. Я невозмутимо сидела за столом в офисе — точно так же, как сидела много лет за партой в классе. Я знала, что завтра снова приду и займу свое рабочее место — точно так же, как продолжали стучать колеса по рельсам, а мы, ученики, после известий о смерти наших друзей брали учебники и отправлялись на занятия. Какие бы тревоги ни одолевали сейчас мой разум, тело оставалось спокойным, страх отступал. Только глаза время от времени наполнялись слезами. Да, я плакала, когда оставалась одна, но всегда знала, что на людях буду делать то же, что всегда: держаться и продолжать жить.

Вернувшись тем вечером с работы, я припарковала машину у своего маленького розового дома. Меня восхищало все: мелкая галька в нашем дворе, мерцающие огоньки садовых светильников, восковые листья толстянки. Я думала о двух людях, находившихся сейчас в доме, — матери и отце, — они не подозревали, что под одной крышей с ними живет жертва. Я представила, как они болтают о повседневных вещах, как папа выгребает мелочь из карманов, а мама режет колечками лук, и мне захотелось сохранить их покой.

По природе своей мои родители защитники. Когда мы росли, они оберегали нас от любых опасностей. Мы с сестрой довольно рано заметили, что у отца с матерью всегда найдутся темы для серьезных разговоров, особенно во время их прогулок с собакой. Они выходили по вечерам, набивая карманы гигиеническими собачьими пакетами. Шли, всегда держась за руки. Мы с Тиффани крались за ними, прячась за припаркованными машинами, иногда ловя обрывки фраз. «Кажется, папу беспокоит, что ты мало читаешь!»

Глядя тогда на свой дом, я поняла: он слишком мал, чтобы суметь спрятать в нем мой большой секрет. Я не могла просто протащить его по коридору и запихнуть себе в комнату. От мысли, что придется сообщить им такую новость, в животе все сжалось в комок. Во время дождя отец обычно говорил, что растения должны быть счастливы. Каково ему будет узнать, что его дочь изнасиловали? Как сказать им? Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь нежно заговорил со мной, посмотрел мне в глаза, обнял за плечи, взял за руку. Возможно, я смогу это сделать для них.

Что, если они перестанут верить мне, ведь я так долго скрывала от них правду? Что, если это разочарует их? «Ты даже не сказала, что была в больнице! Если ты такая хорошая актриса, что еще ты скрываешь?»

Но главное, что пугало меня, — это увидеть нападение их глазами. Я боялась их печали. Если я расскажу обо всем спокойно, это будет знаком, что и они должны реагировать спокойно — никаких раскрытых ртов или слез. Когда вашу подругу изуродуют ужасной стрижкой, негласное правило диктует говорить, что она выглядит прекрасно. Потому что если ты вдруг скажешь правду, что-то вроде: «О, господи!» — то она будет рыдать, закрыв лицо руками: «Что же мне теперь делать? Теперь я и появиться нигде не смогу!» Тогда ты поймешь: нужно было подождать, пока немного отрастут ее волосы, и только потом признать, что та стрижка на самом деле была отвратительной.

Я думала, что если сообщу обо всем «правильно», то мы все сможем избежать страданий. Не нужно говорить конкретных слов, таких как растрепанная, навзничь, окровавленная, голая. Я сидела на краешке кровати и шепотом тренировалась произносить отдельные фразы. Необходимо подчеркнуть самое главное — меня спасли. Из новостей я узнала, что на помощь мне пришли двое студентов. Они были шведами и ехали на велосипедах. Я произносила на разные лады: «Двое велосипедистов», «Вмешались два велосипедиста», «К счастью, двое велосипедистов погнались за ним и задержали», «Затем двое велосипедистов догнали его, схватили и уложили на землю», «Они погнались за ним — вот что хорошо». Итак, остановимся на: «Вмешались двое велосипедистов».

Почувствовав себя готовой, я спустилась по лестнице и заглянула к отцу. Он сидел в своем мягком кресле, в толстовке с логотипом команды «Уорриорз»[17] и смотрел баскетбольный матч с их участием. «Когда будет минутка, я хотела бы тебе кое-что сказать, — произнесла я. — Но это не срочно». Мать находилась в другом конце дома. Она сидела за компьютером в углу гостиной и грызла семечки. Острые скорлупки падали на пол. Я подошла к ней: «Занята? Когда папа выйдет, я хотела бы вам кое-что сказать».

Они оба направились к обеденному столу, я встала во главе его, словно готовилась председательствовать на маленьком совете директоров.

— Есть новости, — начала я, — но вы не читайте их. А вы вообще видели последние новости? Тот парень из Стэнфорда, что напал на девушку?

Они отрицательно покачали головами.

— Мельком, — ответил папа.

Он часто употреблял это слово.

— Помните, мы с Тиффани ходили на вечеринку. Тот парень… он пытался это сделать… но его поймали. Я не уверена, но думаю, он сделал это только пальцами, так что… ничего страшного, — я даже пожала плечами. — Толком я ничего не помню. Читать это все невыносимо, поэтому не читайте. Прошу вас, не надо.

Больше я ничего не смогла из себя выдавить и стояла, улыбаясь, как идиотка. Мать с отцом смотрели на меня во все глаза, ожидая, что я как-то закончу, а я ждала, что скажут они. Мне так хотелось услышать: «Ну вот и ладненько! Главное, с тобой все хорошо!» Но они оставались неподвижными, словно один-единственный жест мог вызвать взрыв.

Отец пробормотал что-то бессвязное:

— Милая… Мне так жаль! Ты ведь помнишь что-то… можешь нам рассказать…

Но я наблюдала за маминым неподвижным лицом, которое становилось все мрачнее. Ее глаза превратились в две черные дыры, голос вдруг стал низким и ровным.

— Кто он?

Я замотала головой, давая понять, что толком не знаю.

— Когда это произошло? В тот вечер, когда вы пили на кухне? Когда я подвозила вас? Где он?

Не в силах больше смотреть на нее, я взглядом уткнулась в стол, мотая головой и едва заметно пожимая плечами. Напряжение было таким, что я не могла сказать ни слова, как не могла вынести атмосферу, заполнившую комнату.

Я посмотрела на бассейн. Как-то мы купались там, на заднем дворе, мне тогда было шесть, а сестре четыре. Мама в шляпе и длинном оранжевом платье читала журнал под зонтиком. У меня на плечах висело полотенце, и я решила поплавать прямо так, но не подумала, что сестра увидит, как я вхожу в воду, схватит свое полотенце и последует моему примеру. Мокрое полотенце якорем потянуло Тиффани ко дну, и она стала тонуть. Я услышала мамин крик, увидела, как она вскочила и бросилась оранжевой вспышкой на ветру. Под водой, вытаскивая мою младшую сестру, она превратилась в дикий язык пламени с черными длинными волосами. Из воды мама вышла в сбитых набок очках и прилипшем к коже платье с Тиффани на руках. Шляпа, словно кувшинка, плавала неподалеку. Глаза сестры были зажмурены, рот открыт, как у рыбы. Она тяжело дышала и всхлипывала. Вынося малышку, мама убирала мокрые волосы с ее лба.

Я сломалась — там, у обеденного стола, когда стояла, не в силах вымолвить ни слова. Согнувшись пополам, открыв рот, издавая какие-то судорожные всхлипы, я наконец завопила от боли. Стул противно скребанул по деревянному полу — это мать сорвалась с места. Молниеносно, так же, как тогда рванула за Тиффани в воду. Она крепко обхватила меня одной рукой, другой гладила по волосам и шептала: «Мама не сердится, мама просто напугана». Она была со мной, пока я снова не начала ровно дышать, пока не почувствовала почву под ногами.

Той ночью мое тело впервые смогло расслабиться и выдохнуть. Я представляла, как родители, пока я сплю и не слышу, обсуждают случившееся. Они всегда так делали. Я позвонила сестре сказать, что мать и отец все знают, и тем самым хоть как-то облегчила ей жизнь.

Итак, я пережила разговор с родителями — самое трудное осталось позади. Бабушка с дедушкой жили в Фаррингтоне в Северной Каролине, у самого пруда, вокруг которого важно расхаживали гуси, вытягивая длинные черные шеи и пискляво гогоча. Дедушка Миллер рассказывал, что гуси, когда мигрируют, летят клином. Кто летит первым на кончике клина — тому труднее всех, поскольку ему приходится преодолевать сопротивление ветра. Воздух, проходящий через хлопающие крылья вожака, поднимает птиц, летящих сзади. Это выматывающая работа, поэтому птицы выполняют ее по очереди. Когда гусь выдыхается, он смещается в конец клина, где ему не нужно так интенсивно махать крыльями, паря на ветерке из-под крыльев других. Так гусь восстанавливает силы, чтобы потом снова занять место вожака. Это единственный способ совершить перелет и перезимовать в теплых краях. Вот и я две недели с непробиваемым лицом махала крыльями, дабы уберечь свою стаю от жестоких погодных условий. Но сопротивление выматывает. Теперь мне требовался отдых, и следующие восемь месяцев я собиралась провести «в запасе». Главное было помнить, что даже если ты летишь в хвосте, ты не перестаешь быть вожаком.

Следующим утром я обнаружила на кухонном столе лимонный пирог и записку. В тихие утренние часы, когда я спала, папа собирал на заднем дворе лимоны, варил сахар с яйцами на плите, кончиками пальцев утрамбовывал основу и посыпал все сверху сахарной пудрой. Я принесла пирог на работу, чтобы угостить коллег, села за свой стол, держа в руке желтый кусочек, и открыла интернет.

Стэнфордский пловец отрицает предъявленные ему обвинения в изнасиловании.

Я чуть не подавилась. Ощущение было таким, словно меня со всей силы ударили в грудь. Статья предварялась предостережением, что в ней содержатся наглядные графические изображения. Я быстро закрыла ее и начала просматривать полицейские сводки.

В течение всего вечера и всей ночи ТЁРНЕР флиртовал с несколькими девушками.

В отчете всех, кого он целовал, называли словом девушки, но так как на меня он напал, ко мне это не относилось. Я была обозначена словом жертва.

Он утверждает, что целовал ЖЕРТВУ, пока та лежала на земле. Он снял с ЖЕРТВЫ трусы и проник пальцами в ее влагалище. Он также трогал грудь ЖЕРТВЫ.

Я больше не могла есть свой пирог. Лицо горело, я непроизвольно крепко сжала бедра и ягодицы. Когда Брока арестовывали, полицейские обратили внимание на «выпуклость» у него в «области паха».

ТЁРНЕР не знал ЖЕРТВУ. Он не знал ее имени и был неспособен описать ее. Он заявил, что не узнал бы ее, если увидел бы снова.

В его сознании я осталась без лица и имени. Но в статье утверждалось, что мы якобы «познакомились на вечеринке», будто между нами возникла «взаимная симпатия» и даже состоялась «душевная беседа».

ТЁРНЕР отлично проводил время с ЖЕРТВОЙ. Он заявляет, что казалось, будто она тоже наслаждается его компанией.

Наслаждается. Я уставилась на это слово, значения которого совершенно не понимала. Мне хотелось наброситься на Брока, залезть рукой в его глотку, вытащить пищевод и словно веревкой обмотать вокруг шеи.

ТЁРНЕР заявляет, что почувствовал себя плохо и решил, что уже слишком поздно. Он встал, собираясь уходить, но внезапно его задержали какие-то парни. На вопрос, почему он убегал, ТЁРНЕР ответил, что не уверен, что было именно так.

Слишком поздно — так говорят, откладывая салфетку с колен на тарелку, заваленную крошками, а потом добавляют, что пора идти, ведь утром на работу. Слишком поздно — вовсе не подразумевает, что ты вынимаешь свою скользкую руку из чьего-то влагалища, что ты слезаешь с женщины, когда у тебя полный стояк, отряхиваешься на нее и отваливаешь, убегая рысью и оставляя лежащее на земле тело. Этого должно быть достаточно. Одно это должно было бы заткнуть все щели и предотвратить любые утечки.

Я позвонила (как я думала) своему адвокату.

— Привет! Ты видела это? Он сказал, что я наслаждалась! Как такое вообще возможно? Не могу поверить. Ты сама-то можешь? Что это? — я даже рассмеялась, не в силах поверить в происходящее.

Но адвокат не поддержала моего тона.

— Я знаю, — ответила она, — знаю.

Она вздохнула, как вздыхают, прежде чем сообщить нечто, начинающееся с выражений: «К сожалению…» или «С прискорбием…», и объяснила, что непризнание себя виновным с его стороны было довольно предсказуемой формальностью. Вполне ожидаемым ходом.

— Но послушай, — продолжала я, — я вот сейчас тебе заявляю, что я вовсе не наслаждалась. Я даже не знаю, кто он такой. Он сам даже не знает, как я выгляжу.

У меня не было больше аргументов. Но то, что говорила адвокат, открыло для меня пугающую правду: единственный выход для него — использовать меня. Ощущение было, словно я столкнулась со стаей волков, сорвавшихся с привязи, и кто-то шептал мне на ухо, что к моему карману привязан кусок мяса. У Брока Тёрнера был только один шанс добиться оправдательного договора: доказать, что, по его мнению, сексуальный контакт был совершен по обоюдному согласию. Он заставил бы всех поверить, что я стонала от удовольствия, обвинил бы меня в распутном поведении, только чтобы оправдаться.

Когда мне назначили адвоката, я думала, это адвокат защиты.

— Нет, тебя будет представлять обвинитель из офиса окружного прокурора, — поправила меня Алале. — Защитник — это у Брока.

«Но ведь защищать нужно меня», — думала я. Мне требовалась защита от него. Он нанял одного из самых успешных адвокатов Сан-Франциско и Района залива. Пока Алале говорила, я поняла, что пережить насилие — лишь первая ступень испытания. Если я хотела противостоять ему, опровергнуть его версию, мне нужно будет довести дело до суда. Сейчас мы обязаны исходить из его невиновности. По закону, факт нападения может установить только суд. По его словам, я была для него только «телом», но уничтожить он собирался меня как личность.

До этого момента я рисовала себе безграничное будущее. Теперь общий свет погас, осталось только два узких освещенных прохода. Вы можете выбрать первый — попытаться забыть все и двигаться дальше. Второй приведет вас прямиком к нему. Единственного верного выбора не было: оба пути представлялись долгими и трудными и оба требовали невероятного количества времени. А я все еще шарила рукой по стенке в поисках двери, ведущей в третий коридор, пройдя по которому я могла бы продолжить жить так, как когда-то планировала, — потому что нигде ничего никогда не случалось.

В словарях слово отрицание объясняется как «отказ признавать правду или существование чего-либо». Но такой отказ уже сам по себе зло. Если я отрицаю твою правду, то утверждаю, что ее не существует. И тем самым ставлю под сомнение твою чистоту. Правда, которую знала я, была непростой. Она была за пределами понимания. Она захлебнулась бы в юридических терминах, нападках личного характера и попытках ее исказить раньше, чем стала бы такой туманной, что я сама не в состоянии была бы ее увидеть.

Я вернулась домой и снова открыла новости. Рамки текста выстроились на экране ровными рядами зубов. Я была готова увидеть перед собой толпу с поднятыми вилами, не принимающую мою правду. Но по мере того, как я читала, палец все медленнее прокручивал колесико мыши.

Ему всего девятнадцать! Она что, замутила с первокурсником? Не делает ли это ее хищницей?

Вы когда-нибудь слышали о групповых изнасилованиях в Индии? Вот там женщины страдают от настоящей боли, а вы хотите случившееся назвать нападением!

Скучающие детки из пригородов просто не могут удержать свое хозяйство в штанах.

Ерунда какая-то. Он же не тащил ее. И если у нее есть парень, почему он не пришел с ней на вечеринку?

Ну просто «Мать года»! Что это за мать такая, которая сама подвозит двух своих дочерей на студенческую вечеринку?

Никто, конечно, не пытается ни в чем обвинить жертву, но что-то не так в ситуации, когда ты напиваешься до бессознательного состояния.

Да она даже не училась в Стэнфорде.

Она что, отключилась, когда сняла трусики, чтобы пописать?

Куда делась взаимовыручка?

Я, например, не уверен, что там произошло такое уж серьезное преступление, если вообще преступление имело место. Скорее, тут речь о развратном поведении с обеих сторон.

Он что, напичкал ее наркотиками? Если нет, то как вообще женщина может до такой степени напиться? Даже я не позволяю себе доходить до состояния, когда не знаю, что делаю.

Казалось, всех возмущало, что я позволила себе быть уязвимой, а не то, что он воспользовался моей уязвимостью. Употребление алкоголя само по себе не аморально. После суровой пьянки поможет Advil и вода. Но если ты перепил, а тебя еще и изнасиловали — готовься к всеобщему осуждению. Люди были сбиты с толку тем, что я не сумела защитить себя.

Тут настоящая загадка! Перспективный спортсмен, очень умный, симпатичный мальчик. Можно предположить, что вокруг него вьется много девушек, желающих с ним переспать! А он вот так запросто берет и разрушает свою жизнь? Что-то с трудом в это верится.

Возмущения того рода, которое я представляла себе, практически не было. Некоторые писали о нем отвратительные вещи:

У такого красавчика нет никаких шансов продержаться в тюрьме.

Были комментарии, в которых меня поддерживали:

Пожалуйста, Эмили, не позволь этому сломить себя.

Верни себе свое имя и будь счастлива!!!

Если Брок Тёрнер невиновен, то я сказочная птица феникс.

Это полная лажа.

Такие слова на время возвращали мне веру, но их тепло быстро таяло. Я находила, что в общем люди оставались вполне себе равнодушными, правда, испытывающими легкую брезгливость по отношению к случившемуся и, конечно, свято верящими в то, что их детей такая судьба ну никак не коснется.

В тот вечер я много чего выяснила. Я узнала, что два года подряд он приводил команду Оквуда к победе на чемпионате штата. Узнала, что он был перспективным спортсменом, чемпионом по плаванию, вторым на дистанции двести метров на спине. Узнала, что по поводу стиля «на спине» существовало множество шуток. Узнала, что мне дали прозвище Пальчики Оближешь. Узнала, что не заслужила помощи, потому что у меня не было никакой травмы. Узнала, что он был еще совсем малышом, но никак не преступником. Состоявшимся, образованным, воспитанным юношей, но никак не злым и не опасным. Узнала, что именно он потерял все. Узнала, что я, с которой все это случилось, просто была никем.

Ярость, кипевшая и ревевшая у меня в груди все утро, превратилась в несколько тлеющих в горле угольков. Я выключила компьютер и легла. Я не могла понять, как все, чем я была, в мгновение ока превратилось в потерявшую сознание и изнасилованную женщину. А тот, кто никак не мог считаться примером для подражания, стал вдруг в лучшем случае предостережением. Если бы кто-нибудь мог объяснить мне. Я знала, что буду публично унижена и навсегда заклеймена. Эту часть меня нужно было отсечь. И я возложила весь ужас, все трудности, неясное будущее, облитую грязью личность на Эмили. Во сне я плыла в бассейне, и мои легкие сжимались, когда я выдыхала воду, когда затихали добрые голоса, говорившие мне: птица феникс… лажа…

На следующий день в кофейне лежала стопка газет с ярко-синим прямоугольником на первой полосе. Это была вода в бассейне. Я увидела часть бледной руки Брока, большие рачьи глаза, голову в шапочке. Синими прямоугольниками были завалены все столы вокруг меня. Брок плыл сквозь кафе. Мужчина с мощной шеей, одетый в тенниску, сел на стул и раскрыл газету. Я осмотрелась и задумалась, оставляли ли эти люди комментарии к статьям, следовало ли мне их ненавидеть, бояться или опасаться.

Я попросила сестру не читать комментарии. Объяснила ей, что большинство людей, написавших их, потратили на статью, где факты были нагло искажены, не более двух минут. Это крошечная часть населения, и если опросить всех, то ответы были бы гораздо более обстоятельными и сочувственными. «Так что просто не читай, ладно? Кому вообще какое дело!»

На самом деле я имела в виду, что просмотрела каждый комментарий и ей уже ни к чему было этим заниматься. «Ну конечно, мне нужно все их читать, — думала я, — ведь это послания мне». Комментарии стали личной почтой Эмили. Когда кто-то писал: «Почему она вообще зимой была на улице в платье?» — я отвечала: «Это Калифорния, тупица, мы тут в шортах ходим на Рождество». Я хотела исправить все, выстроить шаг за шагом. Объяснять, объяснять и еще раз объяснять. Но защитная реакция проникала и в обыденную жизнь. Когда родители задавали мне простые вопросы, не относящиеся к моему делу, например: «Ты отправила почту?», «Ты сложила одежду?», «Ты вынесла мусор?», — я сразу напрягалась и становилась по-детски враждебной: «Нет, я занята! Хватит уже обвинять меня, хватит нападать на меня, вы думаете, что я во всем виновата». Да, я все больше начинала верить в собственную вину.

Я знала, что мне не следовало читать комментарии, но я хотела понять. Некоторые поддерживали меня. Некоторые выстраивали любые конструкции, чтобы сделать виновной меня. В голову лезли странные мысли: «Может быть, я умом тронулась? Может быть, я все преувеличиваю?» Я даже не понимала, было ли мне от этого грустно.

В случившемся был один совсем уникальный момент: совершивший преступление полагал, будто жертва испытывала удовольствие. А люди, даже глазом не моргнув, заглатывали это. Не бывает хорошего или плохого удара ножом, не бывает убийства по взаимному согласию. Но в преступлениях такого рода боль так легко не заметить и принять ее за удовольствие. Я попала в больницу, куда люди обычно обращаются, когда больны или ранены. Но мне приходилось натягивать рукава на кровоподтеки, поскольку я опасалась, что не получу такого же внимания, какого заслуживает раненый.

В случае с изнасилованиями меня всегда удивляет вопрос: «Почему ты не сопротивлялась?» Если ты просыпаешься дома и обнаруживаешь грабителя, забирающего твои вещи, потом тебя никто не спрашивает: «Почему ты не сопротивлялся? Почему не сказал ему нет?» Грабитель уже нарушил правила общежития, с чего бы ему вдруг прислушиваться к твоим словам и вообще к голосу разума. И почему все думают, что довольно попросить преступника остановиться — и он тут же прекратит? Что же касается моего случая, то тем более — я была без сознания. Откуда тогда возникает так много вопросов?

Еще одна тема не давала мне покоя — утверждение, что мужчины не могут себя контролировать. Будто у того парня и выбора не было.

Я всем своим девочкам говорю: если встала на пути у фуры, будь готова к тому, что тебя собьют. Не бросайся под грузовики. Если идешь на студенческую вечеринку, ожидай, что напьешься, наешься наркотиков и тебя изнасилуют. Не ходи на студенческие вечеринки.

Так и хочется поинтересоваться: «А ты ходишь на вечеринки лишь для того, чтобы на тебя нападали? Ты прямо жаждешь этого?» Я слышала подобное в колледже. К первокурсницам на таких сборищах относятся как к овцам на скотобойне. Я понимаю, конечно, что не стоит лезть в логово льва, где тебя могут разорвать. Но львы — это львы. Дикие животные. А мужчины — это люди, обладающие сознанием, живущие в обществе, где есть законы. Лапать женщину — это не инстинкт, заложенный природой, это обдуманное действие, которое человек в состоянии контролировать.

Складывается впечатление, что как только ты входишь в студенческое общежитие, все законы и правила перестают действовать. Конечно, никого открыто не просят подчиняться каким-то правилам, однако существует множество рекомендаций, которым женщины должны следовать: держать напитки закрытыми; стараться не оставаться одной, без подруг; не носить короткие юбки. То есть поведение мужчин остается обычным, в то время как от нас ждут перемен. Когда в наши обязанности стали входить все эти предотвращения и отслеживания? И если существуют места, где молодым девушкам причиняют вред, не должны ли мы предъявлять более высокие требования к парням, находящимся в этих местах, а не упрекать девушек? Почему потеря сознания вызывала больше порицания, чем проникновение пальцами в человека, потерявшего это сознание?

Также я поняла, что само место, где все случилось, не добавляло мне шансов. Разве в университетах могут происходить преступления? Конечно, безумства творятся тут постоянно. Если кто-то наложит кучу говна в детский бассейн на обычной улице, все скажут, что это «грязно, отвратительно, совершенно неприемлемо». Если кто-то наложит дерьмо в детский бассейн в студенческом городке, то вы услышите: «Что ж, это колледж, ха-ха!» Носишься по улице с носком на члене? — это колледж. Напился в среду днем и отрубился в костюме жирафа? — колледж. Ситуации как бы смягчаются, перестают быть такими ужасными. Пропадает серьезность и необходимость любого реального наказания. Люди читали мою историю и слышали только: общежитие, спортсмен, любовные шашни, удовольствие. Такого лексического запаса вполне хватало, чтобы они могли представить происходящее: «Да, мы поняли, они познакомились, ситуация вышла из-под контроля. С кем не бывает». Даже тот факт, что действие совершалось на улице, на земле, не заставил никого удивленно вскинуть брови. «А что? Разве в колледжах студенты не трахаются под памятниками, на лестницах, колокольнях, в библиотеках?» От журналистов я тоже не дождалась помощи. Они только и делали, что подсчитывали, сколько рюмок я выпила и за какое время Брок проплывал двести метров, а в качестве иллюстрации вставляли в статью его фотографию в галстуке — как на резюме.

Мне хотелось бы избавиться от всей шелухи, от всех отвлекающих факторов и показать вам суть истории. Вот что видела я. Парень идет на вечеринку, целует там трех девушек, находит одну из них безвольно лежащей, несет ее в кусты, раздевает, засовывает в нее свою руку, а затем его ловят двое мужчин, заметивших, что девушка лежит на земле не двигаясь. После чего он отрицает, что убегал от них, и ничего не может сказать о жертве, кроме как «она наслаждалась». Уберите выпитый виски, выход на улицу, чтобы пописать, имя младшей сестры, олимпийское плавание вольным стилем — и вы получите эту чертову историю как она есть.

Однажды в пятницу вечером я выехала на шоссе, громко врубила музыку — так, что дрожали стекла, а регуляторы на магнитоле вибрировали, и, утопая в звуках, просто начала кричать: «Ненавижу тебя, ненавижу, оставь меня в покое!» Я колотила по рулю, выбивая все, от чего хотела избавиться. Затем я свернула на съезд к IKEA, на наводненную машинами, залитую светом парковку, въехала в самый центр, заперев себя среди всех этих автомобилей, и выключила музыку. Я не могла прийти в себя, руки дрожали, на глазах были даже не слезы, а словно все мои внутренности вытекали наружу — текли обильно и болезненно. «Помогите мне, помогите», — я умирала, не в силах вздохнуть; казалось, что в мозг не поступал кислород. Я порылась в сумочке, достала брошюру, которую носила с собой, пробежала глазами по номерам горячих линий — так много номеров — и позвонила на тот, рядом с которым значилось «Стэнфорд». Я не хотела пугать женщину звуками, которые издавала: «Со мной все в порядке. Мне просто нужен хоть кто-нибудь. Поговорите со мной. Я не могу оставаться одна, — мне с трудом удавалось складывать всхлипы в слова. — Да, пловец, пловец… Да, я та самая девушка…» Голова откинулась назад, плечи задрожали, рука приклеилась ко лбу, лицо мокрое, подбородок мокрый, шея мокрая. Я почувствовала резь в горле и начала говорить. Я знала, что та женщина никогда не увидит меня, а я никогда не увижу ее, но по крайней мере кто-то слушал.

Она отвечала обеспокоенно. И я снова услышала знакомую фразу: «Ты не виновата». Она повторяла ее как мантру. Я чувствовала, что во мне нарастает возмущение. При чем тут это — его вина, ее вина?! Как быстро жертва должна начать сопротивляться, переходить от чувств к логике, научиться разбираться в законах, выносить вторжение в личную жизнь совершенно посторонних людей, терпеть нескончаемое осуждение? Как мне защитить свою жизнь? От следователей? От репортеров? Да, мне дали обвинителя, чтобы он вел за меня эту войну, но никто не научил справляться с враждебностью вокруг меня, с собственным надрывным горем. Я осталась одна, и моя история теперь была плотно закупорена внутри меня. А дама, у которой даже не было лица, скармливала мне по телефону все эти банальности.

Глава 3

Мы с Эмили вели совершенно разные жизни. Мои дни были до удивления обычными, но насыщенными движением и восхитительной фактурой: свежий лосось с хрустящей корочкой на ужин, долгие разговоры с Лукасом по телефону, велосипедные прогулки с отцом вдоль залива, по скрипучему мелкому песку мимо вечнозеленых кустов раувольфии. Я сделала для всех коллег в офисе валентинки в форме сердца и на каждой написала двустишие. Отправляла факсы; заклеивала конверты; нюхала молоко, проверяя, не испортилось ли. Рисовала телефонные столбы и забавных птиц; попивала кофе с коллегами, закинув ногу на ногу. Снаружи все шло своим чередом. Эмили ютилась в своем крошечном ограниченном мирке. Друзей у нее не было; выходила она крайне редко и мало куда: разве что в суд и полицейский участок. Да, еще выходила на лестницу, когда нужно было позвонить кому-то по делу. Мне не нравилась ее ранимость, ее тихий голос и совершеннейшая наивность. Она постоянно нуждалась в поддержке, хотела, чтобы ее не только признавали, но и немного любили. Я знала ее потребности, но отмахивалась от них. Мне больше не хотелось ничего выяснять о судебной системе, я отказалась от терапии. «Не нужно тебе это», — говорила я ей.

В самом начале у меня неплохо получалось какую-то часть своих проблем перекладывать на Эмили. Например, вы ни за что не догадались бы, как я страдаю. Но все-таки отдельные трещины появлялись и при ближайшем рассмотрении были заметны. Я часто плакала по ночам и приходила на работу с опухшими веками. Я стала держать в морозилке ложку и прикладывать холодный металл к каждому глазу, пока чистила зубы по утрам. Я набивала пакет кубиками льда и по дороге на работу, слушая общественное радио Северной Калифорнии, одной рукой прижимала его к лицу, а другой держала руль. Когда возвращалась домой, то в держателе для стакана лежал бесформенный мешочек с теплой водой, которую я выливала в траву.

Наступил день, когда пришлось сказать начальнице, что в обед мне придется ненадолго уйти:

— Нужно сходить к врачу.

— Все в порядке?

— Да. Простой осмотр, — махнула я рукой.

В назначенное время я поехала в суд и по дороге превратилась в Эмили. Радость теплого дня тут же рассеялась. Я остановилась на парковке. Приземистое здание выглядело непривлекательно: слишком холодное и неприступное. Со спутниковыми антеннами и свисающими с крыши металлическими тросами суд напоминал заброшенную клинику, которую закрыли еще в середине прошлого века. Словно кости с колышущимися на ветру тонкими ветками-волосками, торчали из земли две березы. Через стеклянные двери я прошла на досмотр, вытерев ноги о драненький коврик. Я заметила спутанные провода, флакон от дезинфицирующего спрея, два апельсина, металлический термос и клетчатую сетку мониторов. Шесть офицеров в бежевой форме сидели за столами, развалившись в засаленных креслах на колесиках. Я положила сумочку в пластиковый контейнер и прошла сквозь сомнительного вида рамку металлоискателя. Пока чья-то рука рылась в моей сумке, я смотрела на белый коридор, на отражающийся флуоресцентный свет, застрявший в пластиковых коробах. Офицер толкнул контейнер ко мне, а я так и застыла по другую сторону рамки в полной растерянности. Он спросил, знаю ли я, куда идти. Я отрицательно мотнула головой. Офицер обратил мое внимание на висевший на стене указатель.

Четвертый этаж. Двери лифта открылись, и я оказалась в еще большей пустоте. В конце коридора — две деревянные двери. Та, что справа, вела в маленькую приемную, в которой позже мне придется провести довольно много часов, про себя я называла ее «каморка для жертвы». За левой дверью располагались серые офисные столы с громоздкими принтерами — если протиснуться между ними, можно было попасть в кабинет Алале. Вправо от обеих дверей тянулся длинный узкий коридор, ведущий в зал судебных заседаний.

Я должна была впервые встретиться с Алале и своим адвокатом Бри. Мать с отцом уже подъезжали. Я собиралась принести цветы этим двум женщинам в знак признательности, но, по мнению родителей, цветы будет уместно подарить по окончании всего. Честно говоря, я предполагала, что это наша первая и последняя встреча. Как я думала, работник прокуратуры нужен мне лишь для обсуждения условий мирового соглашения, чтобы закрыть дело. Тогда мы даже не подозревали, что дело продлится еще целых четыре года.

Бри — немного за двадцать, с веснушками и золотисто-каштановыми волосами — держалась дружелюбно и тепло. Алале — на вид чуть за тридцать, с черными волосами, кожей цвета лесного ореха, в приталенном пиджаке и на зеленых шпильках — широко улыбалась. В ней чувствовались здоровая душевность и природная сила духа. Когда я увидела ее в следующий раз, в ушах у нее висели желтые серьги-одуванчики, ногти были цвета фуксии, и вся она в том царстве серости казалась ярким мазком краски. Как я узнала позже, она была дочерью иммигрантов из Ирана. Ее родители открыли ирландский паб, где Алале работала, пока училась на юриста.

Я устроилась между матерью и отцом. Алале сидела за большим столом, на полках громоздились картонные папки, за окном виднелись кроны деревьев. Я заметила, как ветер трепал их листья, а здесь, внутри, царила тишина. Внизу за окном находился супермаркет Mollie Stone’s[18], и я вспомнила его витрину с механической кукурузой и моргающими коровами, поющими песенку; вспомнила, как мы с Тиффани всегда им аплодировали. В этом было что-то сюрреалистичное — смотреть на родной город из окна четвертого этажа того здания, где меня окунали в другую реальность и где я чувствовала себя изолированной от привычного мира. Мать забрала в свои теплые ладони мою руку и стала массировать на ней энергетические точки. Наверное, со стороны я выглядела маленькой девочкой, вцепившейся в маму, но для матери прикосновение, как и еда, всегда было важнейшим фактором общения с близкими ей людьми. Я давно заметила, что многие девушки чуть ли не каждый день говорят со своими матерями по телефону — вполне в духе американской традиции, — они обсуждают рецепты супов, проблемы с парнями, стирку белья. Меня завораживали такие беседы. Моя мать всегда держала при себе маленький электронный словарь, куда постоянно вводила английские слова и фразы, а я всю свою жизнь слушала, как из серебристой коробочки громко, с правильным произношением раздавалось: спагетти, ирония, тлетворный, Массачусетс — словно звучал голос пятого члена семьи. В речи матери туалетная вода превращалась в «воду для уборной», а когда я в детстве слышала ее восклицание «Иисус, Мария и Иосиф», то думала, что это такая гостиница — «Иисус Марриот Иосиф». Чудовищный мамин выговор часто принимали за элементарную необразованность — и я знала об этом. К сожалению, ее ломаный английский мешал увидеть, насколько она талантлива. Нам часто приходили посылки, и я наблюдала, как мать доставала из коробок, мусоря вокруг мелким наполнителем, китайские писательские награды, как небрежно освобождала их от оберточной бумаги, словно разворачивала груши, купленные в супермаркете. С ней я могла говорить на любые вечные темы, не умещавшиеся в рамки обыденной жизни: о смерти и любви, об иностранных фильмах. Когда она беспокоилась обо мне, то чаще всего просто ставила передо мной огромную миску лапши, а потом прикладывала ладони к моим вискам, и напряжение исчезало прямо под ее пальцами.

Алале хотела составить собственное впечатление о моей семье и моем воспитании. Жила ли я в Пало-Альто? Работала ли где? Каков был опыт употребления алкоголя? Я было стала рассказывать, как училась в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, но тут же почувствовала потребность начать оправдываться — ведь наш университет славился своими разгульными вечеринками и беспробудным пьянством. Я попыталась объяснить Алале, что если и выпивала в колледже, то в основном с ребятами из литературного клуба. Мы устраивали интеллектуальные посиделки в стиле Боуи[19], кто-нибудь обязательно декламировал стихи, забравшись куда-нибудь на стремянку. Я открыла ей, что у меня отношения с парнем по имени Лукас — и да, ранее я умолчала о нем. Я чувствовала, что перескакиваю с одной темы на другую, не вполне понимая, что именно хочу донести до нее. Думаю, мне просто хотелось, чтобы она увидела — я совершенно нормальный человек. Допустим, я выпивала и даже находилась в бессознательном состоянии, но это не означает, что мне может нравиться быть изнасилованной. Алале ответила, что тоже училась в колледже и все понимает.

Потом вопросы начал задавать отец. По его интонациям я поняла, что он очень разочарован и растерян, но пытается скрыть это. На лице его появилось точно такое же раздраженное выражение, какое обычно возникало, когда задерживали наш рейс.

— Я хочу знать, кто этот парень… как он мог… я просто не понимаю… это какая-то бессмыслица… ведь это будет совершенно по-дурацки выглядеть, если вы сейчас действительно… если вы не сможете сказать мне, что этому делу будет дан ход.

— Безусловно, это прискорбно, что все так происходит, — подтвердила Алале его сомнения. — Лучше подождать и посмотреть. Я знаю, как это трудно, но, к счастью, у нас большой опыт… Все, что вы проходите сейчас, — это только начало. А что будет потом — совершенно непредсказуемо…

Как я выяснила позже, к тому моменту Алале уже встречалась с адвокатом Брока, и тот заверил, что его клиент получит наказание разве что за нарушение общественного порядка. Война была объявлена, но я этого еще не знала.

Только потом до меня дошло, как я вообще мало знала об этом процессе и как легко со всем соглашалась. Я думала, что проведу здесь, в довольно неприятном для меня месте, от силы час, да и то под защитой родителей. Вместо этого я ощущала, как из их заботливых рук прямиком попадаю в ее руки. Если все продолжится дальше, я окажусь буквально под микроскопом, когда начну давать показания, — и мамы рядом уже не будет.

Теперь благодаря моему образу представитель окружного прокурора получала столь необходимое преимущество. За мной могли следить детективы другой стороны. Поскольку обо мне уже сложилось определенное представление, требовалось поддерживать свою репутацию и не поступать опрометчиво. «Будь безупречной», — постоянно твердила я себе. Если я продолжила бы выпивать, не могла ли защита зацепиться за это и утверждать, что у меня зависимость, — со всеми вытекающими последствиями? Если захотела бы выложить свою фотографию с вечеринки — например, себя улыбающуюся, — не решит ли защита, что я совсем не выгляжу пострадавшей? И самое противное — если на меня снова кто-нибудь нападет, не заключит ли защита, что дело определенно во мне, а не в Броке, ведь на меня напали дважды?

После той встречи я сидела в машине и не могла заставить себя вернуться на работу. Я так и не получила подтверждения тому, что все это закончится. На прощание Алале порекомендовала нам ничего не предпринимать: «Просто ждите. Процесс будет очень длительным. А сейчас продолжайте жить, как жили раньше». Я сказала своей начальнице, что мне надо на прием к врачу, честнее было бы соврать, что иду на собеседование — это и походило на беседу при приеме на работу. Словно в офисе окружного прокурора взвешивали, достаточно ли я хороша в качестве жертвы: хватит ли мне выдержки; насколько я стрессоустойчива; понравлюсь ли я присяжным; останусь ли с обвинением дальше. Из кабинета Алале я вышла с чувством, будто услышала: «Вы получили это место!» Вот только такая работа мне была не нужна. Я просто хотела вернуть свою прежнюю жизнь. Могла ли я выйти из игры? Это значит позволить ему увильнуть? Нет, такого я не могла допустить. Выдвигать обвинение или нет — выбор за мной. Так говорили они. Конечно. Но иногда казалось, что выбора-то у меня и не было.

Алале хотела послушать голосовое сообщение, которое я оставила на телефоне Лукаса, но я попросила ее немного подождать. Он собирался приехать через неделю, и мне хотелось обо всем рассказать ему лично. Им нужно было во что бы то ни стало собрать улики, а я всего лишь пыталась хоть как-то поддерживать неприкосновенность личной жизни.

Я приехала в аэропорт встретить Лукаса. Когда в толпе я увидела его лицо, на душе сразу стало тепло. По дороге мы заскочили купить чего-нибудь вкусного. Когда припарковались и вышли из машины, я обняла его так, чтобы он не видел моего лица. Он думал, я просто соскучилась, и начал болтать о том, какие лакомства взять на вечер. У меня из глаз аккуратными струйками стекали к уголкам губ слезы — система водоснабжения, которую я отладила до совершенства. За каждым глазом я держала по огромной чашке, обе наполненные до краев слезами, и привыкла к тому, что периодически из них немного да проливалось. Я вытерла глаза и высказалась в пользу мармеладных червячков.

Я даже не осознавала, насколько мне было необходимо, чтобы меня кто-то крепко обнял и прижал к себе. Когда говорят, что два человека «подходят друг другу», обычно имеют в виду мужчину и женщину, совершающих половый акт, — так-то оно так, но сколько всего остального мы упускаем. Например, тонкие, как калька, уши позволяют мне плотно прижиматься щекой к его груди. Наши пальцы — они сплетаются сразу, не тычась друг в друга. Или его ладонь — в нее идеально укладывается мой подбородок. Наши тела, которые так умело сгибаются и разгибаются, созданы дарить наслаждение и утешение друг другу. В нас так много разных мелких желаний, которым стоит потакать. После нападения я стала чувствовать потребность в прикосновении. Не в смысле, конечно, всяких «вторжений», «проникновений» и «введений внутрь». Мне хотелось, чтобы меня надежно укутывала чья-то близость, хотелось безопасности.

Той ночью, когда мы лежали, прижавшись друг к другу, и колени Лукаса повторяли изгиб моих, я впервые ясно поняла, что могу его потерять. Мы встречались всего несколько месяцев. Я вспомнила, как отец говорил, что в любых отношениях наступает момент столкновения с первыми трудностями — и тогда иллюзии рассеиваются, поскольку ты начинаешь решать, преодолевать ли их вместе или сразу расстаться. За мной теперь волочился грязный шлейф всеобщего осуждения. Если Лукас решит не связываться с моим кошмаром, я лично распахну перед ним двери.

Я все еще открывала для себя, что значит любить и быть любимой. Если хотите знать, какой у меня был опыт с мальчиками в школе, у меня есть для вас одна история. Как-то раз я пригласила парня на вечеринку, проложив через всю школу дорожку из туалетной бумаги, ведущую ко мне, а в руках я держала табличку: «Если собираешься на танцы, пойдем со мной!»

До Лукаса у меня были довольно долгие и серьезные отношения с одним мальчиком. Началось все в выпускном классе. Он был наполовину японец, с добрыми глазами, образованный, широкоплечий. В то время я знала единственное: когда на соревнованиях по легкой атлетике он изгибал спину, беря высоту, у меня сносило крышу. Перед выпускным все ученики последнего класса обычно вместо уроков отправлялись в поход и разбивали лагерь в укромном уголке под крутым утесом. Вырастало целое поселение с разноцветными палатками, где все пили, разводили костры и засыпали за полночь. Мне было семнадцать, я еще не пробовала алкоголя, не курила и ни с кем не целовалась. Мы с тем мальчиком — оба абсолютно трезвые — сидели на бревнышке у темной воды. Весь мир спал, а мы болтали до самого рассвета. Когда утром наши друзья стали выползать из своих палаток, то первое, что каждый шепотом спрашивал: «А чем вы там занимались, ребята?» Я пожимала плечами и отвечала: «Да ничем». Всех это разочаровывало: «Ничем?!» Но я чувствовала, что так и должно быть — все шло своим чередом. Впервые мы поцеловались на мое восемнадцатилетие недалеко от родительского дома. Это был первый поцелуй и в его, и в моей жизни. В уме я все раскладывала сложные пасьянсы, пытаясь постичь замысел судьбы, благодаря которому мы оказались в одно время в одной школе: почему вселенная создала этого идеального человека, а затем вручила его мне.

Мы с ним разъехались по разным побережьям: мой колледж был среди пляжей, его — в снегах. Я подавала записки своему профессору с просьбой освободить меня от лекций из-за очередной свадьбы очередного двоюродного брата и срывалась на самолетах к своему мальчику. Эти вылазки я называла «медовым месяцем с выполнением домашнего задания». У него была аквариумная рыбка, и если она не могла захватить слишком большой корм, он — такой внимательный и заботливый — разламывал его ногтем на мелкие крошки. Так прошло три с половиной года, и каждый раз, засыпая в его комнате, где батарея, нагреваясь, издавала странные звуки, я чувствовала себя защищенной и уверенной в себе. Но к концу его и моего обучения что-то пошло не так. Наши отношения стали напоминать башню дженги, из которой мы один за другим вытаскивали блоки, делая конструкцию все более шаткой. Перед самым моим выпускным один из студентов нашего колледжа открыл стрельбу. Все вокруг было залито кровью. А он в тот день на лодке скользил по сияющей глади озера. Тогда я поняла, что грань между невообразимым насилием и обычной жизнью почти неуловима. Мы очутились в разных мирах: мой погрузился во тьму, его оставался светлым. Мы ругались. Вернее, кричала я в телефонную трубку, а он хранил молчание. Когда после учебы мы вернулись домой в Пало-Альто, выпали последние блоки, и наша башня рухнула окончательно.

Конечно, я слышала всякие песни про разбитые сердца. Но, черт возьми, у этого чувства должно было быть какое-то конкретное название. Оно в прямом смысле сбивало с ног. Как существовать без этого человека? Ведь с ним я была любима. С ним я ощущала себя смелой. И вот — двадцатидвухлетняя, такая жаждущая любви, такая неопытная, бесхитростная — я оказалась одинокой. Пустота в душе напоминала холодную пещеру, и я поклялась заполнить ее.

В море, как мне все говорили, полно рыбы. «Да, — отвечала я, — именно там они, суки, и живут». Но он был редкой летучей рыбой — и я его потеряла. Когда вы потеряли кого-то, когда кто-то вдруг обронил вас, — каковы, собственно, ваши действия? Лично я пыталась найти замену: перебирала анчоусов, нудных и толстых окуней, пафосных рифовых рыбок. Для меня секс всегда был нежным, сокровенным и абсолютно интимным актом. В то лето я узнала, что он может быть скользким, вялым, противным. Каким-то сморщенным. Пустым. Ничего не дающим. Мгновенным, как взмах ресниц. Эгоистичным. Короче, секс оказался ужасно скучной вещью. Я была молодой женщиной, открывающей мир, и понимала, что обладаю некой властью. По крайней мере, я думала, что это власть, когда позволяла всяким рыбам пользоваться мною, глотать меня, не пережевывая.

Тем летом я ни с кем не обсуждала ни стрельбу в университете, ни свое расставание с парнем. Я устроилась в китайский ресторан и за десять долларов в час укладывала рис в картонные упаковки навынос. Моим любимым напитком стал ярко-голубой АП — так его обычно называли, а полное название было «Адьёс, придурок»[20]. Я просто всем говорила: «Адьёс», а на следующее утро — по свидетельству подруги — обычно безутешно рыдала. Она рассказывала, как ее пугал мой вид: сидящая на краю ванны, раскачивающаяся взад-вперед и бормочущая что-то бессвязное. «Ты в порядке, Шанель, ты в порядке, все у тебя будет нормально», — процитировала меня подруга. Сама я никогда этого не помнила. Я ходила по бесконечным вечеринкам и таким образом маскировала свою тягу к алкоголю, но на самом деле — и сейчас я это понимаю — мое пьянство было довольно печальной формой капитуляции. Я не могла переварить ту новую реальность, в которой оказалась, не могла выносить чувств, бушевавших во мне, и убеждала себя, что мало чего заслуживаю. Я пила, пока в глазах не гас свет, пока ноги не подкашивались, пока не превращалась в безжизненный мешок, — правда, не теряя надежды на пробуждение.

Со временем я очень устала. Мне опостылели приступы самоедства и отвращения к себе, одолевавшие меня после пьяных подвигов. Моя жизнь стала более устойчивой, когда я наконец нашла нормальную работу. Мне понравился мой новый офис, естественное освещение, самолеты, пролетающие за окном. У меня появился рабочий ноутбук — тонкий, как лист бумаги, очень навороченный. Раз мне его выдали, значит, я чего-то да стою — это заставляло поверить в себя. Я стала больше бывать дома, ходила на свидания с самой собой, то есть просто ехала в Бернал-Хайтс, валялась там на траве и читала часами. Я рисовала горилл в зоопарке, одна ходила в кино. К концу угрюмого и залитого алкоголем лета я начала верить, что быть самостоятельным взрослым человеком и отвечать самой за собственную жизнь, возможно, не так уж и плохо.

Однажды в ночь с пятницы на субботу меня разбудил звонок подруги. Какой-то парень приставал к ней в баре, и она попросила меня приехать. Когда я появилась, парень свалил. И вдруг откуда ни возьмись эта свадьба, танцующая невеста, друзья жениха в серых костюмах и полосатых носках. Один из них подошел ко мне. Его звали Лукас.

Вырос он в Пало-Альто, а теперь жил в Филадельфии, так как готовился к учебе в Уортонской школе бизнеса. Высокий, поджарый, веселый, он был на несколько лет старше меня и знал многое такое, о чем я понятия не имела: испанский язык, регби, математику. А главное, в нем чувствовалась уверенность в себе. Он учился в школе в Японии, гладил альпаку в Перу и, кажется, успел побывать во всех уголках нашей Земли, где Пало-Альто был лишь маленьким пятнышком. Он мне тут же доложил, что в средней школе выиграл соревнование по прыжкам в воду животом, а в пятом классе отморозил кончики пальцев. За день до своего отлета обратно в Филли[21] он пригласил меня на ужин.

Мы начали встречаться. А через несколько месяцев он сказал, что любит меня. Я прилегла отдохнуть после прогулки и когда проснулась, вдруг внезапно, буквально на ровном месте, прозвучало его «я тебя люблю» — прозвучало так естественно, будто он сообщал, что идет дождь. То был совершенно обычный день, мы зашли в китайский квартал, пили там чай с молоком и закусывали пирожными с заварным кремом. Потом он купил мне колечко с бирюзой в уличной лавке. И вот я думала, когда, в какую минуту этого непримечательного дня он понял, что чувствует ко мне. Я улыбнулась и сказала, что он просто сумасшедший. Он говорил о любви как о чем-то невероятно захватывающем, но я-то знала, что она может причинять боль. Внешне Лукас выглядел совершенно спокойным, он вообще ко всему подходил с холодным рассудком и терпением. И вдруг до меня дошло, что он не просто еще одна рыба.

В декабре 2014 года Лукас пригласил меня к себе в Филадельфию. У него дома я обнаружила огромные рулоны ватмана, который он купил, чтобы я могла рисовать, и холодильник, забитый мороженым. Я все еще не совсем понимала, какие у нас, собственно, отношения. Знала только, что, когда мы впервые встретились, у него на заставке телефона был Мачу-Пикчу[22], а теперь там была моя лыбящаяся персона в его мешковатом коричневом свитере — этакая картофелина, очарованная происходящим.

В январе 2015 года в наш родительский дом на каникулы приезжает сестра. Мы собираемся пойти на вечеринку, после которой меня найдут лежащей на земле без сознания. Промотаем еще на несколько недель вперед, и вот Лукас уже в Пало-Альто, работает за моим столом, солнце пробивается сквозь шторы, а я лежу на кровати. Может быть, тогда, несколько месяцев назад, судьба одолжила мне его на время, чтобы я не утратила окончательно веру в возможность любви, а теперь снова заберет, оставив меня одну разбираться с этими извержениями грязи. В двадцать два я начинала всерьез подумывать, что взрослая жизнь представляет собой не что иное, как бесконечную череду потерь. Что хорошего было во взрослении? Какие преимущества это приносило? Как всю отпущенную тебе жизнь справляться с такой невыносимой тяжестью? Глядя на прекрасный день за окном, слушая звук компьютерной клавиатуры под пальцами Лукаса, я совершенно не хотела рассказывать ему о случившемся. Я просто хотела сидеть в своей комнате, залитой светом, и наслаждаться чудным днем рядом с родным человеком. Я хотела задержать этот момент, растянуть его и остаться в нем навечно. Но я знала, что сейчас придется все разрушить.

— У тебя сохранилось то голосовое сообщение?

Лукас прекратил печатать и посмотрел на меня.

— Зачем тебе? — спросил он.

— Просто хотела послушать, — ответила я.

Он по-прежнему не сводил с меня глаз. Его мобильник приземлился на кровать рядом со мной. Слушая сообщение впервые, я закуталась в одеяло и спрятала лицо. В протоколе оно записано следующим образом:

ГОЛОСОВОЕ СООБЩЕНИЕ, ОСТАВЛЕННОЕ ШАНЕЛЬ ЕЕ ПАРНЮ

18.01.15 в 3:39:34

Привет. М-м-м… (неразборчиво) Вот хрень… (неразборчиво). Привет (неразборчиво), твой телефон… Тут столько мужиков (неразборчиво), в общем, не важно, я люблю тебя больше всех. (Неразборчиво.) Так что я (неразборчиво) э-э-э. Ох (смех). Ты… Ты… как же это, ну ты сам знаешь. И пусть ты много работаешь, летом я тебя отблагодарю. Если даже ты будешь работать двадцать четыре часа в сутки, двадцать четыре из тридцати. Ой, а сколько часов в сутках? В общем, сколько бы ты ни работал или работал… Знаешь, я несу чушь. Ты мне нравишься, так си-и-ильно. И я просто хочу, хочу, чтобы ты знал это. Ладно, пока-а-а-а. Ты, ты мне очень нравишься, больше, чем думаешь. Ладно, все, пока (неразборчиво).

Хотя слов было не разобрать, но как-то сразу становилось понятно, что я перескакиваю с одного на другое. Мой голос растекался и свертывался, словно масло на раскаленной сковородке. Любой, кто заговорил бы со мной, сразу понял бы, что я невменяема. Вдобавок ко всему, это сообщение сдавало меня с потрохами: даже в таком полусознательном состоянии я хотела Лукаса, он мне был нужен, и я звонила ему, чтобы надиктовать эту сомнительную валентинку. Про себя я поблагодарила Шанель за то, что она так быстро отключилась. Потом до меня еще дошло: начинать сообщение таким образом — не самое лучшее для моей репутации. Защита обязательно вцепится в это, доказывая, что я вообще вела себя вульгарно и непристойно. Я собиралась быть хорошей жертвой, и мне следовало следить за языком. Как многому еще предстояло научиться!

Я подняла глаза на Лукаса и наткнулась на его пристальный взгляд.

— Что происходит?

— Ничего, — пожала я плечами.

Меня пугал этот слишком напряженный взгляд. Я видела, как старательно он соотносит факты у себя в голове. Потом Лукас закрыл ноутбук и забрался ко мне на кровать. Какое-то время мы сидели в полной тишине.

— Тебя изнасиловали?

Предельная прямота, с которой он произнес это, потрясла меня. Сами слова были тоже невыносимы. Я замотала головой.

— Не помню.

Он откинулся на подушку, глядя прямо перед собой, находясь как будто не здесь.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответила я.

— Это не ответ.

— Ну, там проходили два парня, они помешали ему, — заговорила я. — Полагаю, он сделал это только пальцами. Я не помню, он сбежал. Его поймали.

Я все еще не представляла, как говорить об этом. Улыбнулась ему. Выглядело, должно быть, жутковато, но мне отчаянно хотелось казаться невозмутимой.

— Я знал, — произнес Лукас. — У меня было плохое предчувствие. Мне нужно было остаться на телефоне. Ты была одна, мне не следовало бросать трубку. Я просто не знал, что делать.

Я замотала головой, пытаясь сказать, что это вовсе не из-за него. Мне хотелось провалиться на месте от того, как он воспринял услышанное. Какое-то время Лукас молчал, потом произнес:

— Я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Это было невозможно, но тогда я позволила себе поверить. Я положила голову ему на грудь, а он продолжал смотреть прямо перед собой. Обнявшись, в тишине мы пролежали много часов подряд. Так прошел день. То солнце светило не для нас.

Лукас мог уйти, решив, что для него это все слишком. Но он, напротив, приблизился к моей боли вплотную и остался: «Что бы ни случилось, я с тобой».

Уже потом он рассказал, как летел назад в Филадельфию и читал в самолете полицейские сводки. У него закружилась голова, он расстегнул ремень, прошел по проходу, его вырвало в маленькую самолетную раковину. Я представила его в крошечном туалете, с дверью, закрывающейся, словно меха аккордеона, и очередь снаружи, ожидающую, пока он выблюет навязчивый образ моего тела. Да, любить кого-то порой бывает больно.

Недавно я спросила его об этом, уже после того, как сумбурно описала в книге нашу встречу и все остальное.

— Почему ты вообще захотел быть со мной после всего?

— Потому что это ты, — сказал он.

Я отстранилась.

— Понятно, но как насчет нападения, того, что я была пьяна, и всего прочего?

— А как насчет того, что ты это просто ты?

* * *

В конце февраля меня перед работой вызвали в полицейский участок. Детектив Ким по телефону сказал, что нужно «разобраться в отношениях». Когда я парковалась, туман все еще висел на ветвях эвкалиптовых деревьев. Меня проводили в тот же маленький кабинет со стенами цвета грибного супа-пюре и черным диктофоном на столе. По поводу него я уже не питала особых иллюзий. Меня спрашивали:

• какое у Лукаса полное имя?

• как долго мы были вместе?

• когда наши отношения стали чем-то большим и вышли за рамки разговоров, звонков и эсэмэсок?

• спали ли мы друг с другом?

• не изменяли ли мы друг другу?

• откуда он был родом?

• как мы познакомились?

• как часто встречались?

• когда я видела его в последний раз перед нападением?

• виделись ли мы после этого?

А потом меня попросили рассказать о своих чувствах к нему.

На все эти вопросы у меня мог быть только один ответ: «Брок Тёрнер всунул в меня пальцы, пока я находилась без сознания». Но я изо всех сил старалась вести себя правильно и потому выстраивала цепочку, вспоминая, как часто мы с Лукасом гостили друг у друга, как часто признавались в любви, когда я познакомила его с родителями. Мы ходили кататься на коньках на Юнион-сквер — доказывает ли это, что мы были парой? Сомнительно. Меня не покидало ощущение, что мои ответы могут оказаться неверными или недостаточно полными. Что именно было важно, а что не очень? И кто вообще решал это? До того момента я и не предполагала, что любовь можно представить в качестве доказательства. Я никогда не фиксировала поэтапное развитие наших отношений. Я просто жила в них, жила, как все обычные люди.

Я поинтересовалась, как все будет представлено в суде и будут ли меня расспрашивать об этом? Если придется выступать Лукасу, будут ли сверять наши ответы? Я уточнила, будет ли вообще суд. Ким ответил, что это «вне его компетенции» и «еще слишком рано всерьез говорить о чем-то подобном». Он также предположил, что Брок может начать избегать повышенного внимания общественности и скрывать свою личную жизнь, потом добавил: «На его месте я поступил бы именно так», — ну что ж, успокоил.

Детектив проводил меня до машины, сказал, что рад видеть меня в хорошем самочувствии, и кивнул на прощание. Вспомнилось утро нашей первой встречи. Туман рассеялся, на улице теперь было ясно. На работу я опоздала. Мне нравился детектив Ким, с ним было как-то спокойно, кроме того, ему, казалось, всегда было искренне неловко за то, что приходится расспрашивать меня о моей жизни. Мне нравилось говорить о Лукасе, поэтому я могла продолжать довольно долго.

Но сидя в машине с ключами в руке, я вдруг поняла, что до сих пор Лукас занимал в моей жизни ту прекрасную ее часть, которой не коснулся весь этот ужас. Теперь ему уготована главная роль в самом пекле. Все мои истории, все личные интимные моменты были задокументированы и высланы адвокату Брока. Все они стали доступны журналистам, которые могли выбрасывать из них все трогательное и милое, могли перефразировать и искажать. Каждый мог их читать и перечитывать. Мне захотелось забрать все слова обратно и унести домой. Граница между моим, личным, и их, публичным, размывалась все больше.

Я была рада, что у меня есть Лукас. Однако обескураживало, что между нападением и тем фактом, что у меня есть парень, обнаруживалась какая-то связь — словно меня одной для них было недостаточно. В больнице мне и в голову не приходило, насколько важно, встречаюсь ли я с кем-то или нет. Там я думала только о себе и своем теле. Неужели малоубедительно просто сказать: «Я не хотела, чтобы незнакомый человек прикасался ко мне»? Они надеялись услышать, что я скажу: «Знаете, у меня есть любовник, поэтому мне не хотелось бы, чтобы Брок трогал мое тело»? А что, если на тебя напали, но ты одинока, у тебя нет любовника? Неужели заслуживает уважения только та женщина, которая состоит в прочных отношениях с мужчиной? Позже появилось еще одно соображение, будто я кричала на всех углах об изнасиловании — и делала это лишь по причине стыда за свою измену. Так или иначе, но почему-то выходит, что всегда виновата жертва.

Представляю, что началось бы, если на меня напали бы годом раньше, когда я рассталась со своим первым парнем. Какие вопросы тогда задавал бы мне детектив? И что пришлось бы ему услышать? «Вы насчет моей личной жизни? Ну, во вторник я ужинала в эфиопском ресторане с парнем, а в воскресенье переспала с другим, с которым раньше не ходила на свидания, но в тот вечер на нем были такие клевые носки. Да, я действительно пошла домой к мужчине, у которого была татуировка обезглавленного голубя, и он до сих пор присылает мне ночью всякие сообщения. Да, я заказала два “Московских мула”[23], и да, оба для себя». Интересно, заслуживала бы я тогда доверия? Была бы тогда моя личная жизнь выставлена напоказ ради того, чтобы продемонстрировать мою легкомысленность и непристойное поведение? Мне не удалось бы никого убедить, что то был мой выбор — выбор, продиктованный определенными печальными событиями и низкой самооценкой. Каждый из нас по-разному справляется с трудностями. Каждый использует собственные приемы в преодолении внутреннего кризиса и для самоисцеления. У каждого свои способы выживания в период черной полосы. Отрицать бардак, который царил в моей жизни, значило бы отрицать саму мою человеческую природу. Не думаю, что существует безупречное прошлое, что бывают «идеальные жертвы». Однако я чувствовала, что меня пытались подвести под невыполнимые стандарты чистоты, и боялась, что мое несоответствие этому образцу послужит оправданием того, что Брок меня насиловал. Его адвокат исказит мою историю, все обобщит и упростит.

Мои провалы в памяти порой тоже выставлялись на смех. Да, я вела себя как полная дура. Но позвольте, очнуться с пустым пакетом из «Макдоналдса» и крошками на груди — совершенно не то же самое, что очнуться со следами запекшейся крови и без одежды. Однако именно абсурдность отключения сознания и имеет ключевое значение. Изнасилование подразумевает причинение вреда человеку. В тот момент, когда меня насильно затащили в историю с Броком, моя собственная история оборвалась. И когда меня наконец вырвали из его рук, а вернее сказать, когда он наконец вытащил свои руки из меня, я снова вернулась в свою жизнь. Но именно в тот короткий отрезок времени, когда мое сознание было темным, он взял вожжи в свои руки, а я потеряла все.

Я стала все позднее приходить на работу, иногда без всяких объяснений задерживалась до полудня. Как остальные жертвы справляются с постоянным переключением между мирами, с этими пересменками? Нельзя утром восторгаться фотографиями коллеги, отдыхающей на Мауи, а к обеду вести войну со своим насильником. Для этого требовались две совершенно разные модели существования: разные заботы, правила, начальники, эмоции. Если так будет продолжаться и дальше, я больше не смогу прыгать из одной жизни в другую, но я не была готова потерять работу и оставить свою прошлую жизнь. Я молилась, чтобы он сдался первым.

Каждый раз, когда мне звонили с незнакомого номера, меня обдавало жаром. Я опасалась детективов и тех, кто постоянно что-то вынюхивал, следил за мной, подслушивал. Так проходили месяцы. Я не рассказывала об этом никому из друзей. Каждое письмо, связанное с делом, вызывало новый виток напряжения. Это было не просто неприятно, это разрывало меня. Я забывала, что делала, и настроение портилось на весь день.

Пришел счет из больницы — еще тысяча долларов. Папа позвал меня в гостиную и спросил, интересовалась ли я возможным возмещением. Я ответила, что Брок должен будет оплатить все по предписанию суда в самом конце. Но возмещение обязательно будет — обещала я. Однако все время думала, сколько еще счетов придет. Тогда я узнала, что стать жертвой нападения — дело довольно затратное.

Еще одно письмо с тисненой печатью суда округа Санта-Клара пришло на домашний адрес. В нем спрашивалось, не хочу ли я, чтобы Брок сдал тест на ВИЧ, и прилагалась соответствующая форма. А я даже не знала, нужно ли это. Разозлит ли это его? Будет ли он знать, что просила именно я? Можно ли сделать такой тест, не спрашивая меня? На письмо я так и не ответила. В гости заглянула подруга, и я быстро смела конверт со стола. Я предпочитала не обращать внимания на все подряд, поэтому какие-то письма выбрасывала, отказывалась даже думать, как все может обернуться.

Результаты моих анализов из лаборатории так и не присылали. Мне говорили, что из-за широкой огласки дело пойдет быстрее, но месяцы тянулись, а я все ждала. Я думала, причина была в том, что на тесты требовалось много времени, все эти ДНК и кто знает что еще. Но мне сказали, что дело в большом количестве поступающего материала. Передо мной в очереди стояли сотни, некоторые анализы хранились так долго, что покрывались плесенью, некоторые просто выбрасывали, чьи-то — везунчики — замораживали. Как такое возможно? Ведь это не какие-то гниющие фрукты — каждый образец был маленькой частичкой нас, в каждом таилась своя история и надежда. Подобная ситуация означала, что рядом со мной живет огромное число жертв, скрывающихся за повседневной жизнью, ходящих на работу, наливающих себе кофе, не спящих по ночам в ожидании.

Обычно по вечерам после работы я не спешила домой. По причине задаваемого во множестве вариантов одного-единственного вопроса: «Как прошел твой день?». Чаще всего я ехала в центр, оставляла машину на парковке и гуляла вдоль светящихся деревьев по Юниверсити-авеню, наслаждаясь возможностью побыть одной в толпе. Как-то, проходя мимо металлического бокса с газетами, я увидела в правом верхнем углу имя Брока. Схватив газету, я поспешила к машине. Сидя внутри, включила тусклый свет, развернула страницы и отыскала комментарий одной студентки Стэнфорда. Она спрашивала, почему в деле Тёрнера так много говорилось о жертве и почему так яростно осуждалось то, что жертва употребляла алкоголь. На газетную бумагу с глухим звуком закапали слезы. Эта девушка задавала вопросы, спорила и протягивала мне руку в попытке облегчить тяжелую ношу. Я свернула газету вчетверо и засунула в сумочку, чтобы сохранить.

Каждый раз, когда я задерживалась допоздна, мать присылала сообщение, что не может уснуть, пока меня нет дома. Это было что-то новенькое. Раньше в нашей семье такого не практиковалось — я могла возвращаться, когда хотела. Теперь родители спрашивали, где я была, с кем, как я себя чувствую, когда собираюсь домой, — границы моего взрослого мира трещали по швам.

Однажды, когда я была на работе, мне пришло сообщение: «Сперма не найдена». Где-то внутри развязался маленький узелок — хоть его члена во мне не было. «Спасибо!» — сказала я коллеге, сидевшей ближе всех. «И тебе хорошего дня», — ответила она. Что ж, пенильное проникновение отпадает, значит, количество предъявленных обвинений можно было сократить с пяти до трех. Изнасилования не случилось, оставалось только нападение с целью изнасилования. Но радость испарилась, стоило мне осознать, как все это будет представлено в новостях. Все начнут говорить: «Видите! Они ошиблись. Скоро и оставшиеся обвинения снимут. И что же, жертва даже не заплатит за ложные обвинения? У него же есть адвокат! Жаль только, репутация разрушена. Мерзко видеть, как невинного человека используют в качестве козла отпущения. Когда она уже извинится?»

Предварительное слушание назначили на восьмое июня 2015 года. Это должна была быть миниатюрная копия суда, только без присяжных, чтобы определить, достаточно ли собрано доказательств для проведения полноценного заседания. Тиффани пропускала последние недели учебы и вынуждена была сдавать экзамены раньше. Она планировала сказать преподавателям, что должна отсутствовать по «семейным обстоятельствам». В трех из шести случаев разговоры заканчивались слезами — тогда ее брали за руку, гладили по голове или хлопали по плечу. «Это было невероятно трудно», — сказала она мне. Я должна была переговорить с начальницей, чтобы получить отгул. Я безмерно ею восхищалась, но все-таки нервничала. Теперь меня будут воспринимать иначе, если узнают, что обо мне писали в комментариях: «пьяная в стельку», «безответственная», «взбалмошная».

Я сидела напротив нее в кабинете со стеклянными стенами и не знала, с чего начать. «Вы читали о нападении стэнфордского пловца? Так вот, это была я…» — я не успела выговорить и восьми слов, как в горле встал ком. Ее рот приоткрылся. Я уставилась на стол, глаза, конечно, на мокром месте. Начальница очень вежливо о чем-то спрашивала, но я лишь продолжала мотать головой и почти не дышала, пока ее голос не стих. Я ждала какого-то разговора, например обсуждения графика, но когда подняла голову, увидела катящуюся по ее щеке слезу. Это было слегка неожиданно. Что-то внутри меня словно пробудилось, смягчилось. На работе все хорошо. Я не превратилась в ее глазах в никчемное существо. Просто и мне, и ей стало грустно. Это меня потрясло.

Пятого мая Алале сообщила, что слушание нужно перенести, так как адвокат защиты не сможет на нем присутствовать. Утверждение новой даты теперь растягивалось до сентября. Не думала, что такое возможно. Компания, в которой я работала, небольшая — как я объясню свое странное отсутствие? Все уже знали, что я собираюсь брать отгулы в июне, а теперь, получалось, меня не будет в июле, или, может, в августе, или даже в сентябре. Тиффани тоже придется договариваться с новыми преподавателями во время осеннего семестра. «Я буду держать вас в курсе по поводу даты суда, — сказала Алале. — Если что-то изменится, не стесняйтесь, звоните». Как выяснится потом, слушание состоится еще позже. Такова была порочная система: лишь иллюзия структуры и вечно срывающиеся планы.

Как долго еще мне предстояло жить двойной жизнью и притворяться, что все хорошо? На работе скопилась целая кипа бумаг. Разобрать все я не могла, но и смотреть на это не было сил. Случалось, целыми днями я просто пялилась в экран и ничего не делала. Каждое утро мне приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы заставить конечности двигаться. Представьте себе скелет, закидывающий в себя органы, натягивающий сверху кожу и важно выходящий в свет: «Привет. Я в норме, спасибо. А вы как? Сделаю все к концу дня. Да! Очень смешно, ха-ха. Пока». Мне приходилось целый день держать себя в руках, чтобы потом прийти наконец домой и рассыпаться на части.

Но и дом уже не был прежним. Дом превратился в ад, вроде зала суда, вроде студенческого городка Стэнфорда. Казалось нелепым бояться мест, которые были объективно безопасны. Но я не могла прекратить читать комментарии в Сети. К тому времени я перестала видеть положительные, а вот негативные, напротив, лезли со всех сторон. Каждый раз я говорила себе, что не буду больше читать — вот только этот, последний, ну и еще парочку. Однако комментарии тянулись друг за другом, словно муравьи, — стоило появиться одному, и тут же за ним следовала целая вереница. И вот они уже заполняли все мои тарелки, коробки и чистые ложки. Невидимые точки, маленькие, навязчивые, нескончаемые, они постоянно напоминали мне, что от них не избавиться. Эти муравьи были всегда со мной.

Лукас собирался на лето переехать в Лос-Анджелес и проходить там практику по программе MBA, он предложил составить ему компанию. Я представила себе пробежки вдоль пляжа Венис-Бич и китайскую лапшу по вечерам. Но мне нужно было продолжать доказывать себе, что я способна жить дальше самостоятельно.

У нас в гостиной висит портрет поэта Пабло Неруды — мама поместила его в рамку, и я долго думала, что это мой дедушка. Иначе зачем вешать какого-то старика на стену? Меня всегда окружали искусство и литература. Бабушка Энн говорила, что я родилась с карандашом в руке. Я рисую, когда огорчаюсь, рисую, когда скучаю, когда грущу. Родители позволяли мне это делать прямо на стенах, и я выводила борцов сумо, выползающих из вентиляционных решеток, рисовала баклажаны с длиннющими руками. В тестах по физике, когда не знала ответа на вопрос, я рисовала человечка, пожимающего плечами, который как бы говорил: «Ну не знаю я», — и время, отведенное на тест, в итоге уходило на него. В колледже на моих полках теснились Руми, Вулф, Дидион, Уэнделл Берри, Мэри Оливер, Банана Ёсимото, Миранда Джулай, Чан-Рэй Ли, Карлос Булосан. Я буквально ночевала в библиотеке. Я научилась делать гравюры и ночи напролет вырезала кусочки линолеума в мастерской, окуная в чернила выступающие детали и встречая рассветы в запачканном фартуке. Когда я писала или рисовала, мир как будто замедлялся, я забывала обо всем, что творилось вокруг.

Бывало, мать уезжала на несколько недель в писательскую общину и оставляла нас одних. Я отлично помню это время, поскольку папа изо дня в день готовил консервированную фасоль с курицей и рисом. Не дождавшись ее возвращения, мы ехали по незнакомым холмам в ее лагерь, расположенный в лесу, где взрослые люди в разлетающихся одеждах ходили с накрашенными губами, где кормили крекерами с малюсенькими неоново-оранжевыми рыбьими яйцами — и все это меня очень смешило. Мать рассказывала, как писала все утро, как днем ходила в поход, как к ее обуви прицепился клещ. А я думала, почему она бросила нас ради жуков-кровососов и икры? Как-то я спросила ее, зачем она уезжала, и она ответила, что просто иногда хотела быть самой собой. Что можно на это возразить?

В Пало-Альто я начинала остро ощущать, что больше не вписываюсь в прежние представления о себе, больше не соответствую тому, кем была или думала, что стану. Мне требовалось найти такое место, в котором я могла бы что-то создавать, такой уголок мира, где можно было бы просто исчезнуть. Я выбирала как можно дальше от Калифорнии, чтобы жить среди людей, которых совершенно не знаю. Нашла самый маленький штат — Род-Айленд. Курс детской книги для писателей был уже укомплектован, но это не имело значения. Летом я собиралась бросить работу и записаться в мастерскую гравюры «От света к краске» в Род-айлендской школе дизайна. Женщину в приемной комиссии звали Джой — как ту медсестру. Я сочла это хорошим знаком. Родители задавали мне обычные вопросы: «Как насчет безопасности? Ты уверена? Что будешь делать, когда вернешься?» Но они всё понимали. Моих накоплений вполне хватало, чтобы заплатить за обучение, съемное жилье и перелет. Я рассчитывала, что к концу года суд завершится, а до этого времени денег будет достаточно. Я написала свое имя на вступительной анкете Род-айлендской школы дизайна, подписала чек, заклеила желтый конверт — и повалилась на пол совершенно без сил. Отец заглянул узнать, как у меня дела, и я сказала ему, что счастлива.

Перед отъездом мне хотелось рассказать обо всем лишь одному человеку. Моя близкая подруга Клер — веснушки по всему телу и тоненькое колечко в носу — собиралась на год во Францию в качестве au pair[24]. Последние ее недели мы провели, сидя в машине, поедая мороженое и слушая французскую музыку. Я все время ждала подходящего момента, но, кажется, его просто не существовало. Было понятно одно: время на исходе, и говорить придется прямо сейчас. Клер прошла через нечто подобное в восемнадцать лет. Она тогда обратилась в полицию и сдала необходимые анализы. Она выполнила все, что положено жертве, но ей сообщили, что этого недостаточно для продолжения дела. Я все рассказала подруге, когда мы сидели в моей комнате. Она тут же крепко обняла меня, и, что самое странное, больше ничего говорить не пришлось. Она все поняла. Потом Клер отстранилась, посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Сейчас твой шанс».

Долгие месяцы я относилась ко всему, что со мной происходит, как к тяжкому грузу, свалившемуся мне на плечи, от которого хотелось поскорее избавиться. Я не могла понять, почему должна проходить через все эти процедуры, — ведь у меня совершенно не было времени. Но по мнению Клер, я могла победить. Четыре года назад она сама пыталась добиться такой возможности, вот только ее ждали разочарование и апатия — ее измотали и отодвинули в сторону. Ей оставалось только сдаться и заставить себя все забыть. А ведь когда-то она изо всех сил пыталась оказаться там, где находилась теперь я. Каким-то образом мне удалось пробить путь вперед. «Именно я должна завершить это», — думая так, вспоминая восемнадцатилетнюю Клер и то, что совершили с ней, я поняла, что буду заниматься этим делом. Именно тогда до меня дошел смысл всего происходящего.

Глава 4

Моим новым пристанищем стала маленькая желтая комнатка в темно-зеленом доме. Комнату я делила с иллюстратором и художницей, пишущей маслом. Танцовщица, сдавшая мне свой угол, уехала на все лето. Квартира располагалась в западной части Провиденса[25], за четыреста долларов в месяц мне достался еще большой задний двор и кот Элвис. Танцовщица оставила подушку, чистые простыни, мягкое тканое одеяло и шкаф с маленькими серебряными рыбками. В первое утро на новом месте я на секунду забыла, где нахожусь, и даже запаниковала, пока не увидела стены цвета сливочного масла и листья, прилипшие к окну. Дома никого не было. Я осмотрелась. На кухне — выложенный черно-белой плиткой пол, на стене — картина с изображением джунглей. Я нашла свежие помидоры и морковь — только что с грядки, еще выпачканные землей. На деревянных полках было полно специй, там же стояла баночка засахарившегося меда, зеленый чайник, статуэтка аллигатора. Следуя за солнечными лучами, я увидела синий диван, обитый джинсовой тканью, вельветовое кресло горчичного цвета. Среди недописанных картин с горными хребтами и персиковых покрывал лежала газета, раскрытая на странице с наполовину разгаданным кроссвордом. Мои отсутствующие соседи мне определенно нравились.

Школа находилась в трех километрах от моего дома. Жара в Род-Айленде стояла невыносимая, не то что на побережье, где солнце нежно гладит тебя по лицу. Мой путь пролегал мимо металлических заборов и темных вспышек бурьяна, росшего вдоль тротуаров. Прямо на улицах то там, то тут валялась старая мебель, напоминающая морских львов, греющихся на пляже. Люди сидели на садовых стульях у входов в винные магазины и прачечные, а вдоль бордюров тянулись вереницы белых сигаретных окурков. На углу стояла тележка, в которой можно было обменять мятый доллар на пенопластовый стаканчик кокосового шербета.

Ближе к школе улицы начинали петлять, тротуары становились ровнее, деревья шире расправляли ветви, создавая серые материки тени. Трава была сочная, не в пример сухим колючкам Калифорнии с острыми желтыми кончиками. Повсюду разгуливали девушки и юноши с розовыми волосами, перышками в ушах, в стеганых платьях и балетках. «Какая, должно быть, скукотища — так выглядеть», — думала я, оценивая свой старый спортивный костюм и дешевые жемчужные сережки, которые надела для блеска.

Занятия проходили в маленьком кирпичном здании с двумя лестничными пролетами. Огромное монолитное окно, пробковые стены с небольшими нишами, в которых висели произведения искусства. Там, где вскоре должны были оказаться наши работы, сейчас стояли рамы для сушки гравюр. Это помещение создали специально для того, чтобы в нем творить.

У моего педагога были густые усы, круглые очки и фартук почти до самых щиколоток. По его просьбе каждый сначала представился, а потом кратко рассказал, что, собственно, его сюда привело. Десять студентов напоминали мне эльфов, владеющих очень изысканными ремеслами, — стеклодувы, ткачи и даже конструкторы беговелов. Все, кроме меня, еще учились в университете, многие летом пересдавали заваленные зачеты.

— А ты? — спросил преподаватель.

— Я приехала сюда специально, чтобы записаться на ваш курс. Бросила работу в Калифорнии. Мне нравятся гравюры, в колледже я этим увлекалась. В основном рельефная печать.

— Здорово, — ответил он.

Он сказал написать на кусочках малярной ленты свои имена и приклеить их на ящики. Свое я написала заглавными: «ШАНЕЛЬ МИЛЛЕР!». Меня распирало желание наполнить ящик будущими работами.

Нам раздали списки того, что нужно купить, и того, что предоставляет школа: матовая калька, ацетатная пленка, рубилитовая пленка, нож для художественных работ, точечный растр или матовое стекло, лист с кварцевым покрытием, канифоль, кислота, бумага для офорта, накрахмаленная марля, моноволоконный полиэстер, растворитель, фотоэмульсия со средней скоростью проявления, лоток для нанесения краски, карандаши, растворимые в воде, промокательная бумага и многое другое. После занятий я прошлась по магазинам для художников, выбирая необходимые вещи и разглядывая ценники. Вот материалы я забыла включить в свой бюджет.

На следующем занятии преподаватель провел нас в темную комнату, где показал, как пользоваться увеличителем, как заряжать негативную рамку, настраивать диск по линзе, экспонировать тестовые светочувствительные полоски, проявлять пленку, когда прекращать проявление, как закреплять и размывать, как располагать светочувствительный слой в центре диапозитива литографической рамки, экспонировать изображение внутри вакуумной рамки, обезжиривать клише, посыпать его канифолью, делать оттиски, протирать их азотной кислотой, скашивать края, класть клише под пресс, смешивать чернила, смачивать бумагу, сушить и настраивать давление. И наконец, как поворачивать колесо, получать свежие оттиски и аккуратно развешивать их на сушильных рамах. После многочасовой демонстрации у нас получился один оттиск.

Я внимательно наблюдала, стоя на носочках позади своих сокурсников, неустанно все записывала, но в конце так и не поняла, что произошло. Потому что потеряла нить сорок пять шагов назад. Студенты стали делать наброски. Я села на табурет и уставилась на свои записи — крошечные буковки муравьями расползались по странице. В конце концов нас отпустили, и я поспешила вниз по лестнице к выходу.

К третьему уроку я отставала еще больше, но задавать вопросы типа: «А что такое марля?» — было стыдно. Обедала я в одиночестве. И ужинала тоже. Я успела убить пластину с фотолитографией, внеся ее в комнату, залитую светом. Все эльфы были опытными и двигались от стола к столу, готовя материалы. Я заглядывала им через плечо, пытаясь подсмотреть, что они делают, а когда уроки закончились, отправилась в административное здание. Это ошибка, я записалась не на тот курс. Но менять что-то было поздно. Я кивнула.

Просмотрев гугл-карту в своем телефоне, я поняла, что голубая полоска — это река. Я шла, шла, шла и наконец увидела ее, а потом продолжала идти вдоль, пока не нашла какой-то клочок травы. Плюхнулась на него и разрыдалась. Я не знала, что я делаю. Я даже не знала, как называется эта река, — просто сидела напротив. Чтобы научиться делать гравюры, я переехала в штат размером с кусочек пазла, где никого не знала. Как мне такое пришло в голову? С чего я взяла, что у меня получится? За мной по пятам шла Эмили, напоминая, что мне заказано где-то бывать, мне заказано чем-то интересоваться, мне заказано что-то делать — я никто и звать меня никак. Одним словом, я ЖЕРТВА. Такая насыщенная жизнь была для меня слишком хороша. Получать удовольствие от собственного творчества — это не для таких, как я.

Всего месяц назад начальница предложила мне повышение, но я лишь растерянно помотала головой. Любимый человек предложил пожить с ним вместе — я все так же мотала головой. Приехать сюда оказалось решением нелогичным, непоследовательным и далеко не дешевым. И все-таки я была здесь — буквально внутри своей идеи. Вот сидела и потела внутри этой идеи. Единственный поступок в моей жизни, который я совершила по собственному выбору. Никто, кроме меня самой, не давал мне указаний, что делать, а значит, никто, кроме меня самой, не мог и запретить. В кои-то веки от меня требовалось всего лишь довериться себе. Полностью. В детстве я никогда ни у кого не спрашивала, художник ли я. Я просто брала и расчищала пространство на столе, достаточное, чтобы разместить лист бумаги. Я собрала свои вещи и поплелась домой, готовясь встретить следующий день.

Я стала приходить в выходные. Убеждая себя, что вовсе не глупа, я начала задавать вопросы. Преподаватель всегда был готов помочь, поддерживал меня, предлагал поработать над чем-то более масштабным. Вскоре мои работы достигли размеров поверхности стола. Я училась просить о помощи, и в ответ случались удивительные вещи.

Как-то вечером я услышала, как мои соседи по комнате обсуждают с друзьями в гостиной поход в боулинг. Я сидела тихо, боялась даже в туалет выйти, потому что тогда пришлось бы знакомиться с таким количеством людей. Я ждала, пока они уйдут, чтобы спокойно принять душ, порезать цукини колечками и пожарить их в полной тишине. Но вдруг в дверь постучали.

Прежде чем открыть, я выждала немного, будто бы была чем-то занята. Моя соседка спросила, не хочу ли я пойти в боулинг. Планов у меня не было. Ну конечно, у меня не было никаких планов. Внутренний голос шептал отказаться от приглашения, опасаясь, что оно было продиктовано жалостью или необходимостью — как кассир в магазине, спрашивающий, не помочь ли донести сумки до машины. Но прежде чем я смогла вежливо отказаться, вмешались гости, и все затараторили разное: «А потом мы поедем в “Макдоналдс” за мороженым!», «Как тебя записать в боулинге?», «Не забудь носки!». Ничего не оставалось, как кивнуть, бросить в сумку свернутые носки и отправиться с ними.

Меня не мучила тоска по дому, и я была не готова вернуться. Но я не чувствовала почвы под ногами, и потому мне было не по себе. Наверное, по этой причине подобного типа мелкие дружеские жесты оказывались для меня спасительными. Прокатиться до пруда. Снять перед грозой сушащиеся старенькие полотенца. Проехаться с Энджи в ее клюквенного цвета фургончике без сидений, устроившись на коробках из-под капусты. Смотреть «Пурпурный дождь»[26], направив прожектор на натянутую простыню. Полакомиться вишневым пирогом под ремикс саундтрека в стиле дабстепа из «Сайнфелда»[27]. В их летних каникулах мне была отведена эпизодическая роль, и мое присутствие вряд ли отложилось у них в памяти. Но я не могла бы сейчас представить то время без них и никогда не забуду, каково это — быть частью большой компании.

Я купила стол по объявлению в интернете. Его доставила довольно милая пара. Женщина позвонила мне, когда они подъехали.

— Мы можем помочь занести его в квартиру, но я пойму, если вы не захотите впускать нас. Кто знает, что за люди продают вещи через интернет. Я просто хочу…

— Но как же она сама затащит стол! — перебил мужчина.

Я поняла, что имела в виду женщина. Покупка мебели через интернет — дело потенциально опасное. Потому что каждый раз, знакомясь с людьми в Сети, нужно быть начеку и остерегаться нападения, изнасилования, смерти и прочего. Мы обе знали это. Мужчина не понимал, для него это был просто стол.

Каждый день, исследуя новое место обитания, я проходила в среднем километров по десять; ходила в парки, кино, книжные магазины. И где бы я ни оказывалась, всегда происходило одно и то же. Сначала какой-нибудь пожилой мужчина кивал и говорил: «Доброе утро, красавица!» Я оглядывалась, чтобы понять, к кому он обращается, пока не понимала, что говорит он со мной, и смущенно отвечала: «Доброе утро», — даже не успев подумать, что можно сказать что-то другое. Надо уважать старших.

— Эй, красавица! А ты ведь и вправду красотка! — сказал мужчина с лысиной и медленно, словно он был у него на молнии, растянул рот в улыбке.

— Спасибо, — ответила я.

Такие разговоры подстерегали меня на всем маршруте — обычное дело, как птицы, сидящие на ветках. Незнакомцы интересовались: «Как твои дела?» Я отвечала: «Хорошо, а ваши как?» Комментарии были слишком незначительны, чтобы заострять на них внимание, — так, канцелярские кнопки, воткнутые в толстую шину. Иногда я ругала себя за излишние дружелюбие и улыбчивость. Когда кто-то сигналил, я машинально махала в ответ. Словно была запрограммирована реагировать на каждый знак внимания. Но все-таки я осознавала, что не знала тех, кто сигналил. Вообще я едва ли кого-то знала в Провиденсе. «В следующий раз не стоит махать. Никаких приветствий, никаких “спасибо”, никаких “доброе утро”», — внушала я себе.

Однажды я проходила мимо машины, в которой сидели трое мужчин. Все трое пялились на мои ноги, щелкали языками, причмокивали и жестами изображали движения, какими обычно подзывают кошек. Пока шла мимо, чувствовала, как три пары глаз гладят по спинкам моих котят. Не могу сказать, что бесило меня больше — слова или жесты. Трудно сказать, что я предпочла бы — комментарии или причмокивания. Мне просто хотелось тишины. В другой раз несколько мужчин столпились на узком тротуаре и ни на шаг не подвинулись, когда я проходила мимо, поэтому пришлось протискиваться между их животами.

Я стала избегать определенных улиц. Если по дороге со мной кто-нибудь заговаривал, возвращалась другим путем и вскоре начала делать крюки в несколько кварталов. Я старалась ходить не поднимая головы, не смотреть никому в глаза, старалась быть невидимкой. Вместо того чтобы бродить, разглядывая кроны деревьев, я шла уверенной целеустремленной походкой или смотрела себе под ноги. Однажды какой-то мужчина увязался за мной и спросил:

— Можно я пойду рядом?

Я зашагала быстрее.

— Давай прогуляемся вместе!

Когда он тоже прибавил шаг, я молча замотала головой и вцепилась руками в лямки рюкзака, надеясь, что он отстанет. Другого обидело бы мое молчание, а этот продолжал:

— Я просто пытаюсь настроить тебя на верный лад.

Но комплименты не казались чем-то приятным, когда мое тело восставало против того, чтобы на меня глазели, чтобы со мной заговаривали. Мне не были нужны никакие фразы: ни небрежно брошенные, ни нашептанные так тихо, что только я могла их услышать. Любая тут же превращалась для меня в заявление: «Мне нравится то, что я вижу, и я хочу обладать этим». Вот только я не хотела, совершенно не хотела.

Представьте, что вы идете по улице и едите сэндвич, и вдруг кто-то говорит: «Черт, какой аппетитный сэндвич! А можно мне откусить?» Конечно, вы подумаете: «А с чего бы мне делиться сэндвичем? Он мой». И вот вы идете дальше и продолжаете есть, но тот человек не успокаивается: «Ну что ты? Так ничего и не скажешь? Да не злись ты, я просто сказал, какой у тебя классный сэндвич». Представьте, что подобное происходит три раза за день. Незнакомые люди останавливают вас, говорят, какая у вас замечательная еда, и спрашивают, нельзя ли им откусить. Представьте, если люди начнут выкрикивать из машин, как сильно они хотят откусить от вашего сэндвича? «Дай кусочек!» — бросит кто-то, проезжая мимо, и посигналит. Вы будете каждый раз или через раз отвечать: «Простите, нет»? Нужно ли в принципе объяснять каждый раз, что вы не хотите делиться едой, потому что это ваш обед и вы не знаете попросившего вас об этом человека? Нужно ли говорить, что вы вообще ничего никому не должны и что подобные просьбы неуместны? Уверяю вас, единственное, чего вы будете хотеть, — это иметь возможность молча шагать дальше и спокойно доедать свой сэндвич. Скорее всего, я довольно сильно усугубляю ситуацию, сравнив женское тело с сэндвичем, но теперь вы понимаете, что я имею в виду?

Теперь, проходя мимо скопления мужчин, я незаметно включала видеозапись на телефоне. Одно такое видео я отправила Лукасу.

— И часто такое происходит? — спросил он.

— Каждый день, — ответила я.

— Может быть, ты начнешь ездить на машине? — поинтересовался он и предложил оплатить аренду.

Я объяснила, что с удовольствием хожу пешком, поскольку только так можно все рассмотреть и узнать. К тому же у меня была уйма времени, и я никуда не торопилась. Ходьба по городу — это, пожалуй, была единственная нагрузка, которую мне приходилось выполнять.

Однажды днем, когда я возвращалась домой из школы, мимо проехал фургон и посигналил. Я даже головы не повернула — эту игру я уже выучила. Но звук двигателя не испарился вдали. Я услышала, как колеса медленно повернули по асфальту, и фургон притормозил около меня. Стекло опустилось.

— Поговори со мной, — попросил он.

Я тут же перешла на другую сторону улицы, пошла дальше и стала снимать. Водителю было около пятидесяти — шея толстая, бесформенная, из-под кепки торчали взъерошенные волосы.

— Ну, подойди же, поговори со мной, — повторил он. — Мне одиноко.

— Нет, — отрезала я.

— Почему нет?

— Я вас не знаю, — ответила я, посмеявшись над его вопросом.

— Ну хотя бы чуть-чуть, мне так одиноко.

— Нет, — повторила я, помотала головой и уставилась на свои ноги.

Ничего больше я говорить не стала — была слишком раздражена. Какое мне дело до того, что ему одиноко?

— Пожалуйста! — попросил он.

Я пошла быстрее, а он все продолжал кричать мне вслед. Я вошла в здание — как будто домой — и подождала, пока он уедет, а потом поспешила домой и задернула все занавески. Отправила видео Лукасу, и он тотчас позвонил.

— Я хочу, чтобы ты арендовала машину, — сказал он. — Я заплачу. И не спорь, сходи в прокат сегодня же, если они открыты. Ладно?

— Хорошо, — ответила я. — Схожу.

— Спасибо! И не присылай мне больше этих видео. Не могу их смотреть, эти типы меня просто бесят.

Я перезвонила ему.

— Это несправедливо, — сказала я. — Я хочу возвращаться из школы домой пешком. Это же не запрещено. У меня ведь должен быть выбор. Ты же можешь ходить куда пожелаешь. И несправедливо, что ты просто так отписываешься от моих видео. Будто отключил уведомления — и теперь можешь воспринимать жизнь избирательно. У меня нет такой опции, я не могу не жить так. Я пытаюсь донести до тебя, каково мне. Неважно, что именно я делаю, во что я одета, как себя веду, — это происходит постоянно. Приставания не прекращаются. У меня нет денег на машину, но даже если и были бы, мне нравится гулять. Я хочу ходить пешком, — заплакала я.

— Я чувствую себя совершенно беспомощным, — сдался он. — Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я понимала, что значило его «что-нибудь». Судя по голосу, он был удручен, застрял в колее. Как-то вечером я сказала Лукасу, что задержусь на занятиях допоздна, и тут же мне на счет пришли деньги. «На такси, — написал он, — чтобы добралась домой безопасно». Я понимала, что он заботится обо мне. Конечно, я не пошла бы одна по темным улицам. Но даже в такси я никогда не называла своего настоящего адреса, чтобы водитель не узнал, где я живу. Безопасность — понятие иллюзорное.

На улицах я чувствовала себя сапером: мудрила с проводами, отчаянно пытаясь обезвредить все бомбы. И каждый раз, когда не знала, от какого провода сдетонирует, возилась с ними, пока на лбу не выступали капельки пота. Женщин с пеленок учат: держи руки наготове, всегда будь настороже. Женщина должна уметь выжить при бомбардировке, вежливо отшить того, кто попросит ее номер телефона, и, отказываясь от напитка, убрать чужую руку с пуговицы на джинсах. Когда на женщину совершается нападение, один из первых вопросов, которые ей задают: «Ты говорила нет?» Как бы подразумевается, что по умолчанию ответ всегда да, и в ее обязанности входит изменить условия договора, обезвредить бомбу, которая попала ей в руки. Почему вообще им разрешается трогать нас, пока мы не начинаем отбиваться? Почему эта дверь всегда открыта и мы непременно должны захлопывать ее?

Как-то я взяла на прогулку наушники и книгу — чтобы казаться отстраненной и очень-очень занятой. Хватило на полтора километра. На эстакаде мужчина притормозил около меня и сказал: «Эй, да у тебя задатки лидера. Мне это нравится. Никогда не встречал девушек, которые могли бы читать на ходу». Я рассмеялась, глядя в небо, словно говоря Вселенной, что поняла ее замысел. Мне не скрыться. Чего ни пожелаешь — все возможно! Я остановилась, вынула наушники и смиренно подошла к окну машины. Мужчина спросил, что я читаю. Я ответила. Он спросил, куда я направляюсь. Я ответила. Он поинтересовался, не захочу ли я пойти на конференцию, на которой он выступает. Я ответила отрицательно, и тогда прозвучало коронное: а не занята ли я вечером. Я ответила, что занята, и испугалась: не слишком ли много информации. Тогда я соврала, что через три дня возвращаюсь в Калифорнию. Он дал мне свою визитку. Я взяла, поблагодарила, потом выкинула ее.

Ну вот и потратила свое время на постороннего человека. Когда мне уже надоест распылять свои силы на пустые разговоры? Ведь это игра в одни ворота. Как-то в кофейне я увидела рекламную листовку, изображающую прыгающего котенка с выпущенными когтями. Такие распространяют сообщества, выступающие против присвистываний и улюлюканий вслед девушкам. К листовке прилагались визитные карточки с несуществующим номером телефона: «1-800-НЕНАДОСОМНОЙЗАГОВАРИВАТЬ». Предполагалось, что визитку нужно отдать тому, кто отпускает вслед тебе неприличные звуки и замечания. Подумать только! Не меня одну это раздражает. Вот кто-то даже взял и напечатал эти флаеры.

За все лето у Лукаса выдался единственный выходной, и он потратил его на меня, пролетев через всю страну. Мы прошли с ним до школы моим обычным маршрутом. Я показала ему, как тут здорово и как мне приходилось потеть. Показала гравюрную мастерскую и рассказала обо всем, чему научилась. Вечером мы ели бургеры у реки. Я гордилась тем, что могла с кем-то разделить свой мир — мир, который сама создала.

Стоило Лукасу уехать, и внутри у меня образовалась щемящая пустота. Я чувствовала себя персиком, у которого вынули косточку — самую прочную часть, — оставив только мякоть. Я уже забыла, каково это — когда о тебе кто-то заботится, когда покупает тебе смузи, убивает сколопендру в комнате, обдувает листком бумаги и прикладывает влажное полотенце к ногам. Я забыла, каково это — расслабленно гулять под солнцем, мирно спать, не быть начеку каждую минуту. И самое главное — когда я шла по улице с Лукасом, со мной никто не заговаривал. Одно его присутствие заставляло их замолкнуть.

Оказалось, между мужчинами существует негласное правило: они не нарушают границ другого мужчины. Я представила себе жирную черту вокруг Лукаса. Со мной мужчины разговаривали так, будто никаких границ и в помине не было, постоянно вынуждая меня как можно быстрее перерисовывать эту черту. Почему мои границы не принимались во внимание?

Я продолжала каждый день ходить в школу. Тратила деньги на расходные материалы и экономила на кафе, предпочитая разогретую в микроволновке пиццу и сырые овощи. Порой я проводила долгие часы за работой, а оттиск потом выходил темный, слабый или неравномерный. И я начинала сначала. Я совершенно не следила за временем. Работу выполняла по своим записям, пока наконец они не перестали мне быть нужны.

Однажды вечером я задержалась в студии до заката, но солнце зашло несколько быстрее, чем я ожидала. Пришлось идти мимо розовой неоновой вывески винного магазина, что в нескольких кварталах от моего дома. Возле меня остановился мужчина на серебристой машине. «Только не сейчас, — подумала я. — Мне не до этого». Я услышала, как опускается стекло.

— Давай подвезу тебя!

Он улыбался так, будто прибыл на золотой колеснице, а не на маленьком авто цвета блестящей обертки от жевательной резинки. Он так радовался, увидев меня, словно встретил старого, давно пропавшего друга. Улыбка была невероятной широкая и слишком уверенная. Я начала снимать, сделала три больших шага к его машине, нагнулась и заглянула в окно. На видео слышно, как я спрашиваю: «Что вы сказали?» — таким образом провоцируя его повторить все на камеру.

— Залезай, давай подвезу тебя! — ответил он.

— СЕСТЬ-К-ТЕБЕ-В-МАШИНУ-ДА-ТЫ-ЧТО-ПСИХ-СОВСЕМ-С-ЧЕГО-БЫ-МНЕ-ЭТО-ДЕЛАТЬ, — выпалила я на одном дыхании; я говорила так быстро и высоко, что с трудом узнавала собственный голос. — ДА ПОШЕЛ ТЫ!

Помню, как быстро испарилась его улыбка — словно капля воды на раскаленном тротуаре, — как быстро он крутанул руль и дал по газам. «Ну и славно», — подумала я. Но от такого выброса адреналина ноги мои стали ватными, и я медленно двинулась к перекрестку. Я смотрела на остановившиеся машины, пытаясь встретиться глазами с водителями и как бы говоря им: «Если он вернется, кто из вас поможет мне? Вы вообще меня видите?» Как только на светофоре загорелся человечек, я побежала, задыхаясь от темпа, который задавал ударяющийся о спину рюкзак.

Я не отправила Лукасу это видео и пообещала себе, что буду стараться пораньше уходить из студии. Мне просто хотелось сэкономить шесть долларов на такси. Ну что тут скажешь, действительно трудный выбор: шесть долларов или безопасность. Я понимала, что не стоило кричать на мужчин ночью, тем более когда я была одна. Было ясно, что это точно не сойдет за самооборону и точно не будет расценено как смелость. Если подобные ситуации дойдут до адвоката защиты, мне несдобровать. Он будет настаивать, что я не в себе, что играю на публику, матерюсь и провоцирую мужчин: «Ей следовало не обращать внимания на постороннего мужчину. И почему она шла одна? Она сама подвергала себя опасности, искала проблем».

Она, она, всегда она. Никогда не слышала, чтобы хоть кто-то задал вопросы: «А почему тот мужчина притормозил рядом с ней? Почему он решил, что она может сесть к нему в машину? Что он стал бы делать, если она села бы к нему?» Сколько положено терпеть, все проглатывать, не обращать внимания, в то время как они выкрикивали, причмокивали и щелкали языками, совершенно не опасаясь получить отпор. Желание прогуляться пешком — это что, проявление страшного женского упрямства? Может быть, я слишком многого требую? Теперь в толстую покрышку вонзались не только канцелярские кнопки, но и самые настоящие гвозди. Я чувствовала, как она спускалась, становилась бесформенной, кривобокой. Теперь она уже не та, что прежде.

В один безмятежный вечер я находилась далеко от дома, в кофейне на Тайер-стрит. Когда пришло время ехать домой, я села на скамейку у входа в ожидании такси. Рядом присел пожилой мужчина.

— Перчику не желаете? — спросил он.

На нем были очки, мягкая хлопчатобумажная рубашка, маленький блокнот в кармане. Выглядел он довольным и расслабленным. В одной руке держал нож, в другой — кусочек зеленого стручкового перца. Я уставилась на этот перец. Что, если он отравлен? А если этот тип извращенец? Вдруг он терся своим членом об этот перец, чтобы потом посмотреть, как я его съем? Вдруг он пырнет меня ножом? Пожилой мужчина терпеливо протягивал мне кусочек. И тут я подумала, что совсем слетела с катушек. Передо мной сидел добродушный дядька в фетровой шляпе, который теплым вечерком решил поесть овощей на свежем воздухе. Конечно, нужно быть осторожной, но совсем не обязательно так всего бояться. Позволь себе угоститься овощами. Я взяла перец, тут же съела и поблагодарила своего соседа по скамейке.

* * *

Каждую ночь, когда в темном небе гасли огни, когда затихали колокольчики на тележке продавца шербета, а Элвис сворачивался в идеальный клубочек, мне не спалось. Я лежала поверх одеяла, усыпанного морскими звездами. «Слишком жарко, чтобы спать», — писала я Лукасу в маленьком зеленом текстовом пузыре. На следующий день пришла посылка — он заказал для меня вентилятор. Не дешевый в проволочной клетке, а с таймером и подсвечивающимися кнопками. К нему прилагалась записка: «От твоего самого ветреного поклонника». Но не жара была причиной того, что я не смыкала глаз. Я не могла уснуть из-за мыслей, что Брок скоро впервые увидит мое лицо. В суде мне придется отказаться от анонимности, а значит, я лишусь той минимальной защиты, которую она мне давала. Хотя бы для него мне хотелось бы остаться неузнаваемой. Мне хотелось бы сидеть за непрозрачным экраном. Хотелось бы надеть темные очки. Подстричься. В конце концов, натянуть мешок на голову. День моего появления в суде должен был стать днем прощания с безопасностью.

Помню, в колледже, за несколько недель до выпускного, я отправилась в гости к подруге. Была пятница. Мимо меня пронеслись две полицейские машины, но я не обратила на них внимания. В Айла-Висте сирены были делом обычным. Этот городок с крутым утесом на берегу океана населяли исключительно молодые люди от восемнадцати до двадцати двух. Вдоль его улиц тянулись обшарпанные деревянные дома, на газонах валялись брошенные велосипеды, на балконах вечно толпились люди, а в коробках из-под дешевого вина цвели орхидеи. В солнечные дни к океану шли вереницы девушек в купальниках, несущих надувные матрасы над головой, они напоминали муравьев с хлебными крошками. Парни гоняли на велосипедах прямо с досками для серфинга и в гидрокостюмах, спущенных наполовину, словно банановая кожура. В Айла-Висте всегда можно было найти где приткнуться на ночь, здесь у всех повсюду находились приятели. Дерзкий солнечный кусочек земли, который мы звали домом.

К тому времени, как я добралась до квартиры подруги, громогласный и настойчивый вой сирен практически взрывал воздух. Когда я вошла, пятеро моих друзей стояли в полной тишине. Пришло сообщение из Университета в Санта-Барбаре:

Стрельба в Айла-Висте, двое задержаны, подробности выясняются,

Вот такая единственная строчка, обрывающаяся на запятой. Начали приходить сообщения. Предполагались: бандитские разборки; ограбление; разборки наркодилеров; перестрелка из проезжающих машин; нет, не перестрелка — бомба; петарды; пьяный водитель. Араб? Азиат? Двое парней? Всего один? Из машины? Черный? Возможно, есть жертвы. Один человек? Трое? Может быть, никто не погиб и все это просто глупый розыгрыш?

В интернете появился ролик, и кто-то сказал, что на нем тот самый парень. Все прильнули к экранам своих телефонов. Действительно, вот он, в водительском кресле, лицо светится в оранжевых лучах заходящего солнца.

Привет, я Эллиот Роджер… Не знаю, почему не нравлюсь вам, девочки, но я накажу вас за это. Я выйду на улицы Айла-Висты и поубиваю всех, кого увижу… Для меня будет удовольствием покончить со всеми вами…

Поднялась паника. Кто-то кричал, чтобы это выключили, кто-то содрогался в рыданиях на полу, извиваясь, словно в живот воткнули нож. А он продолжал говорить, загрязняя воздух. Я мотала головой, отказываясь слушать. Он собирался в Айла-Висту, чтобы убивать девушек. Мы были девушками Айла-Висты, но мы не могли быть теми, о ком он говорил.

…Вы отняли у меня счастливую жизнь, и за это я лишу жизней всех вас, по справедливости. Я ненавижу вас!

Мы лишили тебя счастливой жизни? Ненавидишь кого, черт подери? Я была очень зла. Схватила телефон, вышла из комнаты, положила его на столик в ванной и вернулась, уверенно закрыв за собой дверь. Мне казалось, я заперла его там. Видео продолжалось, он все еще бубнил в темноте, где никто его не слушал.

В следующем сообщении говорилось, чтобы мы не выходили на улицу. Мы закрылись на все замки, задернули занавески, держались подальше от окон. Наши телефоны не умолкали. Соседка Клер была застрелена. Ничего не складывалось.

В три часа ночи мы прилипли к экранам телевизора и в новостях услышали про массовое убийство. Внизу экрана высветилась большая белая цифра семь. Нельзя было сваливать в одну кучу всех погибших. Их было не семь. Была одна и еще одна, был один, еще один, еще один и еще один. Каждая и каждый — отдельная жизнь, у каждой и каждого было имя.

Утро все не наступало, воздух был неподвижен. В такие дни туман приходит с океана, стирая воду, берег, окутывая наши маленькие домики. Измученные, мы еле поднимали веки и гадали, можно ли уже выходить. На коленках встали на диван и осторожно отодвинули занавески. Кто-то позвонил мне с одиннадцатизначного номера. Это из Пекина звонила мать, она гостила там у родственников и видела новости: «Я просто хотела услышать твой голос». Наши телефоны разрывались от звонков близких, посмотревших утренние сводки. Мы разбредались по углам, и со всех сторон слышалось: «Я здесь», «Я тоже тебя люблю», «Мы не знаем», «Это бабушка звонит». Поползли слухи, что появились подражатели: какие-то парни, боготворившие Эллиота, провозгласили его своим лидером, «великим джентльменом».

Когда мы наконец вышли, на улице стояла пугающая тишина. Люди старались держаться ближе друг к другу и передвигались группами. Все пребывало в молчании: никто не прогуливался; никто не катался на лонгбордах; из домов не доносилась приглушенная музыка. Пресс-конференцию назначили на четыре часа, и перед тем, как она началась, нас отпустили по домам, чтобы мы могли принять душ и переодеться. Мы снова собрались в квартире, будучи уже в безопасности. Но никто не хотел оставаться один.

Эллиот жил в коричневом многоквартирном доме через квартал от Свит-Эллей. Я часто там покупала кислые дынные карамельки для долгих вечеров в библиотеке. В пятницу вечером в своей квартире он убил троих: двоих соседей-китайцев и их приятеля, в общей сложности нанеся им сто сорок два удара ножом. Весь коридор был залит кровью, тела вытащили, а потом накрыли полотенцами. Он сложил ножи и оружие в свой черный БМВ, поехал в общежитие женского общества «Альфа Фи» и громко постучал в дверь. Ему никто не открыл, тогда он застрелил троих женщин на улице, две из них истекли кровью прямо на газоне и скончались. Затем он быстро уехал, по дороге обстреляв через стекло закусочную в Айла-Висте. Один мужчина замертво рухнул на пол. В итоге Эллиот попал в аварию на главной улице Дель-Плайя, перед этим приставив дуло себе к виску. Полиция обнаружила его с простреленной головой — тротуар буквально утопал в крови. Скорая помощь работала без перерывов, выезжая на вызовы. Раненые студенты сидели на коленях рядом друг с другом. Гильзы валялись по всему тротуару, среди стекол из разбитых витрин. В машине нашли пятьсот сорок восемь единиц боеприпасов, которые он не успел использовать. В тот вечер у нас забрали шестерых сокурсников. Сам Эллиот был седьмым. Я не называю имен жертв, потому что они неприкосновенны. Да и не хочу, чтобы их запомнили только по тому, что с ними сделали.

После нападения на меня прошел месяц. Мне пришла мысль позвонить «своему» детективу. Я вышла из рабочей комнаты, прошла по коридору, открыла кладовку, чтобы укрыться там среди роутеров и кресел со сломанными колесиками.

— Мне вот интересно, — сказала я. — Знаю, это покажется странным, но как вы думаете, Брок может причинить мне вред?

Я попыталась объяснить:

— Просто когда я училась в университете, один озлобленный парень открыл стрельбу.

Я не знала, как сформулировать вопрос, а детектив не очень понимал, как на него ответить.

— Этого нельзя знать заранее, — ответил он, — но надеюсь, такого не случится. Мы делаем все, чтобы держать ситуацию под контролем.

«Ну да, конечно», — подумала я и почувствовала себя сумасшедшей. А что я хотела услышать? Что я в абсолютной безопасности? Больше мне уже не хотелось затрагивать столь скользкую тему. Но было очень странное ощущение: никогда не встречаясь с человеком ранее, не зная его лично, выступать против него в суде. Я ведь понятия не имела, кто он такой и на что, собственно, способен.

Никогда не забуду одно из главных заявлений Эллиота в его манифесте, который, между прочим, насчитывал сто тридцать семь страниц:

Это история о том, как я, Эллиот Роджер, решил… Этой трагедии можно было бы избежать… Но человечество вынуждает меня.

У его жестокости была сюжетная линия. Он говорил, что вовсе не хочет совершать ничего подобного, но его заставляют. Именно женщины заставляют его страдать и не оставляют ему иного выбора, кроме как устроить этот День расплаты. В снятом им ролике он заявлял:

Я был вынужден влачить одинокое существование, отверженный всеми, не в силах удовлетворить свои желания, и все из-за того, что девушки никогда не обращали на меня внимания.

В основе его враждебности лежали жалость к себе и убежденность, что все ему что-то должны.

Я накажу всех женщин за преступление, которое они совершили, лишив меня секса.

То есть по негласным законам, существующим в мире Эллиота, женщины обязаны были заниматься с ним сексом и существовали только для удовлетворения его желаний. Таковы были правила, для этого мы были созданы. Секс был его правом и нашей обязанностью. А наказанием за нарушение закона и отказ в сексе в его мире была смерть.

Когда после нападения на меня появились первые статьи в прессе, каждую сопровождало улыбающееся фото Брока. Один из комментаторов восклицал:

Несправедливо, что его публично позорят, в то время как она прячется.

Зачем мне было унижать его, если я знала, куда это приведет?

Шли месяцы, я становилась осмотрительнее. Он не ходил на занятия, я не ходила на работу. Мы оба были исключены из общества и плыли по течению без всякой цели. Пустые дни. Ты меняешься, ты забываешь поесть, не можешь спать и все больше отдаляешься от себя. Что, если все то время, пока во мне росла депрессия, в нем зрела обида? Я пыталась выяснить, ходит ли он к психологу, но никто не давал мне ответа. Вот слова Эллиота:

В колледже всем положено заниматься сексом, веселиться и получать удовольствие. Я же все эти годы вынужден был гнить в одиночестве. Это нечестно… Вы заставили меня страдать, и теперь я заставлю страдать всех вас.

Каждому нужен кто-то, на кого можно было бы свалить вину. Брок, как и я, испытывал определенную боль, но к какому насилию могла привести его боль? Я не смогла бы жить дальше, если он причинил бы кому-то вред. И я неустанно думала об этом. Вдруг он придет в ярость и разгромит все в Стэнфорде? Вдруг он всерьез поверит, что его жизнь кончена, и убьет себя? Опять Эллиот:

Вы заслуживаете смерти, и я дам вам ее. Вы никогда не были благосклонны ко мне, так и я не проявлю к вам жалости.

Что бы ни совершил Брок, я чувствовала бы себя ответственной за это, хотя и знала, что не могу ни на что повлиять.

Я хотела, чтобы его привлекли к ответственности, наказали, но я также надеялась, что он не страдает. Я сражалась не для того, чтобы уничтожить его, а за то, чтобы привлечь его на мою сторону. Мне хотелось, чтобы он понял, чтобы признал, к каким печальным последствиям привели его действия; мне хотелось, чтобы он изменился. Но если он действительно полагал, что его будущее разрушено и терять ему нечего, перспективы рисовались по-настоящему пугающие.

Мое воображение изобретало всё новые и новые сценарии. Я приладила деревянные планки к своему окну, чтобы оно плотнее закрывалось. Я осматривала задний двор, проверяя, нет ли следов в кустах. Просто ужас, как близко я была к Огайо, — он мог найти меня, мог приехать поездом. Я отключила службы геолокации, удалила все аккаунты в социальных сетях, следила за изменениями в законах об оружии. Купить легально три полуавтоматических пистолета с полными магазинами патронов Эллиоту было так же просто, как купить грейпфрут. Я сходила с ума. Что, если слушание было ловушкой? Я представляла себе стрельбу у здания суда. Царивший там хаос, полицейских, прячущихся за открытыми дверями машин, разбитые окна, выбегающих приставов, кровь, хлещущую из тел. Я не знала, насколько нормально или ненормально было представлять подобное. Я была уверена лишь в том, что ненормальные вещи были вполне возможны. Я лежала неподвижно в своей желтой комнате, чтобы слышать каждый шорох. Лампа была всегда включена. Я окружала себя светом. Сон больше не был отдыхом. Он делал меня уязвимой. В шесть утра, когда сплошная бесформенная масса деревьев наконец начинала распадаться на листочки, мне становилось легче. День на некоторое время вытеснял мысли, и я несколько часов могла не думать.

Я с трудом просыпалась. После пары часов сна шла на занятия. У меня никогда не оставалось времени приготовить и сложить себе обед, а так как тратить деньги на еду в студенческом городке мне не хотелось, я изнемогала от голода по восемь часов, пока не возвращалась вечерами домой. В художественных галереях я набирала виноград и хумусовые чипсы в салфетки. Я всегда была без сил и выглядела все более нездорово. И скучала по маминой еде. Скучала по тому, как Лукас обнимал меня, когда я спала.

Над кроватью вместо индейского «ловца снов» я повесила записку от «ветреного поклонника». Напротив голубой стены с аквариумом и рыбками приклеила фотографию родителей, где они молодые и держатся за руки. Прикрепила фотографию сестры, совсем голенькой малышки, и свою рядом, где я на простыне с крошечными гусями. Это были мои маленькие обереги, окружавшие меня в ночи.

В одну из таких ночей, после часов неподвижного лежания, я сбросила с себя одеяло и взялась за карандаш. Я нарисовала — спица за спицей — двух нашедших меня велосипедистов, как бы оживляя их. Из полицейского отчета я узнала их имена:

Карл-Фредерик Арндт

Питер Ларс Йонссон

Я нарисовала изогнутые рули, маленькие педали, круглые неровные колеса. Приклеила рисунок на стену над своей кроватью. Приклеила крепко-накрепко. Символ спасения. Эмблема подоспевшей помощи. Я завернулась в простыню и глубоко вздохнула. Были бы они где-то поблизости… тогда можно было бы отдохнуть. Я закрыла глаза и погрузилась в сон.

За ночь до моего финального просмотра я собрала все свои работы. Получилась огромная стопка попыток, которые в итоге привели к успеху. Я сделала благодарственные открытки для преподавателя и ассистентов. Завела три будильника. Приготовила мое любимое красное платье. Легла в постель в надежде выспаться этой ночью. Прошло шесть часов. Сон никак не шел, и я решила просто дождаться восьми утра, когда мне нужно будет выходить. Но вместо этого мой мозг отключился в семь, и я вырубилась настолько, что не услышала ни одного будильника. Когда проснулась, был час дня.

Я совершенно не паниковала. Просто было невероятно грустно. Просмотр почти закончился. Я пропустила выступления своих одногруппников, кульминацию лета. Но все-таки я надела красное платье и вызвала такси. В машине, очищая уголки глаз от корочек после сна, я думала обо всем на свете. Что может быть хуже, чем пропустить художественный просмотр? Конечно, это такая мелочь. Но именно поэтому мне было обидно — ведь я не смогла осилить даже ее. Я подумала, что обязательно попрошу прощения у преподавателя и объясню, что мое опоздание ни в коем случае нельзя расценивать как знак неуважения.

Когда я вошла, выступал последний человек. Все повернулись в мою сторону. Оправданий у меня не было, да я и не притворялась, будто мне есть что сказать. Я присела в последнем ряду, изо всех сил стараясь быть невидимой. Не думала, что мне стоило выступать. Однако преподаватель вызвал меня жестом, настаивая, что выступить нужно непременно. Я начала одну за одной вывешивать свои работы, стоя спиной к зрителям. Все молчали. «Это неважно, скоро все закончится и забудется», — говорила я себе. Наконец я повернулась к аудитории, чтобы представить работы.

Меня встретили тишиной. Затем преподаватель взял слово и с теплой улыбкой, спрятанной за большими усами, сказал, что работы чудесные. Одногруппники выделили ту, на которой был изображен двухголовый петух. Меня похвалили за воображение, за мрачные причудливые мотивы, отметили палитру. Потом спросили, откуда я черпаю идеи, какие техники использую. Я сидела и поражалась, слушая их отзывы. Выглядела я, должно быть, уставшей, но внутри вся сияла. Невероятно было видеть все свои работы, вывешенные там, — прекрасные, странные, созданные в перерывах между страданиями.

Я купила большой моток скотча и, встав на стул, развесила работы у себя в комнате, несмотря на то что скоро собиралась съезжать. Я организовала галерею — только для себя. Из ничего не знающей и не умеющей плаксы я превратилась в плодовитого мастера гравюр. Это служило доказательством, что, пока мой мозг томился в тревоге, душа была занята, благодарная, что получила такой шанс. Я почувствовала, что часть меня стремится к спасению.

Подруга, которую я завела в группе, решила отпраздновать окончание занятий и позвала меня на уличную вечеринку с мороженым и танцами. Я пришла пораньше. Подруга появилась с еще одной девушкой, скульптором. Обе выглядели несколько заторможенными — они уже успели принять виски. Я налила себе водки с ананасовым соком, наблюдая, как дети ловят светлячков и потягивают крем-соду через красные соломинки. Мы попрыгали на импровизированном танцполе. Я завязала рукава куртки вокруг головы, как висящие заячьи уши. Подошли несколько парней — за ними тянулся затхлый одеколонный дух дубового мха и горелых бревен. Спросили, не изучаем ли мы искусство. Интересно, они сделали такой вывод из-за куртки, повязанной у меня на голове?

— Только этим летом, — ответила я.

— А ты местная? — спросил один из них.

— Нет, я из Калифорнии. А ты?

Но его друзья уже спешили, звали его, размахивая руками. Он посмотрел на них, потом снова повернулся ко мне и спросил с серьезным видом:

— Если я останусь, мы попозже займемся сексом?

Вот так, без перехода. От мимолетной болтовни, которая и выеденного яйца не стоила, мы сразу перешли к этому тупому вопросу.

— Нет, — ответила я и глазом не моргнув.

Тут же, не сказав ни слова, он отвалил рысью к своим друзьям, а я так и осталась стоять со свисающими с головы рукавами. Мы все трое были вне себя. Оказалось, друзья того парня задали тот же самый вопрос моим подругам. В самом деле? С чего бы? Все разом? И тот, с зализанными волосами?

Было поздно, мы пошли к моей подруге. Нам захотелось холодной воды и хлеба с маслом. Пока шли, рассказывали друг другу истории о нелепых знакомствах с парнями, о том, что те делали или говорили: «Как-то раз один парень в кофейне…», «Как-то раз брат подруги…», «Как-то раз мой преподаватель по философии…» — сплошные как-то раз…

Черный «мустанг», газуя, остановился на красный свет; внутри, развалившись, сидели трое здоровенных парней: «Куда это вы, дамы, направляетесь? Хотите с нами в клуб?» Клуб?! Меня мучил сушняк, по венам текла водка с ананасовым соком, в голове молоточком стучало «как-то раз…», и уже тошнило от этих историй — и вдруг снова окунают головой в этот вопрос. Это уже становилось невыносимым. До ближайшего бара — несколько кварталов, вокруг на улице, кроме припаркованных автобусов и домов с черными окнами, никого и ничего. Я вышла на середину пустой дороги, сжала кулаки, вскинула голову и начала орать.

Я выкрикивала что-то безжалостное и делала это очень громко. Подруги сначала обалдели, потом начали смеяться, парни, застряв на красном свете, нервно огрызались: «Сука психованная! Сука психованная!» Но мне было все равно. Их сверкающий «мустанг», их торчащие волосы, их тупое предложение подвезти. Да даже если мы и захотели бы поехать в клуб, то все равно не поместились бы в их паршивую тачку. Я не хочу спать с ними, не хочу идти с ними в клуб, не хочу, чтобы они шли рядом и спрашивали, куда я направляюсь или как дела, — спрашивали таким тоном, который заставляет меня втягивать голову в плечи, тоном, от которого хочется оглохнуть и исчезнуть. Толстая покрышка, напичканная гвоздями, взорвалась, все содержимое железным дождем обрушилось на их машину. Я чувствовала себя сильной, опасной и сумасшедшей. Мне было наплевать, даже если перебужу весь мир своим криком. Светофор сменился на зеленый. «За ними!» — крикнула подруга, и мы побежали.

Три девушки преследовали черную машину, единственную на всей улице. Подруга поравнялась с парнями на следующем светофоре и ударила рукой по задней фаре. «Отвали на хрен! Даже не смей трогать мою машину!» — они были в бешенстве. Три женщины угрожали им, переходя всякие границы. Я все еще кричала, переполненная адреналином: «Тупоголовые свиньи!» Но когда заглянула в окно, увидела, как один из них уставился на меня.

Вдруг это перестало казаться игрой, и я перешла в режим защиты. Стоп, стоп. Мы отступили, и они умчались прочь. Свидетели. Если они вернутся, нам нужны будут свидетели. Я крутила головой, оглядываясь по сторонам. Метрах в десяти от нас стоял молодой человек в очках. Он казался отстраненным, руки в карманах, словно опасался, что мы переключимся на него. Я была благодарна, что он оказался рядом. Я схватилась за голову, выбившись из сил. Мы все тяжело дышали.

Хотя я планировала остаться до конца августа, той ночью решила уехать. Домой? Не вариант. Куда угодно, только не домой. Дом был эпицентром нападения, заполненным навязчивыми воспоминаниями. Мне нужно было и дальше бежать от всего.

Когда у Лукаса закончилась практика, в тот же день он прилетел ко мне, появившись на арендованной машине. Он помог мне собраться, бережно свернул все работы, сложил всю мою жизнь в синий автомобиль. Мы собирались в Филадельфию, где я могла оставаться у него вплоть до даты слушания. Он ждал в машине, дав мне время попрощаться. Я стояла в своей желтой комнате, в своем убежище, своей обители, вспоминая ночи удушающей жары, всепоглощающего страха, растворяющегося только утром. Я оставила вентилятор стоять одиноко посередине, надеясь, что следующему жильцу он принесет прохладу и покой.

Глава 5

Слушание назначили на двадцать седьмое сентября. У меня было три недели. За последние восемь месяцев я никому не рассказывала историю полностью. И если честно, то все меньше и меньше была готова к этому. Но состояние внутренней тревоги только усиливалось. Я словно стояла на краю утеса с коктейльными палочками и бумажными салфетками, из которых должна была соорудить нечто, на чем мы с сестрой могли бы безопасно спланировать вниз.

Я прожила в Филадельфии целый месяц. Со мной предполагала связаться Алале, чтобы начать подготовку.

— У тебя есть к ней какие-нибудь вопросы? — не переставая спрашивал Лукас.

— Ага, — отвечала я.

— Может, запишешь их?

— Не сейчас. Не хочу говорить об этом. Возможно, позже.

В день звонка он протянул мне список, который сам составил, выделив главное и разбив вопросы по следующим категориям:

• слушание и судебное разбирательство — отличия;

• сроки проведения;

• общение с противной стороной;

• возможные варианты окончательных результатов;

• соглашение;

• свидетели;

• поддержка для Шанель.

Я же нацарапала карандашом несколько слов, да и то небрежно и неразборчиво. У меня были вопросы, но на них, увы, не найдется конкретных ответов. Можно ли принимать «Ксанакс» на голодный желудок? Устроюсь ли я снова на работу? Все ли у него нормально с психикой? Не схожу ли я с ума?

Звонок был назначен на пять вечера. Я попросила присоединиться Лукаса — все-таки еще одни уши не помешают. В пять часов раздался звонок, но то была Тиффани. Она шла домой и хотела с кем-нибудь поболтать по дороге. Сестра начала рассказывать про документальный фильм, из которого, к своему удивлению, узнала, что альбатросы создают пары на всю жизнь. Лукас постучал по моей руке, показывая на часы.

— Звонок, — прошептал он.

Я покачала головой.

— Заканчивай! Время! Звонок! — повторил он.

Я взглянула на него.

— Тифф, давай я позвоню тебе немного позже? Спасибо.

Я встала.

— О чем ты? — бросила я Лукасу.

— Тебе должны звонить.

— Думаешь, я не в курсе, что мне должны звонить в пять?

Он промолчал.

— Ты что возомнил о себе? Ты что, думаешь, я не знаю, который час, мать твою? Я что, не в состоянии посмотреть долбаное время на микроволновке? Думаешь, это ты решаешь, когда мне разговаривать, а когда не разговаривать с собственной сестрой? Ну да, это же ты был там со мной в ту ночь. Нет? Не ты? А кто? А-а, то была она. Точно! Знаешь, какое дерьмо ей приходится сейчас разгребать? Я в любое время, мать твою, отвечу на ее звонок. НА ЛЮБОЙ ЕЕ, МАТЬ ТВОЮ, ЗВОНОК. Хочешь помочь мне? Думаешь, СИДИШЬ тут — и это ПОМОГАЕТ?

Мой сиюминутный гнев переваливал через край — и это было гадко. Голос все время повышался и дошел до визга, будто кто-то неустанно крутил регулятор громкости. Лукас, уставившись на меня, попятился и отошел в другой конец комнаты. Я пугала его. Я сама себя пугала. Слова вылетали со скоростью автоматной очереди, и этот треск ничто не могло заткнуть.

— Да откуда тебе вообще знать, каково мне. Что, черт возьми, ты можешь сделать?

Я швырнула телефон на стол. Мы оба слышали, как он разбился. Стекло не просто треснуло, оно именно разбилось, и осколки разлетелись по стульям и полу. Униженная, я закричала, чтобы он убирался. А Лукас… Лукас предложил мне свой телефон.

— Проваливай! — отрезала я.

Он помолчал немного.

— Если понадоблюсь, я буду внизу.

Когда дверь за ним закрылась, я, вся трясясь, побежала к шкафу, вытащила из ящика носок, надела его на руку, как тряпичную куклу, и таким образом смогла взять остатки телефона. Со списком вопросов, которые составил Лукас, я закрылась в ванной, села на коврик и обхватила колени руками. Разбитый экран замерцал — звонила Алале, — но на нем осталось так мало неповрежденного места, что я едва смогла через носок принять вызов. Дерьмо! Какое все дерьмо! «Алло? Да! Все нормально. Как вы?»

Когда мы закончили, я повалилась на пол прямо с носком на руке. Очевидно, я до конца не осознавала, в кого превращалась. Насколько становилась вспыльчивой и озлобленной. Стоило только заикнуться о больной теме — и я взрывалась. В Калифорнию я полетела одна, Лукас продолжил учиться в Филадельфии. По дороге домой я думала, как начнет увеличиваться пропасть между нами, как затрещат по швам наши отношения, как я постепенно исчезну из его жизни. Что, если по возвращении моя психика будет подвержена еще большему воздействию — и я примусь разрушать все вокруг себя?

В десять лет я поехала в лагерь с ночевкой, он располагался на вершине холма среди сахарных сосен. Папа дал мне с собой старенький спальный мешок, сохранившийся с его студенческих времен. В нем оказалась маленькая дырочка, и когда я проснулась, мои волосы все были облеплены белым гусиным пухом — будто ночью прошел снегопад. Вместо того чтобы попросить помощи у взрослых — починить мешок, — я захотела все решить самостоятельно. Дождалась, когда мы пойдем на урок рисования, взяла в кабинете небольшой кусок скотча и все занятие продержала его на кончике пальца. После урока мы пошли на плавание, и мне пришлось приклеить кусок под скамейку, чтобы его не задели рюкзаками, не затоптали ногами, не облили водой. Вечером я принесла на вершину холма, в наш лагерь, изрядно потрепанный скотч. К тому времени он был мокрым, весь покрылся пылью и не приклеивался к спальному мешку. Вот и теперь — после нападения — уже много месяцев я несу такой же маленький кусочек скотча, надеясь починить все самостоятельно. Но, равно как и в детстве, этого недостаточно. Чтобы вернуть тепло и перестать бесконечно вычищать пух из волос, понадобится профессионально заклеить эту дыру, то есть все-таки потребуется обратиться за помощью к «взрослому». На следующий день я согласилась пойти к психотерапевту.

Может показаться странным, что я так долго откладывала этот визит, ведь мой отец был психотерапевтом. Но все месяцы после нападения я отказывалась видеть, какое колоссальное воздействие это дело оказывало на мою жизнь. И сдалась только тогда, когда вплотную столкнулась с последствиями и посмотрела правде в глаза.

Все, что я знала о психотерапии в детстве, это то, что в день «Возьми ребенка на свою работу»[28] дети из других семей ходили с кем-нибудь из своих взрослых на работу, тогда как меня всегда оставляли дома. Отец был занят, помогая людям разобраться с разводами, семейными проблемами, алкоголизмом. Будучи ребенком, я думала, он был врачом и лечил травмы головы: если какой человек ударится, мой отец наклеит лейкопластырь и все починит. Еще меня поражало, откуда он знал ответы на любые вопросы. Будто у него был секретный справочник. Но сам отец любил повторять: «Я не даю людям ответов, я лишь направляю их».

Однако каждое воскресное утро мы заезжали в его офис. Я вытирала пыль с деревянных книжных полок. Поливала фикус. Выравнивала граблями песок в саду камней. Раскладывала желтые блокноты. Кормила рыбок. Мне нравились сине-зеленая и розовая галька, рыбки с серебристыми полосками, собирающиеся в оранжевые косяки. Затем я собирала свою жатву — это было моим вознаграждением. Когда люди удобно устраивались в мягких креслах, из их карманов вываливалась всякая мелочь, а я по воскресеньям запускала руку в стык между подушками и доставала оттуда потерянные монетки и жвачки.

Мне хотелось быть одной из рыбок, хотелось подслушивать тайны, которые доверяли моему отцу. За час ему могли рассказать что угодно, люди плакали, говорили то, что никогда не открыли бы в обычной жизни, потом время заканчивалось, они брали себя в руки и возвращались в свой суетный мир.

Но все те люди, которых я представляла в отцовском кабинете, совершенно не походили на меня. Они были взрослыми, мужчины — в галстуках, женщины — с красивыми сумочками и безупречным маникюром. А я просто кормила там рыбок и никогда не сидела в этих креслах. Я позвонила и договорилась о встрече с психотерапевтом из организации «Женщины против насилия». Высокое здание. В журнале со списком входящих посетителей свое имя я написала неразборчиво, опасаясь, что меня могут отследить. Диван кремового цвета. Кудрявая шатенка Деб с голубыми глазами. Листочки с записками на приставном столике. Несколько цветущих кактусов. Гобелен с изображением скамеек. Тихо, спокойно, непринужденно. Здесь мне будет хорошо.

Пришлось познакомить Деб с Эмили. Ее пора было выводить на сцену, эту Эмили. Пора рассказать, как ее нашли в кустах. Впервые я освещала кому-то путь карманным фонариком, приглашая следовать за собой. И, продираясь сквозь ветки, психотерапевт пошла за лучом света, который я направляла на тело Эмили. Деб смотрела вместе со мной. Я сказала, что у нас есть три недели, чтобы поставить Эмили на ноги, подготовить ее.

Рассказывать обо всем было невыносимо, но после полегчало. Словно в том здании я оставила часть тяжелого груза. Теперь даже по улицам идти было намного проще. Я купила маленький красный блокнот и записала в нем: «Становится лучше, когда перестаешь держать историю в себе». Помню, как в Costco[29] папа оптом закупал бумажные салфетки и туалетную бумагу, из которых мы с Тиффани всегда строили настоящий трон. Наверное, нужно было так много, потому что люди постоянно плакали у него в кабинете и все их чувства выливались наружу, как у меня.

Когда психотерапевт спросила, заметила ли я, что нападение повлияло на другие сферы моей жизни, я невольно качнула головой: «Дело в том, что я полностью отделила это от своей жизни и поступила так по многим причинам». Она ничего не сказала, и некоторое время мы сидели молча. А я подумала, что защите будет только на руку, если при даче показаний прозвучит мой отрицательный ответ на вопрос: «Не повлияло ли нападение на вашу жизнь?» Крепко сев на руки, я продолжила: «Может, что-то и было. Например, гнев. Действительно, я стала другой, раздражительной, что ли. Судя по тому, как я сейчас себя веду, сделалась более дерганой. Я ношу это в себе практически все время». Я высвободила руки, черные рукава куртки Лукаса свисали, словно пустые рулеты. Пока я откровенничала, возникло ощущение, что посягательство на меня превращается в первостепенное жизненное событие, тогда как раньше оно все-таки находилось на периферии сознания.

Я как бы погрузилась в те гадости, которые писали в мой адрес, в оценки, которые выносили мне в комментариях.

— Они думают, что я… Они говорят, что мне не следовало бы… — я без остановки пересказывала психотерапевту все, что читала о себе и заучивала наизусть.

— Могу я спросить… — прервала меня Деб. — Приходилось ли вам самой слышать что-либо из этого?

Я ненадолго задумалась, плотно сжав губы, и покачала головой:

— Нет, ни разу.

У меня и в мыслях не было помещать в один ряд поверхностные чужие отзывы в интернете и мнения реальных людей. Это даже стало откровением. И довольно сильным. Ее вопрос открыл мне глаза: я ведь вправду ни разу не слышала никаких мерзостей. Когда кто-то из знакомых узнавал новость обо мне, то человек обычно замирал в молчании, его охватывала почти осязаемая печаль; потом, как правило, следовали слезы и объятия. Так я начала отделять реальный опыт от переживаний, связанных с сетевым миром. Моя ли посуду, ложась ли спать, я повторяла как мантру:

• я не сделала ничего плохого;

• я сильная;

• я имею право на свое мнение;

• я говорю правду.

* * *

Позвонила Алале. Слушание перенесли с двадцать седьмого сентября на пятое октября.

— Нет проблем, — сразу ответила я.

В том, как я отреагировала — не раздумывая и даже не заглядывая в свой ежедневник, — чувствовалось что-то тоскливое. В последний месяц я совершенно ничем не была занята. Походы к психотерапевту занимали совсем незначительную часть времени. Любой мой день свободен для вас, выбирайте какой хотите.

— Здорово! — сказала она. — Сообщишь сестре об изменениях?

Обо всех переносах срока мне всегда говорили первой, а я уже должна была держать в курсе Тиффани. Я сидела на кровати с телефоном в руке, понимая, что изменение даты вносит полный хаос в повседневную жизнь нормальных людей. Иногда это оборачивалось катастрофой. Сестре уже пришлось перенести выпускные экзамены. Теперь на ней висели шесть дисциплин и две работы. Я боялась звонить ей.

— Прости меня, — произнесла я и в ответ получила долгую паузу.

— Но я уже договорилась о переносе экзаменов, — сказала Тиффани. — Я не могу снова все всем объяснять.

Я почувствовала надрыв в ее голосе, напряжение нарастало, превращаясь в одно сплошное не могу… Я буквально слышала, как ее заклинило на мысли, что она уже…

— Они поймут, — ответила я. — Я поговорю с ними. Я постараюсь все уладить. Может, уволишься с одной работы, а я помогу тебе с экзаменами? Мы все уладим.

— Нет, нет, я сама со всем разберусь… — твердила сестра.

Она надолго замолкла, явно желая закончить разговор. Потом тихо произнесла:

— Все в порядке. Не хочу больше разговаривать. Мне нужно идти.

— Я постараюсь исправить…

Правда, я проговорила это уже в пустой телефон.

Кто, как не я, знала: когда началась вся эта история, ей довольно часто приходилось уходить с лекции, стоять в коридоре с трубкой у уха, и каждый раз ее так вышибало из колеи, что она уже не могла возвращаться в аудиторию. Я помнила: когда нужно было ехать в полицию и просматривать все те фотографии, она отказалась от встречи с друзьями; а сколько раз она сдавала билеты на концерты, сколько раз пропускала дни рождения знакомых. Знание этого причиняло мне сильнейшую боль. Мои нынешние обстоятельства настолько перевешивали все остальное, что бесцеремонно вмешивались даже в отлаженные будни сестры. Равнодушная судебная система вдребезги разбивала наши с ней жизни.

Через минуту раздался звонок Тиффани:

— Я просто хотела убедиться… ты же поняла, что я злюсь не на тебя, а на саму ситуацию. Я не хотела на тебя кричать. Я разберусь со всем, ладно?

У меня на глаза навернулись слезы. Я кивнула. Я все понимала. Я знала, каково это, когда тебе некуда выплеснуть свое отчаяние, знала, как оно отражается на нашей жизни, вынуждая срываться на близком человеке. Мы были как потерянные.

К пятому октября я была готова. Мой маленький чемодан стоял упакованный возле двери уже за сутки до отъезда домой. Мой красный блокнот был заполнен базовыми тезисами — одновременно и успокоительными, и ободрительными, например: «Ты намного сильнее любого причинившего тебе боль»; «Если ты умеешь переживать и рефлектировать — это не означает, что ты жалок»; «Ты сильнее, чем думаешь, даже если сейчас тебе так не кажется». Для полета я уже приготовила удобные мягкие брюки и чистые носки. Я стояла на кухне в своей фланелевой пижаме и подравнивала ножницами бонсай, который купила, чтобы как-то оживить квартиру Лукаса. В одиннадцать зазвонил телефон.

— Мне очень жаль, но слушание перенесли, — сказала представитель окружного прокурора. — Тебе не нужно завтра лететь.

Я просто стояла, держа телефон у уха, не говоря ни слова, уставившись на свой раздутый чемодан у двери. Я представила, как затаскиваю его обратно в спальню, как расстегиваю молнию, и чемодан издает глубокий выдох. Представила, как вытаскиваю каждую вещь и возвращаю на место в шкаф, как расставляю туалетные принадлежности в ванной. Представила, как сворачиваюсь в комок на кровати, как завтра просыпаюсь, чтобы прожить еще один пустой день, чтобы ждать, когда мне позвонят и скажут снова собираться. Подготовка к суду становилась смыслом моей жизни, моей единственной целью — и только что все оборвалось. Кроме того, завтрашний перелет они мне оплачивали, а в следующий раз, по словам представителя окружного прокурора, мне придется лететь за свой счет. Вот этого я никак не могла себе позволить.

Я сказала, что возвращаюсь домой и останусь в Пало-Альто до судебного слушания, когда бы оно ни случилось.

— Хорошо, — ответила она. — Буду держать тебя в курсе. Сообщи сестре, что и на этот раз все отменяется.

В тот вечер я не стала звонить Тиффани. Подожду пару дней, решила я, чтобы разузнать все, прежде чем снова перекраивать ее жизнь. Сколько можно было издеваться над ней.

Жилье моих родителей — залитое солнцем святилище — это одноэтажный дом, построенный в семидесятые из старого дерева, с двумя кирпичными дымовыми трубами, выкрашенный в цвет подкопченного лосося. Ведущая к нему садовая бетонная дорожка вся в трещинах. Во дворе — вулканические камни, маленькие банановые деревья, большие листы папоротника и кусты лаванды, посаженные отцом. Входная дверь испещрена гвоздями для рождественских гирлянд, которые мы не снимаем весь год. Я вышла из машины — и вдруг поняла, что ненавижу этот солнечный свет, ненавижу это место, где, казалось, застыло время, ненавижу эти зеленые листья, которые никогда не опадают. Ненавижу пальмы, такие чертовски крутые. Я почувствовала тоску по шумной Филадельфии, по суматохе ее площадей, по снующим на ее тротуарах людям, вечно наталкивающимся друг на друга. Я заскучала по переполненным лифтам и пакетам с покупками, бьющимся о твои и чужие ноги. Загрустила по выхлопным газам автобусов, по серебристым халяльным фургончикам[30], где в хлипкой коробке тебе подавали жареную курицу, вымазанную сливочным соусом. Здесь, в Пало-Альто, моя улица была безмолвной, парк стоял безлюдным и дом мой был пуст. Я возненавидела все это.

Я отправилась навестить дедушку Гон-Гона, жившего недалеко от нашего дома. Дедушке ничего не говорили о нападении, поскольку мать считала, что это разобьет его сердце. Когда мне было четыре года, он приехал в Соединенные Штаты помогать ухаживать за мной и Тиффи. Как-то я застала его в моей комнате бьющим кулаком по подушке. «Ничего хорошего», — сказал он, и мы пошли с ним в Ross[31]. Там он избивал подушку за подушкой, пока не выбрал самую упругую — такую, чтобы лучшим образом поддерживала мою шею. Когда он произносил Шанель, у него выходило сяо няо, что по-китайски значит «маленькая птичка». И как маленьких птичек, он кормил нас с сестрой буквально с рук. До сих пор, когда приезжаю в Пало-Альто, первым делом иду отведать его кушаний.

Я присела за низкий стол, застеленный газетой на китайском, под чашки и миски шли календари, которые раздавали в банках. Я съела несколько плошек приготовленного им, помогла ему с переводом почты. И тут мне позвонили. Определилась дата судебного разбирательства. Алале сказала, что я могу прийти и посмотреть зал, если у меня есть время. Я поставила пустую плошку в раковину, обняла дедушку и поспешила к машине.

Зал суда оказался небольшим — гораздо меньше, чем я ожидала, — тесным, темным и затхлым. Естественный свет проникал через специальные проемы, сделанные в высоком потолке, украшенном разводами зашпаклеванной плесени. В углу находился флаг — не струился красивыми складками, а просто обвис навеки. Все выглядело угрюмым и застоявшимся, будто помещение не использовалось и не проветривалось много лет. Я должна была войти через заднюю дверь и пройти по проходу, словно невеста. Я представила то чувство незащищенности, которое охватит меня, когда придется идти к месту свидетеля, а все будут пялиться мне в спину. Предпочла бы сразу появиться перед залом — та-дам, и я уже здесь. Судья будет слева от меня — сидеть в кресле на пьедестале, как большая птица в гнезде. Место представителя окружного прокурора — передо мной на подиуме. Мне нужно будет смотреть прямо на нее.

— Сидеть ты будешь вот здесь, попривыкни немного. Брок будет тут, — Алале указала на пустой стул недалеко от меня.

Я кивнула, но мне казалось невероятным, что вскоре все эти места заполнят люди. Она посвятила меня в основные моменты. Сначала мне придется произнести присягу. Нужно обязательно говорить громко и отчетливо. Отвечать кивком нельзя, необходимо произносить четкое да или нет. Если у одной из сторон возникнут возражения, я должна остановиться и ждать, пока судья разрешит продолжить. Следовало отвечать прямо, конкретно и исключительно по делу. Плакать можно, но не стоит слишком увлекаться эмоциями. Представлявшая меня помощник окружного прокурора будет сидеть рядом, но ей нельзя говорить со мной во время дачи показаний. Меня попросят опознать Брока. На судебном заседании будут использовать мое настоящее имя, обращаться ко мне будут как к Шанель Доу. Возражения адвоката защиты лучше не принимать близко к сердцу. Вопросы, которые он будет задавать, помогут нам понять его точку зрения и подготовиться. И главное — всегда говорить правду.

Я внимательно слушала, но смотрела не на Алале. Большую часть времени я простояла, уставившись на стулья, где будет сидеть Брок со своим защитником. В горле пересохло, я часто моргала — в общем, вела себя так, будто они уже материализовались здесь, в зале. Алале объяснила, что смотреть на адвоката защиты вовсе не обязательно, даже когда он будет обращаться ко мне. Можно смотреть в зал или зафиксировать взгляд на ком-то из друзей. Но я знала, что никто из моих друзей не придет.

Клер во Франции. Тиффани запрещено появляться со мной в суде, так как она тоже была свидетелем. Мать хотела бы прийти, но я запретила, так как знала, что буду думать только о ней и ее душевном состоянии. Если она будет находиться в зале суда, то вряд ли я решусь рассказывать всю правду, чтобы не ранить ее. Именно поэтому я решила пройти через это одна.

Алале протянула мне толстую картонную папку, полную расшифровок моих показаний, которые я давала в больнице и полицейском участке.

— Тебе не нужно учить все, как на экзамен, — сказала она. — Это просто чтобы освежить воспоминания.

Появилась судебная стенографистка — короткая стрижка и очки в тонкой оправе. Она держалась с такой непринужденностью, будто была тут главной. Сидеть она будет за отдельным столом чуть поодаль от места судьи.

— Не бойтесь, — сказала она, улыбаясь и слегка спуская очки на носу, чтобы я видела ее глаза, — если разнервничаетесь, просто смотрите на меня. — И подмигнула.

Возникло чувство, будто когда-то я уже проходила подобную процедуру. И точно. В восемнадцать лет я брала уроки ораторского мастерства у профессора Фулбека. Перед каждым выступлением мы приходили на место, где оно должно состояться, проверяли свет, сцену, микрофоны. Обычно я вела себя очень робко, но на сцене буквально преображалась. Стоило мне появиться перед публикой, и я превращалась в другого человека.

На первом курсе одногруппница рассказала мне, как однажды проснулась оттого, что какой-то парень занимался с ней сексом. Так она потеряла девственность — то приходя в сознание, то снова вырубаясь. Она призналась, что именно поэтому некоторое время не появлялась на лекциях, но теперь все было нормально. За неделю я написала речь под названием «Примерная девочка»:

Я устала быть хорошей, устала быть примерной девочкой в этом мире, где бунтом считается не надеть фиксатор для зубов на ночь. Я хочу выражать свои чувства, наживать себе врагов, быть в чем-то несовершенной. Хочу отвечать грубостью на грубость, хочу поиметь некоторых паскудных сук, хочу выдавить кучу дерьма из…

На этом месте зрители зааплодировали, расхохотались, стали изображать, будто наносят кому-то удары. Но я невозмутимо продолжила:

…из того ублюдка, что засунул свой член в мою подругу, когда она была без сознания.

Внезапная тишина.

Ты так не уверен в себе? Ты комплексуешь из-за того, что твой член не такой длинный, как линейка? Именно поэтому ты напоил ее до состояния, когда мог делать с ней что хочешь? Твой набухший дружок не находит твою руку достаточно привлекательной? Твоей маленькой сосиске понадобился настоящий партнер? И вот ты дожидаешься, когда вы останетесь одни, когда она заснет, — и вонзаешь свой меч в эту скалу. Ты насилуешь ее, оставляешь униженной, в то время как сам туп, словно пробка. Мне жаль, что у тебя нет ни капли достоинства, жаль…

Я оборвала речь, пытаясь поймать взгляд каждого сидящего в зале.

Я заставлю тебя рыдать о своих яйцах. Тебе кажется это жестоким? Но именно так я расправлюсь с твоим членом размером с зародыш огурца. Но и это еще не все… Я прострелю его.

Зал взорвался, все начали кричать и топать. Когда я пыталась перекричать их, десять членов жюри повскакивали со своих мест. Мои родители были ошарашены, но все равно поддержали меня. И все время я надеялась, что насильник сидел тогда зале.

Было легко писать и произносить ту речь. Тогда я встречалась со своим первым парнем, которого очень любила. Отношения с ним делали меня сильной, ведь я чувствовала себя в полной безопасности, а мой сексуальный опыт рождал во мне только добрые чувства. Я сделала это ради подруги — не для себя, — поэтому было легко играть словами, нанизывать красивые фразы, срывать аплодисменты, уничтожая вербально мужские достоинства насильника. Однако теперь, когда я сама, будучи без сознания, подверглась насилию, мне едва удавалось выжать из себя хотя бы слово. Сидя перед микрофоном в пустом зале суда, я просто кивала и думала о себе прежней — такой юной, смелой, расхаживающей по сцене. Куда только все подевалось?

Тиффани приехала вечером накануне судебного заседания и должна была пробыть в Пало-Альто меньше суток, а потом сразу вернуться к учебе. Она никогда не была в здании суда и не встречалась с Алале. Удивительно, что мы проходили через одни и те же трудности, но у нее не было никого, кто помог бы ей подготовиться. Я настаивала, что для нее будет сложнее давать показания, ведь она все помнила. Ей придется описывать все, что он делал, пока пялился на нее. Кроме того, ей еще предстояло разобраться с домашним заданием, успеть приехать к лекции на следующее утро и выглядеть так, будто и не было за плечами дня, проведенного в суде.

Но сейчас Тиффани больше интересовало, как мы должны выглядеть в суде. Погуглили. По запросу «женская одежда для суда» картинки изображали дам с длинными волосами, собранными в аккуратные пучки, в прямых строгих юбках, со стройными, как стойки перил, ножками на высоких каблуках; руки они все почему-то держали на талии. «Как, черт возьми, мы сможем стать такими?» — вскрикнули мы обе. Уже вечерело, когда я и сестра, приехав в Kohl’s[32], начали слоняться по его сверкающим этажам. Я написала своему адвокату, попросив ее помочь нам. Ответ пришел незамедлительно: «Что-нибудь удобное и респектабельное». Вроде как поняла. Из примерочной появилась сестра в огромной футболке с миньоном[33] и без штанов.

— Что они скажут, если я приду так?

— Тиффани, дело серьезное, — проговорила я, выйдя в бриджах со стразами, козырьке и футболке с надписью «BLESSED»[34].

Услышав объявление, что магазин скоро закрывается, мы закончили наши игры и сосредоточили внимание на одежде так называемого повседневно-делового стиля. Руки обрывались под кучей свитеров земляных оттенков. Тиффани вышла в коричневом джемпере — вырез лодочкой, асимметрично висящий низ.

— Ты в суде выступать собираешься или на благотворительном детском ужине?

Кофты с цветочными узорами и на пуговичках превращали нас в старомодных секретарш — «Черт побери, Дженис, ты не забыла отправить налоговую форму W-9?». В конце концов я нашла то, что искала: свитер мягкого и спокойного цвета — цвета прокисшего молока. Новая униформа Эмили. Я выглядела как человек, который непременно одолжит вам карандаш. Увидев меня в свитере, сестра одобрительно кивнула.

Cтемнело, и пришла пора изучать все записи. Мы сели по разным концам обеденного стола, каждая со своей стопкой бумаг. Я услышала, как отец шепнул матери: «Разве не здорово, что наши девочки здесь, с нами?» Чистая правда! Я тоже была благодарна судьбе за этот спонтанный семейный вечер. Но все-таки повод, собравший нас, прямо скажем, обламывал. Мы читали в полной тишине, прерываемой только шелестом бумаги. Одно из самых главных правил, установленных сразу, гласило, что мы с Тиффани не имели права обсуждать это дело. Если наши показания будут слишком похожими, нас могут обвинить в сговоре. Но даже просто одно ее присутствие рядом помогало мне воссоздать события того вечера.

Чем глубже я погружалась в чтение, тем плотнее меня обступали мои прошедшие переживания. Читать те строки было все равно что оказаться запертой в комнате, медленно заполняющейся водой. Она прибывала и прибывала, пока под потолком не осталось маленькое пространство, достаточное, чтобы сделать последний глоток воздуха. И когда я уже подумала, каково там, на дне, — все закончилось. Я поняла, что теперь не утону. Все в прошлом. Вода начала уходить, а насилие навеки застряло на этих страницах.

Не отвлекаясь более ни на что, я делала заметки и раскладывала по полочкам все факты. Продолжала вспоминать детали, пока не смогла за пятнадцать минут прокрутить события той ночи назад и вперед: с того момента, как решила поехать на вечеринку, — до того, как вышла из больницы.

— Я нервничаю, — сказала сестра.

— Это нормально, — ответила я. — Если начнешь сильно волноваться, то смотри на стенографистку. Она разрешила и даже подмигнула мне. От тебя не требуется помнить все, ведь прошло десять месяцев. Все очень просто, ведь мы будем говорить только правду. Вот увидишь, все с ума по тебе сойдут: «Надо же, она просто ангел, а от этого парня у меня прямо нервная дрожь по всему телу». Потом, знаешь ли, мы потратили целых семьдесят баксов в Kohl’s, поэтому давай-ка сделаем так, чтобы это было не зря. Нам нечего бояться, потому что нечего скрывать.

Это было правдой, и я верила в то, что говорила. Тиффани улыбнулась. Я разрешила ей еще раз пройтись по записям и ушла в свою комнату. На глаза наворачивались слезы. Было кое-что, чего я не договорила: «Я тоже нервничаю. И я понятия не имею, что будет дальше».

Пластиковая рамка металлоискателя была моим порталом, дверью в неизведанный мир. Охранники отвели меня, Тиффани и нашу маму в крохотную «каморку для жертвы», где стоял единственный диван такого грязно-желтого цвета, словно его вылепили из ушной серы. Стол на металлических ножках был завален старыми потрепанными журналами. Рядом с ними — кучка высохших маркеров и покрытая пылью стопка брошюр о домашнем насилии. Ламинированный красный плакат с жирной желтой надписью:

ЖЕРТВА ИМЕЕТ ПРАВО НА СПРАВЕДЛИВОЕ И УВАЖИТЕЛЬНОЕ ОТНОШЕНИЕ К СВОЕЙ ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ И ДОСТОИНСТВУ, А ТАКЖЕ НА СВОБОДУ ОТ ЗАПУГИВАНИЙ, ПРЕСЛЕДОВАНИЙ, ОСКОРБЛЕНИЙ И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЙ НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕГО СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА С УЧАСТИЕМ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ.

Тут же висели детские рисунки — сердца с теснящимися внутри фразами типа: «Мне страшно». В этом довольно-таки мрачном месте мать чувствовала себя неуютно. В надежде хоть как-то улучшить атмосферу ожидания она отправилась в ближайшее кафе, где купила нам теплого молока, печенья и нарезанной дыни.

Энни, мать Джулии, тоже должна была прийти и стать моей единственной опорой в зале суда. Сама Джулия в этом семестре уехала за границу. Позже я узнала, что после возвращения в кампус она каждый раз испытывала панические атаки, когда вечером проходила мимо того здания общежития. И продолжалось это в течение двух последующих лет.

Пока мы ждали, приехала мой адвокат Бри. Я заметила, что у нее новая стрижка. Было мило поговорить о ее прическе — будто она просто моя приятельница, а вовсе не назначенный мне в поддержку адвокат из YWCA. Бри, заметив, что я постоянно дергаюсь, предложила мне прижать ступни к полу — прием, который должен успокоить. Потом она, пошарив в своей сумочке, достала игрушечную ярко-синюю таксу с шерстью, напоминавшей резиновые спагетти, и протянула мне со словами: «Может быть, там, в зале, тебе будет полезно что-то сжимать в руке». Я растянула таксу и встряхнула ее. Сестре достался мягкий череп.

Алале должна была прийти и забрать меня, когда все будет готово. Прошел час. Вспененное молоко остыло. В дверь постучали, и сестра сжала мою ладонь. Я проследовала за Бри и Алале. В голове роилось: «Какую руку — правую, левую — нужно поднимать во время присяги? А если я все забуду? У меня ширинка застегнута? Как я выгляжу?» Я семенила по коридору, громко вдыхая и выдыхая. Я понимала, что создаю слишком много шума, но, к своему стыду, не могла справиться с паникой. Однако тяжело дышать все-таки было лучше, чем падать в обморок. «Осмотрись», — сказала Алале. Через узкое прямоугольное окошко в двери я увидела маленький зал, его затылок. Я буквально оцепенела, глядя на его шею. Мне захотелось до последнего держаться за этот миг — миг, когда я еще скрыта от всех глаз. Но Алале открыла дверь, и мне ничего не оставалось, как войти.

«Сейчас обвиняющая сторона вызывает своего первого свидетеля — Шанель Доу». Все головы повернулись в мою сторону. Я не знала, куда смотреть. Переложила таксу в левую руку, чтобы поднять правую для присяги: «Клянусь». Надо же, всегда думала, что первую свою клятву произнесу на свадьбе, а не на суде по делу о собственном изнасиловании. В меня впивались множество глаз. «Интересно, их удивило, что я азиатка? Я выгляжу взрослой или совсем девчонкой? Если я, на удивление публики, вся такая обычная, приземленная, совсем не симпатичная, то какого черта он не выбрал девушку попривлекательнее? Так, остановись, — приказала я себе, — о чем ты вообще думаешь? Уймись и успокойся». Когда я поднималась на место свидетеля, мне хотелось идти дальше и дальше, но я уперлась в спинку стула и села, повернувшись ко всем лицом. Вот она я.

Мне сказали, чтобы я чувствовала себя свободно. Я не очень поняла, что это значит, и сразу захотела приподнять стул и подвинуть его немного вперед, — все наблюдали за моими попытками толкнуть его на пару сантиметров. Алале напомнила, что я должна говорить громко и отчетливо. Трясущимися руками я наклонила к себе тонкую шею микрофона. Кто-то кашлянул. Бри опустилась на стул справа от меня, повернувшись лицом к собравшимся в зале — видимо, из солидарности со мной. Людей пришло не слишком много, но и этих было достаточно, чтобы заставить меня с тревогой думать, кто они такие и зачем они здесь. Я заметила детектива Кима рядом с Алале. Знакомое лицо — уже небольшое облегчение.

Слева сидел Брок. Однако для меня его лицо было где-то на периферии и сливалось с общей массой лиц. Я решила стряхнуть с себя напряжение и потому начала смотреть на Алале, а всех остальных вокруг нее просто смыло. У нее для меня была ободряющая улыбка — так матери улыбаются своим малышам, поддерживая их первые шаги. Я тоже как могла улыбнулась ей в ответ.

— Сообщите суду свое полное имя и, пожалуйста, произнесите его по буквам, — начала Алале.

— Шанель, — ответила я, — Ш-А-Н-Е-Л-Ь.

Ощущение было такое, будто у меня разом отрезали большой пучок волос. Точка невозврата. Мое имя больше не принадлежало мне. Теперь я должна была рассказать свой секрет всем присутствующим. Мне не дали времени даже перевести дух — сразу перешли к моему возрасту, образованию, месту жительства. Я рассказывала о закате в заповеднике «Арастрадеро», о Тиффани, Джулии, мексиканской закусочной, тако с курицей, о том, как пила воду, поскольку еда была очень острой, о том, как возвращалась домой, где папа приготовил ужин.

— Помимо обжаренных овощей, брокколи и тако ели ли вы еще что-то в тот день?

— Нет, — ответила я и замолчала. — В тот день… в тот день… больше я ничего не помню.

Должно быть, я что-то еще и ела в тот день, десять месяцев назад, но что?

Она спросила, почему я отправилась в Стэнфорд, и я ответила, что мы пошли на вечеринку в студенческое общежитие, где должны были встретиться с Джулией.

— Видимо, все так и было в тот вечер. Но если бы меня позвали в центр поесть замороженного йогурта или, например, на другую вечеринку в Стэнфордский международный клуб, я тоже согласилась бы. Дело было не в общежитии как таковом, — уточнила я.

— Ваша честь, — послышался мужской голос, — хочу заметить, что последние две трети или даже три четверти сказанного не следует заносить в протокол, ответ на вопрос был дан в самом начале.

Я повернулась на этот голос. Адвокат защиты сидел на своем месте — светлые волосы, черный костюм, лицо кирпичом. Он склонился над своими записями и говорил, словно меня вообще не существовало.

— Принято, — ответил судья. — Вычеркните из протокола последние два предложения как не относящиеся к делу.

Мои слова летели вниз, словно подстреленные птицы. Я не знала, что у него была власть стирать мои показания, не пошевелив и пальцем. Особенно меня сбило с толку, что он выразил сомнение по поводу замороженного йогурта. Что же будет, когда мы доберемся до самого главного?

Алале продолжала расспрашивать меня о решении поехать в общежитие, а он снова и снова обрубал все мои ответы.

— Хорошо, вычеркнуто.

Я была собачкой в ошейнике с электрошокером, пульт от которого держал в руках адвокат защиты. Всякий раз, когда я начинала говорить, то чувствовала разряд и оглядывалась в замешательстве. Теперь я с осторожностью стала относиться к выходу за дозволенные пределы — только бы снова не получить разряд. Он учил меня бояться говорить свободно.

Алале разбивала вопросы на части, чтобы я могла дать полные ответы.

— Вы хотели пойти на вечеринку в общежитие?

— Нет, — ответила я, опасаясь сболтнуть лишнего.

— Почему?

Вот это я могла уточнить.

— Ну с чего бы мне хотеть идти на студенческую вечеринку? — собственное раздражение удивило даже меня. — В принципе не было никакого желания идти в общежитие и с кем-то там знакомиться.

Как все-таки сложно было пробиться хотя бы через один факт. Но в конце концов мы поймали ритм, перебрасываясь словами. Вскоре удалось прояснить каждую минуту того вечера. Зал суда растворялся, когда я представляла старый линолеум у нас на кухне, часы в черной рамке, обои в узкую сине-желтую полоску. Когда меня спросили, что мы пили, я увидела перед собой золотистого цвета жидкость в стеклянной бутылке, стаканчики на деревянной столешнице. Когда спросили, какой был виски, я прищурилась, будто пытаясь прочесть этикетку. Ступеньки; пирамиды красных стаканчиков; широкие деревянные столы; разлитый сок; наполненный голосами цокольный этаж; люди, потоком текущие через стеклянные двери на задний двор. Я вспомнила, как присела под деревом, стараясь не забрызгать ботинки, как потом вернулась на бетонную веранду, — вспоминала все, шаг за шагом.

Меня поразило, с какой серьезностью задавались вопросы, как будто воссоздавать каждую мелочь, выстраивая порции выпитого в хронологическом порядке, рассчитывая минуты между ними, было совершенно обычным делом. Время рассекалось на минуты, растягивалось на сантиметры и разливалось по миллилитрам.

Сколько я ехала? — «Семь минут». Когда приехала? — «В одиннадцать часов пятнадцать минут». С кем была? Где нас высадили? Были ли мы еще на какой-то вечеринке? Сколько там было народа? — «Шестьдесят человек, а через двадцать минут уже все сто». Как далеко я отошла пописать? — «На пятнадцать метров». Уверенность моих ответов казалась почти комичной — как можно было запомнить все это с такой точностью?! Я была так поглощена быстрым ритмом ее отрывистых вопросов и моих ответов, отбивающих стаккато в моей голове, что не заметила, как мы вплотную приблизились к последнему моему воспоминанию. Я увидела себя, улыбающуюся, с пивом в руке и опущенными плечами. Рядом — Тиффани и пара ее подруг. Я наблюдала за ними, ловя себя на мысли, что скучаю по колледжу, хотя тогда вряд ли понимала, что даже вернись я туда — все равно уже никогда не будет так, как раньше. Я видела Тиффани, которая наслаждалась этим сладостным диким миром и своей дерзкой молодостью, и была счастлива разделить с ней это чувство хотя бы на один вечер.

— Что произошло дальше?

Фильм в голове оборвался, музыка стихла, толпа в свете фонаря на веранде исчезла. Дальше — пустота. Черный экран. Я сморгнула и в панике посмотрела на Алале — у меня не было ответа. Все это время она позволяла мне барахтаться на поверхности, поддерживая под животом, а теперь отпустила руки, и я ушла под воду.

— Я очнулась в больнице.

Всё. Слов больше не было. Закончились. Мысли тоже разбежались. Я опустила голову. Алале продолжала задавать вопросы, но я не отвечала. Стенографистке только и оставалось, что записывать: «Свидетель качает головой».

Я услышала странный звук, в нем были и долгий вопль, и высокое воркование. Звук плыл в вышине, а потом обрушился на меня. Он все усиливался, и мне никак не удавалось его остановить. Так резко захотелось, чтобы кто-нибудь обнял за плечи, но рядом никого не было. Вокруг находились совершенно посторонние люди, и пока я кричала в пустоту, они все сидели как истуканы. Оставить самых близких за дверью — это обернулось смертельной ошибкой. Зажмурив глаза, я закрыла лицо руками — если я никого не вижу, значит, и меня никто не увидит.

Судья. Вам нужен перерыв?

Алале. Да.

Судья. Объявляется короткий перерыв. Я выйду. Спасибо.

Алале. Вот, выпей.

Я слышала, как все пришло в движение, люди выходили из зала, будто говоря: «Сворачиваемся, с ней все ясно». Я представила, как все направленные на меня взгляды разом упали и рассыпались по полу, словно бусы с порванной нити. Слышала, как судья встал со своего места. Слышала стук каблуков Алале. Слышала, как она подошла ко мне и налила воды в стаканчик, стоявший на столике рядом со мной. Я все еще закрывала лицо руками, прижимая синюю таксу к щеке. Бри заставила меня встать, вывела из зала и проводила по коридору в уборную.

Дверь за мной захлопнулась. Наконец-то стало тихо. «Как же тяжело», — вырвалось у меня. Голос дрожал и звучал тихо. Все пошло не так, как предполагалось. Мне было неловко от того, какой я предстала перед собравшимися: сначала рассказывала, как напилась в тот вечер до беспамятства, а потом принялась издавать захлебывающиеся звуки прямо в микрофон.

Алале затронула сердцевину чего-то очень незащищенного, болезненно пульсирующего и невнятного — той затерявшейся части моей памяти. В дальнейшем ей, видимо, придется тонко плести свои вопросы, чтобы обходить стороной эту сердцевину, кружить вокруг нее, подбираясь все ближе и ближе. Если она подойдет к ней так же внезапно, как сегодня, она снова потеряет меня как свидетеля. Я это точно знала. Наверное, сейчас она очень расстроена: «Нам досталась слабачка». Моя уверенность постепенно угасала.

— Ты отлично держишься, — сказала Бри.

Я посмотрела на нее. Она улыбалась, но не с жалостью, а даже почти с восхищением. Она держала в руке пачку бумажных салфеток и выглядела воодушевленной и полной надежд. Уже сам факт, что сегодняшним утром мы добрались до зала суда, значил для нее много. А я ощущала только усталость и подтеки туши на щеках. Возможно, в сложившейся ситуации это был самый подходящий вид.

Удивительно, но ноги сами понесли меня вслед за Бри назад, в зал суда. Когда она села на свой стул, у меня появилось чувство, будто мы вернулись с тайного заседания какого-то закрытого клуба. Я отлично держалась. Это было так же очевидно, как ее присутствие рядом.

Когда слушание возобновилось, Алале вернулась к моему последнему воспоминанию — моменту, когда я стояла у веранды. Потом осторожно приблизилась к главному.

— Можете рассказать, что вы чувствовали, когда впервые пришли в себя? — она держала меня взглядом.

Я не могла описать то чувство. И не знаю, многие ли из переживших насилие способны на это. Я сказала бы, что все еще пребывала в процессе пробуждения. Но было понятно, что мы никуда не продвинемся, если я не начну отвечать на вопросы. В противном случае мы будем до бесконечности возвращаться на одно и то же место. И я попыталась.

Я протискивалась сквозь кровь, отсутствие на мне трусов, свое искаженное лицо, тяжесть в груди. Голос звучал с придыханием, почти хрипло. Я чувствовала, что сама себе мешаю, зарываясь все глубже. Но где-то на заднем плане раздавались быстрые щелчки — это пальцы судебной стенографистки, подхватывая мои слова, выстукивали их клавишами. Почему-то те звуки давали поддержку и подталкивали меня вперед.

— Подумайте минутку. Вам нужно сделать глубокий вдох. Хорошо. Можете ли вы сказать, была одна сосновая иголка? Или… сколько сосновых игл нашли в ваших волосах?

Алале напористо продавливала каждую деталь, каждое ощущение.

— Медсестра брала у вас мазок? Она осматривала ваши гениталии? Она провела инвазивный забор материала? Это было больно?

Тут я на какой-то момент остановилась, присела на стул и протерла лицо. Если начну рассказывать все, сидящие в зале будут чувствовать себя неловко. Но ведь меня спрашивали об этом. Почему мне должно быть стыдно за то, что кто-то другой делал с моим телом?

— В меня засовывали какой-то инструмент с пластиковым клювообразным наконечником, — начала я свой рассказ. — Из моего заднего прохода постоянно торчала деревянная палочка с марлевым тампоном внутри меня. Влагалище покрыли синей краской, думаю, чтобы обнаружить повреждения. Меня просили раздвинуть ноги. Фотографировали там. Фотографировали меня обнаженную. Как-то так.

Мне стало немного легче. Без всякого стеснения я выложила свою правду, на какой-то момент одержав верх над всеми, заставив мужчин ерзать и прятать глаза. Мне захотелось еще раз произнести в микрофон «задний проход». Но я уже не держала осанку, а мои волосы растрепались. Я была вымотана. Мы почти закончили.

— Шанель, я собираюсь показать вам вещественные доказательства, а вы скажите, узнаете ли какие-то из них на фотографиях.

Фотографиях? В моей голове нападение всегда было чем-то состоящим исключительно из слов и рассказов. Она разложила несколько снимков на столе, и я зацепилась взглядом за те, на которых были изображены мои обнаженные запястья и скрещенные колени. Она подошла ко мне с большой фотографией — прямоугольник, в котором была заключена реальность. И я инстинктивно отшатнулась.

Весь кадр был заполнен золотистого цвета штрихами. Я внимательнее посмотрела на снимок и поняла, что это тысячи рыжих сосновых иголок. В них можно было разглядеть маленький кусочек ткани и синий чехол от телефона. Две мои вещи, оставленные там. Именно там меня и нашли.

До того момента я старалась держаться отстраненной и относиться к блондину слева просто как к постороннему человеку. Утро в незнакомой больнице и куча иголок, вытащенных у меня из волос, были моей единственной реальностью. Но тут разрозненные сцены начали сплетаться, и черные пробелы в памяти заполнились этим золотисто-рыжим цветом. Любой другой, глядя на снимок, заметил бы просто кусочек тонкой ткани, а я видела свои трусы и знала, что, если присмотреться, можно будет различить черный горошек, тесьму на резинке. Ты и есть жертва. Это значило, что в какой-то момент времени я была там, а человек в костюме, сидящий в паре метров от меня, засовывал свои руки мне между бедер, придавливая меня своим весом, мои волосы подметали землю, а он своей ладонью прижимал мой оголенный сосок, его открытый рот впивался мне в шею. Он раздвигал мои ноги, его пальцы становились теплыми, проникая в меня. Все это было чересчур. Реальность набирала силу слишком стремительно, паника усиливалась. Я уставилась на фотографию, теперь полностью осознавая его присутствие рядом со мной.

Алале убрала снимок и дала другой. На нем крупным планом был показан мой телефон и девять пропущенных звонков от сестры. Следующая фотография содержала эсэмэску от Лукаса: «Скажи Тиффани, чтобы позаботилась о тебе, пожалуйста. Я тоже волнуюсь». Доказательства их переживаний. Я обхватила себя руками, слезы высохли, подбородок дрожал.

— Шанель, — услышала я свое имя, — вы когда-нибудь хотели иметь половой контакт с кем-либо из присутствующих сейчас в этом судебном зале?

Я подняла голову и посмотрела на него в упор, прямо ему в лоб, ведь глаза его были опущены. Вот он. Это действительно был он. Я хотела удостовериться, что он слушает. Подними же голову.

— Нет.

Вокруг моего ответа воцарилась тишина. В голове у меня все прояснилось, все стало понятно.

— Ты узнаешь здесь, в этом зале, кого-либо, с кем, возможно, у тебя был половой контакт?

То, как упрямо он отказывался поднимать глаза, убеждало меня, что нам обоим был известен ответ на этот вопрос.

— Нет.

Один-единственный слог, слетая у меня с языка, отдавался совершенно новым вкусом. Я хотела, чтобы эти три буквы просочились ему в уши, проросли у него в животе и своими побегами сдавили бы легкие и сердце, чтобы душили его изнутри до тех пор, пока он не вырвется наконец из своей застегнутой на все пуговицы рубашки.

Алале улыбнулась, кивнула, собирая со стола бумаги и фотографии.

— У меня все, — закончила она.

С первой частью я справилась. Усталость, похоже, оказалась сильнее страха. Мне говорили, что адвокат защиты будет запугивать меня, что он уважаемый, известный, один из лучших, но пока защитник приводил свои бумаги в порядок, я заметила, что он довольно стар, может быть, у него даже есть внуки. Я представила, как он тайком бросает бейсбольный мяч. Только когда он встал со своего места, я почувствовала легкие мурашки. Он нахмурился, и тут я вспомнила, что его целью было разнести меня в пух и прах.

— Доброе утро, Шанель, — улыбнулся он.

Все улыбки здесь были, скорее, данью вежливости, и его испарилась очень быстро.

Я, однако, продолжала тепло улыбаться в ответ, словно хотела научить его этикету.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, которые по большей части вытекают из тех, на которые вы уже ответили. Просто прояснить некоторые моменты, — начал он.

Защитник держался очень непринужденно, будто мы просто по-приятельски болтали, собираясь на прогулку. Меня беспокоила эта деланная вежливость и неуместная сердечность.

Особый интерес вызвала мексиканская закусочная. Оглядываясь назад, могу сказать, что никогда не пошла бы туда, если заранее знала бы, сколько вопросов она вызовет.

— По дороге домой вы остановились в мексиканской закусочной, чтобы пообедать. Вы съели там один тако. Вы ничего не пили, ни воды, ни колы, ничего другого, — он оторвался от своих записей и посмотрел на меня, слегка прищурившись, затем кивнул и вернулся к бумагам, словно в чем-то удостоверился.

Тактика была изуверской: защитник держал долгие паузы; быстро менял темы, перескакивая с одного на другое; долго перелистывал страницы блокнота; постоянно что-то записывал, заставляя всех ждать. Я готовилась к настоящему обстрелу, перекрестному допросу, а он вместо этого подолгу раздумывал, взвешивая каждое мое слово. В этом молчании мне становилось неловко. Я продолжала пристально смотреть на него.

Его вопросы в точности повторяли то, о чем спрашивала меня помощник прокурора и что мы уже прояснили. Все то же самое:

— Жареные овощи? Как вы сказали, виски, брокколи? Кто готовил? Выпивали? И тогда вы… четыре стопки… полчаса? Верно? Алкоголь? За все время? Вместе с сестрой? Охотно верю. Сколько рюмок? Шампанское, полагаю? Так сколько? А она? Приблизительно? На вечеринке… А до этого? Вы сказали, она не… Вы обе? Сколько? В какое время? Прошу прощения? Стэнфорд? В то же время? Примерно? Или с ней? Так с кем? Когда? Вы видели?

Бил, можно сказать, не сильно, но дырки оставались. Я все время следила за тем, чтобы смотреть на него в упор, когда он поднимал на меня глаза, — пусть знает, что я пройду весь путь до конца, как бы он ни старался его усложнить. В отличие от Алале, его вопросы не были ни прямыми, ни конкретными. Из-за этой его манеры мне приходилось тяжело: я с трудом прослеживала ход его мысли.

— Вы выпили алкоголь из красного стаканчика, заполненного примерно между нижней и верхней полоской, до или после того, как вышли на улицу пописать? Вы упомянули, что в тот день, когда отправились в Стэнфорд в общежитие «Каппа Альфа», на вас был пшеничного цвета вязаный жакет, верно? Именно жакет, не свитер?

Его манера задавать малосущественные вопросы с крайне серьезным видом, будто они что-то значили, совершенно выбивала меня из колеи. Он интересовался, пела ли я на вечеринке. Озадачил, спросив, сколько миллилитров в стакане.

— В своих показаниях, насколько я помню, вы заявили, что забрались на стул, который стоял на столе, и танцевали в одиночестве?

Этот вопрос заставил меня улыбнуться. Я представила нагромождение мебели и себя, запрокинувшую голову и глядящую в потолок.

— На стуле? Который… на столе? — переспросила я.

— Да, — ответил он. — Я что-то не так понял? — Невозмутимый взгляд на меня.

— На стуле, — поправила я, — но он стоял на полу. — Я выждала несколько секунд, позволив ему записать. — Все остальные были на столах.

— Хорошо, — заключил он. — Так вы были только на стуле? И в больнице не заметили никаких ран у себя на теле, верно?

Я чуть было не ответила утвердительно, спеша согласиться, но вовремя вспомнила, что ничего подобного не говорила. Почему тогда он спрашивал так, будто говорила? Он так органично и уверенно перешел от мебельных завалов к телесным повреждениям, что я даже подумала, не шутит ли он надо мной, слишком расслабившейся во время его вопросов. В ответ я стала рассказывать о запекшейся крови, но защитник быстро обошел этот момент, списав все на следы от капельниц.

— Значит, других ран вы не заметили?

Его вопросы звучали как утверждения: вы не заметили, вы не видели. Он к чему-то меня подводил.

— Кроме царапины на шее, — сказала я.

Он воодушевился.

— Значит, это единственная рана, которую вы заметили?

— Да, — сказала я.

Он получил что хотел. Я чувствовала, как он буквально скармливает мне ответы, формулируя вопросы так, чтобы я соглашалась, чтобы все шло гладко.

И тут всплыло еще кое-что. Я стояла перед зеркалом дома в ванной и, стягивая свои спортивные штаны, через плечо заметила красный след на ягодицах. Я быстро натянула штаны и вымыла руки, будто к ним что-то прилипло. Все прошедшие месяцы я не думала об этом случае, а теперь он всплыл, будто память сняли с якоря. Но как я объясню это? Скажу, что подавленное воспоминание просто всплыло на поверхность? Я ведь уже ответила утвердительно, показала, что у меня не было никаких повреждений, сбитая с толку вопросами о том, хлестала ли я пиво, открывала ли бутылку ключом, был ли это точно ключ и висел ли на нем брелок.

Внезапно все закончилось. Он вернулся на место. Я была свободна. Как будто. Я посмотрела на Алале, словно спрашивая, уверена ли она, что, если я сейчас уйду, меня никто не остановит. И после того, как она кивнула, я удалилась. Вернувшись в свое убежище, «каморку для жертвы», я заметила две вещи. Во-первых, моя такса была закручена в тугой узел. Какой ужас — я едва не убила своего маленького друга. Я аккуратно развязала ее. Во-вторых, я увидела кожу на своих руках, между большим и указательным пальцами покрытую глубокими красными полумесяцами, тянущимися аж до самых запястий. В то время как верхняя часть меня оставалась спокойной, ногти на больших пальцах кромсали кожу, врезаясь в плоть, пытаясь справиться с напряжением. Эта привычка, зародившаяся тогда, на судебном заседании, так и осталась со мной навсегда. И сейчас, когда я напряженно о чем-то думаю или переживаю, руки сами собой скручиваются и начинают вдавливать ногти в кожу. По ночам руки болят, и я представляю, как расковыриваю их, расчесываю, пока не доберусь и не освобожусь от острой, зудящей, похороненной там боли, пока руки и пальцы не обвиснут в бессилии.

Я отстрелялась. А вот сестра нет. Поддержать ее приехала подруга Элизабет. Тиффани рассчитывала смотреть на нее все время, пока Алале будет задавать вопросы. Ей не нужно было впиваться глазами в подзащитного в поисках отмщения и искупления — она просто хотела, чтобы все поскорее закончилось. Мне нравилось, что сестра всегда знала, чего хочет, и умела окружить себя нужными людьми и ресурсами. Здорово было представлять, как они двое держат друг друга взглядами, не обращая внимания ни на кого вокруг.

Когда они вернулись, первое, что бросилось мне в глаза, — их остекленевшие глаза и пустые взгляды. Все стало ясно. Это напомнило мне тот вечер, когда я заезжала за Джулией и увидела ее с тетрадками, растерянную и раздавленную. Тиффани пора было возвращаться в колледж. Я сказала, что поеду с ней. Мне было даже страшно подумать разлучиться с сестрой, словно справиться со всем этим мы сможем только вдвоем. Я не планировала ехать в Южную Калифорнию, ведь мне не на чем было бы возвращаться. Но я понимала, что должна быть рядом с ней. Именно поэтому я попрощалась с родителями, сказав им, что увидимся, как только вернусь.

В нашей жизни крайне редко случались ситуации, к которым мы с Тиффани не могли бы отнестись с иронией. Когда я ссорилась со своим первым парнем, Тиффани всегда врубала у себя в комнате саундтреки из любимых сериалов, и стоило мне и ему замолкнуть, как нас тут же окружала чудная музыка. Но тогда, сидя в машине, нам с сестрой не за что было ухватиться, чтобы хоть как-то поднять настроение.

Той ночью, лежа на бесформенном матрасе сестры, брошенном прямо на пол, слушая шум крутящейся стиральной машины, я наконец расслабилась. Я была рада этому покою. Я его, можно сказать, выстрадала. Достав свой маленький красный блокнот, включив фонарик на телефоне, я тогда записала: «Мне кажется, я уже выиграла». И едва заметно кивнула самой себе: я совершила невозможное — появилась в суде. Тем, кто видел, как я кричала, стоя на свидетельском месте, могло показаться, что я человек слабый. На мой взгляд, то было тихое зарождение моей силы. Я сделала то, что, как мне казалось, никогда больше не смогу. Меня словно вытолкнуло на другую сторону, и пусть я была еще далека от финишной черты, я осталась жива. Мы лежали бок о бок и быстро уснули.

Утром, проснувшись, я наткнулась на заголовок:

«Женщина дает показания по делу Стэнфордского нападения»

Я нетерпеливо кликнула на ссылку. Там говорилось:

Эмили была очень эмоциональна во время дачи показаний.

Перед тем как Эмили очнулась в больнице, она вместе с сестрой пила пиво, которым их угостили трое мужчин.

Помощник окружного прокурора давила на Эмили, спрашивая, помнит ли она, что произошло между этими событиями. Эмили ответила отрицательно и заплакала.

Слово заплакала никогда еще не звучало так незначительно — будто капля в море. Все выглядело слишком плоским и упрощенным.

В другой статье упоминался мой университет, мой парень из Филадельфии и восемь раз имя Тиффани. Они сидели в одном зале с ней, со мной и потом так тривиально обо всем говорили. Я не понимала.

Свой уровень опьянения Эмили описала так: «Настолько пьяна, что не понимала этого».

Читая протоколы, я сосчитала все вопросы: двести двадцать задала представитель окружного прокурора, сто два задал адвокат защиты. То есть тем утром, находясь в судебном зале, я ответила на триста двадцать два вопроса, и это самая яркая цитата, которую они выбрали? Я прокрутила страницу ниже, до комментария:

У меня две дочери, и, надеюсь, они будут принимать правильные решения, как в колледже, так и после.

Перемен ждать не приходилось. Праздновать было нечего. Казалось, меня наказывали только за то, что я там появилась. У меня не было больше сил жить под постоянным наблюдением и бояться, что все их мысли окажутся верными. Гордость быстро растворялась, сдаваясь под натиском критики и насмешек. Да, я теперь знала, что могу сделать это. Но я также знала, какую придется платить цену. Если моей целью было оправиться от случившегося, нужно двигаться дальше другим путем. Чтобы прийти в себя, мне требовались уединение, терпение и забота. Чтобы восстановиться, нужно было посадить семена в заботливо подготовленную, вспаханную почву. Но налетали репортеры со своими лопатами, врезали их с размаха в землю и выкапывали семена, выкидывая их на поверхность. А я, совсем одна, выпачканная сидела на коленях, делала лунки руками, снова складывала туда семечки и присыпала сверху землей. Но лопат всегда было больше, они продолжали выкорчевывать, рисуя печальные перспективы предстоящего суда. И чем чаще такое происходило, тем меньше у меня оставалось сил, тем быстрее умирала надежда, что что-то могло прорасти.

На той неделе, после первого заседания, я перестала с кем-либо говорить, прекратила записывать что-либо в свой маленький красный блокнот. Я часами спала. Складывала одежду Тиффани стопками, развешивала ее ожерелья, выбрасывала старую засохшую тушь, разглаживала мятые листы бумаги. Я не могла позволить этому делу сбить нас обеих с ног. Я думала вернуться в Филадельфию, к Лукасу, перестать быть Эмили. Страшно одинокая, в одной и той же одежде, я плакала и плакала, каждый раз возвращаясь к самой себе.

Как-то ночью, чувствуя тяжесть двадцати мешков с песком у себя на плечах, я открыла полицейский отчет и прочитала:

ЙОНССОН догнал ТЁРНЕРА, поставил ему подножку и свалил с ног. ТЁРНЕР упал, но попытался подняться. ЙОНССОН рассказал, что ему показалось, будто тот пытается встать и убежать, поэтому он прижал его к земле. ЙОНССОН схватил ТЁРНЕРА за руки, а АРНДТ за ноги… Он сказал ТЁРНЕРУ, что не отпустит его, пока не выяснит, что происходит, а также пока не убедится, что с ЖЕРТВОЙ все в порядке.

Я вспомнила, что кроме преступника и жертвы была еще третья составляющая — шведы. Они представлялись мне такими античными героями, вступившими в битву и изменившими ход события.

Следует отметить, что во время дачи показаний ЙОНССОН выглядел очень расстроенным и даже несколько раз плакал, вспоминая случившееся. Каждый раз после этого он был вынужден восстанавливать дыхание, из-за чего возникали небольшие паузы, но потом он продолжал давать показания. Он сказал, что для него стать свидетелем и быть вовлеченным в подобное очень тяжело, ведь тогда он просто спонтанно отреагировал на ситуацию, потому что времени на раздумья не было.

Именно это и нужно воспитывать в людях. Способность в один миг отличать хорошее от плохого. Ясность рассудка, позволяющую прямо смотреть на происходящее, а не отводить глаза. Я узнала, что, перед тем как погнаться за Броком, шведы удостоверились, жива ли я. Мужественность часто определяется физической силой, но умение вот так опуститься перед кем-то на колени никак не слабее подножки или захвата. Мужественность может проявляться и в уязвимости, и даже в слезах.

Оба шведа пришли на судебное заседание и давали показания. Оказывается, в ночь нападения они повалили его на землю со словами: «Что ты, мать твою, творишь! Она же без сознания! Чего улыбаешься? Извинись перед ней!»

Я не утверждаю, что выкарабкалась благодаря своей силе воли или оптимизму. Потребовались недели, прежде чем депрессия начала отступать. Но тогда, в октябре, двое шведских парней открыли во мне новый голос. И я стала учиться говорить как они. Чтобы однажды встретиться лицом к лицу со своим обидчиком и сказать ему: «Что ты, мать твою, творишь?»

Глава 6

Лукас жил на семнадцатом этаже в доме на Уолнат-стрит в центре Филадельфии. Мне очень нравилась эта улица. Висящие на каждом ее здании уличные фонари с их рассеянным светом. Вздымающийся над ее канализационными решетками теплый пар. Крапчатые и розовые мясные деликатесы в итальянской гастрономии. Мясники в заляпанных кровавыми пятнами фартуках. Суп с шариками мацы размером с детский кулачок. Музейный пол из молочного мрамора. Маленькие книжные магазины. Студенты колледжа, поджарые и жилистые, беспечно бегающие небольшими компаниями вдоль реки. Амиши[35], торгующие полевыми цветами. Во время прогулок Лукас показывал мне центральные улицы города — Честнат-стрит и Уолнат-стрит. Какую-нибудь улицу поменьше, рядом с ними, следовало бы назвать в честь кешью[36]. Он познакомил меня с Большим Би, который каждый день приходил в парк с шахматной доской. Показал место, где любил покупать сэндвичи с ростбифом. Он дал мне список всех клубов в своем университете, в которые можно было вступить, всюду сопровождал меня, знакомил с друзьями. «Он помогает мне освоиться, — думала я, — хочет, чтобы я осталась». Мне нравилось представлять, как на целый год все это станет моим домом, но названия парков и номера автобусов не задерживались в памяти — какой смысл привыкать к тому, с чем скоро предстояло расставаться.

Приближались зимние каникулы, и Лукас хотел поехать куда-нибудь, где тепло, в Индонезию например. Я говорила, чтобы ехал со своими одногруппниками, мне нельзя было уезжать, пока не назначили дату суда, да и нужно было скопить денег. «Если мы уедем и нам понадобится вернуться, значит, вернемся», — отвечал он. Я представила, как мы мчимся на мопедах по грунтовой дороге под тенью пальмовых деревьев и вдруг приходит сообщение, что дата суда назначена. Теплые мечты тут же рассеялись.

Долгое время я убеждала себя, что не имею права на удовольствие. Я даже стала называть всё, что мне хотелось бы сделать, «сахарные мечты». Судебный процесс был котлом с горячей водой, в котором быстро растворялись любые проявления нормальной жизни. Я прожила дома всего месяц, откликнулась на несколько вакансий администраторов, но, когда пришли ответы от работодателей, была уже в Филадельфии.

Со дня нападения прошел почти год, а я все еще не сдвинулась с места ни на шаг. Годовщина отношений означает, что год люди провели вместе, день рождения знаменует еще один год жизни и развития. А вот годовщина со дня нападения говорила только о том, что я топталась на месте. С судом все началось заново.

Травма не вписывалась ни в какие расписания и совершенно не желала уживаться со мной. Порой она казалась далекой, словно звезда, а иногда была так близко, что заполняла меня полностью.

Я думала, судебный процесс будет представлять собой следующие друг за другом драматические сцены в зале заседаний. Мне никто не говорил ни об ожидании, ни о месяцах, тянущихся бесформенной массой, ни о том, что иногда придется выкладываться без остатка, а иногда чувствовать себя никому не нужной. Казалось невероятным, что за весь год я лишь однажды давала показания в суде, и именно вокруг этого дня моя жизнь была рассыпана мелкими кусочками. Сам процесс длился девять месяцев, несколько недель ушло на подготовку, один день на дачу показаний. Все это время я выстраивала в голове картину произошедшего, но мы до сих пор не добрались до самого главного.

Наконец пришли новости, но не те, на которые я рассчитывала. Мой адвокат позвонила и сообщила, что ей предложили место социального работника в университете и ей нужно переезжать. Мне собирались назначить нового адвоката, кого-то, кому Бри доверяла. Она звонила, чтобы попрощаться, сказать, как гордится мною, и сообщить, что будет следить за делом. Когда я повесила трубку, меня охватила грусть. Все это напомнило о неотвратимости расставаний. Именно так всегда и происходит, именно так и должно происходить.

Алале тоже перевели в другое отделение. Когда она позвонила, чтобы сообщить об этом, я не слушала до того момента, пока она не сказала, что попросила оставить мое дело, чтобы довести его до конца. Я молчала, придавленная мыслью, что если ей откажут, то меня передадут другому представителю окружного прокурора — и это одновременно со сменой адвоката.

Если они обе уйдут, думала я, трудно будет оставаться на плаву. И зачем мне тогда вообще продолжать? А сейчас, до этого момента, для кого я все это делала? Для себя? Если действительно для себя, тогда почему я сидела одна на кровати, без работы, в незнакомом городе? Мы боролись за результат, за справедливость. Все это делалось совсем не ради меня, а, можно сказать, даже в ущерб мне.

Лукас купил билеты на первое января 2016 года. Индонезия все еще казалась чем-то далеким и нереальным, но билеты вселяли надежду. Даже жертвы летают в Индонезию. Жертвам можно загорать. Лукас не переставал напоминать мне, что я заслужила полноценную жизнь.

Каждое утро, когда он уходил на лекции, я ощущала прикосновения его губ к моему лбу. Затем щелчок замка сообщал, что дальнейшие восемь или десять часов будут наполнены тишиной. Я просыпалась; пока десять минут чистила зубы, рассматривала себя в зеркале; сидела на диване, завернувшись в простыню; надевала штаны, снимала их и снова заползала в постель. Время от времени я слышала, как приходил сосед Лукаса, включал воду в кухне, смотрел телевизор. Это была еще одна причина поглубже зарыться в кровати, не издавать ни звука, стереть себя. Днем я поднималась на крышу здания, читала там, наблюдала за людьми, вышедшими покурить на соседние балконы. Иногда я втискивалась в чистую одежду за десять мнут до возвращения Лукаса, чтобы он думал, будто я была на улице, гуляла, что-то делала. Но чаще всего до этого не доходило.

Подобное поведение можно было бы принять за лень, но мои будни вовсе не походили на выходные. Часть меня, остававшаяся нетронутой все это время, пробудилась. Те банки, которые в январе я накрепко закрывала и складывала в подвале, взорвались, их содержимое вырвалось наружу. Я хорошо помнила, что, сидя на работе, всегда считала часы до момента, когда могла вернуться в постель. Я успешно избавилась от работы, но со свободой пришла пустота.

Раз в неделю я посещала психолога — один час в замкнутом мире, в котором можно было поговорить о том, что творилось у меня в голове. Но в остальное время я предпочитала молчать или вести легкую трепотню. Если Лукас заводил разговор о деле, я тут же вспыхивала: «Почему ты вообще меня об этом спрашиваешь?» Все наши разговоры я загоняла в русло обыденной жизни: куда бы нам пойти поужинать, не пробежаться ли нам вдоль реки. Мне хотелось простых решений и ситуаций, с которыми я могла справиться.

Периодически Клер звонила по скайпу из Франции. Когда у меня был день, у нее была ночь, и она говорила шепотом, чтобы не разбудить детей, которых с таким трудом уложила. Клер сидела в комнате без окон в ярких розовых наушниках. Я называла ее маленьким диджеем подземелья. Она рассказывала, как училась водить машину с ручным управлением; делилась опытом, что детский понос имеет обыкновение стекать по ногам в детские носочки; говорила о детях и их шелковых пижамах. Я рассказывала о своем страхе перед адвокатами и восхитительно прохладных ночах Филадельфии. Если я чувствовала себя несчастной, я так и говорила Клер, что мне паршиво. А она в ответ не восклицала: «Правда?!» или «Не могу даже представить, как это тяжело. Как необычно». Она просто кивала в ответ и верила в меня. Как ни странно, но разговоры с Клер помогали вновь понимать, что ты на правильном пути. Ей были хорошо знакомы эти эмоции. И пусть она находилась за тысячи километров, было здорово ощущать, что есть хотя бы один человек на свете, который полностью меня понимает и не меняет своего отношения ко мне.

Как-то утром, лежа на кровати, я заметила несколько своих волос на ковре. Потом увидела еще несколько, запутавшихся вокруг ножки дивана. Я подняла их, и за ними потянулась пыль, собравшаяся у плинтусов. Вскоре я на коленях с бумажными полотенцами в руках вычищала каждый сантиметр квартиры. Ящик для столовых приборов избавился от пластиковых вилок и ложек, от пакетиков для соевого соуса, от меню доставки. Я забила мусорный контейнер пакетами, словно Санта — рождественские носки над камином. Я даже получила удовольствие от этой работы. К возвращению Лукаса я была вся раскрасневшаяся и счастливая, а он обалдел от того, как все сияло от чистоты и благоухало цитрусовым ароматом.

— Ух ты, — воскликнул он, — тебе вовсе не обязательно было это делать.

— Но я сделала, — ответила я.

Вообще, это было первое, что я сделала за долгое время.

На следующий день в квартире не осталось ни одной невымытой тарелки, ни одной пыльной поверхности. И я начала пачкать посуду. Всю свою жизнь, возвращаясь домой, я заставала мать в компании еще двенадцати женщин, сидящих за обеденным столом и лепящих пельмени. Их руки проворно двигались, создавая горы самой вкусной еды из теста. Я никогда не принимала в этом участия, просто сидела у себя в комнате, делала домашнее задание — а мама приносила мне одну миску за другой. Теперь я отправилась в китайский квартал и вернулась с полными пакетами, из которых торчали длинные зеленые стрелки лука и упакованный в пленку розовый свиной фарш. Обычно я избегала иметь дело с сырым мясом и старалась не прикасаться к влажным внутренностям животных. Теперь я нашинковала лук маленькими зелеными колечками, посыпала ими фарш, смачивала пальцы водой, разглаживала каждый краешек кругляков теста, отщипывала кусочки фарша, клала в центр и сворачивала в маленькие мешочки. У меня не было группы поддержки, но одна, напевая себе под нос, склонившись над кухонным столом, я налепила больше сотни. Мое одиночество в итоге вылилось в нечто съедобное, питательное, вкусное — особенно если посыпать перцем и обмакнуть в соевый соус.

Два рта, которые нужно было кормить, стали отличным стимулом. Каждый день я вырывала чистый лист бумаги, записывала рецепт, засовывала его в сумку и шла в магазин, чтобы купить необходимые овощи, мясо, специи. Я как раз жарила овощи, когда Лукас сообщил, что уезжает на соревнования по регби на три дня.

— Всего три дня, — сказал он.

— Целых три дня, — ответила я, подбрасывая болгарский перец на сковородке.

Семьдесят два часа подряд — от этого легко впасть в уныние. Мне нужно было как-то отвлечься от мыслей, и всех кофеен в округе будет явно недостаточно.

В интернете я нашла купон на стрижку всего за двадцать долларов и в день, когда Лукас уехал, поднялась по лестнице недостроенного здания в комнатку с бамбуковыми побегами, пластиковыми раковинами и маленькой статуей Будды, обложенной мандаринами. «Просто подровнять», — сказала я, что было гораздо проще произнести, чем: «Я пришла, чтобы поговорить с кем-нибудь, не могли бы вы помассировать мне голову». Да, мне не хватало заботливых нежных маминых рук. Я откинулась назад. У женщины была черная челка и оранжевый фартук. Она подтянула мою голову к струе горячей воды, волосы стали мокрыми, тяжелыми, наполнились ароматом лаванды. Я стала спрашивать, как она живет, и каждый ответ немного вытягивал меня из собственных мыслей. Ее дела, отношения, беременность, кролики, одного из которых звали Тиффани. Она предположила, что я тайка. Я ответила, что наполовину китаянка, но вообще-то «я из Калифорнии, да, пляжи там отличные, но вот вода все-таки холодновата». Первый день был спасен.

День второй. Я никогда не делала себе брови. Еще один крошечный салон. Зеркала теснили пластиковые ветки вишни, на стойке разместился маленький блестящий фонтан. Я заняла место рядом с дамами, сидевшими вдоль стены.

— Приносим извинения за ожидание.

— Ничего страшного, — ответила я.

И на самом деле, куда мне было спешить. Когда подошла моя очередь, я оказалась в нежных руках еще одной женщины.

День третий. Ногти. Пятнадцать долларов. Шел дождь. Я просмотрела все цвета на стене и выбрала оранжевый. Моя большая рука походила на расплющенный блин в проворных пальцах мастера. В салоне было тепло, в то время как на улице тротуары вымокли. Стемнело. Девушка, сидевшая рядом со мной, отмечала радостное событие — ее только что взяли в Applebee’s[37]. «Все налаживается», — говорила она.

Вернулся Лукас. Мои волосы были шелковистыми, брови — черными, а ногти — цвета дорожных конусов. Я вернулась в свой ритм, в свою обычную жизнь. Как-то я зависла в общей прачечной перед стиральной машиной, вспоминая, в какое отделение нужно залить отбеливатель, и вдруг словно очнулась: «Что я делаю?!»

Я превратилась в мелкую рыбку-чистильщика при ките. Нам обоим было хорошо, мы приносили пользу друг другу. Разница была лишь в том, что кит по природе своей — создание величественное, а я мелкая рыбешка. Он учился в магистратуре, а я отчищала сушилку от ворсинок.

Лукас как-то говорил о студенческом комедийном клубе, который организовал его приятель по регби Винс, и однажды вечером пригласил меня пойти с ним. За круглым столом сидели человек пятнадцать парней и две девушки. Они делились идеями, шутили о предстоящем визите папы римского, о длинных сэндвичах. Все было по-дружески и легко. Я сидела позади Лукаса, завернувшись в свое черное зимнее пальто, и молчала. Я просто наблюдала.

После второй встречи, возвращаясь домой по мосту, мы встретили приятеля, с которым Лукас играл в регби.

— Откуда это вы? — спросил он.

— Из комедийного клуба, — сказал Лукас.

— Пробуемся на выступление, — добавила я.

— Прикольно, — ответил приятель. — И ты тоже? — Он повернулся ко мне и склонил голову, будто я сообщила, что собираюсь на Луну.

Я быстро кивнула, непроизвольно пожав плечами, — мол, а какие сомнения? Он кивнул в ответ, словно соглашаясь. Он на чуть-чуть, но перегнул палку — этого, правда, ни Лукас, ни он сам не заметили. Приятель Лукаса был не в курсе: я сама решала, на что способна. Таково было мое правило. Когда меня недооценивали, мне казалось, что мои неудачи принимали за слабость. И если кто-то не мог представить меня на сцене — так и быть, я сделаю все возможное, чтобы попасть на нее.

Следующим утром, как только Лукас ушел, я вылезла из постели. Села на диван и записала все, чего не знала или не понимала в тех разговорах Лукаса с друзьями, которые тихонько слушала: «Бизнес-школы! Перепутала Али-Бабу с Аладдином. Оказывается, тот, кого называют “физик”, вовсе не связан с физикой». Записала, как на вопрос Лукаса, что такое микроэкономика, ответила, что это «такая крошечная экономика». Я пересматривала свою роль «партнера» — статус, присваиваемый важным персонам. Партнеры совершенно по-особенному смотрят в окно — словно кошки, ожидающие возвращения хозяина. Я заметила, что их поощрительная премия при устройстве на работу обычно больше моей месячной зарплаты. Я разобралась в сложностях произношения названия реки Скуллкилл. Потом я прочитала это вслух в ванной, укладывая в голове каждое слово, кирпичик за кирпичиком, пока не запомнила все.

В день прослушивания я одна отправилась в кампус через мост и всю дорогу тихонько разговаривала сама с собой. Лукас нарисовал мне карту. В Хантсман-холл я пришла на час раньше, закрылась в туалетной кабинке и принялась повторять свой номер. Когда настало время, я спустилась на лифте, нашла нужную дверь. Два президента клуба, Винс и Лиз, сидели, скрестив руки. Я закрыла за собой дверь и пристроила рюкзак на пол. Говорила я медленно, по памяти, видела, как глаза их периодически расширялись, как они смеялись.

— Спасибо, мы с вами свяжемся, — сказали они, широко улыбаясь.

Я кивнула и ушла. «Даже если не получу роль в шоу, все равно хорошо», — подумала про себя.

Через два дня в почтовом ящике появилось новое письмо. Список прошедших в программу. Я просмотрела имена в поисках своего. Какой-то бесконечный набор букв! Мое находилось в самом конце. Я оказалась одной из двух девушек среди восьми парней — единственной, кто не был студентом, и они приберегли мое выступление на финал. То есть мне поручили закрывать шоу. Помню, как прерывисто дышала, сжимая кулаки, перебирая ногами, словно при беге, крутилась на стуле и открывала рот, намереваясь рассказать кому-то: «Смотри, куда меня поставили», — но, повернувшись к экрану, вспомнила, что рядом никого не было. Если мне доверили закрывать программу, значит, верили в мой успех. Нервы разрывались на части, но впервые за девять месяцев то было волнение, от которого не хотелось дрожать и забиваться в угол. Оно наполняло меня новыми силами.

Мы репетировали по вечерам в квартире на набережной. Некоторые приходили поздно, после лекций, кто-то появлялся в строгой рубашке и галстуке — прямо с собеседования. Я всегда приходила первой — свежая, подготовленная, брала с собой в рюкзаке только заметки для клуба. Для меня это было не просто развлечение. Мы выступали по очереди, вместо микрофона использовали пульт от телевизора, скидывались на доставку еды, повторяли и заучивали шутки друг друга, пока не запоминали. Эти несколько часов по вечерам мы существовали в мире абсурда, где любая трудность перекраивалась в материал для работы. Какая-то часть меня постоянно ждала безвкусной шутки на тему изнасилования, и я была бы готова сдержать дрожь, не обнаруживая своего страха, чтобы не заработать себе образ чувствительной натуры. Но такие шутки не звучали. Мы болтали о лысых кошках и говорили Винсу, что увидеть майского жука в июле совершенно не смешно.

Однажды мы задержались до полуночи. Шли все вместе, в холоде улиц обсуждая самые очевидные ошибки вечера. С каждым кварталом нас становилось на человека меньше — каждый сворачивал в сторону своего дома. До меня постепенно дошло, что я живу дальше всех. Компания редела, все меньше людей шли рядом со мной. Я вспомнила песенку про трех грифов из летнего лагеря, во время которой друзья хлопали руками, как крыльями, и улетали, пока кто-то не оставался стоять в одиночестве. «И вот остался один гриф, один гриф на старом дереве».

Я начала составлять план. Как только последний парень свернет, остановлюсь под светом уличного фонаря. Позвоню Лукасу, скажу, чтобы приехал и забрал меня. Но что, если он уже спит? Тогда я побегу. Я посмотрела вперед — убедиться, достаточно ли освещена улица, достаточно ли на ней людно. Все магазины были уже закрыты. Я осмотрела тротуар, прикидывая, каким путем пойти, чтобы не срезать дорогу через парк. Если мне понадобится помощь, побегу в аптеку — она через две улицы. Там обязательно кто-то будет. Но в голове отчетливо звучали вопросы: «Что она вообще делала на улице одна ночью? Почему просто не попросила кого-то проводить ее? Откуда она шла? Ах, из комедийного клуба? У нее что, есть чувство юмора? Сколько пива она выпила? О чем шутила? Где был ее парень? Есть ли пропущенные звонки? Во что она была одета?» Эти голоса вообще стали очень настырными со времени судебного заседания, а сейчас их стрекот в моей голове настолько сводил с ума, что я даже не заметила, как последний парень из нашей компании остановился.

— Мне туда, — сказал он. — Уверена, что нормально доберешься? Могу проводить тебя.

Я посмотрела на него немного ошарашенно. На секунду мне показалось, что я даже что-то говорю, против моей воли лицо исказилось в раздраженной гримасе. Я думала, что он предлагал это лишь из вежливости, а сам хотел поскорее добраться до дома. Но он продолжал стоять, пожимая плечами в ожидании ответа.

— Я с удовольствием, — добавил он.

Голоса у меня в голове растворились, уползая в свой мрак, а мы вдвоем зашагали по тротуару самым обычным вечером на самой обычной улице Филадельфии.

Таких моментов, когда я замирала, заглядывая человеку в глаза, в попытке сказать: «Знал бы ты, как много это для меня значит», — было не сосчитать. Простые знаки внимания — если кто-то помнил мое имя или предлагал помощь — для меня отдавались теплом по коже, ведь большую часть времени я молчала.

Комендант Энтони всегда наполнял какао-машину, потому что знал: каждый вечер я выпивала по две кружки. Работавшая в супермаркете Sue’s кореянка, с круглой шишечкой волос на голове и в круглых очках, улыбалась, когда видела меня: «Привет, Шанель. Все хорошо? Что-то тебя не видно было несколько дней». Три вахтерши, Алисия, Хадижа и Йода, круглые сутки дежурившие в парадном дома, где я жила у Лукаса. Когда в коридорах было тихо, я спускалась на лифте с коробкой кокосового мороженого, чтобы поболтать с ними пару часиков. Они вечно твердили Лукасу, чтобы пригласил меня куда-нибудь на ужин, ворчали на него, если видели, что я несу слишком много сумок. Они сохраняли спокойствие, когда их обвиняли в том, что какая-то фирма поздно доставила еду или что слишком долго оформлялись какие-то бумаги. Они оставались невозмутимыми, когда какой-нибудь пьяный жилец говорил одной из них, что она зря подстриглась — ей было намного лучше с длинными волосами. Они всегда отвечали вежливо, даже когда имели полное право злиться. Всегда держались гордо, расправив плечи — я взяла это на заметку и потом использовала в суде. И конечно, ребята из комедийного клуба, которые всегда доставляли меня домой в целости и сохранности. Это были те теплицы, где я снова могла расти. Все эти люди называли меня просто Шанель. Я была не «жертва Тёрнера», не «девушка Лукаса». Просто «Шанель».

В день выступления я так нервничала, что не могла есть, так глубоко ушла в себя, что не могла ни с кем говорить. Я рассказала работникам в супермаркете Sue’s и всем служащим нашего дома, что выступаю в комедийном клубе «Гелиум», — они пожелали мне удачи и попросили записать для них видео. Предстояло два выступления: в пять и десять вечера. Все билеты распроданы — аншлаг. Выбирая одежду, я подумала о свитере, в котором была на судебном слушании. Надела его с джинсами. Сколько времени я посвятила тому, чтобы избавиться от Эмили, похоронить ее. А теперь хотела доказать себе: та, что криком кричала в суде, может веселить зрителей со сцены. Обе девушки сосуществовали во мне.

Вдесятером мы собрались в тесной комнате и вели себя словно пациенты в палате психбольницы: кто-то бормотал себе под нос; кто-то говорил со стенами; кто-то забился в угол и самозабвенно что-то шептал. Мы слышали, как люди рассаживались, зал наполнялся гулом. И вот наконец время пришло. Винс, который был ведущим, скрылся за дверью — назад дороги не было.

Каждый раз, когда кто-то из нас выходил на сцену и дверь за ним закрывалась, мы вслушивались в ожидании, точно зная, в каком именно месте до нас дойдет сквозь стены приглушенный смех. Выступающий возвращался, с облегчением улыбаясь, а мы приветствовали его, давая пять.

Я слышала, что каждого, кто выходил на сцену, друзья из зала встречали головокружительными криками и одобрительными возгласами. Но Лукас мог прийти только вечером, на второе выступление. Кто будет выкрикивать мое имя? У меня никого не было. Снова мной овладело то же чувство, что и перед судом: «Что это за девчонка, которую поставили выступать последней? Прямо нагнала тоску».

А потом я увидела лицо того парня, которого мы встретили на мосту. Он смотрел на меня в изумлении: «И ты тоже?» Увидела адвоката защиты, вскидывающего брови, вычеркивающего мои слова. Увидела репортеров, скучающих в зале суда. Увидела свет, просачивающийся через прорехи в стареньких одеялах, вспомнила часы, проведенные под ними, дни, наполненные таким одиночеством, что, казалось, я полностью растворюсь. Я вспомнила пронизывающую боль в груди.

Затем я увидела себя в душе, увидела свои слова, приклеенные скотчем к стеклу. Вспомнила, как заучивала их, как произносила вслух. Как сильно я хотела оказаться здесь. Я услышала последние слова перед своим выходом. Аплодисменты. Ведущий произнес мое имя, и я вышла на сцену.

Темнота, ослепляющий свет софитов, негромкие аплодисменты, сходившие на нет, перерастающие в тишину. Я посмотрела в зал — кромешная тьма. В тишине мысли успокоились. Я снова была одна перед микрофоном, но на этот раз меня слушали без возражений. Начав, я почувствовала, как мой голос ведет сотни людей именно туда, куда я хотела их привести, и все разом они взрывались от смеха. В голове на миг образовалась пустота. Я старалась оставаться невозмутимой, хотя внутри улыбалась, как ребенок. Нужно было подождать, пока шум уляжется, да я никуда и не торопилась. Стоя там, я чувствовала себя прекрасно. Ощущение было такое, словно я держала в руках всех зрителей, я могла крутить их, подкидывать или уронить. Следующие десять минут вы все будете слушать меня, и мы отлично проведем время.

Когда программа закончилась, артисты растворились в толпе, спеша принять поздравления от друзей. Я на секунду замешкалась в гримерке, выпила воды. «Просто иди туда», — сказала я себе и полная сомнений вышла за дверь.

Долгие месяцы я имела дело с разными профессионалами, которые говорили со мной тихими голосами и смотрели на меня с сочувствием. Люди постоянно протягивали мне бумажные салфетки, нежно похлопывали по плечу, будто я могла сломаться. Теперь же, двигаясь в толпе, я видела радостные лица. Среди своих приятелей я превратилась в Китнисс Эвердин[38]. Люди толпились вокруг меня и приветствовали как победителя. На этот раз меня не жалели, мной восхищались. «Вот это да! — сказал кто-то. — Ты просто отпад». «Я отпад», — повторила я про себя.

После второго выступления я вылетела навстречу Лукасу. Он подхватил меня на руки и закружил. «Я даже не узнал тебя», — сказал он. Я будто родилась заново, робость отступила, и свидетелями этой перемены стали сотни людей. Я слышала, как кто-то спросил Лукаса: «Она твоя девушка?»

Мой психолог говорила, что нужно «справляться с болью». Выбравшись наконец из толпы, я вспомнила ее слова. Она гордилась бы мной.

Когда я проснулась на следующий день, Лукас был уже на занятиях. Невозмутимо светило полуденное солнце. Я лежала в постели, и тут до меня медленно дошло, что больше не нужно идти в клуб, репетировать, повторять, как мантры, слова у себя в голове. Отбор на следующее шоу будет теперь только весной. Все это показалось сном. Вчерашний ужин состоял из семи блюд, а сегодня передо мной стояла пустая тарелка с крошками. На меня в один момент накатила печаль — как будто в груди открылся колодец. Я вспомнила реальность, в которой жила, ту самую, от которой никуда не скрыться, и снова провалилась в сон.

Глаза я открыла через несколько часов. Лукас сидел на кровати рядом со мной и слегка потряхивал, держа за плечи. Он буквально сиял. «Все о тебе говорят, — сказал он. — Знаешь, сколько народу подошло ко мне сегодня? Посмотри, посмотри на все эти письма! Я даже не знаю, кто это! Смотри, что они пишут!» Но по моему взгляду он понял — что-то не так, очень сильно не так. Мои глаза покраснели, нерадостные мысли обступили со всех сторон. Он быстро прижал меня к себе, погладил по волосам и стал укачивать, пытаясь вернуть к жизни.

На следующий день я позвонила матери. Я ничего не говорила — только плакала, и она стала рассказывать о своей жизни. Во времена начала Культурной революции в Китае она была еще ребенком. Библиотеки тогда закрывались, из книг вырывали страницы и использовали вместо туалетной бумаги. Мать находила отдельные разрозненные листы и складывала их в собственные истории. Она видела, как ее мать рожала детей в деревне, видела других молодых матерей. В университете она изучала литературу, была главным редактором студенческого журнала. Рассказала о своей первой работе в Америке — в баре. Рассказала, как выучила первые ругательства и успешно их использовала в ответ, когда ее называли Сьюзи Вонг[39]. Рассказала, как встретила нашего отца на новогодней вечеринке, как целовалась с ним в полночь, как они поженились, как он учил ее водить автомобиль. Рассказала, как они вырастили двух дочерей в розовом доме с двумя собаками бордер-колли. То, что казалось мне совершенно обычным, для нее никогда таковым не было. Все могло сложиться иначе, но каким-то образом ей удалось построить здесь свою жизнь, и сам факт моего существования уже был своего рода чудом. В молодости, сочиняя разные истории, она даже мечтать не могла о такой жизни: свой дом; бассейн; дочери, потягивающие кофе со льдом; калифорнийское побережье; прекрасные долины, покрытые диким маком.

Слушая мать, я поняла ту мысль, которую она хотела донести до меня: нужно иметь терпение, чтобы увидеть, как оно все обернется в жизни, — потому что, скорее всего, все будет так, как ты и представить не могла. Речь не о том, сможешь ли ты пережить выпавшие на твою долю трудности, а о том, сколько прекрасного ждет тебя после. Я была вынуждена поверить матери, ведь она была живым доказательством своих слов. Затем она сказала: «Хорошее и плохое приходит к нам рука об руку. Так что теперь жди хорошего».

Приближалась зима, я была благодарна за бордовые и желтые листья, прилипавшие к мокрым серым камням, за игроков в регби, которые ели мой суп с тортильями, за студентов, приглашавших меня на кофе. Я ходила на шоу трансвеститов, на шоколадные вечеринки и вступила в писательский клуб. Занялась сочинением рассказов и публиковала их в университетских изданиях. Могла пойти на занятия вместе с Лукасом или провести целый час за рисованием. Но меня никогда не покидало чувство, что то была не совсем настоящая жизнь, и настоящая реальность дожидалась меня в зале суда. Внутри я всегда была одинока, мне просто приходилось жить в окружении людей.

Алале позвонила и сообщила, что суд состоится «не раньше следующего года». Тиффани позвонила в слезах: «Я не могу так». На меня напали зимой, когда она училась на третьем курсе, суд же в лучшем случае должен был состояться в весеннем семестре ее четвертого года обучения. Каждый семестр она была все больше загружена и не могла себе позволить даже мысли о переносе выпускного экзамена. А просвета все не было.

Как-то вечером на собрании писательского клуба выступала женщина по имени Элизабет. Она рассказывала о небольшой некоммерческой организации под названием «Возрождение». Ее члены собирали подписи под петицией о правах жертв сексуальных преступлений, требуя бесплатной судебно-медицинской экспертизы и хранения материалов для анализов. У меня замерло сердце и онемела кожа. После выступления я подошла к ней. Говорила, запинаясь, про анализы, про то, как все утомительно, про то, что результатов нужно ждать очень долго, и это несправедливо. Я говорила без остановки, словно кто-то откупорил пробку. Впервые мне хотелось обсуждать это с кем-то. Она была рада: «Вы так много знаете об этом», — и увлеченно слушала. Я соврала, сказав, что раньше работала адвокатом, и извинилась. Я слишком нервничала, чтобы снова пересекаться с ней, беспокоилась, что раскрою себя, но впервые ощутила какую-то совершенно новую надежду.

На протяжении всего процесса я чувствовала, что должна держать планку, боялась, как бы ничего не испортить, учила юридические термины, всегда была начеку, следовала правилам. Мне хотелось соответствовать, хотелось доказать, что я способна оправдать возложенные на меня ожидания. Мне и в голову не приходило, что сама система может быть несовершенна, что эту систему необходимо менять. Жертвы имели право на большее. Имели право на лучшее отношение. А это означало, что мой печальный опыт не был бесполезным, напротив, он оказался продуктивным. Нахождение внутри системы заставило меня многое понять, и чем глубже я погружалась в нее, тем отчетливее видела, что именно нуждается в изменениях. Я могла превратить свою боль в идеи, могла начать думать над альтернативным будущим для всех жертв.

Как-то, прогуливаясь по студенческому городку, я прочитала на первой полосе газеты статистику: каждая четвертая женщина или каждая пятая — не помню точно, но их было слишком много — подвергалась в кампусе нападениям сексуального характера. Но больше всего меня поразила инфографика: на всю страницу ряды фигурок — такие изображают на входах в общественные уборные, — серых, и каждая пятая — красная.

На некоторое время мне показалось, что я вижу, как эти красные фигурки дышат. Моя собственная жизнь была раздавлена под грузом нападения, но если эту боль умножить на количество красных фигурок, ущерб будет колоссальным. Где же все эти люди? Я посмотрела по сторонам: девушки в наушниках, в черных легинсах, с бирюзовыми рюкзачками. Если мы и в жизни окрашивались бы в красный, этот цвет был бы повсюду. Мне хотелось трясти газетой перед носом каждого. Это было ненормально. Это кризис. Это эпидемия. Как можно, прочитав о таком, продолжать спокойно идти по своим делам? Мы огрубели до невозможности, привыкли к подобным историям. Только вот для меня это было слишком свежо.

В голову пришло выражение «еще одна». Я вспомнила, как после третьего самоубийства в школе люди качали головами в отчаянии: «Невозможно поверить, еще один». Шок спал. Это уже был не взрыв — просто зуд. И если можно было привыкнуть даже к тому, что дети бросаются под колеса поезда, то тогда что угодно могло стать нормой.

Сейчас была уже не война с моим насильником. Был бой за то, чтобы считаться человеком. Мне следовало прочно придерживаться своей истории и придумать, как сделать так, чтобы меня услышали. Ведь если я проиграю, то стану всего лишь цифрой в статистике, превращусь в еще одну красную фигурку в ряду других.

До нашей поездки в Индонезию оставалось совсем ничего. В Филадельфии стоял декабрь, когда мы гуляли по улицам, мороз обгрызал кончики ушей. Лукас притащил снаряжение для подводного плавания.

— Понятия не имею, что с этим делать, — сказала я.

— Я тоже, — ответил он. — Вот скоро и выясним.

Через неделю я уже стояла на краю крытого бассейна с тяжелым баллоном за плечами, запотевшие очки присасывались к лицу. В воздухе висел насыщенный запах хлорки. Главное правило подводного плавания — непрерывно дышать. Это было так естественно, но я вспомнила свои панические атаки, во время которых казалось, что воздух поступает через изогнутую соломинку. Тогда дышать становилось не столь простой задачей. «Не забывай дышать».

Прежде чем вынырнуть, ныряльщик должен обязательно остановиться за шесть метров до поверхности — так называемая предохранительная остановка, — чтобы снизить давление. Слишком быстрый подъем может привести к образованию пузырьков воздуха в крови. Я представила что-то вроде шампанского, текущего по венам, причиняющего боль и вызывающего тошноту. После того как всплываешь, нужно ждать сорок восемь часов, прежде чем лететь, так как из-за перепада давления кровь может стать слишком пенистой, что бывает смертельно.

Эти правила приводили меня в восторг: тело само диктовало тебе, что делать. Я привыкла игнорировать свое тело, часто даже забывала покормить его, а после нападения и вовсе отказывалась смотреть в его сторону. Теперь мое тело говорило мне, что я должна его слушать. Должна уважать его потребности. Мы должны были работать сообща, иначе все могло плохо закончиться.

Инструктор показал нам аварийный дыхательный аппарат, резервный клапан в комплекте снаряжения, через который в случае чрезвычайной ситуации может дышать второй аквалангист. Инструктор указал на меня.

— Представь, что у тебя закончился кислород, и подай сигнал Лукасу.

Я кивнула, мы с Лукасом погрузились под воду. Я стала делать жесты рукой, словно перерезаю горло, давая понять, что кислород закончился. Затем вытащила шланг и указала пальцами на свой рот, объясняя, что мне нужен его баллон. В два больших гребка он оказался рядом и протянул мне резервный дыхательный аппарат, подключенный к его баллону. Я вставила его в рот, легкие расширились с глубоким вдохом. Тренировка закончилась. Мы сидели на дне бассейна и дышали через один металлический шланг. Вдруг глаза защипало, они наполнились слезами. «Вот, именно это я чувствовала все последние месяцы», — подумала я.

В начале января мы прибыли на Траваган, один из островов Гили, имеющий форму арахиса. Мы плыли на длинной деревянной лодке, солнце ласкало наши шеи, покрывало загаром щеки. Я встала, застегнула на талии утяжелитель, забралась на край лодки и задрала ноги вверх, упав спиной в океан. Лукас нырнул следом.

Я медленно выпустила воздух из своего регулятора плавучести, спустила воздух из ранца и погрузилась под воду. Чем ниже я опускалась, тем больше закладывало уши, барабанные перепонки пульсировали, очки впивались в кожу. Я говорила себе, что нужно потерпеть, дать телу адаптироваться.

Вокруг стало тихо. Я открыла глаза и оказалась парящей в голубом люминесцентном свете, словно солнце опустилось прямо в океан, как чайный пакетик, разбавив воду мягким сиянием. Я больше не слышала своих мыслей. Только дыхание мягким ветерком заполняло голову. Потери и приобретения, встречи и расставания — дыхание стало ровным, пока я парила в голубом и золотом свете.

Рыбки, словно конфетти, рассыпались вокруг меня — то проносились стаями, то разлетались в разные стороны. Я видела огромные камни, светящиеся макаронины анемонов. Длинные тонкие тушки белоперых акул, скользящие вдоль песчаного дна. Лениво покачивающиеся водоросли. Я уступила дорогу рыбке в форме картофелины с большим зеленым ртом, неуклюже спешащей куда-то, словно опаздывающей на собеседование. «Тик-тик-тик», — инструктор стучал по своему кислородному баллону, указывая на угря, изгибающего голову, будто не мог поверить тому, что мы говорили. Тик-тик-тик. Краб расчесывал свои усы. Тик-тик-тик. Маленькая рыбка с заспанными глазами щипала торт из водорослей. Я наблюдала. Все эти создания жили своей обычной жизнью, не имея ни малейшего представления о моем существовании. Как же здорово было почувствовать себя такой маленькой, незаметной в этом безмолвном мире.

Здесь, внизу, не было ни снега, ни коридоров, ни зданий, ни бетона, ни обуви, ни документов, ни электронных писем. Не было звонков, криков, щелчков шариковых ручек, писка компьютеров. Все это ровным счетом ничего не значило. Немой, бесшумный мир, где не слышно даже собственного дыхания. Казалось, я растворилась в воде, от меня не осталось ничего, кроме бьющегося сердца и пары глаз.

Я представила адвоката защиты с короткой стрижкой, в костюме, его очки уплывали прочь, лоб обгорел, галстук колыхался, словно морская водоросль, одна начищенная туфля медленно шла ко дну. Он отчаянно дергал ногами, а я спокойно плыла сквозь плеяды розовых и желтых рыбок, в полной тишине. «Тут тебе меня не достать».

Я поплыла глубже. Как только у меня появлялась неприятная мысль, я тут же выпускала ее с длинным выдохом, отдавая на съедение рыбам, отпуская, растворяя в воде. Я погрузилась на двадцать метров — глубина шести бассейнов — и парила там час, другой. Я избавилась от боли, которая ослепляла, заставляя мечтать о том, чтобы сгинуть в небытие, от боли, от которой хотелось исчезнуть. Как можно было хотеть покинуть этот мир? Со всей его красотой и непостижимостью. Я чувствовала в нем какую-то тайну, где-то прямо за поверхностью скрывались неоновые горы, моллюски размером с ванную. Все, что от меня требовалось, — не напортачить со снаряжением и нырнуть поглубже, оттолкнуться от боли, научиться дышать.

Когда на одном конце земли зима, на другом наступает лето. Когда я вернусь в Пало-Альто к тусклым стенам зала суда, юридическим документам и заголовкам СМИ, когда вновь услышу цоканье каблуков по кафельному полу — у меня в голове по-прежнему будет звучать «тик-тик-тик». Я буду помнить о том, что этот мир существует и я могу существовать в нем. Потому что этот мир так же реален, как и тот, что на поверхности.

Глава 7

Через овальное окно я смотрела на раскинувшуюся желтыми холмами Калифорнию, испещренную черными точками-кустами. Превратился бы самолет в автобус, чтобы можно было проехать свою остановку — уснуть и проснуться где-нибудь в Гонолулу. Мы начали снижаться, я наблюдала, как крошечные вереницы машин на шоссе становятся всё крупнее, как прямо под нами разливается серая вода в заливе. Самолет скользил, пока все вокруг не стало четким, громким, близким, а я снова не почувствовала себя маленькой.

Я прилетела и собиралась вступить в самый трудный бой в своей жизни, но никто даже не знал, что я вернулась. Я толкнула плечом входную дверь родительского дома, чемодан перекатился через порог, колесики врезались в ковер. Я повесила свитер в шкаф, положила зубную щетку в керамическую лодочку.

Мне только предстояло узнать, когда нужно будет давать показания в суде. Я написала своему новому адвокату Майерс, с которой никогда раньше не встречалась. Она ответила: «Отбор присяжных на следующей неделе, с тринадцатого июня и, скорее всего, до шестнадцатого. Есть вероятность, что вам придется выступать семнадцатого или восемнадцатого, но, вероятнее всего, двадцать первого или двадцать второго». Как вообще можно было что-то планировать? Алале сказала, что суд продлится столько, сколько потребуется, то есть недели три или больше. Как при таком раскладе можно было рассчитывать на свои силы? Сколько я могла еще вынести? А вдруг я сломаюсь? Мне не следовало проводить в суде слишком много времени — это было равносильно пребыванию в гараже с заведенной машиной, когда выхлопные газы убивают все твои клетки.

Зимняя сессия у Тиффани начиналась в один день с отбором присяжных. После последнего экзамена сестра соберет маленькую сумку и по темным холмам приедет сюда, чтобы провести весенние каникулы четвертого курса в суде. Лукас прилетит накануне дачи показаний. После выступлений в суде они оба вернутся, чтобы продолжить учебу — последнюю четверть перед выпуском. А я останусь ждать вердикта.

За две недели до суда проводится так называемое предварительное судебное заседание, когда судья, прокурор и защитник встречаются, чтобы удостовериться, готово ли дело к рассмотрению. Жертва в этом не участвует, она где-то валяется в кровати и отщипывает мелкие полоски от сыра-косички. Для нее не существует никакой проверки готовности, свидетели не собираются в комнате для поддержки друг друга, не складывают руки вместе, чтобы выкрикнуть ободряющие слова. Мне не разрешалось присутствовать на выступлениях других свидетелей. Это значило, что следующие несколько недель я вынуждена буду просто бесцельно ждать одна дома. Позже я узнала, что показания давали восемнадцать человек. О существовании большинства я понятия не имела. Мы, словно лошади, стояли в отдельных стойлах, в наглазниках, не видя никого вокруг, но только услышишь сигнал, почувствуешь удар — беги что есть силы.

Я переживала, что с моей стороны в суде будет не слишком много людей. Со стороны Брока прилетали родители, старший брат, сестра — его половина зала будет заполнена людьми, мои же ряды останутся почти пустыми. «Его бабушка приезжает», — сообщила Алале и произнесла это как плохую новость. Я не знала, что присяжные ведут негласный подсчет. С моей стороны давать показания должны были оба шведа, детектив Майк Ким, помощник шерифа Джефф Тейлор, помощник шерифа Брейден Шоу, медсестра из SART Кристин Сеттерлунд, Джулия, Коллин, Тиффани и Лукас. Никому из моих свидетелей не разрешалось присутствовать в зале суда. Кроме детектива Кима. Мать и бабушка планировали прийти, когда будем давать показания я и Тиффани. Отец обещал приехать, как только удастся вырваться с работы. Энни сказала, что будет там все восемь часов каждый день — столько, сколько потребуется. Она была единственной постоянной во всей этой текучке — спокойная, чуткая, мать, боец.

Глядя на пустые ряды с моей стороны, постоянно приходилось напоминать себе, что меня поддерживает множество людей. Я хотела, чтобы все поняли: у Шанель была здоровая насыщенная социальная жизнь. Это Эмили Доу оставалась в одиночестве, ее мир был куда меньше — лишь узкий круг сторонников. Я все никак не могла понять, как так произошло, что я стала проводить больше времени со своим насильником, чем с друзьями.

Опавшие белые лепестки напоминали бумажные кружочки от дырокола. И хотя на улице было тепло, я надела похожий на спальный мешок черный пуховик до щиколотки. Я не спасалась от холода, а отгораживалась им от всего мира. Недавно несколько моих старых школьных друзей захотели собраться вечером и пойти поесть тапас[40]. Я пришла в зимней парке почти в пол, и они принялись подтрунивать надо мной. А я и не возражала, напротив, была довольна, что таким образом удалось отвести их интерес от моей болезненной темы. Кроме нелепой одежды, в моем арсенале находилось еще слово работа — благодаря этому волшебному слову вам сходило с рук что угодно. Оно годилось практически для любой отмазки:

— Почему ты дома?

— Работа.

— Давненько тебя не было видно.

— Работа.

— Пообедаем на следующей неделе?

— Не могу, работа.

— Выглядишь усталой.

— Работа.

В ответ всегда звучало одно: «Конечно, отлично тебя понимаем».

Что мне действительно хотелось обсуждать, так это суд. Когда меня спрашивали, как я поживаю, хотелось ответить, что ужасно. Когда кто-то одобрительно замечал, как я миниатюрна, хотелось ответить, что не всегда это благо. Люди пребывали в полной уверенности, что мы поняли друг друга, но на самом деле они ничего не знали.

Я стала бояться пересечься с кем-то во время пробежки, боялась даже столкнуться тележками со знакомыми в супермаркете. Очень быстро мир сузился до размеров моей комнаты: это покрывало в цветочек, купленное мною в шестнадцать лет; это вентилятор на потолке, который включался только с пульта, потерянного давным-давно; это коричневый ковер; это стол, наполовину уже очищенный от наклеек. Но что по-настоящему надо было бы очистить — это мой разум.

Как-то ночью я улизнула из дома в старых кроссовках и потрепанной куртке с капюшоном. Я бежала по Альма-стрит, ноги несли меня прямо к железнодорожным путям — туда, где сидел сторож. Тяжело дыша, с горевшей кожей, я остановилась отдохнуть, уперев локти в колени. Я спряталась от света фонаря, чтобы меня не заметил сторож, а когда отдышалась, стала следить за ним. Я выжидала.

Охранник встал. Круги света под металлическими решетками начали мигать красным. Два тонких длинных шлагбаума медленно перешли в горизонтальное положение, преграждая путь машинам. Я услышала звон вдалеке — грубый и беспорядочный, словно колокольчик здоровенной коровы, несущейся по рельсам. Пронзительный гудок рассек воздух, белый свет разрезал пространство, к перекрестку мчался серебристый нос. Длинная сероватая туша, перевязанная желтыми лентами-окнами, сливалась в сплошной поток голов пассажиров, рассаженных тут и там. Читающие или спящие, они пролетали мимо: голова, голова, голова, голова, голова — а потом все. Тишина. Только гулкие отголоски неуклюжего звона, похожего на громыхание посуды, висели в воздухе. Шлагбаум задрожал, стал подниматься и уткнулся в небо, сообщая, что представление окончено. Сторож сделал отметку, сел в свое пластиковое кресло, красные огни тут же погасли, перекресток снова погрузился в темную тишину.

Я присела, волосы задуло на одну сторону. Только что сама смерть дышала мне в лицо, загоняя меня обратно в мой мир. В школе смерть стала нашей одноклассницей, постоянной спутницей, каждый раз возвращающейся, чтобы вырвать нас из наших коротких жизней. Над каждым учеником я тогда видела черные дыры размером с небольшую овальную лужу. Под натиском этих дыр меркли цвета и краски обычной жизни. И молилась я не о том, чтобы исчезла чернота, а о том, чтобы каждый из нас смог перерасти ее, чтобы успел испытать все то, о чем говорили люди на приемах у моего отца, — брак, развод, несчастная любовь, ипотека. Ведь все это и было проявлением жизни.

Теперь я порой чувствовала, что меня буквально засасывает в ту самую дыру. Иногда ночами, лежа в кровати, я смотрела, как дыра разрастается надо мной. Казалось бы, чего проще? Мне двадцать три года, я пережила нападение, осталась без работы, благодаря местным газетам обо мне говорили как о безымянном теле — все, чего я достигла. Когда я смотрела в свое будущее, там не было ничего. Мне захотелось прекратить это.

Но сидя там, недалеко от железной дороги, и глядя в портал, в хаосе которого среди красных огней и громких гудков исчезали дети, я сказала себе: «Ты должна остаться», — сказала то, что хотела бы сказать всем им. Я говорила себе, что это всего лишь миг в той длинной череде дней моей жизни, которые я обязана прожить, прежде чем меня поглотит тьма. Я знала, что скоро мне предстоит пройти через многие унижения: меня начнут рвать на части, лить на меня грязь и злословить обо мне. Но, кроме того, я знала, что всегда буду любить холодный асфальт тротуаров, причудливый ритм своего сердца, пот в складках своего живота, свою потертую, застиранную флисовую куртку. Я всегда буду подниматься, оглядываться и бежать домой, потому что это единственное, что я знаю от и до.

Мы с Алале снова были в пустом зале суда. Как дрессированный зверек, я поднялась в свой квадратный вольер, посмотрела на ряды мягких сидений — маленький печальный кинотеатр. Совсем скоро эти места заполнят члены семьи моего насильника. Стенографистки, подмигнувшей мне когда-то, не было. Я спросила, где она, мне ответили, что вместо нее будет кто-то другой. Я согласно кивнула, но на самом деле сглотнула с грустью — ведь я потеряла одного из своих малочисленных сторонников.

За последние пятнадцать месяцев произошло так много перемен, но в суде все оставалось по-прежнему. Здесь время не текло, а проседало. Мы с Алале прошлись еще раз по той ночи, и еще раз. Из вопросов вытекали новые вопросы, будто они пускали корни, которые ветвились и расползались во все стороны.

Я размышляла, какое поведение жертвы на этот раз будет считаться приемлемым. Как я должна говорить? Алале предупредила, чтобы я не злилась. Я уже знала многое: злиться — значит оправдываться; вести себя тихо — значит быть равнодушной; излишняя бодрость вызовет подозрение; если заплачешь — ты истеричка; слишком эмоционально реагируешь — ненадежный свидетель; держишься хладнокровно — значит, не особенно переживаешь. Как со всем этим разобраться? «Спокойно, — сказала я себе. — Соберись». Но в прошлый раз я сорвалась. Что будет, если это случится снова? По словам Алале, присяжные вроде бы должны понимать, насколько мне трудно. «Просто будь собой», — посоветовала она. Хотелось спросить: «Кем именно?»

Как рассказала помощник окружного прокурора, защита готовилась настаивать на своей версии, Алале напомнила, что такова их работа: «Если адвокат защиты попытается увести тебя в другую сторону, не поддавайся». Я представила себя ослом, представила, как адвокат защиты трясет передо мной морковкой. Не ведись на морковку. Если не знаешь ответа, так и говори, что не знаешь. Будь честной. Подготовка была легкой и быстрой, Алале не вдавалась в детали, не говорила, какие именно улики будет демонстрировать. Оглядываясь назад, я думаю, не пыталась ли она таким образом предотвратить мое раннее выгорание и сохранить для присяжных весь букет моих эмоций.

За все эти месяцы Брок сделал одно-единственное заявление, сделал его в ночь своего ареста. Тогда он признал, что проник в меня пальцами, и отрицал попытку скрыться. Ему предстояло впервые давать показания. Я рассчитывала, что Алале скажет что-то вроде: «Не волнуйся о нем». В конце концов, его первый допрос был записан на пленку — ничего не выкинешь. Но с тех пор ему стало известно о моей временной потере памяти, поэтому Алале предупредила: «Он собирается выдумывать свой сценарий». Я посмотрела на нее в упор, хотелось крикнуть, что это несправедливо. А как же правда, как быть с правдой? Ведь не может же он вот так прийти и сказать все, что вздумается.

В самом начале даже казалось, что все будет просто. Когда мне сообщили об известном дорогом адвокате Брока, первая мысль была: «О, нет». А потом: «Ну и что?» Даже самый лучший адвокат не в силах исказить правду. Как я понимала, мне предстояло убедить присяжных, что та большая желтая штука на небе — это солнце. Другой стороне требовалось доказать, что это яичный желток. Даже самый выдающийся адвокат не в состоянии изменить действительность и превратить огромную пылающую звезду в бредовое яйцо. Мне тогда только предстояло узнать, как работает система. Если ты платишь большие деньги, если говоришь то, что нужно, если у тебя есть довольно времени, чтобы успеть ослабить и выхолостить правду, то даже солнце может постепенно начать походить на желток. Это не просто возможно, это происходит постоянно.

Выходя из зала суда, я заметила прикрепленный около двери листок с надписью: «НАРОД ШТАТА КАЛИФОРНИЯ ПРОТИВ БРОКА АЛЛЕНА ТЁРНЕРА». Я подумала: «Что за народ? В Калифорнии всего-то три человека знают, что я здесь». Удивительно, что он должен был предстать один против целого штата, а в абсолютном меньшинстве чувствовала себя я. Алале протянула мне толстую, как телефонный справочник, картонную папку, в ней лежали расшифровки моих показаний. Каждое мое слово, сказанное за последние пятнадцать месяцев, было записано и задокументировано. Мне придется предстать перед судом в трех ипостасях: я в больнице; я в полицейском участке; я на первом заседании. Показания всей троицы должны совпадать. Алале объяснила, что мне совсем не обязательно учить слово в слово все, что я найду в расшифровках. «Ты просто должна знать», — повторяла она. Я понимала, что выучить наизусть и знать — понятия разные. Знать — значило чувствовать все кожей. К тому же я держала не просто папку со стопкой бумаг — в той папке лежала вся та ночь. Она была такой тяжелой, что я едва удерживала ее обеими руками. Думаете, я тогда начала готовиться? В каком-нибудь фильме показали бы героиню, судорожно переворачивающую страницы, вчитывающуюся в вопросы, сидящую плечом к плечу с представителем окружного прокурора. Вместо этого я бродила с красной тележкой по Target[41] — там я чувствовала себя спокойно, там мир был аккуратно расставлен по полочкам. Прикупить новый дезодорант? Я обосновалась в секции шампуней, нюхая все флаконы подряд. Может быть, приобрести новую сковородку? Шляпка мне случайно не нужна? Родителям я купила швабру, себе — свечку с ароматом магнолии и песочное тесто, половину которого, прямо в сыром виде, умяла перед сном. Суд должен был начаться в понедельник, четырнадцатого мая 2016 года.

Первая неделя, понедельник

Всю свою жизнь я слышала жалобы взрослых, что им «приходится быть присяжными». Двенадцать человек, которых взяли и выдернули из их привычной жизни. Двенадцать человек, которые предпочли бы быть где угодно, только не в зале суда. Двенадцать человек, в которых я нуждалась больше, чем в ком-либо в этом мире. Их решение должно быть единогласным. Когда мне сообщили об этом, я подумала, что не расслышала. «Наверное, анонимным?» — уточнила я. Первое казалось лишенным смысла. То есть мне нужно было завоевать голоса всех двенадцати. Под статьями, опубликованными в интернете, я ни разу не встречала двенадцать положительных комментариев подряд.

Если кто-либо из потенциальных присяжных ранее подвергался насилию, он или она немедленно исключались из списка. Позже я узнала, что, когда прозвучал этот вопрос, несколько женщин встали со своих мест и вышли. Это значило, что среди присяжных не будет тех, кто пережил подобное.

Представитель окружного прокурора потом объяснила, что в присяжные по делам об изнасиловании вообще неохотно берут женщин, так как они с большой долей вероятности не будут сочувствовать жертве, настаивая, что «с ней, видимо, что-то не так, ведь со мной ничего такого не случается». Я сразу вспомнила мамаш, писавших в комментариях: «С моей дочерью такого никогда…». Это очень грустно, потому что такие комментарии не уберегут их дочерей. А вот если дочь действительно будет изнасилована, то вряд ли ей захочется обращаться за помощью к своей матери.

Только что в Пало-Альто вернулась моя подруга Афина. Она вьетнамка, мы дружили с шестого класса. После колледжа она уехала на Гавайи работать на салатной ферме. Я встретила ее в аэропорту, по дороге Афина рассказывала, как ночевала в палатке, как добиралась автостопом до океана и как ясно светят звезды над Большим островом[42]. Мы приехали в наш родительский дом, и когда уже обосновались в моей маленькой комнате, Афина спросила, какие у меня планы.

Всегда, перед тем как признаться кому-то, у меня появлялось ощущение, будто я стою на краю утеса: «Сделай несколько глубоких вдохов, расправь руки, скажи себе, что сможешь». Когда выдала подруге все о насильнике-пловце, о том, что его жертва — это я, — мне уже полагалось лететь вниз и приготовиться удариться о воду. Помню, как после выпускного в колледже мы с Афиной пошли в бар с живой музыкой, где, утопая в шуме, она призналась мне, что когда-то на нее напали.

— Это случилось давно, — прокричала она довольно громко, чтобы я услышала. — Я особенно никому не рассказывала. Просто подумала, что ты должна знать.

— Ты что, издеваешься надо мной? Вот же ублюдок, — ответила я.

Тогда меня переполнял разве что гнев. Он был больше сострадания, больше заботы, больше любых размышлений. Теперь я, конечно, сожалела, что не смогла поддержать подругу по-настоящему.

Афина подошла и заключила меня в объятья, прямо как Клер, словно в один миг увидела, каким выдался для меня предыдущий год. Мы стояли, обнявшись. Будто падали, падали — и вдруг кто-то поймал нас. Я попросила ее пойти со мной в суд, и она ответила: «Только скажи — когда».

Первая неделя, вторник

Отбор присяжных продолжался. Вестей от Алале не было. Я по-прежнему отказывалась прикасаться к расшифровкам своих показаний без Лукаса и Тиффани. Я подстриглась — просто подрезала волосы. Съездила на автомойку, где бесплатно можно было поесть попкорн, выпить лимонад и помедитировать, наблюдая, как твоя машина проезжает через мыльных монстров с головами-щетками. Искала работу, составила даже три предложения для будущего рекомендательного письма. Съездила на велосипеде за буррито, выпила просроченную колу из банки, посидела в шлеме на скамейке в парке. Сфотографировала и запостила свой буррито. Получила тридцать два лайка. Я просто валяла дурака, пытаясь обхитрить всех. Люди думали, что мне хорошо, тогда как на самом деле я готовилась встретиться лицом к лицу со своим насильником. Отвратительно, когда приходится скрывать подобные истории. Хотя притворяться было просто, показывая лишь верхушку айсберга.

За ужином отец сказал: «Я так горжусь тобой, дорогая, на самом деле горжусь». Когда он говорил что-то подобное, я никогда не отвечала, даже не воспринимала всерьез. Меня почти раздражали его какие-то необязательные высказывания. Гордишься чем, прости? Между его гордостью и моей реальностью лежала пропасть, которая выводила меня из себя. Разве он не видел, что я не вылезаю из пижамы и тупо слоняюсь по дому? На меня напали — за это не раздают наград. Что за честь быть брошенной полуголой в кустах? Я улыбалась в ответ, но ничего не говорила.

Первая неделя, среда

Последний день отбора присяжных. Вечером должен прилететь Лукас. Я приехала в аэропорт пораньше — лучше послоняюсь там без дела. Он подбежал к моей машине — костюм перекинут через плечо — и принялся крутить кулаком в воздухе, показывая, чтобы я опустила стекло. Лукас подошел со стороны водителя поцеловать меня, и инспекторша в ярко-желтом жилете тут же прогавкала, чтобы мы не задерживались.

— Ох, леди, ну подарите же мне хоть этот единственный миг!

Обычно с Лукасом я моментально расслаблялась. Влезая в его большую одежду, я чувствовала себя в безопасности, как рак-отшельник, который забрался в новый дом. Но тогда я знала, что он здесь только на четыре дня и потом снова вернется к учебе. На этот раз я не могла позволить себе раствориться в нем. Алале сказала, что когда впервые увидела Лукаса, то вздохнула с облегчением. Интересно, что она имела в виду? Мне казалось, мой парень заставит Брока выглядеть хуже, чем тот есть на самом деле, — он как бы понизит броковский статус. Я рисовала себе разные сценки, в которых кадры наскакивали друг на друга.

Вот распахиваются двери зала суда, и своей легкой походкой в прекрасно сшитом костюме входит Лукас, приветствуя аплодирующую ему аудиторию. И вокруг шепоток: «Вот он!», «В свои двадцать три — уже бизнесмен…», «В свободное время увлекается столярными работами, подводным плаванием, регби…», «Они вдвоем ездили в Индонезию и вместе жили в многоэтажке в Пенсильвании…», «Он рассчитывает, что между ними завяжутся серьезные отношения… такая очаровательная любовная связь…»

Прожектор резко поворачивается, и луч света выхватывает Брока. И снова тихие голоса: «Ему только исполнилось двадцать…», «Он уже мечтает участвовать в Олимпиаде!», «Никогда она с ним не встречалась…», «Он плавает как рыба…», «Он предпочитает виски “Файербол”…», «Он рассчитывает заняться с ней любовью на свежем воздухе, на ложе из сосновых игл…»

Появляюсь я — в цветастом платье, с широкой улыбкой. Шепоток продолжается: «Она такая независимая, эмоциональная, простая, но не настолько, чтобы просто так сдаться!», «Или нет?», «Давайте выясним!»

Звучат тромбоны, свет, огни света рассыпаются брызгами. Голос за кадром: «А теперь наш ведущий — достопочтенный судья!»

За этот год Лукас видел, что стоило только коснуться темы нападения, как я начинала орать, замыкаться в себе, хлопать дверью, плакать под одеялом, в душе и где угодно. Когда я приходила в себя, он просил прощения и уходил на пробежку. Наступала ли ночь, шел ли дождь — он просто исчезал.

Я всегда думала, что Лукас толстокожий, и, полностью поглощенная собственными переживаниями, никогда не задумывалась, как все это отражается на нем. И все это время меня мучил вопрос: есть ли в его душе ярость, что-то необузданное, заставлявшее его убегать.

Тем вечером, наблюдая, как он готовится к утреннему выступлению в суде, меня поразила серьезность, с которой он начищал туфли и гладил рубашку, — ни намека на его обычную легкость.

Первая неделя, четверг

Проснувшись, я увидела причесанного, чисто выбритого Лукаса. Он должен был давать показания сегодня, а я завтра. Я собиралась отвезти его в суд и отправиться в Gap[43] за строгими брюками, а вечером, когда прилетит Тиффани и они оба будут рядом, засесть наконец за папку и выучить все свои показания разом. Я понимала, что этим требовалось заняться раньше, но не могла читать понемногу. Было бы непереносимо нырять в нее и выныривать оттуда каждый день. У меня не хватало сил контролировать нарастающую тревогу и волнение, которые приносили с собой воспоминания. Прочитать хотя бы маленький абзац — все равно что капнуть краску в воду. Краска растворяется — процесс уже не остановить, — и день полностью испорчен. Именно поэтому я предпочла расправиться со всем сразу, в один присест.

Я натянула джинсы и как раз искала носок, когда раздалась характерная мелодия. Пришло сообщение от Алале: «Сегодня можем закончить раньше, так что будь готова приехать». Я медленно стекла на пол, страх защелкал, как раскаленная конфорка плиты, вот-вот готовая треснуть под каплями воды: «Я не готова. У меня даже брюк нет. Я не могу. Сколько у меня времени? Черт, мне надо помыть голову». Я принялась выкидывать одежду из шкафа и в итоге села, моргая, как безумная, с мокрыми щеками, ерзая ступнями по голеням, стягивая джинсы. В голове все закипало, я пыталась понять, сколько времени мне нужно, чтобы собраться. Если придется давать показания сегодня, в суде не будет никого, кто мог бы поддержать меня, даже адвокат придет только завтра. В голове стучало одно: «Снова я буду одна, не могу больше».

Вошел Лукас и застал меня в нижнем белье, пинающую свою одежду, расшвырянную по комнате. Брюки, юбки и свитера валялись на полу, словно выброшенная на берег морская живность.

— Что происходит? — спросил он.

— Мне нужно собираться, — ответила я. — Мне сегодня выступать в суде, а у меня даже штанов нет. Пиджак весь мятый.

Мне снова семь лет, я снова маленькая и беззащитная. Вспоминались школьные утра и безутешное: «Нечего надеть».

— Скажи Алале, что лучше придешь завтра, — ответил он.

Я посмотрела на него как на умалишенного.

— Не могу. Все уже запланировано. Ты не знаешь, как это работает. Это не в моей власти. Почему просто не поможешь собраться? Мне надо выучить показания, у меня мало времени.

Я все больше раздражалась, пока не услышала его голос, громкий и уверенный:

— Никто не может заставить тебя делать то, что ты не хочешь. Без тебя у них ничего не выйдет. И если нужно подождать, они подождут. Это тебе решать. Скажи им, что сможешь прийти только завтра.

Я сидела босая, с растрепанными волосами. Мне даже в голову не приходило отстаивать свое мнение, делать что-то вопреки, слепо не подчиняться. Я принимала как закон любые изменения в расписании, любой вопрос, каким бы внезапным он ни был, как бы он меня ни расстраивал. Я забыла о существовании возможных пределов. И я стала составлять письмо:

Здравствуй, Алале… Привет, Алале… Возможно ли… Можно ли мне… Мне было бы удобнее, если… Привет, надеюсь, все хорошо. Я хотела бы, чтобы мама и бабушка… Прошу прощения… Я не смогу прийти сегодня… Доброе утро… Если можно, я хотела бы выступить завтра, как было запланировано.

Она ответила, что все нормально. Если дело пойдет слишком быстро, она попытается потянуть время. Оказывается, все просто, нужно было только попросить.

— Так лучше? — спросил Лукас.

— Лучше.

У нас был еще час до его выступления в суде, и мы поехали перекусить в Driftwood Deli. Я сидела на солнышке в старых джинсах, мятом пиджаке и паршивых туфлях, испытывая огромное облегчение и наслаждаясь этим. Мне удалось вернуть себе свой день. Я подвезла Лукаса до здания суда, подождала, пока он войдет в центральную дверь, и только потом уехала. Он обещал прислать сообщение, когда закончит. А я отправилась в Gap.

— Могу вам чем-то помочь? — спросила продавщица.

«Много чем», — хотелось ответить мне. Прошло три часа, а от Лукаса еще не было вестей. Я купила серые классические брюки и дешевенькие туфли на плоской подошве. Наконец Лукас написал и попросил забрать его.

— Как все прошло? — спросила я.

— Они не добрались даже до вопросов и продолжат завтра, — ответил он.

Вот как, утром предполагалось, что у них останется время, но на самом деле им его не хватило. Свидетель, выступавший перед Лукасом, затянул с ответами, и Лукасу пришлось ждать в «каморке для жертвы» целых три часа. Жаль, что с ним там никого не было.

— Очень сложно не перегореть, — сказал он.

Впервые Лукас признал, что что-то было для него сложно. Тиффани приехала поздно вечером, не выспавшаяся после экзаменов.

Теперь, когда все собрались, я была готова погрузиться на глубину и встретиться с тремя версиями себя. Воспоминания жертвы часто расценивают как слабость, а мне кажется, в них заключена удивительная сила. Травма заставляет нас совершенно особенным образом перемещаться во времени: годы могут пролетать за один миг, а мы испытываем страх или ужас, будто все происходит сейчас. Я разложила распечатки своих показаний на полу. Ковер стал чем-то вроде троса, обвязанного вокруг моей талии при погружении в прошлое. Я нежно водила по нему рукой, и он растворялся в кусочках памяти. Я увидела свои длинные пряди волос, спадающие на лицо, склоненную голову. Я в больнице для жертв насилия. Вода, льющаяся из душа, заполняет уши, застилает глаза, затекает в нос, рот. За стенами — шоссе, непрекращающийся поток машин. Одна из них притормаживает у обочины. Это моя сестра, заплаканная до такой степени, что ничего не видит. Она хочет забрать меня. Ковер. Я сижу на пластиковом стуле в той же больнице, волосы мокрые. Тиффани рядом, измученная, расстроенная. Как же мне поднять ей настроение? Ковер. Я говорю женщине-полицейскому, чтобы только не звонили моим родителям. Я никогда больше не хочу видеть этого человека. Ковер. Я вижу его золотистые кудри. Он смотрит себе под ноги. Я плачу, глядя на пустые кресла. Ковер.

Я вытерла нос. Слезы ручьями текли по щекам, под воротник и ниже. Пять часов я сидела, прижав колени к груди, склонившись над листами и напечатанными на них словами. Я выстроила все. Каждая минута семнадцатого января, каждый глоток, каждое место, каждое слово, каждое наблюдение — все отложилось в голове. Хаос медленно вытеснялся порядком. На первой странице я написала слова поддержки: «Победи их правдой». Я залатала все дырки, даже самые крохотные, в своей памяти, не обращая внимания на огромный провал. Не время для жалости, привыкания или рассуждений. Нужно было все выучить. Знать каждую секунду. Владеть ею. Вернуться на ковер.

Первая неделя, пятница

Лукас проснулся на рассвете, готовый быть поджаренным защитой. Мое выступление было назначено на полвторого дня. Предполагалось, что я подвезу его, но он поцеловал меня в лоб и велел спать дальше, так что я снова завернулась в тепло, оставленное его телом. Через несколько часов я почувствовала, как солнце пробирается в кровать, услышала, как вошел Лукас, и, едва открыв глаза, увидела его, стягивающего начищенные туфли. Полностью одетый, он забрался в постель и обнял меня. Я не спрашивала, как все прошло, потому что если плохо, то я не хотела об этом знать.

Я просунула руки в свитер, заколола волосы с обеих сторон, превращаясь в Эмили. Немного засомневавшись, я все-таки слегка подкрасила ресницы. Симпатично, но не так чтобы очень. Макияж превратит мои слезы в темные ручейки, глаза потекут струйками чернил. А если пойду совсем не накрашенной, буду выглядеть изможденной.

Лукас сел за руль. Я молча изучала рекомендации, лежавшие на коленях. Есть не хотелось, но я знала, что не стоит оставлять желудок пустым. Парковки рядом с магазинчиком бейглов[44] не было, поэтому Лукас остановился у тротуара, пока я забегала внутрь. Я подошла к стеклянной витрине с бейглами. Все названия вылетели из головы, поэтому, когда меня спросили, какой я желаю, просто ткнула пальцем. Я взяла белый бумажный пакет, не уверенная, что он предназначался для меня, и уставилась на людей вокруг. В душе я совершенно отстранилась от этого мира болтовни и кофе. Толкнув дверь, я поспешила назад в машину, в свой мир молчания и записей. Бейгл был сухой и жесткий — не прожевать.

Мы подъехали к зданию суда. Я посмотрела в маленькое зеркальце — нет ли семечек на зубах.

— Точно ничего?

Лукас кивнул. Они с Тиффани оставались ждать меня снаружи. Поцелуй в щеку. Я вышла из машины, и Лукас исчез.

Хотелось бы мне, чтобы эта сцена начиналась с того, как широкими шагами я иду по коридорам — плечи расправлены, голова поднята, — но стоило миновать пластиковую рамку металлоискателя, моя кожа покрылась мурашками — что-то было не так. Я уже видела этих охранников. Я стала всматриваться вглубь коридора. Пусто. Однако в воздухе ощущалось присутствие людей. Я нырнула в уборную, забилась в угол кабинки для инвалидов, держа в руках свернутые бумаги, думая про себя, только бы не растерять их. Пришло сообщение от представителя окружного прокурора: «Ты здесь?» «Уже иду» — у меня дрожали руки.

Я закрыла глаза, представила зал суда, парящую в воздухе над черной трапецией лысую голову судьи, арбитра этой игры. Команды располагаются по обе стороны, подчиняясь негласному правилу не пересекать центровую линию. Морально я была готова, но тело сжималось от боли.

Сколько ни собирайся духом, все равно не избежать того, что твоя личность будет стерта. Я знала, что даже когда закончится сегодняшнее заседание и я покину это здание, мысленно еще долго буду оставаться там, и все это растянется на недели.

Выйдя из туалета, я быстро направилась к лифту, нажала кнопку. Алале выскользнула из зала, чтобы проводить меня в «каморку для жертвы». Ей нужно было вернуться и закончить с другими показаниями — прямо передо мной выступала медсестра из SART. Немного отпустило — в этой игре медсестра была на моей стороне. Интересно, какая именно из трех давала показания. Я помнила их, сидящих у моих голых ног. Мне нравилось думать о них как о трехголовом драконе в белом халате, клацающем зубами и металлическими инструментами, отгоняющем любого, кто приблизится ко мне.

Майерс, мой новый адвокат, вышла из лифта. С идеальной осанкой, аккуратно уложенными волосами и безупречной манерой держаться, она мне сразу понравилась. Вскоре приехали мать, бабушка и Афина. «Привет, Шануля!» — Энни была уже в зале. Мы покрутили стулья, настроив их по высоте. Я слышала, как бабушка, прилипшая к Майерс, забрасывает ее вопросами: откуда родом? Как долго работает в YWCA? Как пришла в профессию? Но та, не обращая на это внимания, просматривала свои записи от начала до конца. Как только заканчивала, начинала снова. Каждые десять минут я, принося извинения, выходила в уборную — пописать последний раз перед выступлением, поправить волосы, застегнуть клипсы, проверить и перепроверить, застегнута ли молния на брюках. Так прошел час.

Я постоянно напоминала себе, что все просто: присяжные поверят правде, тому, что было на самом деле. Адвокат протянула мне маленький мячик с рисунком из желудей — игрушку, которую я могла бы сжимать, пока буду на месте свидетеля. Афина посоветовала представлять перед собой розу: чтобы она впитывала всю отрицательную энергию защитника, позволяя мне спокойно выслушивать его слова на безопасном расстоянии. Мой психолог сказала: «Представляй вокруг себя женщин, думай о том, что они стоят за тобой, касаясь твоих плеч, идут с тобой рука об руку». Я — если захотела бы — могла вызвать у себя в воображении хоть Майю Энджелоу[45]. Бабушка Энн вытащила плитку горького шоколада. На ее кофте был подаренный мною значок — маленькая красная тележка. Именно в такой она катала меня и Тиффани по нашей тупиковой улице, когда мы были маленькими. Да, вспомнила еще, что говорила мой психолог: «Не забывай, кто ты такая и за что ты себя любишь».

«Теперь в любой момент будь готова», — думала я. Спустя два часа мы все по-прежнему сидели в «каморке для жертвы», касаясь друг друга коленями. Я ходила писать, наверное, дюжину раз. Наконец в дверь постучали. Мой адвокат проводила всех в зал и попросила занять места. Каморка опустела. У меня образовалось несколько минут побыть одной. Казалось, все шло как нужно. Когда я займу место свидетеля, тоже останусь совершенно одна — это мне точно было известно. И если мне понадобится опора, искать ее будет нужно тоже в самой себе. Последняя мантра: «Все необходимое, чтобы пройти через это, я знаю. Я такая, какой мне нужно быть».

Я положила свои бумаги и встала в тишине с закрытыми глазами. На миг тревога улеглась, волнение стихло. За прошедший год выпал и растаял снег, были подстрижены и снова отросли мои волосы — короче, все шло своим чередом. Так и я могла продолжать двигаться вперед, но все время возвращалась. Я снова и снова обнаруживала себя в «каморке для жертвы»; я снова и снова откладывала в сторону нормальную жизнь ради того, чтобы продолжать бороться. Это ведь должно что-то да значить.

Я оставила бумаги на столе и вышла. Дверь за мной захлопнулась. Я прошла по коридору, вытирая влажные ладони о брюки. Перед входом в зал суда стояли Алале и Майерс.

— Ты готова?

Я кивнула. «Тик-тик-тик. Дыши, словно погружаешься на дно». Алале открыла дверь. Я сжала ладони, еще раз вдохнула и вошла внутрь.

Народу было столько, что мне сразу стало не по себе. Порой даже поход в обычную кофейню оборачивался для меня душевным срывом. А тут зал суда. И все уставились на меня. Я ни на кого не смотрела, видела лишь очертания, фон с бесформенными телами, заполнившими помещение. Люди сидели и даже стояли вдоль стен. Их присутствие было куда более ощутимо, чем во время первого заседания. Я опустила взгляд и приказала себе: «Отправляйся на свое место».

Не знаю, сколько там было мужчин, женщин, какой они были национальности, как выглядели. Половина присяжных могли быть загримированы под тигров, я и не заметила бы. Судью я тогда видела во второй раз, но его внешность не отложилась в голове. Запомнилось только бледное очертание головы в парике — рассеянная тень где-то на заднем плане.

Я услышала: «Клянетесь ли вы… и ничего, кроме правды». Моя рука взметнулась вверх: «Клянусь». Я села на стул в нише, поймала взгляд Алале. Меня попросили произнести свое имя по буквам в микрофон. Я боялась что-нибудь напутать и начала очень медленно.

Представитель окружного прокурора. Будьте так любезны, придвиньте микрофон ближе. У вас тихий голос.

Это правда. Ощущение такое, словно мне в рот напихали утеплителя: голос звучал чуть громче шепота. Я же слышала каждое слово, брошенное в тишине зала, пожираемая десятками глаз и ушей.

Первые вопросы всегда простые. Родилась в Пало-Альто, есть сестра, Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, специализация «литература», рост сто семьдесят два сантиметра. Пока нормально.

Представитель окружного прокурора. Сколько вы весите? Простите, что спрашиваю.

Ни одна женщина не хотела бы, чтобы ей задавали подобные вопросы перед аудиторией. Я подумала, что они обязательно заподозрят подвох, если назову свою слишком маленькую цифру, — без шансов. В водительских правах указан вес шестьдесят три килограмма, но в колледже я весила семьдесят три.

— Наверное, семьдесят один, — сказала я.

Потом я поняла, что выглядела на меньший вес. Запястья худые, тело, не испытывающее голода, брюки спадали и были велики на пару размеров. Но сколько бы я ни весила, мне не должно было быть стыдно говорить об этом. Вес камня отличается от веса льва, а вес льва отличается от веса связки манго — и никому нет до этого дела.

Представитель окружного прокурора. Хорошо. Теперь давайте вспомним январь, выходные, семнадцатое и восемнадцатое число две тысячи пятнадцатого года.

Я сделала глубокий вдох, кивнула и снова сосредоточилась на том, ради чего все тут собрались. Мы начали с заповедника «Арастрадеро», затем перешли к мексиканской закусочной.

Представитель окружного прокурора. Что это была за закусочная?

Я не знала названия — минус одно очко. Затем вопрос, что я заказала.

— Тако. — Плюс очко.

И понеслось. Я отвечала, словно перепрыгивала с камня на камень. Кто из друзей моей сестры заходил к нам перед вечеринкой, была ли я с ними знакома, сколько раз мы встречались, в какое время начали пить алкоголь.

Я рассказала, что никогда раньше не ходила на вечеринки с Тиффани, потому что всегда чувствовала себя скорее ее матерью, чем сестрой. Вопрос о Лукасе. Навещала ли я его, как бы описала наши отношения. Я рассказала о Лукасе, кто он такой, где мы познакомились, где он жил раньше и где живет теперь, как нам удавалось поддерживать отношения.

Она спрашивала, состояла ли я когда-либо в студенческих организациях или женских клубах. Нет и нет. И возвращаясь к Стэнфорду: где именно проходила вечеринка, как мы туда добирались, точное время прибытия.

Шанель. У двери был столик, и мы с Тиффани и Джулией стояли за ним, как обслуживающий персонал, вот и решили приветствовать всех. Мы просто распевали песенки и дурачились. Я, конечно, ставила свою сестру в неловкое положение, но точно не пыталась ни на кого произвести впечатление.

Представитель окружного прокурора. Как именно вы ставили сестру в неловкое положение?

Шанель. Громко пела и смешно танцевала.

Представитель окружного прокурора. Хорошо. А можете сказать, была ли ваша сестра этим смущена?

Шанель. Да. Она смеялась через силу.

Слышно было, как среди присяжных прокатилось облегчение. Не то чтобы они засмеялись — просто выдохнули с улыбкой. Я тоже улыбнулась. Я вообще всегда улыбаюсь, когда говорю о своей сестре, и даже сейчас, заключенная в рамки своей неприятной роли, не смогла удержаться. Я немного расслабилась, вопросы были утомительными, но безобидными: какую водку пили, из каких стаканчиков, сколько наливали.

Представитель окружного прокурора. Когда танцевали, как вы это делали?

Шанель. Нелепо. То есть совершенно не чувственно… Размахивала руками, бесилась.

Я уже представляла будущие новости: «Жертва заявила, что бесилась». Потом я рассказала, как вышла пописать.

Представитель окружного прокурора. Хорошо. Я понимаю, что это, возможно, слишком образно, но вы просто присели за дерево?.. Вы загораживали друг друга, чтобы никто не увидел?

Я пыталась объяснить, что, когда писаю, не хочу, чтобы меня кто-то видел. Ведь к женщине, решившей пописать на улице, отношение совершенно иное, нежели к мужчине. Она спросила, как далеко мы были от баскетбольной площадки, а я никогда потом не возвращалась на то место. Может, стоило бы, но просто не могла себя заставить.

— Не помню, — ответила я. — Было очень темно.

Переместились на веранду: к белым низкорослым парням; к выдохшемуся пиву, которое я передала Тиффани; к проблеме, можно ли пить пиво залпом.

Представитель окружного прокурора. Вы когда-нибудь пили пиво залпом?

Шанель. Я не могу.

Представитель окружного прокурора. Почему не можете?

Шанель. Потому что это трудно.

Послышался сдавленный смех. Они понимали, что я говорю правду. Мы прошли уже порядка двух сотен вопросов, репортеры в последнем ряду быстро конспектировали мои ответы. Я заметила несколько незнакомых лиц, но в этом не было ничего интересного. Представитель окружного прокурора спросила, какое мое следующее воспоминание.

— Как проснулась в больнице, — ответила я.

Такое уже случалось, я чувствовала, как подкатывает. На глазах выступили слезы, стало трудно дышать. Я не могла ни говорить, ни видеть.

Представитель окружного прокурора. Вы помните что-нибудь до этого?

Шанель. (Свидетель отвечает неразборчиво.)

Слезы текли из глаз, из носа, и я боялась, что сейчас они польются из ушей и изо рта. Все внутри стало теплым и мокрым, дыхание сбилось. Я была подавлена и словно позорилась перед всеми, вытирая лицо. Мне нужна была минутка. И тут я услышала голос защитника.

Адвокат защиты. Прошу прощения, но можем мы услышать членораздельный ответ?

А я уже и вопрос забыла. Что-то про память, кажется. Помнила ли я что-то.

Шанель. Нет.

Адвокат защиты. Спасибо.

Представитель окружного прокурора. Дать вам минуту?

Шанель. Все хорошо.

Представитель окружного прокурора. Вот салфетки.

Мне хотелось вставить салфетки в рот, нос — закупорить все отверстия у себя на лице. Хотелось провести руками по щекам и стереть все черты лица. Алале попыталась продолжить. Я заметила раздражение на лице защитника. Приказала: «Возьми себя в руки».

Представитель окружного прокурора. Когда вы очнулись в больнице, можете сказать, имели ли хоть какое-то представление, который час?

Во мне вновь просыпалось то старое чувство, сознание снова было заперто в белом коридоре. Я отвела взгляд, пытаясь вернуться в настоящее, увидела костюмы вокруг, надменные выражения лиц, коснулась языком верхней губы — соль.

Представитель окружного прокурора. Как вы себя чувствовали, когда проснулись? Физически, я имею в виду.

У меня изо рта вырывались только бессвязные звуки и вода. Я не могла сказать ничего вразумительного.

Шанель. Потом я… Я увидела декана и помощника шерифа, и они спросили…

Адвокат защиты. Протестую. Показания с чужих слов.

Я замолчала в растерянности.

Представитель окружного прокурора. Это не претендует на истину, Ваша честь. Этот ответ нужен, чтобы она могла описать свое состояние, насколько она понимала, где находилась.

Судья. Хорошо. Я разрешаю ответить на прозвучавший вопрос.

Представитель окружного прокурора. Вы сказали «они». Можете уточнить, кто именно?

Шанель. Конечно. Помощник шерифа и декан говорили со мной и спрашивали, кто я такая и могу ли дать номер кого-то, кому они могли бы позвонить. Они сказали, «есть основания полагать», что меня пытались изнасиловать.

Адвокат защиты. Протестую. Прошу исключить из протокола. Показания с чужих слов.

Я внезапно осознала, что рука защитника крепко держит мою голову под водой, не давая вынырнуть и глотнуть воздуха. Он словно предупреждал, чтобы я даже не высовывалась. Возможно, он понимал, что заставить меня замолчать, не дав присяжным услышать всего, было самым изматывающим. Однако я говорила себе: «Брыкайся, ты должна вырваться, отталкивайся сильнее».

Шанель. Я захотела в туалет… И они сказали, что мне нужно подождать, потому что может потребоваться взять мочу на анализ. И тогда я… Я… Это меня насторожило, потому что я все еще ничего… Я думала, они…

Адвокат защиты. Протестую. Показания с чужих слов. Это домыслы.

Представитель окружного прокурора. И когда вы сообщили, что хотите в туалет, вам разрешили пойти?

Шанель. В итоге да, но сначала отказали, потому что мог потребоваться анализ мочи.

Адвокат защиты. Протестую. Прошу не учитывать эти показания. Субъективная оценка.

Судья. Принимается. Вычеркните все после слова «в итоге да».

Субъективная оценка? А разве не все вообще субъективно? Мои воспоминания мерцали, как неисправная лампочка. Она не права, замолчите, быстрее, хватит болтать, вычеркнуть, продолжайте, домыслы, протест. Я никак не могла собраться. Меня прерывали, словно ударами.

Представитель окружного прокурора. Помимо того что вы не понимали, где находитесь, что еще было вам неясно?

Шанель. Я не знала, где моя сестра. Не знала, где нахожусь. Не знала, о чем они говорили. Я ничего не знала. Никто ничего не объяснял мне. Они сказали… и я подумала, что они ошиблись. Наверное, что-то перепутали. Я всего лишь хотела найти сестру и поехать домой.

Я выпалила это одним залпом. Я снова сорвалась. Выдохнула воздух из легких прямо в микрофон размером с виноградину. Гортанные звуки выползали из горла, длинные и громкие. Я не могла собраться с мыслями. Я не выпила воды, не промокнула изящно уголки глаз, не заявила, что я в порядке. А просто решила, что им придется подождать столько, сколько нужно. Да, всем. Молодец, я это сделала.

Никто понятия не имел, что делать с моим вырвавшимся воплем. Но я наконец добралась до конца ответа, и меня не перебили. Я была перевозбуждена и переполнена чувствами, ведь всем пришлось проглотить мои завывания. К черту все это, я не собиралась останавливаться: «Спокойно, соберись, сконцентрируйся, будь сильной. Дерьмо!» Слабенький голосок, нашептывающий сворачиваться, затих. Я думала только о том, как бы освободиться от всего, освободиться и еще раз освободиться.

Я услышала голос представителя окружного прокурора: «Ваша честь, можно взять перерыв?»

Я знала, что это значит. Уборная. Любимое место, мое убежище! Я встала, хрупкая, как ракушка, вслед за Майерс спустилась с места свидетеля, не в силах сдерживать рыдания. Волна унижения накрыла меня, когда я проходила мимо близких и любимых. Лучше бы они не видели всего этого. Я спрятала лицо за ширмой ладоней, пока Майерс уводила меня за деревянные двери.

И наконец спасительное спокойствие. Кафель лососевого цвета в уборной меня успокаивал. И я была благодарна охранявшей дверь Майерс. Какая-то часть меня хотела выкинуть белый флаг и швырнуть его через двери зала суда. Я чувствовала себя размазанной, опустошенной. Мое лицо словно вымазали ядовитым плющом и вазелином, местами красное, оно лоснилось и блестело. Металлическая раковина скрипнула, когда я включила воду, держа под струей кусок коричневой туалетной салфетки. Потерла опухшие глаза, вдыхая землистый запах намокшей бумаги. Промокнула рот, вытерла сопли, сплюнула, высморкалась. И когда посмотрела в зеркало, у меня вырвался смешок.

Я поняла, что это было оно — скалистое дно. Я достигла дна. Хуже быть уже не могло. В самый разгар судебного разбирательства по моему изнасилованию я стояла в этой жалкой уборной, сжимая в руке клочок туалетной бумаги. Мое достоинство было сломлено, самообладание валялось ниже уровня пола. Все, чего я боялась, происходило и обещало происходить дальше. Когда Майерс открыла дверь, мой внутренний компас привел меня прямиком к месту свидетеля.

Представитель окружного прокурора. Шанель, до нашего маленького перерыва я спрашивала вас о том, как вы очнулись в больнице. Вы помните этот момент?

Каждый раз я видела себя на больничной каталке. Я нынешняя не хотела будить ту девушку и говорить ей, что случилось. Я видела, как поднимались ее слабые, перевязанные бинтами руки, как она моргала и оглядывалась по сторонам. Мне хотелось подойти к ней — к той себе — и сказать: «Доброе утро, поспи еще». И тихонько увезла бы каталку назад, в отделение, как в обратной перемотке. И она снова заснула бы. А врачи скорой помощи доставили бы меня на землю. Брок вытащил бы из меня свои руки, мои трусики поползли бы на место вверх по ногам, лифчик вернулся бы на грудь, волосы распустились бы, сосновые иголки вывалились бы из них обратно на землю. Я вернулась бы на вечеринку, стояла бы там одна, и моя сестра наконец-то нашла бы меня. На улице два шведа ехали бы дальше, не останавливаясь. Все шло бы своим чередом. Ничем не примечательный субботний вечер.

Но, как бы мне ни хотелось, чтобы все случилось именно так, была одна неразрешимая проблема — Брок. Высвободись я тогда из его рук — он не получил бы желаемого на той вечеринке и взял бы свое в следующий раз. Да, нападения случаются. Но если ты одеваешься скромно, у тебя больше шансов избежать такой участи. Однако это не устраняет самого явления, лишь перенаправляет насильника на другую ничего не подозревающую жертву, замыкая порочный круг. Мне не хотелось встречаться с ним снова, но пусть уж лучше смотрит, как я размазываю сопли рукавом, чем обретет свободу. Одна маленькая победа.

Итак, я добралась до того момента, когда обнаружила, что на мне отсутствуют трусы. И когда известная часть моего тела готова была разорваться, словно шар, наполненный жидкостью. Меня даже удивило, сколько воды продуцирует мое тело. Я рассказала, как мне дали одеяло, как я уснула. Сейчас меня смущал тот факт, что я слишком быстро заснула в ту ночь, практически даже не испытав потрясения.

Представитель окружного прокурора. Теперь я покажу вам несколько фотографий. Скажите, пожалуйста, знакомы ли они вам. Итак, снимок пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый… Шанель, взгляните на пятнадцатый номер. Узнаёте ли вы, что на нем изображено?

Я не знала, что у них были фотографии меня без сознания в больнице. Теперь передо мной была моя голова, коричневые волосы, утыканные золотистыми сосновыми иголками. Я в комнате, которую никогда не видела раньше. Живот свело. Но это я, точно я. Я ощутила резкую боль в желудке. Уберите это.

Представитель окружного прокурора. Что… Что изображено на пятнадцатом снимке?

Шанель. Мои волосы.

Представитель окружного прокурора. И когда вы пошли в туалет, когда поняли, что в волосах [у вас] сосновые иголки… Эта фотография отображает то, о чем вы нам рассказывали?

Я была раздавлена, нижняя челюсть дрожала, зуб на зуб не попадал. Какие еще у них есть фотографии?

Представитель окружного прокурора. Я сейчас покажу вам снимок под номером шестнадцать. Скажите, узнаёте ли вы, что на нем изображено?

Шанель. Да.

Представитель окружного прокурора. И что вы… Что это?

Шанель. Моя голова и волосы.

Представитель окружного прокурора. Вы что-нибудь помните о своем состоянии в тот момент?

Шанель. Нет. Я не знала, что меня фотографировали.

Представитель окружного прокурора. Вы видели эти снимки раньше?

Шанель. Нет.

Представитель окружного прокурора. Чтобы присяжные увидели эти фотографии, Шанель, я снова покажу их.

Прежде чем я успела что-то сказать, она развернулась и пошла к проектору, направленному на экран, растянутый на стене слева. Я уставилась прямо перед собой, на свою семью, стараясь предупредить их взглядом: не смотрите туда, смотрите на меня. Но их глаза следовали за Алале, головы двигались в унисон, словно под гипнозом стука ее каблуков. «Это снимок номер пятнадцать. Это вы на нем, Шанель?» Я повернулась влево — там была моя голова, приклеенная к доске коричневая планета, заполняющая весь зал.

Я видела, как мать прикрыла рот рукой. Мне хотелось шепотом позвать ее в микрофон, но тогда все бы услышали. Я посмотрела по сторонам — весь зал глазел на снимки. Глаза снова наполнились слезами, в голове пульсировало: «Кто-нибудь, прикройте ей глаза, прошу». Мне хотелось крикнуть матери: «Это не я, я настоящая вот здесь, сижу прямо перед тобой». Я щелкала пальцами, сгибала ноги, заключенная в ловушку места свидетеля, неспособная остановить происходящее.

Представитель окружного прокурора. Это вы на снимке, Шанель?

Шанель. Да.

Когда она повернулась ко мне, мой гнев испарился, слезы высохли. Я сидела в каком-то странном печальном отчуждении. Адвокат защиты мог даже кричать на меня, я и звука не издала бы. Брок мог выплеснуть мне в лицо воду, я не пошевелилась бы. Я только думала, что могла бы защитить свою семью, попытаться скрыть то, что произошло. Но я не справилась. Вот все, чем я была для присутствующих, — и ничего более. И неважно, какие потом будут вопросы. Я не думала о том, к чему это приведет, не пыталась впечатлить присяжных. Я не верила в розу, не могла призвать на помощь Майю Энджелоу. Единственное, о чем я думала, — это наш дом. Я хотела домой.

Алале попросила описать экспертизу SART.

— Неприятно, — сказала я тихим голосом.

Я говорила так, словно глядела через свои широко разведенные ноги на металлические иголки и ватные тампоны, выстроившиеся в ряд. Но эти отвратительные подробности больше не пугали меня. Мне больше нечего было скрывать.

Она показала снимок, который я уже видела на слушании, — мои трусики на месте нападения.

Представитель окружного прокурора. Вы помните, что находились там, где были найдены ваш мобильный телефон и нижнее белье, среди кустов и сосновых иголок?

Шанель. Нет.

Представитель окружного прокурора. Вы хотели бы отправиться с кем-то в подобное место?

Шанель. Нет.

Адвокат защиты. Она не помнит этого и не может свидетельствовать…

Представитель окружного прокурора. Ваша честь…

Адвокат защиты. Субъективное мнение. Протестую.

Судья. Отклонено.

Представитель окружного прокурора. Спасибо.

Шанель. Я не хотела бы идти туда, где…

Судья. Не нужно отвечать. Следующий вопрос.

Я закончила ответ мысленно, про себя: «…где моя сестра не могла меня найти». И неважно, что я сказала, а что нет.

Представитель окружного прокурора. Итак, тем вечером, когда вы отправились в Стэнфорд, вы намеревались познакомиться с кем-нибудь?

Шанель. Нет.

Представитель окружного прокурора. Другими словами, планировали ли вы кого-нибудь подцепить?

В мыслях я постоянно возвращалась туда. Много раз пыталась представить тот момент, когда он повалил меня на землю, и каждый раз понимала, что мои глаза бы широко распахнулись. Я бы заорала. Мое тело дергалось бы под ним, извивалось, отталкивая его. Я заползла бы на него. Поднялась бы над ним. Завела руки за спину и обрушилась на него. Мои колени впились бы ему в пах, как стенобитное орудие, вызывая крик и стон. Жалобный стон. Я представляла, как наклоняюсь над ним, большим и указательным пальцами открывая ему веки, грязь брызжет в розовые влажные щелки с голубыми зрачками. Как заставляю его смотреть на меня и говорить, что ему это нравится. Думал, я мягкотелая, думал, это будет легко? Я ударяю ладонью по его лицу, из носа у него течет кровь, прямо мне на запястья. Я встаю, пинаю его последний раз между ног и ухожу.

Представитель окружного прокурора. Вы хотели целовать подзащитного?

Я подняла взгляд на Брока — он тоже смотрел на меня. Я отвернулась. Все жертвы в конце концов просыпаются. Может, ты думал, я никогда не смогу снова пройти через все это. Может, думал, что мне память отшибло, но тебе я не позволю забыть.

Представитель окружного прокурора. Вас он заинтересовал?

Мне хотелось забраться на кафедру и огромной кистью написать «НЕТ» во всю стену размашистыми красными мазками, и чтобы каждая буква не меньше шести метров в высоту. Мне хотелось растянуть баннер на ярких воздушных шарах во весь потолок. Хотелось, чтобы все задрали футболки, обнажая буквы «Н», «Е» и «Т» на волосатых животах. Хотелось сказать: «Спросите меня еще раз». Спрашивайте меня миллион раз, и ответ всегда будет один и тот же: «Нет» — это начало и конец истории. Может, я и не знаю, в скольких метрах от здания я писала и что я ела в тот день, но этот ответ всегда неизменен. И наконец я ответила на вопрос, который он не потрудился задать мне.

Шанель. Нет.

Представитель окружного прокурора. У меня все.

Судья. Хорошо. Объявляется перерыв.

Волна адреналина спала, я почувствовала дикую усталость. Пришло время перекрестного допроса, но мне не хотелось говорить. Мне нужен был свежий воздух, поэтому я вышла на улицу и присела под деревом. Майерс сказала, что уже четыре часа и время истекло. О чудо. Мне можно было уйти, все продолжится в понедельник. Я собрала гору салфеток, скопившуюся на месте свидетеля, вылетела из двери, вернула мяч в желудях своему адвокату, обняла ее: «Хороших выходных, увидимся в понедельник».

На парковке были только я и молодой помощник шерифа. Меня все еще слегка трясло. Где Лукас и Тиффани? Было облачно, небо затянуло серым. Я даже не пыталась завязать разговор, ощущая утомление и слабость — слишком уставшая для проявлений вежливости. Зазвонил телефон: «Мы ждем тебя за судом, в пиццерии». Я попрощалась с помощником шерифа. Он настоял на том, чтобы проводить меня, и быстро зашагал, чтобы не отстать.

— Как вы? — спросил он.

— Нервничаю из-за понедельника и адвоката защиты, — ответила я.

— Не думай о нем. Он мудак.

Такая честность удивила меня. Я привыкла уже к формальностям. И когда он услышал мой смех, тоже улыбнулся.

— Ты сделаешь его. Все будет хорошо, — сказал он.

Я вошла в кафе, увидела Лукаса и Тиффани, увидела горячую пиццу на столике между ними, словно сообщающую радостно: «Ты жива!» Я положила голову на стол, щеками касаясь прохладного дерева. Они оба обняли меня. Какое облегчение. Сестра гладила меня по спине, убирала пряди волос с лица. Я умирала от голода и принялась заглатывать один кусок за другим. Закрыла глаза, ощутила вкус плавленого сыра, хрустящих оливок, лука. Глоток холодной колы, поджаренный краешек пиццы. Лукас неожиданно достал упаковку мармеладных червячков, вытащил одного и стал изображать его танец, а потом чмокнул меня червячком в щеку. Все было позади, мне хотелось спать. Ничего не спрашивая и не объясняя, они создали для меня теплое гнездышко, в котором я могла спрятаться. Страх отступал, мир снова становился приятным местом.

Когда наступил вечер, мать предложила зажечь бенгальские огни, оставшиеся с китайского Нового года. Я сказала, что устала и не очень хочу. Но она настояла, словно это были бананы, которые могли испортиться. Небо потемнело. Бенгальские огни вспыхнули яркими искрами. У отца в каждой руке было по одному, он стоял на трамплине бассейна и размахивал руками, как бы дирижируя. Лукас гонялся за мамой, которая в домашних тапочках бегала вокруг бассейна, посылая невидимые заклятия растениям — желтым цветочкам, длинным овальным башням кактусов. Я побежала в дом, чтобы найти Тиффани, вытащить ее на улицу, показать, что наши родители сошли с ума. Мать вручила мне последний бенгальский огонь. Я смотрела, как искрящийся огонек сползает вниз по палочке. И на последней искре мать произнесла: «За новый год, за новое начало, за всех нас. Пусть все будут здоровы и счастливы. Пусть мы всегда будем вместе, а будущее будет светлым!» Короткая молитва, новый год в марте, пять искрящихся огоньков безлунной ночью.

Лукас улетел к себе в Филадельфию, а я провела выходные, пытаясь отвлечься обычными делами. Однако кое-что было, что никак не отпускало. Все равно как проснуться в самолете и вдруг осознать, что спала с открытым ртом. До меня медленно, очень медленно доходило и вот дошло: сколько же мужчин видели меня голой той ночью. Я начала подсчет: Питер — один; тот, что преследовал Брока, — два; Карл — три; присевший рядом со мной на корточки — четыре; парни из общежития, вызвавшие полицию, — пять, шесть, семь; еще один освещал фонариком мое тело, прежде чем сбежать, — восемь; помощник шерифа Тейлор — девять; парень, который его привел, — десять; затем появился помощник шерифа Брейден Шоу — одиннадцать; его напарник Эрик Адамс — двенадцать; парамедик Шаосуань Стивен Фаньчан — тринадцать; его напарник Адам Кинг, щипавший меня за кончики пальцев, пока я не приоткрыла глаза от боли, перед тем как снова потерять сознание, — четырнадцать. Все это время я лежала там с обнаженным левым соском, голым задом, складками на животе, а вокруг меня ходили начищенные туфли. Помощники шерифа склонялись надо мной и постоянно что-то записывали: «Ягодицы полностью открыты, левая грудь обнажена, одежда разбросана, лифчик спущен». Меня фотографировали лежащей на земле. И эти фотографии, а также те, что были сделаны в больнице, выставили на всеобщее обозрение в суде. Я сбилась со счета.

С ужасом я ждала понедельника и перекрестного допроса. Помню, как-то в колледже один мой пьяный приятель вечером притащил домой бетонный бордюр. На вопрос, зачем он ему, ответил: «Мне нужен был ограничитель для двери». Мы смеялись над бессмысленностью, но ему эта идея казалась гениальной. А теперь представьте нечто подобное в суде. «Не кажется ли вам, что бетонный бордюр несколько некстати? Почему вы не нашли чего-то полегче? Или не купили ограничитель для двери, такой маленький, резиновый? Можете сказать, где приблизительно был этот бордюр, когда вы нашли его? Вы его украли? Насколько вы были пьяны, когда нашли его? Вы спите с закрытой или открытой дверью? Зачем вам держать ее открытой?»

Впервые я посмотрела фильм «Бриолин»[46] в девять лет. Мне нравилась Сэнди в юбке персикового цвета, с шелковистыми волосами, забранными в конский хвост. Весь фильм был ровным — до последней сцены, когда вдруг появляется женщина в черных кожаных штанах, с подведенными фиолетовым глазами. В панике я думала: кто это? Куда подевалась Сэнди? С ней все в порядке? Может быть, она перешла в другую школу? Знает ли, что Джон Траволта изменяет ей с этой лохматой, которая еще и курит? Почему никому нет до этого дела? Я смотрела, как компания друзей неслась сквозь толпу, а Сэнди нигде не было. Я была раздавлена. Именно поэтому на протяжении многих лет я ненавидела фильм «Бриолин».

Прошли годы, прежде чем я поняла, что это были две стороны одного человека. В том моем возрасте это казалось невероятным. Между двумя девушками не было ничего общего, как в таком случае мы должны были догадаться, что это один и тот же человек? Как белые зашнурованные кроссовки вдруг превратились в черные каблуки, раздавливающие сигаретные окурки? Теперь защита собиралась создать нового человека, и девушка, которую адвокат намеревался показать присяжным, была мне совсем не знакома.

Вторая неделя, понедельник

Все снова сидели на своих местах, будто никуда и не расходились. Перед перекрестным допросом Майерс подвела меня к большому белому листу бумаги, висевшему прямо за мной. На мне была голубая блузка, в руке я держала красный маркер. Мне хотелось рисовать, хотелось, чтобы присяжные угадывали то, что я нарисую — предметы, животных. Хотелось, чтобы они увидели настоящую меня, прежде чем снова встретятся с Эмили.

На листе была временная шкала всех событий того вечера с зелеными и синими отметками — показаниями тех, кто выступал до меня. Майерс попросила вписать время, когда я попыталась позвонить Джулии и Тиффани. Я боялась поворачиваться спиной к собравшимся, попятилась, упершись спиной в белый лист, и неуклюже развернула руку, чтобы отметить время, которое помнила из журнала звонков на своем телефоне. Мои красные цифры получились корявыми, нелепо втиснувшимися между другими. Больше вопросов у представителя окружного прокурора не было, я вернулась на свое место.

Адвокат защиты поднялся, даже не оторвав взгляда от своих записей. Он был человеком немногословным, строгим — ни тебе приветствия, ни «доброго утра», ни улыбки.

Адвокат защиты. Шанель, что касается показаний, которые вы только что дали, учитывая скриншоты и… и то, что вы увидели на своем телефоне на следующий день после нападения. Получается, вы не помните не только сам разговор, но и того факта, что вообще кому-то звонили, верно?

Я вздрогнула, мои красные цифры только что стерли одним движением. Защитник смотрел в свои записи, словно это было мое резюме и он готовился взять меня на работу, интересуясь, почему я считаю, что подхожу на заявленную должность.

Адвокат защиты. Вы знаете, в котором часу произошло то, что вы помните последним? Когда вы стояли на веранде с сестрой в общежитии «Каппа Альфа»?

Я назвала время.

Адвокат защиты. Но вы не можете знать наверняка, сколько было времени. Это ваши предположения, верно?

Я чувствовала, что знала куда меньше, чем думала.

Адвокат защиты. Итак, согласно вашим показаниям, в самом начале, в пятницу, вы сообщили нам ваш рост и вес. Это были цифры, соответствующие вашему росту и весу семнадцатого января 2015 года?

Мой мозг отключился. Я понятия не имела, сколько весила семнадцатого января.

Адвокат защиты. В своих показаниях вы заявили, что собирались в общежитие «Каппа Альфа». Вы говорили, что собирались туда со своей сестрой, но чувствовали себя скорее ее матерью. Что вы под этим… Что вы имели в виду, говоря это?

Зря я это сказала, да? Он выглядел раздраженным, будто за мной стояла очередь из сотни человек и все хотели с ним поговорить. Он уточнил, высадили ли меня на парковке Tresidder Memorial Union[47]. Я и названия-то такого не слышала. Для меня это место было просто асфальтированной площадкой.

— На парковке возле книжного магазина, — ответила я.

— На той, что позади книжного или перед ним?

Ни один из ответов не подходил. Это была парковка, примыкающая к книжному, в центре кампуса. Как объяснить? Он спросил, какое здание было ближайшим к тому месту, где я вышла. Но я не знала ни одного названия ближайших заведений в Стэнфорде.

Адвокат защиты. Вы также говорили, хотя и вскользь, что после того, как пришли в «Каппа Альфа», делали вид, что приветствуете гостей, чем смущали свою сестру. Это было ваше решение, верно? То есть вы это делали целенаправленно?

Шанель. Целенаправленно ли я приветствовала гостей или дурачилась?

Адвокат защиты. Дурачились.

Шанель. Да.

Это что, плохо? Дурачиться плохо?

Адвокат защиты. Ясно. И то же самое вы делали, когда выпили водку из красного стаканчика? Вы выпили все сразу, залпом, верно?

Шанель. Да.

Адвокат защиты. Понятно. Это было ваше решение, верно?

Я опустила глаза, понимая, что то было плохое решение.

Адвокат защиты. В колледже вы часто ходили на вечеринки, так?

Он прочел это из своих записей как обвинение, а не как вопрос.

Шанель. В умеренном количестве. Я не назвала бы себя тусовщицей.

Адвокат защиты. Но полиции во время допроса вы заявили, что часто ходили на вечеринки. Это правда?

Какой полиции? Детективу Киму? Разве я такое говорила?

Шанель. Видимо, я…

Адвокат защиты. Понятно.

Шанель. Я общительный человек.

Адвокат защиты. И все, что из этого следует…

Он на меня давил. Вмешалась представитель окружного прокурора.

Представитель окружного прокурора. Ваша честь, я попросила бы не перебивать свидетеля.

Судья. Поддерживаю.

Представитель окружного прокурора. …и позволить ей дать полный ответ.

Судья. Давайте… Давайте по порядку. Следующий вопрос.

Адвокат защиты. Итак. У вас раньше случались провалы в памяти, так ведь?

Интересно, к чему он клонил.

Адвокат защиты. И раньше они случались как раз к концу вечера, верно?

Шанель. Случалось, что я не помнила каких-то фрагментов вечера…

Адвокат защиты. И…

Шанель. Вовсе не обязательно в конце.

Это был забег на скорость. Камни, на которые я наступала, сразу же исчезали под моими ногами. Я не могла продолжать в таком темпе. Но сдаваться тоже не собиралась.

Адвокат защиты. Когда вы давали показания в полиции, то сказали детективу… или офицеру Девлот, что провалы обычно были связаны с окончанием вечера. Это верно?

Фамилия Девлот ничего мне не говорила. Может быть, это та помощница шерифа с длинными волосами? Брови адвоката приподнялись, он протяжно раздраженно вздохнул, так как я слишком долго думала.

Шанель. Да. Верно. Но потом я вспоминала другие моменты…

Адвокат защиты. Понятно. Во время того же самого промежутка времени вы помните, что слышали, как звонил ваш телефон, что кто-то хотел связаться с вами?

Шанель. Думаю, я отключила громкость, потому что мне не нравится кликающий звук во время фотографирования, а я ведь фотографировала.

Адвокат защиты. Вы помните, как ставили телефон на беззвучный режим тем вечером?

Шанель. Я часто делаю это. Это ведь очень просто — смахиваешь, и все.

Адвокат защиты. Я понимаю, но это не ответ на мой вопрос.

Он отложил свой блокнот, упер руки в боки и недоверчиво склонил голову, всем своим видом выражая растерянность. Я что-то сделала не так. Я чувствовала тревогу, все тело напряглось, будто я увидела извивающуюся змею. Адвокат был очевидно расстроен. А мы ведь всё еще разбирались с телефоном.

Адвокат защиты. Вопрос состоит в следующем: вы помните, как тем вечером делали это, как ставили телефон на беззвучный режим?

Шанель. Говорю же, я часто это делаю, особенно когда фотографирую.

Он развел руками, покачал головой и стал спешно переворачивать страницы.

Адвокат защиты. Хорошо. Вы помните, что заявили во время первого разбирательства по этому делу в октябре? Вам задавали этот вопрос. Секретарь, страница пятьдесят, строка с десятой по двадцать первую. Вас спросили: «Тем вечером, пока вы были на вечеринке с мобильным телефоном, если он зазвонил бы, вы услышали бы его? Звуковой сигнал был включен?» Ответ: «Думаю, звук был включен. Иногда я выключаю его, потому что не люблю щелчки при фотографировании. Тогда я ставлю на беззвучный режим. Но, думаю, тогда он был в режиме авто. Да, наверное, звук был включен». Именно это вы тогда сказали, верно?

Повержена.

Своими собственными словами. Я чувствовала себя униженной. Я недостаточно хорошо все выучила. Я не смогла предугадать, как именно он сделает меня моим же врагом.

Он отступил на шаг и произнес: «Я не обвиняю вас, лишь повторяю то, что вы заявляли ранее». И вот я уже смотрела себе в глаза, не понимая, как могла спорить с собой же.

Представитель окружного прокурора встала со своего места, чтобы перехватить инициативу.

Представитель окружного прокурора. Шанель, вам только что задали вопрос из первого слушания, касающийся вашего мобильного телефона. Вы помните?

Шанель. Да.

Представитель окружного прокурора. Предложение не было закончено. Вы также сказали: «…но, возможно, я и поставила его на беззвучный режим». Верно?

Шанель. Да.

Она поймала его. Он намеренно не дочитал до конца, обрезав мой ответ. Она начала выводить меня из угла, в который меня загнал защитник. Она спросила, отличались ли все предыдущие провалы в памяти от того, что произошел семнадцатого января. Я ответила, что во всех предыдущих случаях «никогда не оказывалась лежащей на улице в полуголом виде». Мне хотелось расцеловать ее. Она дала мне возможность все прояснить.

Представитель окружного прокурора. Когда возвращались домой, как бы вы описали ваше состояние опьянения?

Адвокат защиты. Протестую. Не относится к делу.

Судья. Принято.

Представитель окружного прокурора. Изменилась ли ваша реакция на алкоголь со времен колледжа… С того времени, когда вы учились в колледже?

Шанель. Да.

Адвокат защиты. Протестую. Не относится к делу.

Судья. Отклонено.

Представитель окружного прокурора. Как она изменилась?

Она давала мне шанс объяснить, что во время нападения алкоголь действовал на меня совершенно иначе, нежели в колледже, но адвокат защиты продолжал отклонять ее вопросы. Я пыталась рассказать одну и ту же историю сквозь разные призмы: отвечая на вопросы представителя окружного прокурора и вопросы адвоката защиты. Именно их вопросы создавали канву, выстраивали рамки, в которые потом вписывались мои ответы.

Вопросы представителя окружного прокурора выжигали меня изнутри, заставляя посмотреть в лицо своим болезненным воспоминаниям, открыть их для присяжных. Вопросы защиты тушили пожар. Защитник не хотел обнажать эмоциональную составляющую. Напротив, он стремился все сгладить, стереть мои переживания, втиснуть меня в стереотипы вечеринок и провалов в памяти, задавал чисто технические вопросы, связывая мне шнурки на ботинках, а потом заставляя бежать.

Я еще кое-что заметила. Частота употребления слова верно. Его вопросы не были открытыми, они уже содержали в себе ответ: «Верно? Верно я говорю? Так?» Человеку со стороны показалось бы, что он лишь уточняет факты. Но как же многое из всего сказанного было не верно. Меня смущало, что я вынуждена постоянно спорить с ним перед присяжными. Конечно, они скорее поверят мужчине в костюме, у которого все разложено по полочкам, чем женщине с провалами в памяти. Кто я была такая, чтобы повторять то и дело: «Подождите, на самом деле…» Ощущение было, будто он тянет меня за руку в сторону, а я упираюсь каблуками в землю, пытаясь сопротивляться.

Когда на его вопрос, сколько раз у меня случались провалы в памяти, я ответила «четыре или пять», то заметила оживление в зале: головы склонились, чтобы зафиксировать этот значимый факт, и пока ручки царапали что-то в блокнотах, воцарилась тишина. Да чтоб вас всех! Я уже знала, что к вечеру прочитаю об этом в новостях. Я думала, может быть, когда представитель окружного прокурора говорила мне быть честной, она не имела в виду настолько честной. Может, нужно было сказать «два или три». Они же не узнают. Но это было бы неправильно, потому что совершенно неважно, сколько у меня было провалов в памяти раньше. На этот раз все иначе. Я была тут не для того, чтобы врать или оправдываться за свое прошлое. И все-таки я ругала себя за то, что из-за своей слабости тяну вниз всю команду.

Последний вопрос адвокат защиты задал с угрюмым лицом совершенно монотонно.

Адвокат защиты. И на ужин вы ели брокколи с рисом?

Я уставилась на него в ожидании эффектной концовки и не заметила легкую радость на его лице.

Все неожиданно прекратилось. Когда меня отпустили, я какое-то время просто сидела, будто только что носилась по кругу, а теперь должна была снова привыкнуть ходить по прямой. Я выскочила из зала суда, сбежала по лестнице, заперлась в машине и стала раскладывать кресло, пока не приняла горизонтальное положение.

Я должна была почувствовать облегчение, но никак не могла расслабиться. Я не понимала, справилась или все испортила. Каждое его слово было продумано, почему же он закончил брокколи и рисом? Только когда я покинула зал, то вдруг осознала, что отец готовил киноа, а не рис, а киноа снижает восприимчивость к алкоголю. Я набрала сообщение представителю окружного прокурора, чтобы прояснить, что это было киноа, не было никакого риса, и попросила ее сообщить присяжным. Но засомневалась, стоит ли отправлять, ведь наверняка она уже была занята допросом следующего свидетеля. Я упустила свой шанс. И почему так важно было, звонил мой телефон или нет? Никогда не забуду, как он смотрел на меня — будто я оскорбила его мать. Почему он был так зол? И что лучше, чтобы телефон звонил или стоял на беззвучном режиме? Какой вариант был для меня выигрышным? Киноа или рис? Парковка перед книжным магазином или за ним? Три провала в памяти или пять? Мы старательно обходили все самые тяжелые моменты, подробно останавливаясь на мелких деталях, в большинстве которых я, кажется, ошиблась. У защиты были долгие месяцы, чтобы сформулировать вопросы, у меня — секунды, чтобы дать на них ответы.

Я зажмурилась и вспомнила еще кое-что из слов защитника: «Это не ответ на мой вопрос». Я почувствовала себя такой наивной, когда до меня наконец дошло, что мои ответы его вообще не интересовали. Он уже знал те ответы, которые были ему нужны, и просто хотел добиться, чтобы я произнесла их. Я также услышала повторяющиеся фразы: «Это было ваше решение? Вы это делали целенаправленно? Вы так решили?» Он захламил мой вечер намерениями и необдуманными поступками, предполагая, что именно они привели к такому финалу. Если ты решила пойти на ту вечеринку, ты намеренно подставила себя. Неужели так трудно было поверить в то, что кто-то намеренно может валять дурака? Я ударила себя в лоб ладонью, медленно ругаясь: «Идиотка, идиотка, идиотка».

С моими показаниями разобрались, но расслабляться было рано, нужно было собраться с духом: через несколько часов наступала очередь Тиффани. Я положила руки на руль и снова увидела их — следы, похожие на алые скобки. Красным сиропом от кашля они растекались по моей коже. Какой бы собранной я ни выглядела, напряжение находило способ выйти наружу, пальцы стискивали руки под кафедрой, ногти впивались в ладони, словно крабы, дерущиеся не на жизнь, а на смерть. Я же при этом совершенно ничего не чувствовала.

Дома на столе лежала записка от отца: «Девочки. Буду думать о вас сегодня. Помните, правда освободит вас. А для души — макароны с сыром, лосось и куриный бульончик. Держитесь!» Макароны с сыром в стеклянной кастрюле уже остыли. Я покопалась в них металлической ложкой.

Тиффани собиралась в спальне. Надела красную блузку, потом переоделась в черное, потом снова поменяла на красное, вся вспотела, подняла руки, чтобы я помахала в районе темных пятен. Помогая ей, я занимала себя, потому что знала: если сяду и задумаюсь, то ни за что не позволю ей ехать туда.

Чуть раньше, в тот же день, выходя из зала суда, в коридоре я заметила мужчину азиатской внешности в строгих брюках, с большой сумкой через плечо. Мне говорили, что эксперт по ДНК собирался давать показания, и я подумала, может быть, это он и был. Позже я узнала, что это и правда был судмедэксперт, его звали Крейг Ли. Сразу после него шла очередь парамедика Стивена Фаньчана и криминального аналитика Элис Кинг. Все они выступали на моей стороне, а я сидела дома, пытаясь удостовериться, что мы с Тиффани сыты и подготовлены к следующим показаниям. Пока я присматривала за сестрой, те люди бились за нас обеих.

Мы приехали к зданию суда. Тиффани была за рулем. Я спросила, как она себя чувствует, но все ее внимание было приковано к гусенице на лобовом стекле, тонкие белые ворсинки которой развевались на ветру. Сестра сказала, что мы должны спасти гусеницу. Я ответила, что тогда мы опоздаем, но следующее, что сделала Тиффани, — свернула на парковку и заглушила двигатель. Я расстегнула ремень и отыскала между сиденьями скомканный чек. Вышла, аккуратно просунула чек под гусеницу, а потом отпустила ее на траву. Когда вернулась в машину, сестра спросила, видела ли я, как гусеница уползла. Мне пришлось снова выйти и удостовериться, что та двигается куда надо. Только после этого мне было разрешено вернуться в машину.

В комнате для свидетелей сестру ждали две подруги, Элизабет и Ануша. Я была благодарна им за то, что они делали эту совершенно холодную обстановку немного теплее. Сама я, рыдавшая еще несколько часов назад, превратилась в совершенно другого человека, собранного, уверенного в себе. Когда пришло время, я отправила с Тиффани своего адвоката.

Больше я не была нужна. На этом этапе я должна была возвращаться домой. Но мне не хотелось уезжать. Я прошла по коридору, ведущему к залу суда, слегка опасаясь, что кто-то может заметить меня и обвинить в том, что я подслушиваю. Я заглянула в узкое окошко в двери.

Когда мне было десять лет, а моей сестре восемь, мы ездили в Китай и ходили там в закрытый бассейн — большой, просторный, со стеклянными стенами, как в теплице, с водой, которая простиралась так далеко, что создавала собственную линию горизонта. Стекла запотевали от тепла, приобретая желтоватый оттенок. Утром выходного дня людей в бассейне было мало — лишь пожилая дама одиноко скользила по водной глади туда и обратно. Отец дал мне медный ключик от отдельной раздевалки в дальнем конце бассейна и тут же уснул в шезлонге прямо у входа.

Мы открыли раздевалку, пробежали босиком вдоль скамеек — все было полностью в нашем распоряжении. Дверь в дальнем углу вела в маленькую душевую. Едва она закрылась за нами, мы принялись выдавливать шампунь и намыливать волосы, превращая их в острые пики. Сестра захотела вернуться к бассейну, но не смогла открыть дверь. У нее не получилось, я подошла и стала трясти ручку, пока не поняла, что ее заклинило. Тиффани стояла там в блестящем купальнике с радугой, очки для плавания прилипли ко лбу, она уперла локотки в маленький животик, закрыла ладонями лицо и с надеждой смотрела на меня сквозь пальцы. Я сказала, что замок немного заело и нужно просто подождать папу. В тишине мы сели под душем. Я продолжала намыливать шампунем голову, но это было уже не так весело. Вскоре вода стала холодной. Я не знала, как будет «помогите» на китайском, поэтому сказала: «На счет три просто начинаем кричать изо всех сил, ладно?» Но не успела я добраться до трех, Тиффани уже орала, как никогда раньше. Но что меня действительно напугало, так это тишина, воцарившаяся после ее крика. Ни звука шагов, ни бряцания дверной ручки.

Когда моя сестра плачет, я всегда думаю. Я вскарабкалась на раковину, чтобы выглянуть наружу — только шоссе. Я представила, как мы, босые, бежим вдоль проезжающих фур. Затем я заметила вентиляционные люки под деревянной дверью. Голыми руками я толкнула первую планку, и она отскочила, словно сломанная доска. Я разобралась и со второй. И с третьей. Разбросанные куски валялись повсюду. Ладони болели. Я обернулась посмотреть, может ли сестренка помочь мне, но она стояла, закрыв глаза руками. Я немного отдохнула, а потом выкорчевала все шесть планок, пока от них не осталась только деревянная рамка с торчащими, словно зубы, гвоздями по обеим сторонам. Я загнула их, разворачивая наружу, втянула живот, протиснула руки и голову через образовавшуюся дыру. Кончики гвоздей царапали мне ребра. Я освободилась, но замок так и не поддавался. Я изогнула шею, чтобы посмотреть на Тиффани, и велела ей: «Оставайся здесь. Не успеешь и до ста досчитать, как я вернусь». Я побежала вдоль бассейна и растолкала отца. Едва он открыл глаза, я начала шмыгать и бубнить имя сестры.

Отец привел парня, который начал чинить замок, пока моя сестренка, одна, ждала нас внутри. Работник сказал, что иногда ручка заедает. Я была вне себя — он что, не видел, там моя сестра застряла! Как только дверь распахнулась и Тиффани выбежала к отцу, я увидела кучу переломанных досок на полу. Это я освободила нас. И я всегда смогу найти выход.

Теперь я стояла в выложенном плиткой коридоре в черном пальто и смотрела в узкое вертикальное окошко в двери зала суда. Я видела Тиффани, она сидела там, на другом конце, голова ее перед микрофоном казалась размером не больше горошины, губы двигались. Мне хотелось протянуть руку — как клешню в игровом автомате с игрушками — и аккуратно вытащить ее оттуда, посадить рядом и забыть обо всем этом. Глаза наполнялись слезами, когда я наблюдала за сестрой, прильнув к двери по другую сторону.

В пекарне, дожидаясь Тиффани, прячась от дождя и коротая время за абрикосовыми хоменташами[48], я встретила Афину. Около пяти вечера мы вернулись в суд — сестра должна была появиться с минуты на минуту. Какая-то журналистка одиноко стояла на улице. Прессе запрещено было говорить со мной, но она пристально следила за нами. То, как она изогнула руку с телефоном, напрягало меня — было похоже, что она фотографирует. Это нервировало. Мы вошли внутрь и прошли через охрану как раз в тот момент, когда двери лифта открылись и из них появился Брок. Он шел, засунув руки в карманы, а за ним тянулась вся его семья и адвокат. Я думала, они остановятся, отступят, боясь нарушить незримую границу, которую им запрещалось пересекать. Но они только бросили на меня мимолетный взгляд и пошли дальше. У меня даже не было времени отойти, я так и стояла там, спиной к ним, а они шли мимо, будто я была никем. Посмотрев на себя их глазами, я сжалась до микроскопического размера. Я была всего лишь еще одной жертвой, грязным пятном на их жизни. Вдруг откуда ни возьмись появилась мой адвокат и сказала, что Тиффани уже ждет нас в машине.

Мы сидели в припаркованном автомобиле с запотевшими стеклами. Сестра сказала, что поедем, когда дождь немного успокоится. Но я понимала: ей просто нужно было посидеть некоторое время, отстранившись от всего. Я узнала, что ей не хватило времени и нужно будет продолжить завтра утром. Мне хотелось спросить ее, как все прошло, хотелось, чтобы она рассказала мне, но я боялась до чертиков, ведь нас могли обвинить в обмене информацией. Даже в запертой машине, укрытые шумом дождя, мы боялись, что за нами следят, боялись сделать что-то не так и всегда избегали разговоров.

В тот вечер, чтобы отвлечься, мы смотрели фильм с Томом Хэнксом. У Тиффани зазвонил телефон, прервав тишину. Звонила представитель окружного прокурора. Сестра вышла в коридор, а когда вернулась, глаза у нее были на мокром месте. Она опустилась на диван и уставилась в экран.

— Я все испортила, — сказала Тиффани.

— Не может быть, — ответила я.

— Да, — подтвердила она.

Слова утешения были бесполезны, сестра убеждала, что я ничего не понимаю, поскольку не была там. Меня разрывало от злости из-за того, что я понятия не имела, что там происходило. Как я узнала позже, сестра показала, что думала, я буду в порядке, когда ненадолго оставляла меня в тот вечер. Защитник подхватил это, заявив: у Брока, когда он нашел меня, тоже были все основания полагать, что я «в порядке». Если им удастся доказать, что Брок искренне полагал, будто я была в нормальном состоянии и дала свое согласие, то у них были все шансы выйти из этого дела победителями.

— То есть я имела в виду, что с тобой все будет в порядке, — оправдывалась Тиффани.

Я знала, что она «имела в виду»: она просто не предполагала, что ее старшую сестру изнасилуют. Позвонила Алале и сказала: ей нужно будет прояснить все и держаться своей версии, потому что завтра защита пригвоздит ее этим.

Я была готова схватить ключи и выбежать из дома. Мне хотелось подъехать к дому адвоката защиты, вбежать по устланной ковром лестнице, растолкать его, чтобы он проснулся в своей дурацкой пижаме, причем очки его обязательно будут лежать на прикроватном столике. Я сдернула бы с него стеганое одеяло, обнажив белые волосатые ноги. И спросила бы, знает ли он, как достал мою маленькую сестренку. Неужели нельзя было сделать все прилично, оставив это между мной и Броком? Посмотреть все улики на проекторе, на мой уровень алкоголя в крови, на голосовое сообщение. Что еще ему надо? «Хочешь уничтожить мою сестренку? Тогда я уничтожу тебя. С чего это вдруг именно мы стали во всем виноватыми?»

Сидя там, видя ее, разбитую, отчаянно пытавшуюся справиться со всем навалившимся, я наконец осознала. Адвокат защиты понял, что мы таим внутри себя некую неловкость, он знал про несмолкающий голос, нашептывающий нам о нашей неправоте: «А не ты ли ушла, решив, что она в порядке?» Он откопал это уязвимое место, подцепил его на крючок и тянул до тех пор, пока наше чувство вины не стало всепоглощающим. Пока мы не захлебнулись в этой вине, пока не ослепли от боли — ослепли до такой степени, что уже не могли ничего разглядеть.

Это происходило с ней, это происходило со мной, нам обеим скармливали извращенную реальность, наши слова выворачивали наизнанку, пока мы не начинали сомневаться в себе, чувствовать себя опороченными, пока не списывали себя в тираж как людей сломленных и потому никчемных. Запутавшиеся, вечно оправдывающиеся, неуверенные: а есть ли у нас вообще право открывать рот? — мы буквально бились головой о стену. Я разгадала секрет его игры. Это была не битва за справедливость, а проверка на выживаемость. Адвокат защиты ошибся в одном: он открыл охоту не на того человека. Ради своей сестры я могла пойти и на край света. Знаете, если это касалось бы только меня, если нападали бы только на меня, возможно, я отступила бы и, не веря в собственные силы, отползла бы на указанное мне место. Но Тиффани… Защитника интересовало, какой смысл я вкладывала, когда говорила, что чувствовала себя скорее матерью Тиффи, чем сестрой. Мне хотелось ему ответить: «Не знаю. Это вы мне скажите, что происходит, когда кто-то встает между медведицей и ее детенышем? Приходилось ли слышать о растерзанных телах и разодранных подчистую лицах?»

Я взяла так тщательно записанные мной наставления и слова поддержки, закинула их в шкаф и придумала для себя новую мантру: «К чертям жареный рис!». К чертям — что я пила, как я пила, когда и с кем я пила. К чертям — танцевала ли я на столе или на стуле. Вы хотите правду, одну правду и ничего кроме правды? Ответ, который вам нужен, все время сидел на своем стуле, опустив плечи и понурив голову. Вы хотите знать, почему всей моей семье, черт возьми, было больно? Почему я потеряла работу? Почему у меня на банковском счете была всего четырехзначная цифра? Почему моя сестра пропускала лекции? А все потому, что однажды прохладным январским вечером я пошла на вечеринку, и там был парень, которому захотелось кого-то трахнуть, и ему было все равно: с согласия или нет, трезвую или пьяную вусмерть. Он так решил, он вознамерился кого-то трахнуть — и этим кем-то оказалась я.

Это не делало меня неполноценной. Это не делало меня нерукопожатной. Но это сделало меня обозленной. Я действительно рассвирепела. Благодаря сестре я прозрела. Боль — когда подступает вплотную — все проясняет. Теперь я знала, чего добивался адвокат защиты, и не могла позволить этому случиться. Он думал, что может сломить нас, но с того дня я решила бороться. И выстраивать свою защиту.

Глава 8

Суд продолжался всю неделю, однако в зал меня не допускали. Я жила в своей параллельной вселенной: целыми днями бесцельно слонялась, а по ночам читала местные новости. Во вторник Тиффани закончила давать показания, и я спросила у представителя окружного прокурора, кто следующий. «Специалист по внезапной потере памяти», — ответила она. Я выдержала небольшую паузу, надеясь услышать, что она пошутила. Мне хотелось сказать, что я и есть настоящий эксперт по провалам в памяти. За свою экспертизу доктор Фромм получила от стороны ответчика десять тысяч долларов. Она заявила, что даже при потере памяти я была бы в состоянии желать близости и дать на нее согласие.

В среду показания давал Брок. Я шнуровала кроссовки и представляла, как он будет вытаскивать на обозрение зала специально подогнанную для этого случая версию меня. Достанет, как достают пыльный манекен из коробки. Заставит манекен вертеть бедрами в странном танце, растянет манекену в улыбку губы, скормит публике слова, сочиненные его защитником, и приправит все зрелище поцелуями. Меня вдруг затошнило, я почти задыхалась. Он будет стоять в том тесном зале, держа в руках мое тело. Я вышла на пробежку и по узким тропинкам, мимо холмов, где паслись толстобрюхие лошади, убегала как можно дальше от всего этого.

Новости появились в тот же вечер — статья высветилась на экране ярким прямоугольником. Зажмурив глаза, я размышляла, стоит ли читать то, что он сказал. В итоге решила быстро прокрутить, но зависла на новом слове — очень маленьком да. Подсчитала, сколько раз, по его мнению, произнесла его: да — на потанцевать с ним; да — на пойти с ним в его общежитие; да — чтобы он сделал это пальцами.

На одной из лекций по мастерству экранизации наш преподаватель мистер Эрнандес разбирал сцену из «Челюстей»[49], когда главный герой Мартин перед отплытием прощается со своей женой Эллен. Эллен боится, что он не вернется, но вместо банального береги себя, я люблю тебя говорит: «Я положила запасные очки в черный носок; а еще капли для носа, цинковую мазь, бальзам для губ…» И в ответ, вместо банального не волнуйся, я вернусь, Мартин отвечает: «Не разжигай в кабинете камин, я не починил вытяжку». Она кивает и спрашивает: «Что сказать детям?» — он говорит: «Что я на рыбалке».

Любовь сквозит в каждом слове. Она — в черных носках, в которые жена положила мужу лишнюю пару очков; в его обещании починить дымоход, когда вернется; в стремлении оградить детей; во внимательности обоих к мельчайшим деталям жизни другого; в стремлении успокоить друг друга перед лицом грядущих событий. Самое главное подразумевается, но ни разу не проговаривается открыто. Это и есть пример подлинного диалога.

А вот показания Брока.

Брок. Я спросил, хочет ли она, чтобы я удовлетворил ее пальцами.

Представитель окружного прокурора. И что она ответила вам?

Брок. Да.

Представитель окружного прокурора. Что именно она сказала?

Брок. Она так и сказала: «Да».

Еще он признался, что пытался поцеловать Тиффани.

Представитель окружного прокурора. Она что-то сказала вам на это?

Брок. Нет, просто ушла.

Он утверждал, что снял с меня нижнее белье — стянул трусы прямо поверх моих ботинок. Заявил, что я испытала оргазм.

Брок. Примерно с минуту я удовлетворял ее пальцами, думаю, она получила оргазм, кроме того… я ее — ну, пока делал это — спрашивал, нравится ли ей, и она отвечала да.

Прочитав его признания, я медленно сползла с того места, где сидела, и в итоге просто растянулась на полу. Он заявил, что от этой имитации полового акта у него свело живот. А когда увидел, что рядом с ним «стоит какой-то парень», вообще решил уйти. Он испугался, потому что «они говорили на иностранном языке». Заявил, что они сломали ему запястье. Но почему-то, когда на него надевали наручники, он не заикнулся об этом. Теперь Брок жаловался присяжным, как позже ему накладывали гипс и как он страдал от кровоподтеков и ссадин. На том месте, когда он стал объяснять, что собирался убежать лишь из-за страха, что те парни могут его покалечить, Алале прервала его.

Представитель окружного прокурора. А о том, что они могут причинить вред Шанель, вы не подумали?

Брок. Я и не оглянулся на нее.

Во втором классе у нас в ходу были крошечные разноцветные помпончики, мы называли их пушистиками, и они служили местной валютой. Того, кто вел себя хорошо и к положенному сроку сдавал домашнюю работу, награждали пушистиком. В начале процесса Брок насобирал катастрофически мало таких пушистиков, но в день дачи показаний он привез с собой их целый грузовик и завалил ими судебный зал. Каким-то образом он разжился таким количеством местной валюты, что имел все шансы стать победителем. Интересно, поймут ли присяжные, что его пушистики — сплошная подделка?

Представитель окружного прокурора. И сегодня, находясь здесь, вы признаете, что убегали?

Брок. Да.

Представитель окружного прокурора. Получается, вы солгали детективу Киму, не так ли?

Брок. Да.

Жертв часто обвиняют во лжи. Но когда на вранье попадается виновный в совершении преступления, его совсем не спешат заклеймить. Почему-то мы все склонны полагать, будто жертвы так и норовят выдвинуть ложные обвинения, и даже не задумываемся, сколько мужчин, манипулируя общественным сознанием, идет на бессовестный обман в попытках оправдать собственные поступки и заставить поверить в свою невиновность.

С его слов история звучала слишком просто. Но если все совершилось по обоюдному согласию, он не преминул бы при аресте поведать об этом полиции. Состряпанный стороной ответчика сценарий выглядел излишне вульгарным, чтобы кому-то показаться правдивым; он играл слишком на руку обвиняемому, поэтому вряд ли сможет кого-то убедить. Изложенная им реконструкция событий была настолько топорно скроена, что превращалась в карикатуру. Сама мысль вступать с ним в тупой диалог представлялась просто оскорбительной.

Я позвонила Лукасу и пересказала ему показания Брока.

— Он заявил, что я хотела этого! — смеясь, говорила я в трубку. — Это просто блестяще! Ведь для нас это хорошо, правда? С ним покончено. Всё. То есть никто на это не поведется, так? Нелепость какая-то.

— Прости, я отойду на пару минут, что-то неважно себя чувствую, — ответил Лукас после некоторого молчания.

Слушая тишину в трубке, я ощущала, как мой невыплеснутый гнев с нарастающей силой рвется наружу: «Лукас должен играть по моим правилам! Он должен был сказать: “Да, с его стороны не самый умный ход”. Должен был сказать: “Дело в шляпе! Победа у тебя в кармане!”». Но он, сославшись на плохое самочувствие, предпочел не слушать меня. Притормози я тогда хоть на минуту, чтобы осознать происходящее, — я сдалась бы.

Пока Лукас хранил молчание, мои иллюзии рассеялись окончательно. Я как бы одним махом увидела всю жестокость и несправедливость того, с чем столкнулась. Брок говорил и делал все, что ему вздумается, самодовольно и без тени смущения. И вовсе не обязательно, что судебная система и ее процессуальные нормы защитят меня, а принесенная присяга — простая фикция. Честность — это сказка для детей. Он снова себе позволил войти в меня — на этот раз заталкивая мне в рот свои же слова. Сотворил из меня тряпичную марионетку, а сам, как чревовещатель, засунул в нее руку и заставил говорить.

В четверг суд был закрыт. С приятелем Мэтом я отправилась в свою любимую индийскую забегаловку. Мы сидели на веранде, выскребывая рыжий рис из металлических банок. На столе лежала местная газета, на первой полосе которой Брок в костюме широко шагал по коридору. Я пару раз мельком взглянула на газету, опасаясь выказать заинтересованность. Мэт просмотрел статью. Я как раз откусывала самосу[50], когда он произнес:

— Ты слышала о той девушке, которую изнасиловали?

— Давно? — спросила я, притворившись, что ничего не знаю.

— Нет, вроде около года назад, — сказал он.

— Ох… — выдохнула я, почувствовав, как меня с головой накрывает огромной волной. Но потом отпустило. — А ты откуда знаешь? — поинтересовалась я.

— Его тут все знают, — объяснил Мэт. — К тому же весь Facebook гудит.

Когда мы уходили, я прихватила газету с собой, сославшись на купон в ней, который мог бы пригодиться, и пока ехали, делала вид, что пролистываю ее.

— Думаешь, она сама виновата? — спросила я.

Мэт поморщился и уверенно мотнул головой.

— Нет, конечно! — отрезал он.

Это было все, что мне хотелось бы знать. Мы приехали ко мне домой; Мэт, сидя на диване, что-то наигрывал на мандолине, а я пыталась подобрать эту мелодию на пианино, наслаждаясь вечером свободы перед судом, который должен был возобновиться на следующий день.

В пятницу адвокат Брока представил четырех свидетелей, чьи показания должны были лучше объяснить нам личность обвиняемого. Среди них не было никого из Стэнфорда, то есть прилетели люди, знавшие прошлого Брока, но собиравшиеся говорить о нем нынешнем. В список входили: его лучший друг детства; бывшая девушка, школьный тренер по плаванию; школьный преподаватель французского. Я шесть лет учила французский в школе, но мне и в голову не пришло бы тащить мадам Жансан в суд, чтобы она поведала присяжным, какой прекрасный доклад я сделала по «Маленькому принцу». Что они могли сказать? Что он на уроках не вынимал свой член? Никогда не лапал тренершу?

Если я могла бы поставить сценку на эту тему, то поместила бы в центре Брока, нависающего над полураздетым женским телом, а этих четверых поставила бы вокруг — пусть себе комментируют его действия, но только теми же словами, которые говорили в суде. Вот, например, выступает учительница французского: «Брок Тёрнер последний, кого можно представить агрессивным в сексуальном плане. Он вообще не агрессивен. Никогда, никогда, никогда я не смогла бы представить его в подобной ситуации». Я обязательно сделала бы акцент на этом: никогда, никогда, никогда — слово нужно повторять в том же ритме, в каком Брок будет втыкать пальцы в тело девушки. Раздевать ее тело он должен под фразу: «Не верю, что Брок может кого-то обидеть». А когда он рванет наутек, начнет свой монолог тренер: «Думаю, Брок очень воспитанный и вежливый, и, знаете ли, он может отличить хорошее от плохого».

Все их банальности были ожидаемы. Меня озадачивало лишь одно: если цель суда — установка фактов, то почему им разрешалось часами петь дифирамбы? В его прошлом, конечно, присутствовали и детство, и хорошее образование, и летние подработки, и милейшие отношения. А что у меня? А у меня, оказывается, только провалы в памяти. Подсчитали целых пять. Меня изучали точно так же: поведение; умение сохранять спокойствие; способность располагать к себе людей — суд оценивал все. И нашелся хоть один нюанс в моем прошлом, в моем характере, который предполагал бы, что можно вот так просто взять и лишить меня полноценной жизни, вырвав из круга любящих людей?

Правда, во время перекрестного допроса свидетелей со стороны ответчика помощник окружного прокурора, работавшая над моим делом, ни минуты не потратила зря.

Представитель окружного прокурора. Все это, безусловно, верно, но приходилось ли вам быть с ним, когда он напивался сверх меры?

Свидетель со стороны ответчика. Нет.

Представитель окружного прокурора. То есть вы не видели его пьяным?

Свидетель со стороны ответчика. Нет.

Представитель окружного прокурора. И вас не было с ним вечером семнадцатого числа?

Свидетель со стороны ответчика. Нет.

Представитель окружного прокурора. Получается, вы не имеете ни малейшего представления о том, что тогда произошло?

Свидетель со стороны ответчика. Верно.

Ее короткие, хлесткие вопросы довольно быстро подтвердили бесполезность их показаний. Она спросила преподавательницу французского, говорила ли та с Броком когда-либо о его сексуальных желаниях или предпочтениях, и учительница ответила отрицательно. А вот как она провела допрос его бывшей подруги.

Представитель окружного прокурора. Вы никогда не вступили бы в близкие отношения в общественном месте, так?

Девушка Брока. Что вы имеете в виду? Я не совсем поняла…

Представитель окружного прокурора. Конечно, пожалуйста. Вы когда-нибудь занимались сексом на публике?

Девушка Брока. Нет.

Представитель окружного прокурора. Понятно, спасибо. То есть это было бы что-то из ряда вон выходящее?

Позже мне рассказывали, как перекосило его бывшую, как она огорошенно дернула головой, когда ей задали вопрос про половое сношение на публике. Что ж, понимаю, как никто другой. Совокупление за мусорным баком — это определенно настораживает. Алале сказала потом, что видела Брока плачущим только во время показаний его бывшей подруги.

Я собиралась опустить эти незначительные детали как не стоящие внимания, но, перечитывая их позже, задумалась. Во время судебного процесса присяжным полагалось прийти к выводу: порядочный Брок человек или аморальный. Надо признать, я никогда не сомневалась, что все сказанное о нем — чистая правда. И я хочу, чтобы вы знали: все это действительно правда. Приятный молодой человек, который поможет соседу при переезде, который поддержит пожилую женщину в бассейне, — это все он, тот самый парень, что напал на меня с целью изнасиловать. Один человек может быть способен и на то и на другое. Общество часто не в состоянии осознать, что обе правды не являются взаимоисключающими — они часто сосуществуют. В хорошем человеке могут таиться дурные пристрастия. И от этого становится жутко.

У Брока была сестра, почти моя ровесница. Преподавательница французского растила трех дочерей. Тренер по плаванию воспитывал дочь и двух сыновей. Все эти дети в той или иной степени были одного со мной возраста. Но то, что свидетели имели сестер, дочерей, подруг, меня не спасало. Для них всех я оказалась другой, и почему-то мне было отказано даже в элементарном проявлении сочувствия. По какой-то причине в зале суда я проходила по категории «чужая».

Я надеялась, что в субботу — после того как уже все дали показания — придет облегчение. Но вместо этого наступило остолбенение. С каждым днем я все меньше владела ситуацией. С каждым днем судебный процесс, все чаще отклоняясь от курса, уходил от конструктивных вопросов. С каждым днем обстановка вокруг него становилась столь агрессивной, едкой, а порой и неуместной, что даже я оказалась к этому не готовой. В новостях говорилось и о моем «неудержимом плаче», и о «женском влагалище», и об «уроженце Огайо, который, встретившись взглядом с женщиной, закинул левую ногу на правую и постукивал носком по полу». По постам в интернете порой казалось, что я только и делаю, что рыдаю. А в моем реальном мире все чаще давали сбой жизненно важные функции: я перестала нормально спать, забывала есть, даже в туалет не могла сходить как следует. За две недели мои умственные и телесные силы иссякли, и наступило полное истощение.

Позвонила мать и попросила навестить дедушку. Дело в том, что Гон-Гон возвращался в Китай. Были собраны чемоданы, расчесаны волосы, обновлен паспорт, загружена китайская опера, разложены по местам кастрюли и сковородки, аккуратно выставлены у дверей туфли. На другом конце Земли родственники ждали его, чтобы усадить за стол и всем вместе насладиться маринованными листьями горчицы, рисовой лапшой и перепелиными яйцами. Мать привезла его в аэропорт, но когда он подошел к стойке регистрации, выяснилось, что в его фамилии допущена ошибка. Авиакомпания развернула дедушку, не пустив на борт, и мать отвезла его обратно домой. В тот день она впервые увидела, как плачет ее отец. Мне нужно было его подбодрить. Пока я добиралась, внутри меня клокотал гнев.

Как мог отмениться полет через полмира из-за одной маленькой буквы? Доехав до дедушки и едва поздоровавшись с ним, я сразу направилась к телефону и принялась набирать номер. Дедушка и его приятель с большим удивлением наблюдали за мной, когда я начала кричать на бедного агента: «Ему нужно в долбаный Китай! Да как это вообще возможно! Должен же работать хоть один офис!» Такой дедушка меня еще никогда не видел. Я почувствовала его руку на своей спине — он успокаивал меня, уговаривал идти домой, убеждая, что они сами во всем разберутся. Но я была в ярости. Одна-единственная буква! Просто уму непостижимо, как легко рушатся человеческие планы из-за дурацкой опечатки. Как что-то столь незначительное может все сломать?

На суде все улики были задокументированы. Но что, если бы в них закралась маленькая ошибка? Просто упустили бы незначительную деталь? Случайно поставили бы не ту букву? А если капля сомнения просочилась бы в сознание кого-то из присяжных? Тогда все было бы кончено, никто никуда бы не полетел, нас просто развернули бы и отправили домой побежденными.

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила миску с вареными яйцами, выкрашенными в розовый и желтый цвета. Я и забыла про Пасху. Пока шел суд, папа настаивал, чтобы мы все непременно собирали радужные яйца, чтобы искали их среди маков в нашем саду и даже в птичьих гнездах. Тиффани уже уехала в колледж с огромной корзиной яиц — как раз к началу последней четверти. Я выспалась, и на душе было легко оттого, что сестра сбежала с тонущего корабля, что вместо стенограмм она займется наконец своими книгами. Фактически я тоже могла покинуть город, но хотела посмотреть, чем все закончится. К тому же никакие дела нигде меня не ждали.

До того как присяжные отправятся на совещание, должны были прозвучать заключительные речи помощника прокурора и адвоката защиты. Алале сказала мне, что никогда не настаивает, чтобы жертва присутствовала на этом этапе. Она посоветовала посидеть за дверью первую половину, пока будут демонстрироваться вещественные доказательства, а потом, после небольшого перерыва, появиться в зале. Казалось, она высоко оценила мое решение быть на этом заседании: «Пусть присяжные увидят, насколько это тебя волнует». Ну что же, заработаю дополнительные очки в негласном счете.

Родные и друзья — отец с матерью, бабушка Энн, Энни и Афина — собрались утром в понедельник, чтобы идти в суд на заключительные речи. Наконец ряды на моей стороне были почти так же полны, как на стороне Брока. Пришлось ждать в одиночестве, сидя на деревянной скамье в коридоре. Я знала, что в те минуты находящиеся в зале люди смотрят на то, что так долго от меня скрывали. Мне пришлось умерить любопытство, так как я отдавала себе отчет: совсем не просто так меня оберегают. Теперь, уже прочитав протокол с речью Алале, я понимаю, что именно пропустила.

Она понятия не имела, что ее фотографировали… Посмотрите на ее платье, на то, как он оставил ее…

Эти фотографии говорят не только сами за себя — они говорят за нее, поскольку сама она не может сказать ни слова в свою защиту.

Вдруг из зала суда вышел отец. Он прошел мимо меня, качая головой и что-то бормоча себе под нос.

— Пап! — окликнула я, совсем ошарашенная.

Как только отец увидел меня, лицо его прояснилось.

— Ты видела тот снимок? Тот, на котором ты лежишь там… возле…

Я замотала головой.

— Ты будто мертвая там, — проговорил он потрясенно, — словно кто-то пытался выбросить тело в мусорный бак и промахнулся. Если сейчас ничего не выйдет, я засужу их.

Надо сказать, мой отец не тот человек, который пойдет в суд с иском. Он делает нектар для колибри, держит кувшин с ним в холодильнике и каждые выходные наполняет птичьи поилки. Всякий раз, когда я в детстве произносила ненавижу, он просил меня следить за языком: «Будь аккуратнее, ведь ненависть очень сильное чувство». Он обязательно остановится и начнет аплодировать уличному музыканту. Летом он готовит ризотто, напевая что-нибудь из Crosby, Stills, Nash & Young[51]. Но тогда, в здании суда, я уловила незнакомую интонацию — то были нотки гнева, словно он был готов разрушить все вокруг, стоило мне только заикнуться.

Люди высыпали в коридор на перерыв. Я увидела, как к Алале подошел мужчина с ярко-оранжевым стикером на груди — «присяжный». Мне показалось забавным, что у бананов в супермаркете такие же наклейки, как у присяжных. «Не хочу отвлекать вас, — начал он, — но у меня в этот вторник прием у стоматолога. Как вы думаете, лучше отменить его?» Я улыбнулась про себя, потому что знала ответ, прежде чем Алале произнесла его. То был вкус моей жизни — вкус погубленных планов и непредсказуемых поворотов.

Потом появился Брок. По правилам, мне полагалось находиться в «каморке для жертвы». Он прошел мимо в сопровождении своего отца, положившего руку ему на плечо. Его отец взглянул на меня мельком, потом отвел взгляд и пошел дальше. Всего секунда, но и этого было достаточно, чтобы внутри все оборвалось. Я не могла объяснить свои чувства. Молчаливое оскорбление, которого никто не заметил. Его братья и сестры тоже толпились в коридоре. Журналисты ошивались тут же. Кто-то из них на прошлой неделе заявился к подруге Тиффани и, пока она была одна, пытался загнать ее в угол своими вопросами. Зеваки приходили каждый день, чтобы получить свое. Мне так надоело быть объектом наблюдения. Я так устала следовать заранее написанному сценарию и оставаться бессильной что-либо изменить.

После перерыва я присоединилась к своей семье в зале суда. Мне нравилась сама мысль, что я, как простой зритель, растворяюсь среди присутствующих. Помощник окружного прокурора поднялась со своего места и обратилась к присяжным. Во время всей ее речи я согласно кивала головой — настолько просто и предельно ясно все было изложено.

Суть в том, что преступления такого рода чаще всего являются делом случая. Неважно, насколько жертва красива или привлекательна. Неважно, как она себя ведет. Неважно, во что она одета. Единственное, что на самом деле имеет значение, — это то, что она неспособна сказать нет, что она находится в том месте и что она уязвима.

Судебный процесс — это поиск истины. А истина не всегда преподносится в подарочной упаковке с большим бантом. И порой кто-то намеренно пытается затуманить наш взгляд, чтобы мы не увидели всей правды.

Алале еще раз прошлась по несогласующимся показаниям Брока, обнажив все несоответствия и указав на возникающую вдруг из ниоткуда якобы новую информацию. Она объяснила, что сам факт побега может квалифицироваться как скрытое признание вины. Насколько же замечательное это зрелище, когда кто-то за тебя сражается. Я представляла, будто сама произношу эту речь перед присяжными, будто сама оперирую такими фразами, как «вступить в сговор» и «собираюсь вам доказать». Она дергала за все вылезавшие концы, пока выстроенный фасад его показаний не рухнул.

Я прошу вас вернуться со справедливым решением, справедливым для Шанель. С таким решением, которое заявит, что подобное поведение неприемлемо; которое осудит и то, что он совершил, и то, как он совершил. Неприемлемо все. Неприемлемо по отношению к любому человеческому существу.

Я с трудом не захлопала в ладоши, когда она закончила.

Едва Алале вернулась на свое место, как тут же поднялся адвокат защиты. На миг закралось сомнение: не улизнуть ли. Меня так переполняло впечатление от услышанного, что хотелось все завершить на этой высокой ноте. Но в зале зазвучало: «Леди и джентльмены…» — слишком поздно, не успела. Защитник начал с того, что попросил присяжных признать Брока невиновным.

Позвольте объяснить почему. «Когда я ушла из “Каппа Альфа”, Шанель была в порядке, так что я спокойно оставила ее одну», — кто сказал это? Тиффани, ее сестра. А кто из всех выступавших в суде знает ее лучше, чем Тиффани? Никто. Тиффани знает о ней всё… И именно так она описала состояние своей сестры, которую знает всю жизнь.

Я уже приподнялась, чтобы выйти, но вдруг поняла: независимо от того, уйду я или останусь, он все равно будет говорить. Именно поэтому я приготовилась ко всему, даже не заметив, как сжала в ладонях мамину руку. Она наклонилась ко мне и прошептала в ухо: «Не слушай его». Ее слова успокоили меня.

Мы знаем от самого Брока Тёрнера — и тесты ДНК это подтверждают, — что в ее влагалище он проник пальцами.

Непроизвольно я плотно сдвинула колени.

Из чего логически следует, что он не просто засунул их туда и держал какое-то время. Он вводил и выводил их. Это полностью совпадает с показаниями медсестры из SART. Так что ничего нового тут не обнаружилось.

Алале вывела нас к свету, а теперь он со своей извращенной логикой снова всех тащил во тьму. «Злобный крохотный старикашка», — прошептала мать.

Объясняя непоследовательность показаний Брока, адвокат защиты заявил:

Людям свойственно не помнить деталей происходящего, особенно если все случилось так быстро и имело сильную эмоциональную окраску.

Вот как! Броку было позволено легкое помутнение сознания. Жертвы часто путаются в фактах из-за провалов в памяти, вызванных травмирующими событиями или действием алкоголя. Однако противоречия в показаниях Брока были вызваны лишь тем, что он предоставил следствию одну версию — до того, как нанял адвоката, а на суде изложил другую — после того, как нанял адвоката. Когда Брок сразу после ареста отвечал на вопросы детектива, он не упомянул о нашем предполагаемом диалоге вовсе не по причине забывчивости. Это случилось потому, что тогда у него не было адвоката, который выстроил бы для него правильный сценарий и помог бы своему подзащитному выбраться сухим из воды.

Аргументы адвоката защиты были слабыми и несостоятельными. По его словам, мой голос в звуковом сообщении Лукасу звучал невнятно, потому что у меня такая манера говорить со своим парнем. Защитник утверждал, что Лукас прекрасно понял смысл фразы «я тебя отблагодарю»…

…Я полагаю, это дает нам четкое представление, о чем той ночью думала Шанель ровно в двенадцать часов восемнадцать минут… Она повторила фразу дважды и произносила ее с определенной целью.

Да, он проник пальцами в ее влагалище… При этом Шанель пребывала в сознании и была согласна. По тому, что видел и слышал мой подзащитный, никак нельзя предположить, что в тот момент она была не в состоянии дать свое согласие.

Он стоял с блокнотом, словно нерадивый студент, читающий доклад по домашним записям.

Я прошу вас снять с него то бремя, которое он несет на своих плечах уже четырнадцать месяцев…

Автоматически я посмотрела на плечи Брока.

Раньше он вгонял меня в дрожь, этот адвокат защиты, а теперь сам лишился сна на несколько месяцев. Он стоял передо мной с суровым сморщенным лицом и произносил свой неубедительный монолог. Неужели нечто подобное можно преподносить как заключительную речь — итог годового расследования известного адвоката? Если хочешь драться со мной — дерись. Но что происходит?

Все эти вызванные судом люди, выдержавшие четырнадцать месяцев ожидания, прошедшие через дачу показаний и перекрестные допросы. Весь причиненный им ущерб, все потраченные ими силы — ради чего? Неужели все делалось впустую? Неужели ради этой заключительной фигни, ради этой бездарной возни вокруг «ее влагалища» или чего-то подобного? Когда выступала помощник прокурора, на ней было сосредоточено все внимание зала, присутствующие ловили каждое ее движение, каждый жест. Она убежденно и ярко произнесла свою речь, которая была пронизана настоящей страстью. Ее продиктованные разумом и правдой слова легли на душу каждому. Я чувствовала, как что-то меняется во время ее речи, будто раздвигаются стены судебного зала. Она разила без ненависти, ясно давая понять, что мы не преследуем его, что мы выступаем против совершенного им и наша цель — привлечь его к ответственности.

Когда адвокат защиты закончил свою речь, слова его не осели в душах, они так и повисли, невесомые, в воздухе, потому что не стоили ровным счетом ничего. В зале воцарился полный штиль, и все мы спустили паруса в нависшей над нами духоте. Меня поразило, что он проглатывал окончания слов, как будто сомневался в собственных аргументах, зная, что те не имеют под собой прочного основания.

Когда для ответного слова поднялась помощник окружного прокурора, я представила ринг и едва держащегося на ногах адвоката с выбитыми зубами. Ей оставалось нанести последний удар, и гонг возвестит о победе.

Я не собираюсь оспаривать все сказанное, потому что, откровенно говоря, не считаю некоторые аргументы достойными внимания… и слова Тиффани о том, что Шанель в порядке, — слова, на которые опирается защита, — никак не оправдывают обвиняемого…

Прежде чем вводить свои пальцы девушке во влагалище, ему следовало бы убедиться, что девушка сама согласна на это, а не ссылаться на ее сестру, которая якобы считала, что «все в порядке».

Алале снова переключила всеобщее внимание на Брока, как и должно было быть. Она особо подчеркнула, что для завершения начатого изнасилования ему оставалось лишь расстегнуть ширинку. Я никогда об этом не думала. О том, что между его эрекцией и моими раздвинутыми ногами находились лишь маленькие золотые зубцы молнии.

Ни одна женщина — ни одна — не пожелает обнаружить грязь и мелкий мусор у себя между ног буквально через пять минут после знакомства с парнем. Никто. Не только Шанель. Ни одна женщина. Ни она, ни я, никто из присутствующих в этом зале.

Казалось, что Алале бросала в лицо аудитории не эти резкие слова, а швыряла в зал мои туфли, предлагая каждому примерить их — побывать в моей шкуре.

Мы здесь не обсуждаем, плохой вы человек или хороший, но нас интересует то, что вы сделали той ночью, — и это совершенно неприемлемо, недопустимо и противозаконно. Давайте отставим в сторону витиеватые термины и непогрешимые формальности — и правда предстанет такой, какая она есть. Никому и ни при каких обстоятельствах непозволительно причинять вред другому. Из этого правила нет исключений — никаких сносок мелким шрифтом.

Я прошу вас не забывать, что есть пострадавшая, на которую напали. И когда вы это поймете, то вы поймете, что в данном деле может быть только одно верное решение — признать его виновным по всем пунктам. <…> Тот груз, который он на протяжении всего процесса, по словам защиты, нес на своих плечах, — это бремя вины.

Я снова взглянула на плечи Брока. Но что я могла там увидеть?

Алале нашла нас и сказала, чтобы мы расходились по домам и ждали вердикта. Она объяснила, что присяжные будут собираться каждый день и решать вопрос о виновности или невиновности с девяти утра до пяти вечера; причем на вынесение решения может потребоваться от пары дней до нескольких недель. Алале пообещала, что сразу даст знать, как только присяжные примут вердикт, и тогда у меня будет пятнадцать минут, чтобы приехать в суд. Это означало, что я всегда должна быть при телефоне и не могу уезжать дальше, чем на несколько километров от здания суда.

Во вторник утром я составила список всех, кого хотела бы оповестить о решении, как только сама его узнаю. Я надела черные туфли на плоской подошве и аккуратно, чтобы не помять, влезла в блузку. Я наносила дезодорант каждый час. Закручивала волосы в тугую шишку, а потом смотрела, как они постепенно распадаются на локоны. Днем мать учила меня готовить мое любимое блюдо из креветок. Вместе мы очистили их, нарезали чеснок, перец чили. Когда водянисто-серые полумесяцы погрузились в горячее масло, оно зашипело и брызнуло мне на блузку. Я поспешно застирала пятна. Ведь в любую минуту мне могли позвонить из суда.

Просматривая в интернете нашу местную газету Mercury News, заметила имя Шанель. То было мое имя — Шанель Доу. Меня затрясло. Мое прикрытие лопнуло, и я приготовилась к шквалу сообщений и звонков. Эта журналистка сидела со мной в одном зале. Как же легко, как беспечно она сдала меня. Представитель окружного прокурора уже заделала небольшую утечку, но всего ей было не исправить. Я никому не доверяла и не могла избавиться от всепоглощающего чувства вторжения в мою жизнь. Бабушка Энн рассказала, что в суде журналистка наклонилась к ней и шепотом спросила, кем она мне приходится. Бабуля заткнула ее одним движением руки. Я позвонила узнать, как она. Бабушка Энн была туговата на ухо и, скорее всего, пропустила половину из того, что говорилось в зале суда (и слава богу). Но она приучила себя внимательно относиться к языку тела своего собеседника и поэтому, поверив помощнику прокурора, от которой исходила уверенность, чувствовала себя вполне бодро. Бабушка посоветовала мне принять теплый душ и надеть пижаму. «Я держу за тебя скрещенными все пальцы на руках и ногах», — сказала она.

Солнце зашло, но от Алале мне не пришло ни слова. Я стянула туфли и завернулась в одеяло. Все хорошо. Им просто нужно чуть больше времени. Но в груди так щемило, что трудно было дышать. Разве они не слышали, что она им говорила?

Я знала, что уснуть не удастся, поэтому просто легла под одеяло и включила «Мистера Роджерса»[52]. В детстве меня завораживала первая сцена: вот он входит, снимает пиджак, вешает его в шкаф, влезает в свитер, снимает рабочие туфли, натягивает мягкие кеды, завязывает шнурки. Весь этот ритуал обещал полную безопасность в следующие полчаса. Лежа в постели, поглощенная светом экрана мобильника, я двигала точку на линии прокрутки назад, чтобы еще раз посмотреть эту сцену. Я смотрела, как расстегивается и застегивается молния на свитере, как развязываются и завязываются шнурки, как он снимает и надевает одежду. Когда за окном снова появилось солнце, я вылезла из-под одеяла, надела туфли, убрала волосы и села на кровать ждать звонка или сообщения.

Как долго человек может жить в подвешенном состоянии? Я чувствовала себя одинокой коровой с веревкой на шее, стоявшей напротив железного сарая, где на цепях были развешаны большие розовые туши с белыми костями. Позади меня раскинулось поле, ветер разносил по округе запах свежей травы. Одно из двух: либо меня поведут за веревку в железный сарай и покромсают на фарш, либо отпустят на свободу — на залитое солнцем пастбище. И до тех пор, пока не решится моя судьба, я просто стояла там, чувствуя, как веревка натирает шею.

Солнце прокатилось по небу и клонилось к закату. Было четыре часа. Если в ближайший час присяжные не определятся, то и среда подойдет к концу. Четверг выходной. Пятница — праздник. Суббота. Воскресенье. То есть мне предстояло ждать еще как минимум четыре дня. Если присяжные признают его невиновным, вынуждена буду сказать, что выиграть такое дело — задача почти непосильная. Но ведь это не сделает меня неудачницей. Так я пыталась подготовить саму себя, полностью осознавая, что если проиграю, то даже подумать страшно, что со мной будет.

Когда позвонил Лукас, я положила телефон себе на лицо, по которому тонкими струйками катились слезы. Он уговаривал меня выйти на улицу, глотнуть свежего воздуха. А я только почесывала голову, и сальный налет оседал на моих пальцах. Горло моего вязаного свитера растянулось, черные штаны покрылись ворсом. Лукас еще продолжал что-то говорить, как у меня на щеке завибрировал телефон — пришло сообщение. «Пора», — сказала я Лукасу и повесила трубку прежде, чем он ответил.

Вот я уже на ногах и направляюсь прямиком в ванную. Вердикт прозвучит через пятнадцать минут. До суда ехать восемь минут, но с учетом пробок — все двенадцать. То есть у меня всего три минуты на сборы. Я никак не могу понять, с чего начать: умыться, позвонить кому-нибудь, надеть туфли или переодеть свитер. Я плеснула водой в лицо и остановилась — сначала нужно всем сказать. Поворачиваюсь за телефоном, с подбородка капает, пальцы мокрые — экран мобильника моментально намокает. Я понятия не имею, что писать. Кладу телефон, быстро расчесываю волосы пальцами. Мне нужно принять душ, но времени нет. Я замираю над раковиной, кран открыт. Список. Звоню бабушке. Мучительные длинные гудки. Пора. Вешаю трубку. Трясущимися пальцами набираю сообщения. Не могу найти ключи от машины. Не могу найти телефон. Он на раковине. Выхожу в гостиную. Мать с подругой за столом пьют чай. Я говорю ей: «Пора». Она смотрит на меня и моментально меняется в лице. Вскакивает со стула. За руку уводит меня назад в ванную, из деревянного ящичка достает блеск для губ. Наносит его, и мои губы становятся розовыми, блестящими, сияющими. Я отрываю кусок туалетной бумаги, вытираю их — хочу, чтобы меня принимали всерьез. «Так ты выглядишь ярче», — говорит мать. Она стоит напротив с блеском для губ в руке и отчаянно пытается вернуть меня к жизни. Я смотрю на себя в зеркало ее глазами: тусклые волосы, худые руки и ноги, уставший взгляд — эта особа совершенно не следит за собой. Я поворачиваюсь к матери — пусть снова накрасит мне губы — и, не в силах больше ждать, выбегаю из дома. Только бросаю ей на ходу, что встретимся там.

Мыслями я уже в здании суда, хотя тело еще реагирует на красные и зеленые сигналы светофора. Я, словно пассажир в собственном теле, смотрю в окно, машина едет ровно, как по рельсам, поворачивая в нужных местах. Я боюсь, что буду там совершенно одна. Дошли ли сообщения? Интересно, кто-нибудь придет? Я не помню, как парковалась и входила внутрь, помню только, как сижу в первом ряду. Время — четыре часа двадцать четыре минуты. Слева от меня — Афина, справа — бабушка Энн. Пришли.

Сердце стучит глухо, как теннисный мячик в сушилке. А вдруг у меня случится сердечный приступ? Такое бывает с людьми моего возраста? Нужно сделать дырку в грудной клетке, чтобы выпустить скопившийся воздух. Судья что-то говорит, но из-за стука теннисного мячика ничего не слышу. Мысль, что у меня может случиться удар и мне придется уйти, просто невыносима. Я пытаюсь сосредоточиться. Всматриваюсь в серый прямоугольник спины Алале, в ее костюм. Вижу, как бабушкина ладонь опускается на мое дрожащее колено. Выдыхаю, надавливаю рукой на грудь, будто выпуская воздух из мяча. Я представляю, как исчезают мои легкие и сердце — остается лишь пустая оболочка. Вокруг полно воздуха. Я медленно дышу. Вдох, выдох.

Я слышу голос судьи, он говорит о вопросах, которые были поставлены перед присяжными для обсуждения.

И наконец, вопрос номер пять, который заключается в том, считается ли контакт с внутренними стенками больших половых губ или любым местом половых губ, полноценным проникновением.

Эти губы представляются мне очень самостоятельными, существующими отдельно от меня, — что-то вроде кусочков сасими в руках присяжных. Ну вот, началось.

— Присяжный под номером пять, пришли ли присяжные к единому мнению? — спрашивает судья.

— Да, Ваша честь.

— Передайте, пожалуйста, ваше решение через секретаря, — говорит судья.

Я не ожидала, что ответ будет представлять собой просто листок бумаги. Наблюдаю, как присяжный перегибается через перила, чтобы отдать бумагу. Секретарь идет к нему абсолютно обычно, словно везет капусту в корзинке в супермаркете. «Давай же, черт, двигайся, наконец». Она проходит через зал и протягивает бумагу другому секретарю. Хочется вскочить и вырвать листок у нее из рук.

Второй секретарь встает — темно-розовая блузка, копна светлых волос, за стеклами очков глаз не видно — и держит бумагу прямо перед собой. Никогда раньше ее не видела. А ведь она все время была рядом, стояла в паре метров от меня, следила за присягой, которую я произносила перед тем, как давать показания. Но только сейчас мой мозг замечает ее присутствие. У нее нет микрофона. Нет микрофона! Голос тихий! Не могу поверить. «ДА ГРОМЧЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ». Я наклоняюсь вперед, будто так лучше расслышу, смотрю на ее губы, пытаясь различить слова.

Народ штата Калифорния против Брока Аллена Тёрнера, обвиняемого по делу номер В1577162…

Она произносит каждую цифру. Я сейчас в обморок грохнусь.

Решение присяжных. Решение по первому пункту. Статья Уголовного кодекса 220 (а), часть первая, тяжкие преступления…

Я жду только твердого звука в…

Мы, присяжные заседатели, признаём обвиняемого Брока Аллена Тёрнера виновным в тяжком преступлении, нарушающем Уголовный кодекс штата Калифорния, статью 220 (а), часть первую, нападение с целью изнасилования человека, находящегося в состоянии опьянения или без сознания. Тридцатое марта 2016 года, ответственный присяжный номер пять.

Воздух пронзает отчаянный вопль, словно кого-то пырнули ножом. Я поворачиваю голову вправо и вижу, как ноги матери Брока резко поднимаются и потом опускаются на пол. Она колотит ими по полу и кричит, кричит в зале, привыкшем к тишине. Его отец бросается к ней и закрывает собой, словно она находится под градом стрел. Я вдруг чувствую себя уязвимой, совершенно открытой, незащищенной. Как вообще я выгляжу? Нужно ли мне как-то реагировать? Ее вопль упрямо прорывается внутрь меня, но мне нужно отстраниться от этого звука и сосредоточить внимание на другом. Я отворачиваюсь, и крик затихает. Еще два пункта.

Голос второго секретаря звучит все так же тихо. Слишком много цифр. Вдруг Афина хлопает меня по плечу и целует в щеку. Должно быть, мы победили и по второму пункту. Два — ноль. Эмоции сыплются на меня со всех сторон. Горе, скрытая радость, сдавленные крики — воздух заполняется самыми разными звуками. Смотрю на женщину-секретаря, на ее светлые волосы, на ее глаза, спрятанные за очками, и понимаю, что передо мной — ангел во плоти. «Виновен», — раздается в последний раз. Теперь я знаю: мы сделали это.

Секретарь просит каждого присяжного подтвердить решение. Она зачитывает первый пункт.

— Это ваше независимое решение?

— Да, — отвечает присяжный номер один.

Она задает тот же вопрос:

— Это ваше независимое решение?

— Да, — отвечает присяжный номер два.

— Да, — отвечает присяжный номер три.

— Да, — отвечает присяжный номер четыре.

— Да, — отвечает присяжный номер пять; он едва заметно улыбается, подтверждая свое решение, будто это и его победа тоже.

Каждый кивает, отвечая утвердительно. И вот присяжные, раньше существовавшие для меня в виде размытого пятна, начинают проявляться как отдельные личности. Впервые я разрешаю себе вглядеться в них, увидеть их лица. Рассматриваю их черты: небритость на щеках, оправы очков, прически, ресницы, ямочки, бакенбарды — и стараюсь каждого запечатлеть в памяти. Секретарь переходит ко второму пункту, и снова они один за другим отвечают:

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

Она зачитывает третий пункт.

— Это ваше независимое решение?

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

— Да.

Чистый, четкий ритм этих да передается моему телу. Торжество правды. Их да непоколебимы, словно шаги, зовущие за собой. Я смотрю на присяжных и чувствую, как гнев уступает место чему-то новому.

Я думала, что буду рассматривать грустное лицо адвоката защиты, обязательно посмотрю в сторону Брока, стоящего с опущенной головой, думала, буду источать радость и наслаждаться триумфом. Но ничего из этого даже не приходит в голову. Я просто гляжу на присяжных, и все остальное словно растворяется.

Это как оглядываться с воды на песчаный берег, осознавая, как далеко тебя отнесло течением. Как далеко я сама позволила себе уплыть? Кто больше всех жаждал услышать ответ да? Я вспомнила Эмили, вспомнила, как она стояла под душем тем утром и силилась выпрямиться, окутанная паром. Со временем я превратилась в голос внутри нее, который твердил, что она недостойна, что ей нужно научиться смотреть правде в глаза. Я говорила, что она заслужила все это, даже ставила под сомнение ее природные склонности. Как же отчаянно я хотела от нее избавиться. Я совершенно не думала о ней и ее жизни.

Мне вновь становится грустно. Закрыв глаза, вдыхаю влажный воздух. Внутри что-то вздрагивает. Я отключаюсь — все это слишком. Виновато склоняю голову. Я ведь не сумасшедшая? Как немыслимо долго я верила, что мне обязательно нужно разрешение, чтобы вернуться к прежней жизни. Как же я ждала этого позволения. В ту минуту я пообещала себе никогда больше не сомневаться в том, что заслуживаю большего. Мой ответ всегда будет утвердительным — да, и еще раз да.

Тема переменилась. Теперь судья назначает дату вынесения приговора. Дату, когда он решит, какой срок будет отбывать Брок. Он показывает на календарь на стене: «Вынесение приговоров происходит по четвергам». Я смотрю на маленький ряд пустых квадратиков, некоторые закрашены желтым. Но мне нет до них особого дела. Приговор — это уже что-то второстепенное.

Представитель окружного прокурора настаивает, чтобы Брок оставался под стражей. Но наручники на него не надевают. Адвокат защиты уверяет, что Броку необязательно находиться в заключении. Он на два месяца полетит вместе с семьей домой и пробудет там до вынесения приговора в июне. Всех отпускают.

Я делаю шаг вперед, спеша покинуть зал. Я всего в полуметре от сплетенных рук его семьи. От них исходит жар, угрожающий спалить от горя все вокруг. Кто-то смотрит на меня, как на врага, заплаканными глазами. Я не менее упрямо отвечаю им таким же изможденным взглядом: «Вы вините не того человека».

Бабушка и Афина подхватывают меня за локти и буквально выносят из зала. Мы выходим в коридор праздничной процессией, за нами толпятся журналисты с большими сумками и маленькими диктофонами. Я наклоняюсь, втягивая шею в плечи, и семеню вперед, боясь, что если мы остановимся, то толпа сзади сметет нас. Мне нужно попасть в кабинет помощника окружного прокурора, чтобы спастись от людей.

Я протискиваюсь в дверь, все вокруг толпятся, растекаясь по углам маленькой комнаты. Помню первый день, как попала сюда, когда мать массировала мне руки, а я робко отвечала на вопросы. Теперь Алале спешит мне навстречу, раскрыв объятия. Наконец я кладу голову ей на плечо, мы стоим в центре кабинета, обнимаясь и плача.

Маленькой группой мы входим в конференц-зал. Никакого ликования — напротив, мы все слегка потрясены, так как, освободившись наконец от сдерживаемого страха, в полной мере ощутили, насколько были близки к совсем иному финалу. Напоминаю себе: «Ведь я думала, мое тело ничего не значит. Думала, что сама ничего не значу. Но все вышло наоборот», — и почему-то согласно киваю головой, будто слышу эти слова впервые. Алале глядит на меня своими огромными сияющими глазами и тоже кивает. Спроси меня в тот момент о Броке — я, наверное, ответила бы: «Кто это?» Все мысли о нем испарились.

Мистер Росс, чиновник из офиса окружного прокурора, говорит, что гордится нами и той нелегкой работой, что мы все проделали. Говорит, что теперь благодаря нам все изменится к лучшему. Вместе с моим представителем они выходят к камерам и репортерам, которые ждут их, облепив ступени перед входом в здание суда. Напоследок помощник окружного прокурора протягивает мне две открытки с потрепанными краями. Интересно, от кого они? Неужели кто-то знал, как меня отыскать?

Я всех приглашаю к нам домой и говорю, что увидимся там. Помощник шерифа провожает меня до задней двери. Выйдя на улицу, я в последний раз оборачиваюсь и вижу в окне лица охранников, застывшие в немом вопросе. Я делаю большой палец вверх, и они расплываются в улыбках, машут мне, хлопают и поднимают кулаки. Я скрываюсь на парковке, протискиваясь между машин. Нужно позвонить Тиффани.

Мой звонок застает ее по дороге на семинар, который она читает первокурсникам. «Мы сделали это, — говорю я. — По всем трем пунктам». Она отвечает как-то невнятно — никто из нас не знает, что говорить. Впервые за долгое время мне радостно, потому что наконец я могу сообщить сестре хорошие новости. Меня отпускает. Позже Тиффани рассказала, что, стоя тогда перед аудиторией, начала всхлипывать. Всхлипы перешли в смех, и студенты, не зная, как реагировать, тоже засмеялись. Она объяснила: «Просто сегодня очень хороший день. Но все равно прошу прощения».

Я звоню Лукасу и слышу, как он кричит срывающимся голосом. Я еду домой по хорошо знакомым улицам и чувствую себя совершенно новым человеком. Будто с меня соскребли корку и теперь я вся сияю. Вот парковка, которая была завалена тыквами. Ручей, где я ловила водяных клопов. Taco Bell[53], куда мы ходили после школьных дискотек. Я вернулась, и мое прошлое гордо шагает следом за мной. Я подарила себе и своему прошлому счастливый финал. Ну вот, наконец я дома.

Бабушка, мама и Афина у нас во дворе — я вижу их через кухонное окно и выхожу, чтобы утонуть в их объятиях и поцелуях. Бабушка наливает стакан холодного виноградного сока, разламывает плитку темного шоколада. Я набиваю им рот и жду, пока он растает, растечется по зубам. Запиваю соком. Снова чувствую себя живой. Нежные мамины руки гладят меня по волосам, мягко массируют шею.

Бабушка признается, что готовила речь на случай, если все выйдет не так, как мы рассчитывали, и я понимаю, что при плохом исходе меня все поддержали бы. Афина говорит, как она благодарна, что я позволила ей присутствовать в суде. Для нее это важно — словно восторжествовала справедливость и по отношению к ней. Папа звонит с работы: «Милая, как ты? Ты сделала это. Мама рядом? Вы в порядке? Что Тиффи сказала?»

Вечер окрашивает кухню в лавандовый цвет и растекается по всему дому. Я покупаю билеты на первый рейс в Филадельфию завтра утром — мне не терпится снова стать Шанель. Я запихиваю всю пропитанную потом одежду, в которой появлялась в суде, в корзину и начинаю паковать чемодан. Родители заглядывают в комнату: «Уверена, что хочешь лететь утром? Мы клубнику собрали. Можешь оставаться столько, сколько хочешь. Возьми в самолет теплую кофту».

Я записываю имена всех, с кем познакомилась за время этого дела. Тех, кто вошел в мою жизнь и помог, ничего не требуя взамен. Не знаю, как мне отблагодарить их — разве что прожить счастливо ту жизнь, которую они мне подарили. Я беру блокнот и рисую в нем двенадцать маленьких лиц, по памяти. Тех, кто согласился давать показания. И тут вспоминаю про лежащие в сумочке открытки.

Первая — из Вашингтона, с обезьянкой и надписью: «Держись!». Вторая — светло-голубого цвета, из Огайо, штата, которого я теперь подсознательно опасаюсь. Это письмо от женщины по имени Надя. На черно-белой открытке изображена маленькая девочка в пальто с цветочным узором, в носках с рюшами, торчащими из кроссовок. Она держит в руках покрытый мхом камень, раза в три больше ее самой. Внутри открытки неровным почерком синими буквами написано:

Так много людей читали о тебе.

Когда увидел эту открытку в магазине, сразу захотел купить ее для тебя, потому что ты так похожа на эту маленькую девочку — такая же сильная.

Я шлю эту открытку, чтобы ты знала: ты не одинока.

Не могу даже представить тот ад, через который ты вынуждена проходить.

Мы все преклоняемся перед твоей смелостью, стойкостью и крутостью.

Просто знай, тебя поддерживают все солдаты армии.

Эти ты, тебе, тебя — как сказочно они звучали. Целый год я буквально прорывалась сквозь кучи комментариев в Сети в поисках легкого намека на поддержку. Я ковырялась в мнениях, высказываемых местными газетами, надеясь найти хоть кого-то, кто заступился бы за меня. Я запиралась в машине и рыдала в трубку операторам горячих линий, убежденная, что окончательно свихнулась. Целый год одиночество следовало за мной по пятам, поджидало в лестничных пролетах на работе, на улицах Филадельфии, на отделанном деревом месте свидетеля, с которого я глядела в почти пустой зал.

Оказывается, все это время чьи-то глаза следили за мной, чьи-то души болели за меня. Эти люди наблюдали за мной из своих спален, машин, лестничных пролетов, квартир. Каждый из них, как и я, окуклился в собственной боли, собственном страхе, собственной анонимности. Вокруг меня были такие же выжившие, и я почувствовала себя частью чего-то большого. Они никогда не смотрели на меня как на второстепенного персонажа, как на безмолвное тело. Я была для них лидером, сражающимся на передовой, лидером, которого поддерживала целая армия пехотинцев. Все эти люди ждали справедливости. Мою победу мы будем отмечать тихо, каждый у себя дома, в своем городе, в своем штате — в тех местах, где я даже никогда не была.

Долгое время я представляла себя идущей по высохшей безлюдной равнине. Две открытки стали для меня глотком воды. Тем глотком, который открыл, что под сухой, растрескавшейся землей скрываются чистые источники, бурные реки, огромные океаны. Тем глотком, благодаря которому я осознала, что это только начало. Я не одинока. Они нашли меня.

Глава 9

Я так торопилась на прием к своему психотерапевту, что почти бежала по людным тротуарам, мимо iHop[54], через вращающиеся двери, — хотелось как можно скорее рассказать о своей полной победе. Кажется, я заслужила награду за свое душевное состояние. Каких-то семь месяцев назад — на диване в кабинете психотерапевта — меня буквально парализовало от одной мысли о возможности суда. Теперь ей больше не придется готовить меня к очередному судебному заседанию, теперь мы сможем стать просто знакомыми, которые всегда найдут о чем поболтать друг с другом. Как друзья по чату, как одноклассники в последний день перед летними каникулами.

— Вы слышали новости? — я опустилась на диван и сцепила ладони. — По всем трем пунктам!

Она поздравила меня.

Я вдруг замолчала, почувствовав, что меняюсь в лице. За прошедшее время столько всего произошло. Но что-то внутри меня раскрепостилось, и я начала сыпать фразами: «А потом… А потом… А потом…» — кажется, я израсходовала весь воздух в комнате. Так незаметно прошел час. Однако напряжение по-прежнему висело в воздухе, который, казалось, был замусорен тем, что я успела здесь наговорить. Вся моя радость куда-то испарилась, я снова чувствовала одну злость. Психотерапевт почти ничего не говорила.

Засунув руки в карманы, я возвращалась домой, крайне собой недовольная. Как я надеялась, судебный вердикт вытеснил тот бардак, что воцарился в моей жизни. Могла ли я желать большего? Но я была зла на себя даже за то, что разозлилась. Впрочем, ничего удивительного. Ведь я уже видела статью в The Washington Post.

По мнению оппонентов, присяжные слишком сурово отнеслись к Тёрнеру, рассмотрев неоднозначную ситуацию, спровоцированную алкоголем, очень уж однобоко…

…Приговор будет вынесен второго июня, но даже с возможной подачей прошения о досрочном освобождении будущее Тёрнера остается неопределенным. Однако со своей блистательной, хоть и короткой, карьерой пловца, похоже, он распрощается навсегда.

Все по-прежнему. Важными считались только его потери.

Итак, оглашение приговора должно было состояться второго июня. Мое присутствие на нем было необязательным, но желательным. За три совершенных преступления Брок мог в сумме получить по максимуму лет четырнадцать тюрьмы. Представитель окружного прокурора настаивала на шести годах.

Мне позвонила Алале. Она попросила написать заявление о воздействии на жертву[55] и на двух-трех страницах рассказать, как все пережитое отразилось на моей жизни. Если я решусь огласить его вслух сама, то мне оплатят билет в Пало-Альто. Если откажусь, мой адвокат сможет прочитать за меня. Представить это заявление нужно было к концу мая, чтобы судья имел возможность внимательно изучить его. Тиффани и Лукас тоже имели право на такие заявления. Все зависело только от нашего желания, и у нас было время на раздумья. Я сказала, что напишу, повесила трубку и сразу постаралась избавиться от мысли о заявлении — у меня впереди было восемь недель, и семь из них я планировала прожить как нормальный человек.

За пять дней до возвращения я написала новый текст для выступления в комедийном клубе, прошла прослушивание и попала в весеннее шоу. Только там я могла вести себя свободно и даже эпатажно, и никто мое поведение не подвергал сомнению. На одной из наших посиделок президент Винс придумывал, как представлять каждого из нас. Обо мне он решил сказать так:

Прошу вас, окажите ей теплый прием, осыпьте ее с головы до ног своими аплодисментами, так как это единственное, что у нее есть в жизни.

Вполне шаблонная фраза для моих коллег. Но Винс все-таки поинтересовался, не слишком ли она меня задела. Все рассмеялись, и мой хохот был самым громким. «Если б ты только знал», — подумала я.

Прошло две недели после суда, и вот я снова стою на сцене «Гелиума». Меня встретили оглушительными криками, я буквально купалась в их любви и признании. Раскуплены были все билеты — мы столько заработали за одно представление, что всей компанией отправились в Barclay Prime, очень модный в Филли стейк-хаус. Мне ни разу не доводилось бывать в таком роскошном ресторане. К нам подошел официант, державший бархатную коробку с ножами, и предложил каждому выбрать «свой» нож. Отрезая край от нежнейшего филе-миньона, я пожалела, что не могу обменять этот кусок мяса на наличные, в которых так нуждалась. Стоимость здешней еды намного превышала сумму, лежавшую на моем банковском счете.

Стыдно говорить, но мой счет был почти пуст. Я не признавалась в этом ни родным, ни Лукасу. Уже через месяц он заканчивал обучение и уже готовился к переезду в Сан-Франциско — там его ждали почти неограниченные возможности в устройстве на работу. А я останусь безработной. Я не смогу позволить себе оплачивать съемную квартиру, у меня даже не хватит денег сходить куда-нибудь поужинать. Единственное, что ожидало меня в будущем, — назначенная дата оглашения окончательного приговора. Я решила снова жить с родителями и копить деньги. Конечно, грело душу, что моя детская спальня все еще служила мне спасательной шлюпкой, но от мысли, как бы эта шлюпка вновь не оказалась для меня замкнутым кругом, становилось тревожно.

Было еще кое-что, о чем я никому не рассказывала. В промежутках между ужинами и вечеринками я запиралась в ванной и плакала, не в силах унять дрожь. Чтобы выдержать долгое судебное разбирательство, мне пришлось замкнуться в себе — и я прошла через все. Теперь, когда наступило освобождение, мое тело уже не справлялось с той болью, которая периодически на меня накатывала. Каждый раз она начиналась с приступов тошноты — тогда-то я и отправлялась в ванную, мне не хватало воздуха, а глаза жгло от слез. Меня пугало, что мое тело продолжало навязывать мне свои условия. Я открывала на полную мощность кран, чтобы заглушить все звуки, и хваталась за края раковины. «Почему же тебе так плохо, ты же победила», — твердила я себе. Меньше всего мне хотелось, чтобы Лукас нашел меня в таком состоянии и понял, что я по-прежнему сломлена, что меня так и не отпустило.

На мою почту пришло письмо от профессора права в Стэнфорде и активистки Мишель Даубер, которая требовала от университета принять серьезные меры по предотвращению случаев сексуального насилия в студенческом городке. Она была старым другом нашей семьи, но я не встречала Мишель с тех пор, как закончила школу. Подростками мы с ее дочерью тусовались в одной компании, вместе ездили на велосипедах в видеопрокат за очередным блокбастером, запасались кукурузными чипсами и, завернувшись в спальные мешки, ночевали в маленьком гостевом доме.

Когда моя история получила огласку, я увидела Мишель в новостях. Она давала интервью, стоя на пороге того дома, куда я в школьные годы запросто входила в грязных кроссовках. Мне так не хватало ее мудрости, но стоило заговорить с ней, и нас немедленно обвинили бы в сговоре — я это точно знала. Тем более что в The Washington Post уже кто-то отметил речь помощника окружного прокурора недвусмысленным предположением:

Обвинитель явно сыграла на руку активисткам стэнфордского женского движения.

Я следила, как Мишель говорит о моем деле, и меня завораживала мысль, что она даже не представляет, кто такая Эмили. Мы так близко находились друг от друга, и часто мне хотелось сказать ей: «Это я!»

Но после того как из статьи в статью повторялись имя моей сестры, названия моей школы и моего университета, Мишель самостоятельно сложила весь пазл. Она спросила об этом свою дочь, а потом обратилась к Николь, моей близкой подруге детства. Я и сама рассказала бы обо всем Николь, но та весь год изучала урду в Индии. Позже и Мишель, и Николь засыпали меня извинениями, в которых сквозила одна мысль: «Если бы я только знала, непременно помогла бы». Николь купила билеты, чтобы прилететь домой на оглашение приговора. Мишель обратилась к лидерам студенческих движений с просьбой собрать подписи в мою поддержку. Те, в свою очередь, написали письма, в которых требовали минимум двух лет заключения, чтобы создать прецедент и остановить насилие в студенческой среде. Мишель сказала, что на оглашение приговора может прийти целая группа поддержки со специальными лентами в знак солидарности, но я слишком нервничала и отказалась от этой идеи, желая оставаться в своем маленьком защищенном мирке с тщательно отобранными людьми. Я позвонила своей лучшей университетской подруге Мэл, и она незамедлительно купила билеты на самолет, чтобы присутствовать на оглашении приговора. Позвонила Миранде, и она, чтобы отвлечь меня, поехала со мной на горячие источники. Позвонила Кайле, и она отпросилась с работы, чтобы приехать ко мне из Сан-Франциско. Меня поразило, как быстро они свернули свои дела и примчались ко мне. Теперь, чтобы сосчитать поддерживающих меня друзей, нужно было использовать пальцы на обеих руках.

Прошел апрель, приближался конец мая, но я так и не приступила к составлению своего заявления. Все время откладывала, каждый раз обещая себе начать завтра. Помощник прокурора попросила прислать ей что-нибудь в течение двух недель.

За последние семнадцать месяцев я привыкла — когда у меня появлялась какая-то мысль, связанная с моим делом, заносить ее в свой телефон и помечать инициалами Брока. Наконец я села, открыла приложение «Заметки» и отыскала всё с ярлыком «Б. Т.». На экране всплыли записи, которые я ни разу не перечитывала. Я скопировала их в вордовский документ и получила десятки страниц случайных мыслей. Я прочитала их разом все. Потом вышла из комнаты и не подходила к столу три дня.

На протяжении всех лет моих занятий по писательскому мастерству преподаватели твердили, что если тема кажется сырой, то ее следует отложить на какое-то время. Отстраниться от нее. Но передо мной стояли конкретные сроки. Кроме того, раньше мне не приходилось сталкиваться с заданием такого рода: раскладывать по полочкам нанесенный мне моральный ущерб. Напоминание о случившемся вгоняло в депрессию. Кому понадобилось, чтобы я фиксировала свое состояние и разбирала, каким образом необратимо исковеркали мою жизнь? У меня была брошюра «Как написать заявление о воздействии на жертву», в которой предлагались наводящие вопросы вроде: «Как вы чувствуете себя, просыпаясь по утрам? Как часто вы плачете? Как часто вам бывает грустно? Возникают ли у вас мысли о самоубийстве?»

Однажды днем мне позвонили с незнакомого номера. Я не ответила на вызов, и звонок переключился на голосовое сообщение. Женщина представилась сотрудницей уголовно-исполнительной инспекции. Я уже научилась быть осторожной и решила спросить у представителя окружного прокурора, разрешено ли мне разговаривать со звонившей. Алале объяснила, что инспектору нужно выяснить мое отношение к предстоящему приговору, поэтому я должна сама позвонить ей и сказать, что работаю над заявлением, с которым планирую выступить в суде.

Меня очень удивил этот звонок. Я привыкла быть безмолвной, привыкла, что мало кто интересуется моим мнением. За каждое преступление, по моему разумению, предусмотрено определенное минимальное наказание. Таким образом сейчас мне любезно позволялось внести свою скромную лепту. Мои слова, как я рассчитывала, действительно будут иметь вес — словно я бросала в фонтан монетки, загадывая желание.

Я позвонила инспектору и сказала, что пишу заявление о воздействии на жертву, но она начала задавать вопросы. Я ответила, что мне пришлось нелегко и тяжелее всего было видеть, как страдает моя семья. Но вопросы сыпались настолько густо, что мне пришлось закрыть глаза и сжать голову руками, чтобы хоть как-то сосредоточиться. Я сказала, что пережила стрельбу в своем университетском городке, что человек, устроивший ее, был обозлен из-за отсутствия понимания и помощи. Сказала, что не желала бы Броку вот так слететь с катушек; что боюсь, как бы он не начал мстить другим женщинам; что хотелось бы быть уверенной в его психологической реабилитации, пока он будет находиться в тюрьме.

— То есть вы не настаиваете, чтобы он сидел больше года? — спросила она.

Я несколько растерялась, поскольку ничего подобного не говорила. Инспектор сказала, что я упомянула окружную тюрьму, а там заключение подразумевает не более года лишения свободы.

— Тогда как в обычной тюрьме максимального срока не предусмотрено, — уточнила она.

— Вот как, — протянула я, — а в обычной тюрьме заключенные могут посещать психотерапевта?

Удивительно, почему никто заранее мне не объяснил этого. Больше всего мне хотелось, чтобы Брок признался в содеянном.

— Вы с ним уже говорили? — спросила я инспектора.

— Нет. Но на следующей неделе я с ним встречусь.

Пришлось объяснить, насколько трудно отвечать на ее вопросы, пока я не знаю, что скажет ей Брок.

— Я поняла, что конкретно вы от него ожидаете, — заверила она меня.

Разговор получился коротким. Я объяснила инспектору, что сейчас работаю над заявлением и мне удобнее было бы прислать ей законченный текст по почте, когда он будет готов. Но инспектор ответила, что успела записать кое-какие мои ответы и ее вполне устраивает мое устное сообщение, таким образом читать заявление ей необязательно.

— Ты молодец, — бросила она.

На этом мы закончили разговор.

Меня не покидало ощущение тревоги. Лучше бы при нашем разговоре присутствовал кто-то третий. Обозвав себя параноиком, я решила, что инспектор сумеет обо всем позаботиться.

Через несколько дней мне позвонила помощник окружного прокурора.

— Можешь мне сказать, о чем таком ты с ней говорила? — голос ее не предвещал ничего хорошего.

Весь прошедший год я нервничала из-за того, что могла все испортить, поскольку мало в чем разбиралась. Мне ничего не стоило при даче показаний перепутать время событий, прийти в суд в чем-то неподходящем, ляпнуть что-то неподобающее. Помощник окружного прокурора объяснила, что женщина, звонившая мне из уголовно-исполнительной инспекции, оказывается, высказала предположение, что Броку не место в тюрьме, и рекомендовала вынести ему мягкий приговор, сославшись при этом на наш разговор: мол, я главным образом обеспокоена вопросом его реабилитации, а заключение как таковое меня не волнует. Какая ирония! Мне наконец-то разрешили обрести свой голос, но воспользовалась я им совсем не так, как хотела. «Есть законы. Разве возможно, чтобы из-за меня одной так круто все поменялось в один момент?» — недоумевала я.

Я сказала, что снова позвоню в уголовно-исполнительную инспекцию и все исправлю, но, по словам помощника окружного прокурора, было слишком поздно — отчет уже подан. Она отправила мне на почту заявление Брока и текст инспектора, чтобы в своем заявлении я смогла на них отреагировать. В полном отчаянии я открыла ее отчет.

Инспектор отвела моему мнению всего один абзац. Да, она использовала мои слова, но, перекроив их смысл, выстраивала из них собственные предложения типа такого:

Жертве просто хочется, чтобы ему стало лучше.

В ее отчете я выглядела каким-то образцом смирения и всепрощения, а всю мою боль она аккуратно закатала в асфальт.

Жертва не испытывает от этого никакой радости.

«Не испытываю никакой радости» — вот к чему были сведены мои страдания. Из всего этого инспектор умудрилась сделать свой вывод:

Броку совершенно не обязательно находиться за решеткой.

Эта женщина, не принимавшая никакого участия в битве, появилась в самом конце и собиралась украсть нашу победу. Карабкаясь долгие месяцы, я выбиралась из глубокой ямы и вот наконец нащупала ее край. Теперь твердая земля под моими пальцами расползлась грязью, и я снова начала соскальзывать вниз.

Инспектор отметила, какое сильное впечатление на нее произвело мое благородство:

Я была поражена способностью жертвы настолько беспристрастно усвоить тяжесть ситуации и последствия поведения обвиняемого.

Какое слово найдено — усвоить. Она явно что-то перепутала, приняв мою выдержку за отменное пищеварение. Возможно, инспектор ожидала столкнуться с истеричной жертвой насилия, язвительной или слезливой. Конечно, она ведь не могла увидеть, как окаменело мое лицо, не могла знать, что после ее звонка Лукас нашел меня на диване, лежавшую без сил, совершенно онемевшую от нахлынувших воспоминаний.

Высказывая свое мнение, я, совершенно по-женски, старалась быть предельно сдержанной и не демонстрировать собственных интересов. Я подавила в себе взбешенную жертву. Но раз мое самообладание привело к такому результату, меня теперь не отпускало сомнение, не была ли я чересчур любезной, не перегнула ли палку, сдерживая себя. Инспектор, не сомневаясь, пришла к выводу, что совершенное Броком не имело для меня больших последствий, а мои слова об обязательном посещении им занятий психотерапией были восприняты как проявление сострадания, заботы и благородного отпущения грехов. Однако я имела в виду совсем другое. Я говорила, что необходимо обратить внимание на его душевное состояние, потому что, как подсказывает мой опыт, удрученный, одинокий и отверженный мужчина становится для нас, женщин, смертельной угрозой.

Со всем почтением рекомендовано назначить умеренное наказание с отбыванием в окружной тюрьме, с последующим условным освобождением и обязательной психотерапией для лиц, совершивших половые преступления.

Это пришибло меня. Рекомендация умеренного наказания означала, что его преступление не квалифицировалось как тяжкое, как вопиющее — а так себе, вполне терпимое. Окончательно добил меня следующий вывод:

Это дело, если сравнивать его с другими аналогичными преступлениями, можно расценивать как не столь серьезное из-за состояния алкогольного опьянения обвиняемого.

Она опросила Брока и вот что вынесла из беседы с ним:

…Обвиняемый испытывает искреннее раскаяние и сочувствие жертве.

«Интересно, может быть, она предложила смягчить приговор, потому что Брок наконец признал свою ответственность?» — с этой мыслью я открыла его файл.

Клянусь, я никогда не сделал бы ничего подобного, если [она] сама не захотела бы этого…

Мы были так распалены. Если бы у меня закралось малейшее сомнение, что она без сознания, я немедленно бы остановился…

…Я всегда относился к ней не иначе как к исключительной личности.

…Я совершенно не хотел, чтобы ее мучили во время суда. Это все мой адвокат, это его метод ведения дела.

…Сейчас мне придется пожертвовать всем… вот так, за один вечер, мимолетное веселье может разрушить всю твою жизнь.

Он рассказал, что работал над программой, в рамках которой будет рассказывать о пагубном влиянии чрезмерного употребления алкоголя, распространенного среди студентов в кампусах, а также о сопутствующих этому беспорядочных половых связях.

Дальше я не читала. Не было нужды. Прокрутив до конца, я увидела в конце файла почти сорок писем, подписанных школьными психологами, преподавателями, тренерами из Огайо и его родственниками. Я задержалась на текстах, написанных его бабушкой и дедом.

Брок оказался единственным, кого привлекли к ответственности за действия многих безответственных молодых людей.

Среди присланного Алале была форма, заполненная инспектором, с которой я говорила по телефону. В графе «раса жертвы» она отметила, что я белая. Никогда в жизни я не отмечала себя только белой, так как нельзя забывать, что наполовину я еще и китаянка. Эта маленькая галочка свидетельствовала, как мало времени эта женщина потратила на меня, как стремительно — после единственного телефонного разговора со мной — сделала вывод, что я белая, даже не потрудившись уточнить это.

Я пренебрегла советом представителя окружного прокурора и позвонила инспектору. Я скормлю ей историю про свое влагалище и посмотрю, как она ее усвоит. Пусть попробует на вкус. Я выдерну чеку из гранаты и покажу ей, что такое быть жертвой. Пока в трубке раздавались длинные монотонные гудки, в моей голове стройными рядами выстраивались доводы, но вежливый голос попросил оставить сообщение. Раздался сигнал, потом наступила тишина. Я положила руки на стол, уставилась на стакан с карандашами, на фотографию пляжа на стене. Все вокруг меня дышало спокойствием — не сравнить с бушевавшей во мне яростью, которую некуда было выплеснуть. Я ударила по стакану с карандашами, тоненькие палочки рассыпались по полу. «КИТАЯНКА, — кричала я и колотила по столу кулаками, откидываясь на стуле, — я КИТАЯНКА».

Едва я появилась в гостиной, Лукас вскочил с кресла, обнял меня за плечи и принялся успокаивать разговорами.

— Все нормально, все в полном порядке. Что происходит? — он говорил ровным голосом, пытаясь таким образом меня успокоить.

— Тебе нужно разозлиться. Когда будешь читать это, я хочу, чтобы ты злился, — проговорила я, отталкивая его руку.

Я ждала от него, что он взбесится, что выйдет из себя, что поймет, каково мне. Я хотела, чтобы он взорвался, чтобы начал крушить все вокруг себя.

За сексуальное насилие хотят дать умеренное наказание — тут есть из-за чего прийти в бешенство. Может быть, в разговоре с инспектором я проявила вовсе не сдержанность, которой от меня все время хотели, а элементарную подавленность? Может быть, я стала робким, затравленным существом? Но теперь заявление о воздействии на жертву точно не будет напоминать грустную запись в женском дневнике, повествующую о моих переживаниях. Помощник окружного прокурора сказала, что принято обращаться напрямую к судье, но я решила, что это должен быть Брок. Я снова позвонила ей: «Есть ли какие-либо ограничения по объему?» Она ответила, что формально их нет.

Я печатала так неистово, что сводило пальцы. Потом откатилась от стола, прошла несколько кругов по комнате и снова вернулась за компьютер. Ярость не дает находиться на одном месте, но, когда ее слишком много, она парализует. Я довольно часто прерывалась, ладонями растирала щеки и твердила: «Только сейчас. Нужно сделать это именно сейчас». Мне было физически трудно сосредоточиться и направить свой гнев на клавиши, я не могла думать о выборе слов и правильном синтаксисе, когда тело буквально разрывало на части.

Все-таки я преодолела себя и позвонила подруге Мэл.

— Скажи, что не так? — спросила она.

Я начала выкладывать всю череду неубедительных оправданий. Когда я наконец остановилась, то услышала:

— Я записала все, что ты тут наговорила. Пришлю тебе сейчас по почте. Используй это.

В тот вечер в «Гелиуме» выступала Маргарет Чо; в 2015 году она выпустила музыкальный клип I Wanna Kill My Rapist[56]. Чо была одной из немногих американок азиатского происхождения в современной поп-культуре, на которую хотелось равняться, в юности она стала для меня символом непримиримости и честности. Сидя на последнем ряду, я видела, как она выходит на сцену — выходит из той же двери, которой обычно пользовалась и я. На ней были красные туфли на каблуках, желтые штаны, как у главной героини «Убить Билла», и черная футболка с надписью «OUI»[57]. После выступления, когда зрители разошлись, я отправилась прямиком к гримерке и постучала в дверь. Немедленно появились два телохранителя и преградили мне путь. «Но я тоже выступала здесь…» — начала я. Какая-то сотрудница концертного зала потребовала, чтобы я ушла. Вообще-то я всегда делаю то, что мне велят, но в тот момент ноги просто прилипли к полу. Еще двое из обслуживающего персонала замахали на меня кухонными полотенцами, приказывая убираться. Вдруг между плечами охранников я увидела голову Маргарет и окликнула ее по имени.

— Я здесь тоже выступаю, — крикнула я ей через плечи мужчин. — Просто хотела сказать, что ваш клип великолепен!

Маргарет посмотрела прямо на меня и улыбнулась. Потом поблагодарила и спросила, как меня зовут.

— Шанель, — ответила я.

— Приятно познакомиться, Шанель, — кивнула она.

Мы соединили руки над плечами охранников, и ее тут же увели.

Я собралась уходить, но внутри что-то оборвалось. Я опустилась на деревянный стул, обхватила голову руками и заплакала в пустом зрительном зале. Остановиться я уже не могла и прорыдала всю дорогу домой. Пыталась, конечно, улыбаться, чтобы не пугать прохожих на улице. Мой гнев прорвался, выпустив наружу отчаяние. Маргарет точно понимала, каково это, когда тебя хотят сломать. Вырываться и кричать при этом совсем не означает, что ты сошел с ума. Напротив, это признак того, что ты выбрал правильный путь. Таким образом мы учимся давать отпор. Ярость дается нам для того, чтобы напрочь сжечь в себе робость.

Но как заставить их выслушать себя? Я не хотела, чтобы меня сбрасывали со счета как еще одну жертву-истеричку. Я помнила, что гнев пришел потом, вначале появилось нечто похожее на боль. Вот и нужно, чтобы вместе с моей злостью они почувствовали и мою боль. Чтобы успокоиться, я взяла огромные ватманы, которые Лукас подарил мне после нашего первого свидания. Нарисовала широкую изгибающуюся дорогу, странных существ в фургонах и на моноколесах, парня с развевающимся на ветру шарфом, фламинго с завязанными в узлы шеями, антилопу на скутере. Я рисовала до тех пор, пока мысли наконец не успокоились.

На следующий день я позвонила приятелю Мэту, который до сих пор не знал, что я и есть та самая Эмили. Из людей, посвященных в мои дела, уже мало кто ожидал что-то от Брока и порочной системы правосудия. Мне захотелось почувствовать чье-то непосредственное потрясение, захотелось услышать чье-то ошарашенное: «Как такое вообще возможно?!» Я казалась сама себе сумасшедшей, собственно, ею я и стала. Мне было необходимо узнать, что кому-то это тоже взрывает мозг. Когда я все рассказала Мэту, его сочувствие и растерянность меня вполне утешили. Мой приятель верующий, поэтому он поинтересовался, можно ли ему помолиться за меня. И сразу помолился, прямо по телефону. Он не просил дать мне сил, просто в молитве упомянул, что я и так была достаточно сильной, чтобы справиться со всем этим.

Я рассказывала свою историю много раз, но самые близкие слышали отредактированную версию. В суде я не имела права говорить от себя, а могла только отвечать на вопросы. Я вспомнила о любимой книге, прошедшей со мной весь колледж, и достала зачитанную «Птицу за птицей» Энн Ламотт[58].

Помните, все, что с вами случилось, принадлежит исключительно вам… Вы не можете описывать темные уголки души постороннего человека — только собственные.

Мне впервые предстояло рассказать свою версию. Написать письмо Броку.

Тем вечером я сказала себе: сейчас ты сядешь и все прочувствуешь заново. Пусть из тебя выползет все темное и отвратительное. Пусть снова пронесутся перед глазами образы. Ты в который раз погрузишься во мрак неуверенности и одиночества. Конечно, будет тошно. Конечно, будет тяжело. Почти невозможно. Но ты сможешь. Потому что должна. Нынешняя я вошла в длинный темный тоннель, чтобы встретиться там с девушкой, очнувшейся на больничной койке, взять ее за руку и отправиться назад, сквозь жуткие воспоминания, чтобы помочь ей постепенно узнать всю правду. Пока я печатала, лицо искажалось в гримасах, а шея окаменевала, часто приходилось что-то проговаривать вслух, я или шептала, или кричала, глаза наполнялись слезами, я закипала, вскакивала, падала на стул, ходила кругами, а две версии меня в моей голове продолжали двигаться дальше, и настоящая я все время напоминала прошлой себе не останавливаться, не сворачивать с пути — просто идти вперед. Я написала все до настоящего момента и только тогда остановилась. Прошлая и нынешняя я обнялись, а потом прошлая я исчезла. Было семь утра. За девять часов я написала двадцать восемь несвязных страниц — мой первый черновик. Я увидела за окном восходящее солнце. Посмотрела на безмятежно спящего Лукаса. Не снимая пижамы, позавтракала разноцветными овсяными колечками, прислушиваясь, как в тишине ложка постукивает по тарелке. Солнечные лучи уже заливали комнату. Маленький прямоугольный автобус внизу притормозил на остановке, люди переходили улицу. Начинался еще один день. Я была в порядке. История не проглотила меня.

Следующие несколько дней, просыпаясь, даже не почистив зубы, я сразу перебиралась за стол. Ела только в том случае, когда Лукас ставил тарелку мне под нос. Долгое пребывание в ванной, иногда часами, превратилось в быстрое ополаскивание. Я не имела права напрасно тратить время — у меня его не было. Я громко декламировала свое заявление от начала до конца, чтобы проверить, как оно звучит. Боялась даже, что соседи вызовут полицию после криков: «ТЕБЯ ПРИЗНАЛИ ВИНОВНЫМ ЗА ТО, ЧТО ТЫ ОСКОРБИЛ МЕНЯ — ОСКОРБИЛ УМЫШЛЕННО, НАСИЛЬСТВЕННО, С НАМЕРЕНИЕМ ИЗНАСИЛОВАТЬ». Я даже хотела повесить на дверь объявление: «Идет репетиция».

Я все откладывала сроки, выпрашивая каждый раз пару дней. Когда время вышло, я отправила текст. Теперь у судьи была неделя, чтобы прочитать все перед вынесением приговора.

Почти сразу я заболела. У меня пропал голос. Я не просто охрипла, а в прямом смысле не могла говорить — издавала лишь отрывистые звуки между вдохами. В аптеке, куда я зашла купить лимонно-мятных таблеток от кашля, мою карту не приняли. Я быстро оставила все на кассе, попросила прощения, кивнула и ушла. Проверив свой банковский счет, я обнаружила на нем два доллара восемьдесят три цента. Это был тот самый счет, который я открыла за год до того, как получила первую работу. Я стала прочесывать комнату в поисках вещей, которые можно было бы вернуть в магазин, и заметила недавно купленную книгу, из которой все еще торчал чек, — Чарльз Буковски, «Иногда так одиноко, что в этом даже есть смысл»[59]. Я купила ее из-за названия, но все равно отправилась в магазин и получила назад свои шестнадцать баксов.

На выпускной Лукаса я пошла одна — безголосая, закутавшаяся в его большое черное пальто. На церемонию прилетели его родители. Они повели нас в бразильский стейк-хаус Fogo de Chão, где каждому выдавали поднос, одна сторона которого была красной, а другая — зеленой. Если положить поднос зеленой стороной вверх, официанты побегут к тебе с кусками мяса и нарежут их прямо у тебя на тарелке. Красная сторона означала, что клиент всем доволен и просит его не беспокоить. Мне понравился такой подход, когда одним подносом можно или привести официантов в движение, или остановить их.

Родители Лукаса до сих пор ничего не знали. На второе июня они запланировали большую семейную поездку на озеро Тахо. Это был день оглашения приговора. Лукас отказался, сообщив, что ему нужно задержаться в Пало-Альто, чтобы помочь другу, и пообещал присоединиться к ним на день позже. Его родители всегда тепло ко мне относились, и я не посвящала их в свои проблемы не потому, что не доверяла им. Просто изнасилование не было тем событием в жизни, о котором хотелось бы всем рассказывать. Однако мое дело уже получило некоторую огласку, и это ставило меня в неловкое положение. Чувствовала я себя ужасно — ведь родители Лукаса могли следить за моей историей по новостям, даже не подозревая, насколько их сын вовлечен в нее. Меня разрывало от сомнений: имею ли я право на личную жизнь или их право все знать важнее? Но больше всего мне хотелось, чтобы у них была возможность познакомиться со мной поближе как с Шанель, прежде чем они узнают, кто такая Эмили.

Последние дни в Филадельфии мы провели, пакуя в коробки мои книги, стоявшие на подоконнике, миски и сковородки, которыми я обросла больше чем за год. Я оставила открытку у какао-машины для Энтони в надежде, что он обнаружит ее во время утреннего обхода. Мы обнялись на прощание с вахтершами, я подарила им для их дочерей, которых знала по фотографиям и рассказам, маркеры и книжки. Потом мы с Лукасом сидели в пустой квартире и ели холодный консервированный суп. Я спросила, можно ли мне прочитать его заявление. Он колебался, опасаясь, что это принесет мне очередную боль. Я уверила его, что все будет в порядке.

Шанель терпеть не могла говорить о той ночи, когда на нее напали…

Так написал он о том времени, когда я была подавлена и агрессивна, когда постоянно срывалась на грубость, стоило только упомянуть о моем деле. Я вспомнила все оборванные звонки, все свои крики, разбитый телефон. Вспомнила все недосмотренные фильмы — когда появлялся хоть намек на насилие, я начинала орать: «Выруби это, выруби немедленно, где же чертов пульт». Потом вставала и уходила, хлопнув дверью. Лукас написал, как боялась я спать одна, как все время ощущала возможность физической опасности, как оставляла включенным свет. Он упомянул, как я уходила из дома и бесцельно шаталась по городу, потому что мне требовалось побыть одной. Как процесс становился все более открытым, публичным, как долго тянулся, намного дольше, чем мы предполагали.

Шанель доверительно позволила мне — только благодаря нашей близости — увидеть ту боль, которую испытывала, когда совершали надругательства над ее телом буквально у всех на виду.

…Пожалуйста, пусть вас не сбивают с толку ее выдержка и сила. Не забывайте, какой постоянный внутренний негатив несет в себе женщина, которую сначала чуть ли не публично изнасиловал мужчина, воспользовавшийся ее бессознательным состоянием, и которой потом пришлось пройти не только через судебное разбирательство, длившееся почти год, но и через подробное освещение этого процесса в средствах массовой информации.

Конечно, написанное им причиняло мне страдание. Становилось горько от того, как эти отвратительно уродливые события пропитали наши отношения, как непросто нам было научиться жить с этим.

…Шанель очень часто прячется в нашей ванной, запирается… и сидит там порой часами. Через дверь я слышу, как она плачет.

…Шанель мужественная женщина. Ей нужно воздать должное за ее душевную стойкость.

Я вдруг почувствовала, как запылали щеки. Мне стало стыдно за свое поведение, за неспособность прятать свою боль.

— Прости, — сказал Лукас. — Я думал, в этом и суть. Ты же знаешь, какая ты сильная, да?

Я кивнула, на глазах выступили слезы. Меня очень тронуло его заявление, хотя я и была несколько им подавлена. Лукаса попросили написать, как, по его мнению, я изменилась, и он не отговорился чем-то малосущественным: мол, я не знаю, «меня ведь там не было». Он мог держаться подальше от моей боли — на безопасном расстоянии. Мог совсем устраниться из моей жизни. Но он выбрал другое: стоять у двери в ванную, прислушиваясь ко мне; все время придумывать, как помочь мне — той мне, в кого я превратилась.

Тиффани свое заявление прислала матери, но та ответила ей: «Прости, Тиффи, мама не может это читать. Слишком сильно плачет». Я заставила себя открыть текст сестры, и читать его оказалось, как я и думала, слишком тяжело. Однако ее заявление было совсем в другой тональности.

Те минуты, когда ты напал на нее, были только началом. Ты овладел ею, потому что ты неудачник. Ты увидел девушку, одну, пьяную, совершенно не осознающую происходящего… Так почему не попытался найти кого-то из ее друзей? Я ведь искала ее. Ты почти уничтожил ее, но не до конца. У тебя не вышло. Ты не можешь исправить того, что сделал, забрать назад тот мрак, через который мы все прошли, но наконец-то мы избавимся от тебя и сможем исцелить свои души. Я испытываю к тебе даже жалость — единственную жалость, что ты так и не узнал мою сестру до того, как напасть на нее. А она самый чудный человек в мире.

Никогда раньше не замечала у Тиффи этой вызывающей интонации: ты проиграл, оставь нас в покое. Меня поразила ее сила. Может быть, моя младшая сестра не была такой уж маленькой, как я думала? Может быть, после слушания я потащилась за ней в ее политехнический, потому что сама до жути боялась оставаться одна? Может быть, я хотела, чтобы она заботилась обо мне, хотела спать в ее постели, когда она уходила на занятия? Все это время я старательно придерживалась мысли, что именно я остаюсь независимой, что именно я несу ответственность за происходящее. Но мои близкие видели все насквозь.

Джулия тоже кое-что написала, но ее заявление почти полностью было посвящено тому, как изменилась Тиффани. Поразительно, круги от случившегося расходились гораздо шире, чем я могла вообразить. Я воспринимала собственную боль как тучу, нависшую исключительно надо мной, но, читая эти заявления, я увидела, что мглой затянуло все небо. Написанные заявления прояснили, какой колоссальный ущерб был нанесен не только мне, но и моим близким. Жертвой оказался каждый из нас. У каждого была своя история, была своя дверь, за которой приходилось молча страдать. Мне требовалось найти способ, как расчистить небо над всеми нами.

Отчет сотрудника уголовно-исполнительной инспекции оказался, конечно, препятствием на этом пути, но было мое заявление на двенадцати страницах, были заявления моих родных и близких, а также более чем две сотни подписей от студентов Стэнфорда — со всем этим у нас был шанс. Мне сообщили, что время обращения к судье будет ограничено, поэтому мне полагалось прочитать сокращенную версию своего заявления. Я сосредоточилась на том, что более всего хотела бы сказать Броку. Я надеялась, что его посадят по крайней мере года на два, и это будет мое напутственное слово. Помощник окружного прокурора сказала, что, возможно, нам захочется покинуть зал суда сразу после моего выступления, ведь если Брока уведут в наручниках, то страсти в его семье накалятся до предела. Я вспомнила те топот и крики. Трудно забыть, когда твоя победа сопровождается суматохой душевных мук. Как бы я ни злилась, мне никогда не доставляло удовольствия видеть страдания других людей.

В самолете я достала компьютер, чтобы внести несколько изменений, уткнулась локтями в живот и принялась печатать двумя пальцами. Вдруг женщина, сидевшая слева от меня, закричала: «Ему плохо, помогите кто-нибудь!» Мужчина рядом с ней трясся, голова его была запрокинута навзничь, рот открыт. На его футболке была фотография семьи. Маленький сын уставился на отца, дочь-подросток сидела рядом со мной. Появились двое мужчин и заявили, что они врачи. Пока мать семейства билась в истерике, умоляя что-то сделать, сестра жестом подозвала брата и усадила себе на колени. Она обняла его, а потом спокойно объяснила докторам природу приступов своего отца. Она смотрела на людей, высовывающих головы в проход, и бормотала: «Оставили бы нас все в покое». Я понимала, что она чувствует, понимала, как хочется ей вместе со своей болью залезть с головой под одеяло, чтобы никто не глазел на них. Мать была вне себя, братишка хлопал широко открытыми глазами, а девочка глазом не моргнула. Усваивала.

Тиффани приехала в родительский дом вечером накануне оглашения приговора. Она могла остаться только на одну ночь, потом ей нужно было возвращаться сдавать выпускные экзамены. Она лежала на моей кровати и просматривала адресованные Броку письма из Огайо со словами поддержки. Ее это выводило из себя. Я, сидя за столом, вносила окончательную правку в свое заявление. Я попросила сестру больше не читать и перестать волноваться. У меня было припасено кое-что получше.

Той ночью я хорошо выспалась, тревога несколько улеглась. Приходилось все время напоминать себе, что моей задачей было поставить в этом деле точку. Утром я натянула свитер цвета прокисшего молока — третий и последний раз я надевала его в суд. Положила в сумочку пирожное. Тиффани уехала пораньше, чтобы встретиться с подругами у здания суда. Я вышла из дома с распечатанной копией своей речи, но забыла ключи и, оказавшись снаружи, не смогла открыть машину. Сестра вернулась и забрала меня. Я сидела на пассажирском месте, погруженная в себя, и по дороге кое-что дописывала. В «каморке для жертвы» я показала Лукасу последние правки и даже читала их вслух, все время спрашивая: «Нормально звучит? А эта строчка пойдет?»

Я знала, что собирались прийти друзья; правда, мало представляла себе, каково видеть столько знакомых лиц на своей стороне в зале суда. Мэл, Кайла, Афина, Николь, Мишель с дочерью, бабушка Энн, Энни, Джулия, Майерс, подруги Тиффани, мать с отцом — каждый из них, ни на секунду не задумываясь, отложил свои дела, чтобы быть со мной. Тоскливое, всегда угнетавшее меня пространство, в котором я чувствовала себя совсем одинокой, сейчас выглядело как совершенно обычная комната. И я сказала себе: «Теперь ты поняла, что твои близкие готовы биться за тебя, просто надо было позволить им это делать».

Я улыбнулась детективу Майку Киму. Я была слегка возбуждена и чувствовала себя непобедимой. Но все-таки кое-что меня беспокоило. Я думала, что буду стоять на месте свидетеля, точно так, как при даче показаний — лицом к залу. Но выяснилось, что мне придется смотреть на судью, то есть повернуться спиной к залу. Теперь я поняла, почему заявление о воздействии на жертву, как говорила мне помощник окружного прокурора, следовало адресовать именно судье. Брок с адвокатом будут сидеть за столом спинами ко мне. Меня поразило, что присяжных не будет — их ложа останется пустой. Жаль, они не увидят, как я восстановлю свою личность, как перепишу тот образ, который они знали. Справа от меня сидел старший чин из офиса окружного прокурора, мистер Розен, на коленях которого лежало два листка бумаги. Были заготовлены сразу две речи: одна — если все пойдет хорошо, вторая — если нас ждет провал. Он то и дело переводил взгляд с одного листка на другой.

Зал был забит совершенно посторонними людьми, из этого я сделала вывод, что мое дело было лишь одним из многих. Моя семья наблюдала, как какому-то мужчине вынесли приговор за вождение в нетрезвом состоянии. Затем поднялась девушка-китаянка в красной блузке с кипой бумаг в руках. Голос ее дрожал, английский явно не был родным. Она говорила о своем бывшем женихе, который избивал ее. Она попросила у судьи разрешения показать фотографии своего лица после избиений. Судья натянуто улыбнулся и ответил: «Ну, почему бы и нет». Девушка вынула несколько больших снимков. Вся нижняя часть ее лица была словно залита кетчупом. По залу прокатилась волна вздохов. Я поняла, что мужчина, стоявший в паре метров от нее, сложив руки за спиной, и был тем, кто сотворил с ней такое. Она сказала, что сейчас на ней та же блузка, что и в тот день. Судья прервал ее, подняв руку, и поинтересовался, долго ли она собиралась говорить. Меня это потрясло. Я даже не представляла, что он может так просто прервать говорящего. Девушка ответила, что почти закончила, и продолжила, стараясь набрать прежний темп на английском. Я смотрела то на нее, то на судью, боясь, что ей не дадут закончить. Я видела листы у нее в руках, мы добрались уже до заключительного абзаца, почти финал. Судья снова перебил ее, напоминая, что пора закругляться. Он уже начал складывать бумаги. Девушка заверила его, что осталась всего пара строк. Она стояла там, в паре метров от своего обидчика, боролась за свою жизнь на чужом языке, в чужой стране, а ей — пусть не в открытую, а только намеком — заявляли, что ее проблемы отнимают слишком много времени. Мужчина, которого она обвиняла в нанесении побоев, повлекших проблемы со здоровьем, просил смягчения приговора. Девушка спросила: «А когда избивают меня, могу ли и я просить о более мягком к себе отношении?»

На какое-то время я забыла, где нахожусь. Мужчину приговорили к семидесяти двум дням пребывания в тюрьме по выходным, чтобы он мог работать в будни. Я понятия не имела о таких «тюрьмах выходного дня». Каждую субботу и воскресенье он должен был проводить за решеткой, а каждый понедельник возвращаться в офис. У меня мороз пробегал по коже, когда я вспоминала фотографии окровавленного лица девушки, а судья только ерзал и подгонял ее.

Кто-то из моих поинтересовался, готова ли я. В панике я посмотрела на свои бумаги. Нет, не готова. Я недостаточно сократила речь, нужно вычеркнуть еще пару абзацев. Где ручка? Меня уже вызывали. Я машинально поднялась и начала боком протискиваться между рядами, задевая колени сидящих и пытаясь сосредоточиться. Помощник окружного прокурора встала рядом со мной. Я попыталась разгладить помятые листы, положив их на бордюр. «Просто читай». Когда я начала, то почувствовала, как дрожит мой голос, дрожит, словно подвесной мост. «Давай, соберись, не для того ты столько преодолела, чтобы оборвать все на первой же странице. И не плачь. Ты уже достаточно наревелась».

Я почувствовала у себя на спине руку помощника окружного прокурора — она поддерживала меня. Нежное прикосновение ее ладони помогало сосредоточиться, словно Алале шептала мне: «Я здесь, я рядом». Вскоре я услышала, как люди начали шмыгать носами и всхлипывать. «Сработало. Они слушают», — подумала я. Ко мне стали возвращаться силы, голос выравнивался. Вдруг я поняла, что говорю довольно громко, а микрофон еще усиливал сказанное. Но я не обращала на это внимания. Я смотрела на судью в упор, постоянно ловя его взгляд, напоминая, что еще не закончила. Теперь точно его лицо врезалось мне в память. Я сверлила глазами затылок адвоката защиты. Он ни разу не повернулся ко мне. Сверлила глазами неподвижное лицо Брока, ту часть его стоического профиля, которую видела. Я буквально впилась в него взглядом. Мне хотелось, чтобы все слышали мой голос, видели, насколько я собранна.

Я закончила, и воцарилась тишина. Я пошла на место — как бы возвращаясь в объятия всех, кто поддерживал меня в зале суда, словно я падала с неба, а они ловили меня. Люди вокруг были ошеломлены. Кто-то рыдал, кто-то вставал мне навстречу и что-то шептал, кто-то касался моей руки, кто-то похлопывал по спине. Я дрожала, и эти прикосновения помогали мне успокоиться. Но только когда я опустилась на кресло между Лукасом и Тиффани, я окончательно пришла в себя. Всё. Я это сделала. Сняла с себя этот груз. Наконец-то.

К моему удивлению, поднялся отец Брока. Я оценила его поступок, предполагая, что он собирается принести извинения от лица сына. Но он, даже не взглянув в мою сторону, направился прямиком к месту для выступлений, поправляя ремень и глядя на судью.

Брок все отдал бы, чтобы повернуть время вспять и изменить то, что произошло той ночью.

Перед нами предстала жизнь Брока. Начальная школа, диктанты каждую неделю, бейсбол, бойскауты. Я нервно моргнула, силясь понять, что происходит. Если жертва говорит, но ее не слушают, ее слова имеют хоть какое-то значение? Мы все узнали, что его сына приняли в университет прежде всего за знания, а не за спортивные успехи. У него было много предложений от тренеров первой лиги. Отец Брока вдруг оборвал речь, пытаясь восстановить дыхание, и судья терпеливо ждал, когда он продолжит. В команде по плаванию Брок был лучшим из первокурсников. Брок получал стипендию пловца, покрывавшую больше половины платы за обучение, — таких в Стэнфорде было всего четыре процента студентов.

В социальном плане Броку было очень непросто вписаться в студенческую среду. Оглядываясь назад, становится совершенно ясно, что он отчаянно старался соответствовать устоявшимся стандартам Стэнфорда — отсюда и алкоголь, и вечеринки. Вся эта культура, насаждаемая богатыми студентами в команде по плаванию, безусловно, сыграла важную роль в событиях семнадцатого января 2015 года. Теперь, думая о том недолгом времени, что Брок провел в Стэнфорде, я, честно говоря, не думаю, что то был лучший вариант для него.

Вот уж никогда не подумала бы, что тоску по дому можно предъявлять в качестве оправдания.

…Жизнь Брока изменилась коренным образом… Никогда ему уже не быть тем беззаботным, открытым, искренним парнем.

Ну просто панихида по Броку.

Я всегда с удовольствием покупал ему хорошо прожаренный на гриле большой бифштекс и его любимые снеки.

Теперь он ест, только чтобы поддерживать свое существование.

Я услышала, как зашевелились мои отец и мать.

Решение суда надломило Брока и во многих отношениях разрушает всю нашу семью.

Отец Брока говорил так, словно судебный вердикт был какой-то заразной болезнью, подкосившей их всех. Что это был за вердикт? Ах, то было признание виновности. Виновности в чем? Ах, в нападении с целью изнасилования. А кто же это все совершил? Да это был Брок. Это ваш сын разрушил вашу семью. Но в этом он никогда не признается.

Это слишком высокая цена за какие-то двадцать минут его двадцатилетней жизни.

Я оцепенела. Мне хотелось, чтобы это скорее закончилось.

Он никогда раньше не привлекался, никогда не проявлял жестокости ни к кому, включая и тот вечер семнадцатого января.

Это уже был удар прямой наводкой — послание, адресованное лично мне. Я смотрела прямо перед собой, и у меня было чувство, что мой взгляд упирается в глухую стену. Я почувствовала, что в зале нарастает напряжение, которое обычно возникает перед дракой. По крайней мере, теперь мне стало понятнее, в каком состоянии пребывал Брок. Все это время — для меня — он будто находился под колпаком, не принимая в расчет решение суда, не вникая в то, что придется нести ответственность.

Затем вышел сам Брок. Никогда раньше я не слышала его голоса. Больше года он был для меня молчаливым персонажем в зале суда. Теперь он стоял, ссутулившись, держа в руках свернутый пополам один-единственный листок. Сквозь свет, падающий на бумагу, можно было увидеть, что там было всего несколько строк. Его заявление выглядело невесомым. Казалось, дунь с того места, где я сидела, и листок вырвется из его рук. Я посмотрела на толстую кипу бумаги у себя на коленях — каждый листок был исписан поправками.

Брок начал медленно, растягивая каждое слово, как будто вытаскивал тяжелые ведра из колодца, — получалось невозмутимо и монотонно.

Я так сожалею о каждой минуте, каждой секунде.

Умом, душой и телом я страдаю от той боли, которую причинил Шанель и Тиффани…

Хотелось заткнуть ему рот, чтобы он никогда не произносил им наши имена. Его речь состояла из десятка предложений: формальных извинений и обещаний «просвещать студентов об опасностях, которые таит в себе алкоголь». На все ушло не больше минуты. Он протащил нас по самому малому кругу. Я не верила своим ушам. Мы прошли такой долгий путь, мы дошли до решения суда, но казалось, что ничего не изменилось.

Судья объявил короткий перерыв. Все изнывали от нетерпения, раздражения и ощущения надвигающейся грозы. «Черт возьми, что это было?» — я была возмущена, но убеждала себя, что все это ничего не значит. Всего лишь последняя отчаянная попытка перед тем, как их вышвырнут за борт. Ведь судья слышал, что сказала я.

Заседание возобновилось. Судья открыл его цитатами из моего заявления. Он сказал, что привел эти фразы, так как они соответствуют вынесенному приговору. Это вселило в меня надежду. Судья говорил тихо, будто мы находились в библиотеке и он боялся кому-то помешать. Не отрываясь от своих бумаг, он пробежался по статьям Уголовного кодекса, и вдруг прозвучали слова шесть месяцев. Я терпеливо ждала, когда он огласит приговор полностью. Но вскоре он начал обосновывать свое решение.

…В подобного рода делах условные сроки запрещены.

«Хорошо», — подумала я.

За исключением необычных случаев…

Вот уж не думала, что мое дело было необычным.

Нужно принимать во внимание тот факт, что подсудимый хотя и по собственной воле, но находился в состоянии алкогольного опьянения. А это не то же самое, что обвиняемый, который в абсолютно трезвом состоянии нападает с намерением совершить изнасилование. Определенно, на подсудимом, который находится в состоянии алкогольного опьянения, лежит куда меньше моральной ответственности.

Эти слова прозвучали эхом заключения инспектора. Алкоголь освободил Брока от всякой моральной ответственности.

Судья выкладывал одну причину за другой:

Подсудимый еще слишком молод… Подсудимый не имеет в прошлом криминальной истории… Подсудимый не применял оружия…

Убытки, понесенные жертвой, в их денежном исчислении в настоящем деле не могут быть приняты во внимание.

Он заявил, что в совершенном правонарушении не усматривается преступной изощренности, Брок не злоупотреблял ничьим доверием, не использовал свое преимущество, чтобы совершить преступление, и достаточно того, что его зарегистрировали как сексуального преступника.

Несомненно, тюремный срок негативно скажется на нем и может иметь самый неблагоприятный результат.

Я силилась понять происходящее. Мне хотелось наклониться к представителю окружного прокурора, хлопнуть ее по плечу и громко спросить: «Эй, что тут творится?»

Признание Брока виновным в тяжком преступлении судья счел неблагоприятным обстоятельством для подсудимого, которое негативно на нем скажется. Он сказал, что из писем знакомых и родственников подсудимого выявляются серьезные побочные явления, влияющие не только на его жизнь.

Если мы накажем его, мы таким образом нанесем огромный вред его окружению.

Учитывая огласку, которую получило дело в средствах массовой информации, оно повлияло не только на жертву, но и на мистера Тёрнера. В случаях, когда дело не рассматривается так публично, негативные последствия для обвиняемого могут быть сведены к минимуму.

Оказывается, Брок страдал от повышенного внимания прессы, не имея никакой возможности утаить детали. Я снова и снова прокручивала все услышанное у себя в голове, но так и не смогла понять. Но судья все прояснил.

В пункте номер семь мы рассматриваем вопрос, раскаивается ли обвиняемый. Возможно, это один из самых сложных и противоречивых вопросов в данном деле. Потому что сегодня мистер Тёрнер выступил перед нами и сказал, что искренне сожалеет о всей той боли, которую причинил Шанель и ее семье. И, на мой взгляд, мы увидели самое настоящее раскаяние. Шанель утверждает, что он не признал ответственности за совершенное. Мне кажется, она сама в некоторой степени объяснила это, написав, что он просто «не понял». Таким образом, перед нами находится мистер Тёрнер, раскаивающийся мистер Тёрнер, и раскаяние его, по моей субъективной оценке, является искренним. Шанель так не считает лишь потому, что он не произнес: «Я сделал это. Я знал, как сильно ты была пьяна. Я знал, что ты ничего не воспринимаешь, и все равно сделал это». В настоящем случае я не уверен, что когда-нибудь стороны придут к согласию.

Шанель так не считает — то есть все дело во мне? В том, что я не разглядела того, что увидел судья? Я была сбита с толку до такой степени, что уже не помнила, зачем мы здесь собрались. Чтобы прийти к согласию? Я буквально видела, как судья берет ножницы и перерезает веревки, на которых висит мостик, по которому мы могли бы прийти к этому согласию, оставляя меня на одной стороне, а Брока — на другой, где о нем хорошо позаботятся. Его окружение преуспело в том, чтобы он пребывал в этих иллюзиях. Только я одна упрямо вытаскивала его оттуда. Судья поверил ему. Под конец я уже реально чувствовала, как накреняется пол и все скользит по нему в сторону Брока.

…Я имею в виду, что верю ему на слово; верю, что это лично его версия событий. Присяжные, очевидно, не сочли, что события развивались именно в той последовательности, которая представлена стороной ответчика.

Но как только присяжные выносят свой вердикт, все обязаны его исполнять. Все обязаны принять их решение, включая мистера Тёрнера. Но я не уверен, что его недостаточно полное согласие с вынесенным вердиктом должно играть против него в вопросе выражения им раскаяния, тем более что я нахожу его раскаяние подлинным.

Объясните мне, разве извинения хоть чего-то стоят, если виновный не изменил свою точку зрения? Если виновный говорит, что сожалеет о содеянном, но по-прежнему настаивает на своей невиновности, не выглядит ли это больше манипуляцией, чем примирением?

Я наблюдала, как судья выпускает пойманную рыбу обратно в воду — плыви прочь, прячься в своих глубинах. Все это время я думала, что присяжные и судья были единым целым: судья — голова, а присяжные — тело. Но присяжные пришли и ушли, и теперь говорила только голова.

Я считаю, что он не представляет угрозы для общества…

…Полученные нами характеристики позволяют утверждать, что вплоть до настоящего момента он соблюдал закон и моральные нормы даже больше, чем среднестатистический гражданин.

Если что мы и вынесли из сегодняшнего заседания, так только то, что Брок был больше, чем среднестатистический гражданин, и что таких, как Брок, было всего четыре процента. Вряд ли такое можно считать наказанием — скорее восхвалением.

И наконец, есть еще один фактор, объясняющий вынесенный приговор. Это свидетельские показания, описывающие его личность, которые мы слышали как во время судебного процесса, так и здесь сегодня. Все они говорят о том, что мистер Тёрнер был уважаемым человеком вплоть до инцидента.

Инцидент. Неблагоприятный исход. Какие-то двадцать минут. Во время соревнований по плаванию одна сотая доля секунды решает всё. А они хотели списать целых двадцать минут, представив их как обычный интервал времени, как незначительный инцидент. Двадцать минут были только началом истории. Кто сосчитает шестичасовые перелеты через всю страну? Кто сосчитает приемы у врача, часы заламывания рук на встречах с психологом, бессонные ночи? Кто сосчитает походы в магазины, потому что эта блузка слишком обтягивает. Кто сосчитает дни без желания читать, писать. Кто сосчитает месяцы без творчества, заполненные только мыслями о том, зачем вообще просыпаться по утрам? Все это кто сосчитает?

Судья объявил прения. Со своего места поднялась помощник окружного прокурора и автоматной очередью быстро расправилась со всем, что было ложью. Удивительно, как удалось ей соединить так много концов нитей за такое короткое время. Она заметила, что полгода в окружной тюрьме в реальной жизни обернутся тремя месяцами, потому что каждый день хорошего поведения сокращает срок на один день. Июнь, июль, август… То есть Брок будет дома уже к концу лета. Ко Дню благодарения точно будет.

Ему должен быть гарантирован как минимум год в окружной тюрьме.

С какого момента мы начали умолять о сроке в один год? Когда расстановка сил так поменялась?

Я посмотрела на людей, пришедших меня поддержать, — все они были буквально раздавлены, хотя помощник окружного прокурора отчаянно пыталась воспользоваться моментом. Затем я повернулась к противоположной стороне — сидят со сложенными на коленях руками, со вздернутыми подбородками, и все предельно собранны. Никаких проявлений горя, никаких воплей — у всех спокойное дыхание и полное самообладание. Неужели они заранее всё знали?

Адвокат защиты отодвинул стул, встал, поблагодарил судью за внимательное отношение, согласился, что исключительные обстоятельства действительно позволяют говорить об условном сроке и шести месяцев в окружной тюрьме будет вполне достаточно.

Последней моей надеждой оставалась уголовно-исполнительная инспекция. С места поднялась женщина, которую я никогда раньше не видела. Она произнесла:

Услышав все, что говорила сегодня жертва, и еще раз внимательно изучив все бумаги, представленные обеими сторонами, уголовно-исполнительная инспекция предлагает свою справедливую и окончательную рекомендацию.

Ощущение было таким, словно мою грудную клетку сдавило со всех сторон.

Все зависело от ее слов.

Вы приговариваетесь к шести месяцам заключения в окружной тюрьме. У вас есть один день перед тем, как приговор вступит в силу.

Ему предоставили один выходной, потому что он провел ночь в камере, когда его арестовали. «Это даже не были полные сутки», — подумала я. Хоть какая-то щепотка соли.

Если желаете подать апелляцию, вам нужно заполнить соответствующую форму у секретаря в течение шестидесяти дней.

Слово взял адвокат защиты:

Я полагаю, в зале присутствует адвокат, который будет представлять мистера Тёрнера в апелляционном суде? Может ли он кратко поговорить с судьей?

Я посмотрела направо и увидела, как поднимается со своего места седобородый мужчина — широкогрудый, в прекрасно сшитом костюме, с кожаным портфелем в руке. Он был как слегка измененная версия адвоката защиты, но выглядел несколько бодрее старика. Вот теперь с кем придется вступать в бой? Я отвернулась. Я думала, что победила дракона, но на его месте возник новый — сильнее и моложе прежнего. А я уже так устала от битв. Мне хотелось, чтобы все наконец закончилось. Хотелось просто свернуться калачиком в его пасти. Новый адвокат защиты объявил, что уже подготовил бумаги для апелляции, и осведомился, куда их направить. Может быть, Брок и раскаивался искренне, но нанял он адвоката дороже прежнего, только чтобы убедить всех, какая я на все согласная лгунья и пьяница.

Судья поблагодарил присутствующих, и нас отпустили.

Все происходящее больше походило на какое-то шоу, а мы были всего лишь статистами на этой съемочной площадке. Казалось, через минуту реквизит будет отодвинут и мы услышим: «Отличная работа! Всем спасибо! Это все, что требовалось от вас». На самом деле это произнесла моя сестра. Я не могла сказать ни слова — меня душил гнев, и я захлебывалась в унижении. Лучше бы вообще никто не приходил. Вот почему было правильнее никому ничего не рассказывать и проходить через все в одиночку. Я немыслимо злилась на себя за свое мелодраматическое словоизлияние, за дурацкий слезливый монолог. Я не смогла трезво оценить ситуацию. Это было слишком сильно, это было чересчур, но все равно это было неубедительно.

В начальной школе мы вели читательские дневники. Однажды мы все сидели в классе, и каждый читал свою книгу, а учительница в это время проверяла записи в наших дневниках. Она сидела за последним столом. Я услышала свое имя, повернулась и увидела ее поднятую руку с моим дневником: «Шанель, не бывает сорок второго января!» После тридцать первого января я автоматически поставила тридцать второе, потом тридцать третье — и так до сорок второго. Весь класс залился смехом, а я — краской от стыда. Мир жил по своим законам, о которых я тогда не знала. Что еще я упустила? Теперь судья размахивал моей речью, все так же смеялись, а я сгорала от стыда. В январе тридцать один день, насильникам дают три месяца. Все об этом знают, кроме меня.

«Прошу прощения», — произнесла я и поспешно вышла из зала суда. Мне нужно было взять сумку из «каморки для жертвы». Я прошла по коридору, подергала ручку, но дверь оказалась запертой. Повернувшись в надежде, что кто-то даст мне ключ, я увидела, как все смотрят на меня. Все, кого я любила, смотрели с волнением и надеждой: что дальше? Хуже и быть не могло, ведь мне нечего было им сказать. Что я могла им сказать? Что мне жаль? Что больше у меня ничего не осталось? Что я думала спасти всех, но не смогла? Мои слова ничего теперь не стоили.

Я увидела Джулию, шагающую в нашу сторону. Ее руки то поднимались, то опускались, она плакала и бормотала срывающимся голосом: «Ненавижу, ненавижу». Она выразила то, что все мы, стоя там, чувствовали, но пока не подозревали об этом.

Помощник окружного прокурора принесла ключ. Раньше Алале всегда выглядела сильной и уверенной в себе, раньше она обязательно сказала бы, что мы сделали это, теперь лицо ее было бледным и она молчала.

Мы собрались в конференц-зале. Я слышала гнев в голосе отца, когда он разговаривал с мистером Розеном: «Его отец даже не посмотрел на нее, как он мог даже не взглянуть». Я снова стала невидимкой, снова нуждалась в родительской защите, жалкая и никчемная. Первым заговорил мистер Розен, он отметил, что справилась я отлично, но я-то знала, какой листок он выбрал для своей речи. Его коллега сказал, что это было самое невероятное заявление о воздействии на жертву, которое он слышал за двадцать лет: я высказала все то, что многие жертвы чувствуют, но не могут выразить. Я кивнула, справедливо полагая, что это его дежурная фраза, которую он говорит каждой жертве. Детектив напомнил, что без меня им не удалось бы продвинуться так далеко, и мой адвокат заверила, что это чистая правда. Меня осыпали комплиментами, а я смотрела на них и думала, что слишком хорошо научилась считывать опущенные плечи, протянутые с теплотой руки, осторожную манеру разговаривать. Сочувствие, утешение — в этом я уже не нуждалась.

Я не смогла сразу распознать, что мое дело, втиснутое в виде какой-то цифры в длинный список, было лишь одним из многих. Того мужчину, избивавшего невесту, приговорили к семидесяти двум дням, теперь я понимала, что это означает ровно половину — тридцать шесть дней. Для меня мое дело оставалось самым важным в жизни, но судья рассматривал подобные дела каждый день, и я была одной из многих. Вдруг мне пришло в голову: а чем я вообще занималась этот год, по какому поводу, собственно, страдала. Я не могла вспомнить, почему уволилась с работы, почему жила на Восточном побережье. Я свернула свою речь в тугой квадратик и спрятала в сумку.

Мистер Розен и Алале спросили у меня разрешения опубликовать мое заявление. Я согласилась: «Конечно, если от этого будет прок». Я подумала, что речь идет о каком-то местном форуме или сайте местной газеты. Мишель сказала, что мы не сдадимся, — видимо, это должно было меня успокоить. Я кивнула, но продолжать не собиралась. Мистер Розен с Алале вышли через парадную дверь, где их ждали изголодавшиеся репортеры со своими камерами. Он заявил:

Наказание не соответствует преступлению. Приговор не отражает всей серьезности сексуального преступления, как и травмы, нанесенной жертве. Изнасилование в студенческом городке ничем не отличается от любого другого изнасилования. Потому что изнасилование есть изнасилование.

Мы все пошли к задней двери. Впервые за долгое время я не торопилась. Я больше не чувствовала необходимости защищать себя, на мне не было доспехов. Стоял солнечный тихий день. Машины заполнили Калифорния-авеню — все спешили на обед. Для большинства людей наступил обычный полдень. Я успокаивала себя, убеждала, что теперь точно буду жить как все. Но свобода должна была ощущаться мною несколько иначе. Я увидела его семью и адвоката, они стояли на парковке кружочком, метрах в тридцати от нас. Я представила, как прохожу мимо них и теперь, когда все барьеры исчезли, встречусь с ним лицом к лицу: «Ну что, вы всё еще продолжаете смотреть сквозь меня?» Родные уговаривали меня ехать домой, напоминали, что здесь нам больше нечего делать. А я молча стояла на бордюре, в полной уверенности, что еще минута — и нас позовут назад и скажут: «Простите, произошла ошибка». Люди расходились от здания суда в разные стороны, а я продолжала ждать.

Друзья позвали меня поесть замороженный йогурт. Мы сели за столик в кафе, обсуждая разницу между обычной тюрьмой и окружной, пытаясь понять, как это работает. В окружной тюрьме, как правило, содержались преступники, совершившие мелкие правонарушения, за которые давали в среднем полгода. В основном это были такие преступления, как копание ямы для костра в неположенном месте, запуск дрона, порча огнетушителей, проникновение на стройку. Может, стоило вырыть яму для костра на пляже и отправиться в окружную тюрьму, чтобы там разобраться с Броком? Мы вспомнили, как его отец говорил про бифштексы на гриле, про успехи в орфографии. Я рассказала, как однажды завалила диктант, потому что неправильно написала слово цукини. На самом деле добрая половина населения не знает, как оно пишется. Мы делились историями о нападениях, домогательствах, потере девственности не по своей воле, неприятных прикосновениях в палатках и на дискотеках. Вспоминали все случаи, когда нужно было больше думать о себе. У каждого имелась такая история, и не одна. Но в том, что касалось поиска справедливости, я продвинулась дальше всех. Видимо, так и выглядит справедливость: когда ты, опустошенная, сидишь перед чашкой тающего йогурта.

Во второй половине дня Лукас уехал к своей семье на озеро Тахо. Тиффани отправилась в университет сдавать выпускные экзамены. Друзья приступили к своей работе. Родители дома устроились каждый в своем уголке. К вечеру я снова оказалась в полном одиночестве. Я так долго ждала этого момента. По крайней мере, все закончилось. Пришло письмо от Мишель, она связалась с Эми Зиринг, продюсером документального фильма «Зона охоты»[60]. Дочь Эми предложила опубликовать мою речь на BuzzFeed, в этом могла помочь надежная журналистка Кэти Джей Эм Бейкер[61]. Я не возражала. Я снова была в поисках временной работы. Мне хотелось преподавать искусство в летнем лагере. Сидеть целыми днями на скамейке, приклеивать перышки к палочкам, ни о чем не думать, покупать завернутые в коричневую бумагу сэндвичи с арахисовым маслом. И пусть бы мне платили восемь долларов в час, и пусть бы я жила у родителей, в своей комнате. Главное — я сама выбирала, что буду делать. Я переписала названия лагерей. Вот было бы здорово. На глаза навернулись слезы. Я закрыла все окна.

Если ты стала жертвой изнасилования, тебе говорят, что там, на высокой горе, есть королевство, есть суд — место, где ты найдешь справедливость. Большинство жертв разворачивают еще у подножья, потому что у них нет достаточно улик, чтобы совершить это восхождение. Кто-то срывается на полпути, не в силах нести тяжелые доказательства. Я отправилась в дорогу с сильной командой, помогавшей мне во всем. Я дошла до вершины, куда мало кто добирался, — земля обетованная для жертв. Мы добились ареста, признания виновного виновным. Нас таких мало, кому везет доползти до вынесения вердикта. Настало время пожинать плоды справедливости. Мы распахнули двери, а за ними — пустота. У меня дух перехватило. Но еще страшнее было смотреть с этой горы вниз, где остались другие жертвы. Они подбадривали, махали руками, ждали новостей: «Что ты видишь? На что это похоже? Что происходит, когда ты оказываешься на вершине?» Что я могла им ответить? Система работает не для вас. Все тяготы процесса того не стоят. Преступления, совершенные против нас, не воспринимаются таковыми — а так, инциденты, доставляющие неудобства занятым людям. Ты можешь бороться и драться, но ради чего? Если на тебя напали, просто беги и не оглядывайся. И вряд ли приговор по моему делу можно считать неудачным. Наверное, это лучшее, на что мы могли надеяться.

В самом начале заседания по оглашению приговора судья сказал, что спрашивал себя: «Является ли заключение в тюрьму штата справедливым наказанием за отравленную жизнь Шанель?» Сама формулировка мне тогда показалась странной. С его точки зрения, потеря работы, страдание моей семьи, тающие ничтожные накопления, утраченные удовольствия — все это сопоставимо с тремя месяцами окружной тюрьмы?

Интересно, они когда-нибудь рассматривали жертву вне пределов тех двадцати минут? Или она навсегда осталась для них в той застывшей единственной позе, в то время как Брок раскрывался с разных сторон как существо многогранное, его окружали воспоминания, у него была своя история. Он на глазах судебного зала вырастал в личность. А где история жертвы? Никто не упоминал, что и она могла бы чем-то заниматься. Я выложила весь каталог своих страданий, но о главном не подумала. Судья проявил по отношению к Броку то, что на меня не распространялось, — сочувствие. Его потенциал всегда был важнее моей боли.

Никакой разницы, отправится Брок в тюрьму или нет. Судья отпустил его, позволив и дальше пребывать в полной уверенности, что он не совершил ничего плохого. Тогда к чему всё? Какова цель? Судья неоднократно пытался представить, как может сложиться жизнь Брока. И находил одни неудобства, доставленные обвиняемому во время процесса, но все это лишь усиливало необходимость вновь обрести почву под ногами.

Интересно, я последняя, кто понял, что моя стоимость всего три месяца тюрьмы? Какая-то часть меня чувствовала, насколько это несправедливо, но притворяться, что знаю, как правильно, я не могла. В тот момент ничего больше не оставалось, как сдаться. Я поняла, что эта ночь и все ближайшие будут одними из самых тяжелых в моей жизни.

Я позволила сломить себя. Меня разрывало от рыданий. Я обхватила подушку обеими руками, уткнулась в нее подбородком, уставилась перед собой. Держись, говорила я себе и вгрызалась зубами в подушку, чтобы заглушить крик и не разбудить родителей. Моя отравленная жизнь и три месяца.

И все-таки я понимала, что это чувство не будет вечным. К восходу худшее останется позади. Когда взойдет солнце, начнется новая жизнь. Жизнь, в которой больше никогда ноги моей не будет в здании суда. «Но где, наконец, это солнце?» — думала я, глядя на бесконечно темный мир в ожидании луча света. Шли часы, чернота оставалась неподвижной, и мне хотелось бежать на восток, где солнце появляется раньше. Одна, в своей комнате, закрыв глаза, я представляла, как оно движется, протягивая мне свое тепло. Земля вращалась слишком медленно и тяжело. Если проживешь эту ночь, тебя ждет впереди новая жизнь.

Я взяла свой блокнот и уставилась на чистые страницы. Затем написала: «Ты стоишь больше трех месяцев». И снова: «Ты стоишь больше трех месяцев». Лицо исказилось в гримасе, руки пытались обогнать мысли. Слушай свое тело. Ты стоишь больше трех месяцев. «Что ты хочешь?» — прозвучал в голове чужой голос. «Рисовать», — ответила я. «Что ты собираешься делать?» — «Я буду рисовать, буду говорить». Ты стоишь больше трех месяцев. Я не обуза. Я ничем не ограничена. Наоборот. «Твои страдания не бессмысленны. Ты стоишь больше трех месяцев». Никто не может отвергнуть меня, потому что никто из них не знал меня настоящую. Ты стоишь больше трех месяцев. Изнасилование — не единственное, из чего состоит моя жизнь. Я ощущала сопротивление бумаги, когда ручка впивалась в нее. Ты стоишь больше трех месяцев. Рука напряжена, сжата, потом расслаблена. Комната была серой, я приоткрыла шторы, чтобы выглянуть наружу: на улице уже появлялись первые очертания деревьев и машин. Я отложила ручку. Спать!

Глава 10

Наутро болели глаза. Начинался новый яркий день. Меня больше не будут перемалывать судебные челюсти, и я хотела сполна насладиться своей свободой. Эта пятница будет долгой и солнечной. Я собиралась проехаться на своем Тофу к прибрежным болотам и посмотреть на белых цапель. По дороге заехать на маслобойню и выпить молочного коктейля. Поплавать. Пожалуй, то были мои единственные планы на жизнь.

Но телефон оказался забит пропущенными звонками и сообщениями. Письмо от Эми: Кэти Джей Эм Бейкер ждала моего разрешения, чтобы опубликовать текст заявления на BuzzFeed. Все статьи и репортажи о моем деле ни разу не дали мне повода усомниться, что нет такого журналиста, который захотел бы вникнуть в мою историю. Однако Кэти уже давно интересовали подобные темы. Я чувствовала себя вымотанной, кроме того, мое заявление, как я думала, вряд ли кому могло помочь, поэтому мне было ровным счетом все равно, где оно всплывет, главное, чтобы не упоминалось мое имя. Я оторвала голову от подушки, села, громко и протяжно поздоровалась сама с собой, чтобы голос не был заспанным, и позвонила. Кэти очень мило и звонко приветствовала меня, в ее речи чувствовалась некоторая экзальтация. Я сказала, что они вольны, если возникнет необходимость, сокращать текст, как им вздумается. Она уверила, что редакторы оставят все на месте. Это меня озадачило. Заявление было слишком объемным, в тексте — много несвязных предложений и неуместных запятых. Но Кэти даже спросила, не хочу ли я что-то добавить. «Пусть судья узнает, что он сам запалил этот фитиль», — ответила я.

В четыре часа дня появилось мое заявление. Над текстом был помещен красный прямоугольник с цитатой, набранной белыми буквами. Очень мощная подача. Но видеть такое — все равно что стоять в зале, украшенном траурными лентами, и волноваться, что никто не появится проститься с покойником. Я не смогла этого вынести. Выключила компьютер и пошла в кухню. Достала из холодильника форму для льда, вытряхнула несколько кубиков себе в чашку. Хорошо бы иметь один из тех серебристых холодильников с системой подачи льда, когда кубики вываливаются в стакан сами. Хотелось бы до конца своих дней думать только о таких простых вещах.

Все-таки я снова включила компьютер и вернулась к статье. В левом верхнем углу разместили счетчик. Через двадцать минут он показывал уже пятнадцать тысяч просмотров, а Кэти пересылала мне письма от читателей.

Я плачу, прямо сидя за столом. Не могу много писать, потому что на работе, но все же скажу…

Я рыдала над вашими переживаниями и над вашей победой. А заставить меня рыдать не так-то просто…

Меня до глубины души пробрало, когда читала ваше заявление, я…

Пока чувствую одну тошноту, но читаю…

Читать было трудно. Мне приходилось несколько раз прерывать чтение, а потом снова возвращаться… Я почти закончила и рада, что пересилила себя…

Меня чуть не вывернуло прямо на работе во время чтения, но я все равно продолжала. Даже в какое-то мгновение почувствовала утешение…

Многие письма начинались с того, что человек плакал. Людей переполняли гнев, отчаяние, но потом они благодарили меня, утверждая, что это должен прочитать каждый. Подобную реакцию было бы сложно как-то классифицировать, но к концу чтения, похоже, всем становилось несколько легче. Такой общественный резонанс застал меня врасплох, и мне было неловко, что мой текст заставлял людей плакать.

Количество просмотров росло. Через несколько часов, когда цифра достигла восьмисот тысяч, я позвонила отцу и попросила его прочитать это. Он переспросил: «Buzz… что? Где мне искать? Можешь скинуть ссылку?» Лукас катался на велосипеде в лесу, и когда прислал мне свою фотографию в шлеме, я ответила: «Сейчас такое происходит». Тиффани готовилась к выпускным экзаменам. Я не хотела ее отвлекать: «Продолжай учиться, не заглядывай в интернет!»

Когда цифра достигла миллиона, я написала матери, которая была в магазине: «Моя история популярна». Она ответила: «Мама купила тебе четыре разных вида мороженого», — и поставила три эмодзи с салютом. Не думаю, что тогда кто-то из нас понимал, что все это означает. Письма продолжали приходить. Я опасалась читать комментарии к статье, ожидая, что там тоже всё сведут к примитивной схеме, как это сделал судья, но, когда заглянула туда, нашла множество теплых слов.

Она посмотрела прямо на солнце и рассказала нам, каково это.

Ты что-то значишь для этого мира. НЕ МОЛЧИ.

Ты суперзвезда.

Последнее написал детектив Ким. А вот что пришло от Тиффани:

Все, что нужно было, чтобы разбить жестокие обвинительные комментарии, — это твой голос.

Отец, когда пришел домой, распечатал некоторые комментарии. Ему нравилось подчеркивать в них отдельные слова и фразы и перечитывать их. Меня тоже завораживали слова, которые находили люди: красноречиво, пронзительно, мучительно, глубинно, отважно, убедительно, героически. Да, Эмили была героиней. Храброй и здравомыслящей, дерзкой и бескомпромиссной, олицетворяющей правду и силу. Тогда еще я не видела себя в ней.

Если прочитала бы это год назад, думаю, что чувствовала бы себя сейчас не такой виноватой, не такой глупой, более сильной, более достойной, да просто чувствовала бы себя человеком.

Пятница близилась к вечеру, а я все сидела перед экраном своего компьютера. Отец заглянул пожелать спокойной ночи: «Может быть, скоро из Белого дома позвонят». В субботу утром количество просмотров продолжало расти. Дом наполнялся теплом и поддержкой. От Кэти приходили сотни писем. Мать принесла рисовый отвар и попросила не сидеть так близко к экрану: «Глаза испортишь». Но у меня уже возникла зависимость от непрекращающегося потока писем и комментариев — я хотела успеть, пока длится этот момент, впитать их в себя. Последние полтора года новости о моем деле всегда уступали место чему-то более важному, поэтому я так и рассчитывала: все закончится к вечеру воскресенья. Начнется следующая неделя, и у мира появятся новые проблемы. Перед сном я зафиксировала:

Воскресенье, 5 июня, 23:00 — 4 432 947.

Вскоре мое заявление опубликовали в The Guardian, в The Washington Post, в Los Angeles Times, в The New York Times. Оно завоевало Twitter, и столбики красных прямоугольников заполняли мою ленту. Мишель сказала, что Эшли Бэнфилд[62] собирается прочитать мое заявление на Си-эн-эн. Первым порывом было попросить Мишель, чтобы она передала Бэнфилд не читать все полностью, но та не упустила ни строчки. Мое заявление вырвалось в большой мир и теперь само прокладывало себе путь. Я продолжила фиксировать дату, время и число обращений, словно ставила красные флажки наступления на карте боевых действий:

Понедельник, 6 июня, 20:50 — 6 845 577.

Вторник, 7 июня, 20:40–10 163 254.

Среда, 8 июня, 17:04–12 253 134.

Четверг, 9 июня, 23:30–14 523 874.

Пятница, 10 июня, 00:40–15 250 000.

Появились целые подборки роликов, на которых разные люди читают вслух мое заявление. Участились звонки на горячие линии для жертв насилия, вокруг чтения вслух образовались группы добровольцев, к которым присоединился мэр Нью-Йорка Билл де Блазио — он читал мой текст вслух вместе со своей женой Чирлейн Маккрей. Член Конгресса Джеки Спейер организовала в Палате представителей часовое слушание моего заявления. По словам конгрессмена от Техаса Теда По, я «написала настольную книгу жертвы насилия» и теперь все узнают, «через что они проходят». Женская актерская группа создала клип «Она нечто». Моя речь прозвучала в подкасте «Мое любимое убийство»[63]. Позже журнал Glamour назовет Эмили Доу женщиной года. Мое заявление перевели на французский, немецкий, португальский, испанский и японский языки. Студентка из Кореи Ён-Ки Ким попросила разрешения перевести его на корейский. Его переложили на язык жестов для видеозаписи, сделанной Кристин — с этой девушкой мы учились в одной школе, но она, конечно, не могла знать, что речь идет обо мне. Феминистское сообщество в Китае выложило фотографию, на которой женщины держат в руках лозунги: «Никто не заслуживает быть изнасилованным», «Это все равно изнасилование, даже если он хороший пловец». Я получала письма со всего мира.

Хотя я нахожусь очень далеко — по другую сторону Тихого океана, — я чувствую себя близкой к ней и разделяю ее боль. И так признательна всем, кто пришел ей на помощь.

Ваша настойчивость, ваши страдания, ваша сила дошли даже до человека из маленького провинциального городка в Индии.

Один человек из Австралии писал, что плакал на крыльце своего дома в три часа ночи. Целыми днями, вся в слезах, я сидела в своей комнате с ноутбуком и миской конджи[64]. Благодаря всем этим письмам я вплотную приблизилась к ясному пониманию себя.

Бывший одноклассник Брока Эй Джей выложил следующий пост:

Я наконец хочу высказаться. Еще до всего этого я знал, кто ты есть. Я навсегда запомнил, как восемь лет назад ты назвал меня гомосятиной и высказывал разное в мой адрес, ничего толком обо мне не зная. Посмотри, что теперь мы оба из себя представляем. «Этот голубой» — как ты меня называл и которым я на самом деле являюсь — знает, что надо уважать права любого человека, независимо от его половой идентичности. А ты — ты стал для всех Соединенных Штатов Америки олицетворением сексуального насилия.

Я приехала в здание суда, чтобы встретиться с Алале. У нее на двери я увидела приклеенную скотчем эмблему #BeTheSwede[65]. Все почтовые ящики, находящиеся в небольшом судебном помещении, оказались забиты прямоугольными конвертами самых разных цветов и форматов. Алале передала мне тяжелую сумку, которую с трудом удерживала обеими руками. Мы обе все еще пребывали в шоковом состоянии, не представляя, как отнестись к столь неожиданному обороту нашего финала. Я несла трофеи в машину и по легкому позвякиванию уже догадывалась, что найду в сумке. В ней лежали маленькие сокровища: ожерелье-амулет с изображением бога Ганеши[66] — для моей защиты; серьги с подвесками в виде велосипедов; много писем — например, от учительницы из Новой Зеландии, от команды по софтболу из Аризоны; фотографии потрясающе прекрасных сосен — их сделала женщина, желавшая помочь мне вытеснить связанные с этими деревьями болезненные воспоминания; акварельный рисунок маяка; две плитки шоколада в фиолетовой упаковке — от женщины из Ирландии, чтобы пополнить запас, данный мне бабушкой Энн.

Скажи мне кто-нибудь тогда, в больнице, что через полтора года живущая в Ирландии незнакомая женщина не пожалеет денег на марки и пошлет мне посылку с шоколадками, я долго смеялась бы. Права была моя мама: нужно иметь терпение, чтобы увидеть, как оно все обернется в жизни.

А вот и «звонок» из Белого дома — все-таки он дошел до меня. Я получила письмо от Джо Байдена[67]. Поверить не могла, что это происходит со мной. Я боялась полностью открываться и потому — чтобы защитить свою душевную жизнь — все еще находилась в состоянии обороны. Но я убедила себя снять внутренние ограничения и без предвзятости выслушать человека из другого мира.

В своем письме Байден писал, что понимает меня. Получается, вице-президент Соединенных Штатов Америки откладывает все важные дела лишь для того, чтобы сказать мне, как он понимает меня.

Насилие стирает личность человека. Утрачивая представление о собственном месте в жизни, он обуреваем страхами, что занимает чужое. Его легко заставить усомниться в собственных способностях. Его легко унизить. Легко лишить права высказаться. Мое заявление, только появившись, ярко вспыхнуло, а потом разгорелось ровным, но уже неукротимым пламенем. Правда, внутри меня тлел страх, что всему есть предел, что скоро я достигну конца пути и тогда услышу: «Всё. Приехали. Проваливай». Я ждала, что меня вновь собьют с ног и запихнут в ту вонючую дыру, где мне определили место после совершенного надо мной насилия. Я изначально росла в маргинальной среде, где американцам азиатского происхождения были отведены второстепенные роли, по которым нам полагалось быть смиренными и не высовываться со своим мнением. С детства приучив себя оставаться незаметной и ненавязчивой, я и подумать не могла, что когда-то окажусь в центре всеобщего внимания. Чем больше признания получал опубликованный текст, тем сильнее было сомнение, не злоупотребляю ли я великодушием всех этих людей. И тем не менее они продолжали превозносить меня, пока моя история не достигла стен самого высокого дома в стране. Вице-президент не стал создавать видимость, что идет в народ, — он писал мне как равной себе и открыто выразил свою признательность.

Миллионы людей бросали заниматься своими делами, чтобы вникнуть в мой текст и понять меня. Как случилось, что вице-президент поступил так же: отложил все и стал читать мое заявление?

В этой невероятно талантливой молодой женщине заложен безграничный потенциал. Я вижу его. Вижу, сколько возможностей открывается в ее жизни. Вижу тот тяжкий груз, что она взвалила на свои плечи… но именно с этой ношей связаны все наши мечты о будущем.

…Вы дали людям силы, необходимые им для борьбы. И потому я верю, вы спасете еще много жизней…

Читая письмо Байдена, я впервые начала понимать слова отца, когда он говорил, что гордится мной. И, похоже, из всех миллионов людей я оказалась последней, кто узнал, какая я храбрая и ответственная.

Мне вспомнился человек в толстой черной куртке, сидевший на раскладном стуле у железнодорожных путей, которого наняли, чтобы спасать жизни. До меня вдруг дошло, что я мечтала заниматься именно этим — спасать жизни — со своих семнадцати лет. Разница между тем человеком и мной была лишь в том, что я засяду на стуле у себя дома и буду находить слова, которые вернут страдающим людям желание жить, которые помогут им выстоять, дадут им почувствовать, что они достойны большего, заставят их увидеть, как прекрасен наш мир. И если наступит худший день вашей жизни, я очень надеюсь, что успею, как тот человек в черной куртке, вовремя подхватить вас и не дать вам упасть на рельсы.

Даже если девяносто девять процентов отзывов были одобрительными, то все равно оставался один процент, оправдывающий мои худшие страхи. Стоило зазвонить домашнему телефону, как иллюзия безопасности моментально рассеивалась. Помню звонок ведущей из очень известной новостной утренней программы. Она сразу объявила, что тоже наполовину азиатка и «мы могли бы дружить». На это очень хотелось ответить: «А ты такая симпатичная, когда спишь». Она ведь даже не знала меня и ни разу не видела! Телефон Лукаса не замолкал, просмотры странички Тиффани на LinkedIn[68] исчислялись сотнями. Какой-то журналист даже вышел на бабушку Джулии, чтобы добраться до самой Джулии, а через нее достать меня. Поступали предложения от телепередач, и все подряд уверяли, что ради «моей защиты» не будут показывать моего лица и изменят мне голос. Все чаще под нашей дверью стали появляться настораживающие письма от неизвестных людей. Я сдавала их в лабораторию для снятия отпечатков пальцев. Иногда к нам пытались проникнуть репортеры, но отец неизменно отвечал: «Не понимаю, о ком вы говорите» — и захлопывал перед их носом дверь, пока я пряталась за занавесками.

Только на BuzzFeed было зафиксировано восемнадцать миллионов просмотров моего заявления, но при этом я все еще оставалась нераскрытой, хотя в Сети можно найти все что угодно. Для меня это обернулось великой милостью: меня не выталкивали на свет, не совали в лицо микрофоны, не ждали больших признаний. Не требовали никаких подтверждений, не задавали назойливых вопросов типа: «Ну кто же вы такая на самом деле?»

Одна женщина подписала свое письмо так: «Искренне ваша, Эмили Доу в прошлом». Многие, побывавшие на моем месте раньше, делились со мной опытом, рассказывали о своих переживаниях, уверяли на примерах из своей жизни, что впереди меня ждут и карьера, и дети, и заботливый муж. Вот такой будет моя жизнь через десять-двадцать лет. Эти люди дарили мне тысячу вариантов возможного будущего. Оставаясь неизвестной, я примеряла на себя их жизни и наблюдала, как они примеряют мою. Они будто снова становились молодыми, но теперь могли заявить о том, чего они стоят, могли требовать возмещения за то, что у них отняли. Исцеление было возможно даже в том безвоздушном пространстве, в котором мы все оказались.

Мое заявление создало некое виртуальное место, очутившись в котором пережившие насилие могли, как в комнате психотерапевта, вновь вернуться к своему прошлому и поделиться самыми тяжелыми воспоминаниями — теми, которые все годы держали в себе. Раскрой я себя, на первый план обязательно вышли бы отвлекающие обстоятельства личного характера: мое происхождение, история моей жизни и моей семьи, — под тяжестью этого нездорового интереса то место обязательно утратит свой сокровенный характер. Те немногие, кто узнал обо мне, выкладывали скриншоты видео моего выступления с подписями типа:

У Брока Тёрнера желтая лихорадка.

Я бы ни за что не засунул свой ствол в ее щель.

Узкоглазая истеричка.

Азиатки совершенно не переносят алкоголь.

Азиатская краснорожая пьянь, легкодоступная шлюшка.

Между тем я становилась ими, моими читателями. В кого я только не превращалась: в даму с голубыми волосами и сережкой в носу; шестидесятидвухлетнюю женщину; бородатого мужчину; латиноамериканку. Разве вы сможете достать меня своими гнусными записями, если я — это все мы? Когда ты становишься жертвой насилия, одна из самых больших опасностей, что тебя подстерегает, — сознательное искажение твоей личности, извращение всего, что о тебе становится известно. Черты твоего характера, твои привычки, истории из твоей жизни — всё лишь подчеркивает твою вину. В суде тебя пытаются заставить поверить, что ты отличаешься от других людей, что ты отклонение от нормы, что ты грязнее, ты глупее многих и ты совсем неразборчива в связях. Но это сплошная уловка. В насилии над тобой, как правило, нет ничего личного — в отличие от нападок на тебя.

Поскольку мои фотографии нигде не появлялись, мне было интересно, как будут проиллюстрированы статьи. Силуэт девушки, смотрящей в окно; слеза на щеке; рот, залепленный куском грязного скотча, — все точно. Все соответствовало стандартному образу жертвы — воплощение одиночества и безмолвия. Но самое невероятное заключалось в другом. Жертва — это и улыбающаяся продавщица в зеленом фартуке, которая сделала для вас кофе и отсчитала вам сдачу, и молодая учительница, ведущая урок в первом классе, и юная девушка с наушниками в вагоне метро, отбивающая туфелькой ритм любимой мелодии. Жертвы — они среди нас.

То лето запомнилось мне тысячами писем, которые передавала мне в продуктовых пакетах представитель окружного прокурора. Я помню многое из этих писем. Женщина, признавшаяся мне, что больше не чувствует себя одинокой, — она писала эти строки, сидя на диване, в окружении коробок, собираясь вместе с дочкой сбежать от своего мужа, который издевался над ней. Мать, вложившая в конверт фотографию своего малыша, на обороте ее было написано: «Вот кого ты спасаешь». Жена, разбудившая мужа, чтобы рассказать ему свою историю. Шестнадцатилетняя девочка, которая впервые за два года смогла наконец встать утром с постели. Именно этот образ врезался мне в память — пустая кровать, теперь уже пустая.

Теперь уже и я могу признаться вам, что целый год до суда почти каждую ночь подходила к окну и осторожно отодвигала край шторы, скрывающей от меня настоящую жизнь, текущую параллельно моей, — жизнь, где с другими людьми ничего подобного не случалось. Я представляла, какими делами заполняла бы свои дни: с девяти до пяти — работа; прогулки под жарким солнцем; забота о теле, чтобы всегда было здоровым; радостные праздники. Потом я возвращала штору на место и снова оставалась в своей реальности. Сейчас я вижу перед собой пустую кровать той девочки и понимаю, зачем выбрала этот путь. Ведь только по нему я могла добраться до нее. В итоге я приняла случившееся, полностью осознав, к чему оно меня привело. Я никогда больше не прикасалась к той шторе, поскольку знала, что одна шестнадцатилетняя девочка нашла в себе силы, спустила ноги с кровати и, осторожно сделав первый шаг, отправилась в свою жизнь.

Мой двадцать четвертый день рождения совпал с выпускной церемонией в Стэнфорде. Некоторые студенты в шапочках выпускников пришли с лозунгами. На листах бумаги, сквозь которые пробивались лучи солнца, жирными красными буквами было написано: «СТЭНФОРД ЗАЩИЩАЕТ НАСИЛЬНИКОВ», «БРОК ТЁРНЕР НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ», «ТЫ БОРЕЦ». Их смелость я восприняла как подарок на свой день рождения. Я так и представляла чью-нибудь мать, которая в одной руке держит камеру, а другой машет сыну: «Джейсон, хоть на минутку выпусти из рук этот плакат! Улыбнись нам». А Джейсон отвечает: «Мам! Ну это же важно!» Для меня невероятно много значило, что на такое радостное событие они не побоялись принести с собой столь горькую правду. В Стэнфорде, надеялась я, вскоре поймут, что такое количество людей нельзя просто взять и замести под ковер — потому что ковер тогда вздыбится горой. Приглашенный на церемонию режиссер-документалист Кен Бёрнс сказал:

Если человек говорит вам, что подвергся сексуальному насилию, отнеситесь к этому со всей серьезностью и выслушайте его. Может быть, когда-нибудь это убедительное заявление пострадавшей девушки станет для нас таким же важным, как письмо доктора [Мартина Лютера] Кинга из Бирмингемской тюрьмы.

Какое великодушное сравнение.

Мистер Розен внес в законодательство поправки об обязательном тюремном сроке для осужденных за изнасилование человека, находящегося без сознания или в состоянии алкогольного опьянения, и расширил определение «изнасилование», принятое в Калифорнии. Два законопроекта были приняты с подачи губернатора Калифорнии Джерри Брауна. Алале прислала мне их подписанные копии. Я могла спать спокойно, уверенная, что больше не будут выноситься подобные бездарные приговоры. Я снова начала верить в справедливость.

Мишель Даубер начала кампанию по отставке судьи Перски. Это был неслыханный акт — в Калифорнии ни одного судью не отзывали с 1932 года. Мишель хотела включить вопрос об отставке в бюллетень на предстоящих выборах, которые должны были состояться через два года. Николь стала ее верным помощником и партнером в этом деле. Она вдохновляла волонтеров, часами писала письма, чтобы поднимать их боевой дух. Она объяснила, что им необходимо собрать как минимум 58 634 подписи в округе Санта-Клара, чтобы добиться внесения фамилии Перски в бюллетень. Потом понадобится не меньше пятидесяти процентов голосов — и отставка состоится.

Мне постоянно пересылали мое заявление со словами: «Ты должна это прочитать». И неизменно мне хотелось ответить: «Это я написала». Однажды подруга сказала, что слышала, будто это кто-то из наших общих знакомых. Я замерла и во время разговора тщательно наблюдала, не проверяет ли она меня, но ничего не заметила. Я равнодушно пожала плечами, как будто ничего подобного не слышала. Как-то Тиффи познакомилась с парнем, у которого была собака, которую звали Брокколи. «Знаешь, вообще-то сначала мы называли его Броком. Ну ты слышала о деле Брока Тёрнера? — Сестра кивнула. — Это оскорбляло достоинство моего пса, поэтому мы сменили имя». Я нашла нового психотерапевта в Сан-Франциско, но прошли месяцы, прежде чем мне захотелось открыться и сказать, что я и есть Эмили Доу. При знакомстве единственное, в чем я призналась, — это в изнасиловании. В ответ она поинтересовалась, читала ли я Стэнфордскую жертву, и очень рекомендовала мне познакомиться с моей же историей, отмечая глубину и силу моего заявления. Я кивнула и постаралась сменить тему. Мне хотелось, чтобы меня сначала узнали как Шанель — со всеми моими недостатками, неловкостями, с моими ежедневными делами, — прежде чем узнают как дерзкую и храбрую Эмили, у которой, казалось, были ответы на все вопросы.

Я стала легче относиться к жизни. Если кто-то сигналил мне в потоке машин, я смотрела в зеркало заднего вида, думая: «Этот парень мог плакать над моим заявлением». Выстаивая длинные очереди в продуктовых магазинах, я задавалась вопросом: «Может быть, та женщина впереди писала мне письмо, делясь своим тайным горем».

Когда тем июньским днем я выходила из зала суда, где читала текст своего заявления, моя храбрость была, наверное, последней вещью, о которой я могла бы тогда думать. И только позже я поняла, что мне в жизни было дано сделать что-то хорошее и очень полезное. Я обратила боль в силу и рассказала людям, оставаясь честной во всем, с чем приходится сталкиваться жертве. Они, в свою очередь, открыли мне, кто я такая есть. Оставалось только понять, как выразить им свою признательность.

Через Кэти со мной связалась писательница Энн Ламотт, и я спросила у нее совета. Вот что она ответила:

Я верю: ты будешь трудиться не покладая рук и найдешь ответ в самых глубинах своей души, потому что это всегда в тебе было… ты обретешь что-то очень важное и захочешь попробовать свои силы…

…Знаешь, как люди ныряют под волну, которая готовится обрушиться на них сверху? Мне помогает писательский труд… Я пишу — и таким образом спасаюсь от неразберихи, смятения и надвигающихся потрясений. Я записываю воспоминания, впечатления, размышления — и в этом процессе нахожу свое убежище…

Я так долго и мучительно шла к тому, чтобы наконец покончить с моим делом и забыть все, — поэтому сама мысль снова погрузиться в него показалась мне абсурдной. Но я понимала: только пройдя через это испытание, я смогу двигаться дальше. Чтобы спокойно смотреть в будущее, необходимо было вернуться в прошлое. Теперь я знала, как это сделать. Той волной, о которой писала Ламотт, стало мое заявление. Настало время погрузиться еще глубже и вернуться к началу.

Глава 11

В то лето я говорила себе, что худшее позади, что можно возвращаться к нормальной жизни. Но что теперь считать нормальным? По ночам меня мучили кошмары. Чувство облегчения и приподнятое настроение посещали меня все реже и реже. Я уверила себя, что если меня обвиняли в причинении душевной боли Броку, то кто-то мог подумывать расквитаться со мной, следуя принципам Эллиота Роджера: «Я хотел девушек, но девушки не хотели меня. Подобную несправедливость нельзя оставлять безнаказанной». Таковы были правила в его мире. У моей кровати лежала сумка с письмами. Я читала их медленно, стараясь растянуть процесс. Каждый вечер вынимала два или три письма — это помогало уснуть. Добрые слова, написанные мне чьей-то матерью из Висконсина, славно убаюкивали.

Мы с Лукасом довольно тоскливо бродили по холмам Сан-Франциско в поисках квартиры. Все предыдущие попытки не увенчались успехом. С жильем ничего не выходило — на счету пусто, работы не было, как не было и рекомендаций от прежних владельцев. Самой себе я, пожалуй, написала бы: «Налицо хорошо развитый эмоциональный интеллект, обладает способностью к глубокому самоанализу, прошла через кучу всякого дерьма, которое невозможно описать словами». Наконец мы нашли крошечный квадратный домик, который прозвали коробкой для салфеток. Мы посадили нефритовые суккуленты на заднем дворе, разложили корм для птиц на перилах, поставили на подоконник кувшин с пучком базилика, который за день тут же пожелтел. Я приобрела все, что обычно покупают домовитые взрослые, например: клетчатые полотенца для рук, центрифугу для сушки листьев салата. Я была очень осторожна и нигде не указывала свой новый адрес. Мой дом — моя крепость. Я планировала именно здесь заново выстроить свою жизнь и начать писать.

— Ты как добираешься до офиса? На машине? — спросила как-то подруга.

— В смысле? — не поняла я.

Я напрочь забыла про свою старую работу — а ведь все так и думали, что я продолжаю туда ездить.

— О, да без проблем. Как-то добираюсь. Иногда напрягает, но в целом все нормально. По дороге слушаю музыку на ютубе.

А мне так хотелось сказать ей, что путь от дома до работы — от кровати до стола — теперь занимает двенадцать секунд и хожу я на работу прямо в пижаме. Правда, иногда — чтобы сделать себе кофе — приходится отклоняться от маршрута.

Лукас, свежеиспеченный выпускник, вел переговоры по поводу работы. До учебы в бизнес-школе он был консультантом, проводил в перелетах четыре дня в неделю и теперь получил очень выгодное предложение вернуться в ту фирму. Но мысль, что его не будет рядом, заставляла меня паниковать. Меньше всего мне хотелось, чтобы моя изоляция стала его образом жизни. В любую минуту я была готова ему сказать: «Ты свободен! Я независимая женщина!» Но, как выяснилось, это оказалось невозможным.

Если вы спросите, могла ли я спать в одиночестве, кратким ответом будет да. Если начну отвечать подробно, то выйдет целая новелла. Я расскажу вам, как около четырех часов дня перегораживала наши ворота металлической вешалкой для одежды. Расскажу, как сразу после заката включала свет во всем доме. Как тщательно проверяла работу отопительного котла, чтобы в случае чего не спускаться в подвал, когда стемнеет. В детстве Тиффани ставила ловушки для Санты вокруг камина: она связывала стулья веревками, на которых развешивала колокольчики и шуршащие полиэтиленовые пакеты. Я расставляла такую конструкцию из стульев и веревок перед всеми дверьми. Еще расскажу, как толстым фломастером рисовала жирную точку на передней стороне перцового баллончика, чтобы не перепутать направление струи, если вдруг придется им воспользоваться. Как спала с большими портновскими ножницами под подушкой, потому что нож мог выскользнуть из рук, а ножницы удобно ложились в ладонь и ими можно спокойно проткнуть сонную артерию. Завершив всю церемонию, я ложилась на диван — никогда на кровать в спальне — и наблюдала, как дом окутывает тьма, как мир засыпает, оставляя меня один на один с ночью.

Естественно, вы спросите, был ли конкретный повод так бояться. Ведь меня не насиловали в доме, никто никогда не врывался в мое жилье. Меня пугал сон, вернее — состояние сна, еще точнее — то бессознательное состояние во время сна, когда человек полностью беззащитен, когда может случиться абсолютно все. В ночь нападения я не смогла постоять за себя. Теперь я пыталась переиграть судьбу, поэтому дремала вполглаза, оставаясь всегда настороже. Иногда я невольно засыпала, но сразу, вздрагивая, пробуждалась и лежала, лихорадочно соображая, что я пропустила. Первые солнечные лучи приносили освобождение от ночной вахты: вот бросили на крыльцо газету; послышалось шуршание автобуса; запели птицы — и я медленно погружалась в утренние звуки улицы.

Вставала я всегда в полубессознательном состоянии, как бывает при резкой смене часовых поясов. Когда в дверь звонил почтальон, я кричала ему, чтобы подождал, и проделывала — уже в обратную сторону — весь ритуал: развязывала веревки на стульях и разбирала охранные конструкции. Днем мои вечерние ухищрения казались глупостью. Доморощенные ловушки, перцовые баллончики, ножницы под подушкой — все это свидетельствовало о странной мнимой реальности, существовавшей лишь в моем воображении, о глубоко личных боевых действиях, разворачивающихся в моей душе. За прошедшие несколько лет я не выдерживала подобного одиночества по ночам больше трех дней подряд.

Способность засыпать всегда и везде, при любой ситуации, с детства была предметом моей гордости. Когда я училась в колледже в Китае, помню, все ученики жаловались, что их постоянно будят мастера, приходившие по утрам чинить кондиционеры, висевшие над кроватями. «Мой никогда не ломается», — неизменно говорила я. Но соседки по комнате уверяли, что, в то время как я сладко похрапывала, мужчины в зеленых комбинезонах и высоких ботинках балансировали на спинке моей кровати. Тогда это казалось смешным, теперь пугает не на шутку.

Меня всегда потрясает, что есть женщины, которые живут одни в квартирах-студиях. Как можно оставаться без кого-то, кто сможет защитить в случае опасности? Разве они не знают, что одинокой женщине, без свидетеля, никогда не поверят? Я пытаюсь представить такую жизнь: приходишь домой; готовишь пасту; потом ешь ее, поставив перед собой бутылку белого вина; смотришь телевизор; зеваешь; чистишь зубы… И так заканчивается твой день. Я завидую тем, кто может жить без оборонительных рубежей.

Мне вспомнилось купание голышом во времена учебы в колледже. Мой самый большой страх был связан с тем, что вода окажется слишком холодной. Компанией по пять-шесть человек, мальчики и девочки, мы, прихватив полотенца, сбегали с очередной вечеринки, спускались вниз по склону обрыва, едва касаясь ногами деревянных ступенек, и сразу попадали на бугристые пески. Торопливо высвобождали руки из рукавов и стягивали через головы футболки, оставаясь в чем мать родила. Бросали одежду на покрытый мхом валун и сломя голову бежали к зеркальной глади воды. Мэл и я запрокидывали головы, орали и заливались смехом. Водоросли обматывались вокруг ног, мы поднимали их над водой и обматывали вокруг шей друг друга, как блестящие шарфики. Мы медленно проплывали туда, где было спокойнее и глубже, — только наши головы покачивались на поверхности, мерцающей в лунном свете, словно лист фольги.

Когда мы купались голышом, нас окружало лишь бескрайнее небо, открытое море и белый круг луны. Свет был мягким, пейзаж необъятным. Пенисы — не более чем болтающиеся макаронины, а груди — холмики из детского пластилина. Мы все выглядели забавно, естественно и свободно.

То были прекрасные ночи — когда мы по очереди становились под горячий душ и наблюдали, как песчинки закручиваются вокруг сливного отверстия; когда носили старые футболки, на скорую руку делали себе кесадильи[69], заворачивались в ветхие одеяла и укладывались по трое, тесно прижавшись друг к другу, словно медведи в берлоге. Мы засыпали под утро в жесткой от соли одежде, с песком в ушных раковинах, на мокрых от волос подушках. Я вспоминаю то время с большой теплотой, но не хочу его повторения.

Однажды вечером мы с Лукасом возвращались из Южной Калифорнии через Санта-Барбару. Я попросила его съехать с дороги туда, где не была уже три года. Мы припарковались, и я повела его по деревянной лестнице к песчаному берегу. Мы стояли у самой воды. Это место осталось таким же прекрасным, но оно уже не принадлежало мне. Я смотрела по сторонам на бескрайнее темное пространство и поражалась, как можно было, будучи голой, так бездумно кричать и привлекать к себе всеобщее внимание. Обнаженный человек столь беззащитен. Так легко было причинить мне боль, и вряд ли я успела бы оказать сопротивление, не говоря уже о том, чтобы хоть что-то натянуть на себя. Если тогда со мной случилось бы такое несчастье — кто мне поверил бы? «Для начала давайте уточним. Вы были голой? И пьяной? Ночью на пляже? Вы на что, простите, рассчитывали?» Поверьте, мой честный ответ, что я хотела остаться наедине с океаном и несколькими своими друзьями, никого не убедил бы.

В любом человеке заложена какая-то доля беспечности, ночь насилия лишила меня этого качества. Сейчас я уже не смогу объяснить, чем непосредственность отличается от безрассудства и почему нагота не означает распущенности. Я не понимаю, где пролегает грань между осторожностью и паранойей. Меня угнетает, что я утратила непосредственность и вряд ли когда-нибудь смогу ее вернуть. Но я храню в своей памяти, что можно безбоязненно обнажаться в обществе друзей противоположного пола, не задумываясь над тем, как потом за это оправдываться. Та девушка, бежавшая навстречу океану, безвозвратно исчезла. Ее место заняла женщина, которой мало одного плаща, чтобы скрыть свое тело, и она напяливает второй; которая, вглядываясь в темную воду, принимает комья водорослей за скорченных девушек, а камни — за затаившихся мужчин. Лукас берет меня за руку и спрашивает, не хочу ли я пройтись. В ответ я мотаю головой и спешу назад, к деревянным ступеням.

Просматривая расшифровки стенограмм, я нашла список, которого не должна была видеть. Перечисление фотографий, представленных в качестве доказательств, заняло три страницы. Перечисление включало в себя описание фотографий.

Снимок левой стороны головы мисс Доу с мусором растительного происхождения в волосах. Снимок ссадины под правой ключицей. Снимок ссадин у основания шеи и на верхней части спины. Снимок ягодиц крупным планом с множественными повреждениями кожи. Снимок, демонстрирующий, как измерялась длина ссадин на коже под больничной рубашкой. Снимок женских половых органов. Снимок женских половых органов и мусора, забившего малые половые губы.

Мое тело разделили на квадраты, выставили на всеобщее обозрение. Моя задница, моя грудь, мое влагалище — все демонстрировалось на экране высотой больше метра для судьи, для Брока, для его брата, для его отца, для всех репортеров и просто собравшихся зевак. И пока присутствующие в зале суда смаковали это зрелище, я стояла перед зеркалом в ванной комнате и, озабоченная, презентабельно ли я выгляжу, поправляла блузку и приглаживала водой волосы. Сейчас — вспоминая то время, когда я еще пребывала в неведении и даже иногда чему-то улыбалась, — я испытываю чувство тяжкого оскорбления.

Открывшиеся мне обстоятельства заставляют мечтать о боли: хочется проглотить горящую спичку, чтобы она подожгла все внутренности, чтобы желудок превратился в раскаленную пещеру, а из ушей, ноздрей, глаз повалил бы дым, пока я вся не превращусь в черную головешку. Пока не стану пустой обугленной оболочкой.

Ты отправляешься в зал суда, и там умирает твоя чувственность. Я смотрела на двигающийся рот адвоката защиты, видела его старческий язык, его губы цвета несвежего хумуса, чувствовала зловонное дыхание его слов: «Влагалище Шанель… в которое… вводил и из которого вынимал пальцы». Этого было довольно, чтобы сначала меня начало тошнить, а потом захотелось бы вырвать язык из его глотки. «Больше я не захочу никакого секса. Я спокойно смогу прожить без этого», — думала я.

Близость с мужчиной утратила чувственную составляющую. Секс означал теперь процесс введения одного предмета, обозначенного цифрой 1, в другой предмет, обозначенный цифрой 2. А моя левая ягодица представляла собой лишь вещественное доказательство, обозначенное числом 43. Секс стал лишь проникновением полового члена или пальцев рук. Определялся он либо глубиной введения «этой части тела» в меня, либо ее положением вне меня, то есть где, когда, как и насколько «его часть тела» касалась «ее части тела». Секс — это колючий гравий, впечатавшийся в ладони. Секс — это когда ты чувствуешь себя проколотой шиной, из которой вышел весь воздух. И даже когда сходят синяки и заживают ссадины, даже когда много часов проводишь в кабинете психотерапевта, ты все равно не знаешь, как тебе находиться в собственном теле. И если секс был актом, причинившим тебе боль, то как потом он мог доставлять удовольствие или вызывать чувство безопасности? Мне хотелось зашпаклевать в себе все отверстия, запереться на все замки, отключить все внутренние механизмы, чтобы все шестеренки во мне покрылись ржавчиной и навсегда встали.

С юридической точки зрения незаконно раскрывать в суде сексуальную жизнь жертвы. Но если даже ничего подобного не произносится открыто, то многое все равно становится очевидным. «Встречаетесь ли вы с молодым человеком? Вы с ним близки? Насколько интенсивна ваша половая жизнь?» Мне казалось, если я снова приму свое тело, если открыто захочу близости, то этим докажу, что адвокат защиты был прав. Он так говорил о моей личной жизни, словно в ней присутствовало что-то такое, чего я стыдилась и скрывала; будто разоблачение им, адвокатом защиты, моих тайных пороков давало Броку право делать со мной все что заблагорассудится. Он представлял меня залу суда как жертву, слишком неразборчивую в своих сексуальных связях, чтобы ее можно было уважать.

Во время секса тело существовало отдельно от рассудка и потому все время искало ответы на вопросы: «Что со мной делают? Где я нахожусь? С кем это я?» Успокаивали меня знакомые приметы: цвет простыней, запах шампуня от волос Лукаса. Мне бы получать удовольствие, но внутри тела продолжалась полная чехарда: соединительные шнуры рвались, провода путались, кабели подключались не в те разъемы. И оно, тело, все время канючило: «Хорошо ли то, чем я занимаюсь? Не обвинят ли меня потом?» Я боялась любых сюрпризов, поэтому хотела видеть лицо партнера, держать включенным свет. Именно поэтому была должна — деталь за деталью — убеждаться, что нахожусь «у себя дома», что «мне дозволено» наслаждаться. Конечно, это подавляло и сказывалось на качестве секса: никакой тебе позы наездницы, никаких изысканных ласк, страстных криков, ролевых игр — в общем, никакого сладострастия. Зато у меня завелся маленький дотошный секретарь, постоянно выяснявший, что со мной делают, где я нахожусь и с кем я занимаюсь сексом.

Судебная фраза насильственное действие сексуального характера немного вводит в заблуждение, поскольку она даже приблизительно не о сексе, а только о принуждении. Половое насилие — это воровство. Это когда желает лишь одна сторона и с чувством полного превосходства берет от другого все что хочет. Настоящий секс подразумевает обоюдное согласие, чувственный обмен, когда один, забирая энергию другого, тут же одаривает его своей. Настоящий секс — это нежная пластичная игра; это удовольствие, которое получают оба партнера от проявления внимания друг к другу, от взаимного желания и напряженного слияния.

Представитель окружного прокурора. Следовательно, можно заключить, что ваш ответ на мой вопрос будет следующим: вы о ней не думали. Так?

Брок. Полагаю, в тот момент я не был в состоянии о ней думать.

Самым животрепещущим вопросом на протяжении всего судебного процесса был вопрос моего согласия. Давала я его или нет. Словно на нашем пути мог быть светофор лишь с красным или зеленым светом. Но сексуальная близость — это дорога со множеством перекрестков, где постоянно нужно думать, куда повернуть, где притормозить, когда остановиться, чтобы кого-то пропустить, а когда прибавить газу.

Как часто мы сводим на нет самые тонкие моменты в отношениях, когда выражаем свои желания словами. Обратите внимание, насколько наше общение насыщено почти неуловимыми нюансами. Вы зашли в продуктовый магазин, увидели дегустационный столик, захотели попробовать новое печенье, встретились взглядом с продавцом, как бы спрашивая: «Можно?» В ответ он лишь кивнул, улыбаясь глазами, а вам кажется, что вы услышали: «Приятного аппетита».

Вряд ли когда-нибудь я признаюсь вслух, что насилие может вызывать желание. Желание, чтобы твое тело немедленно превратилось в самое крепкое бревно в мире. Твое тело, которому предназначено быть мягким, нежным, дышащим. Желание схватить нож и искромсать чей-нибудь член на кусочки особенно обострялось после очередной прочитанной истории про изнасилование. Наверное, я не задумывалась бы над всем этим, если жила бы одна, без любовника, но когда ты отмахиваешься от его ласки уже в шестой раз, то начинаешь понимать: что-то пошло не так. Порой Лукас жестом просил меня положить голову ему на грудь — ему требовалось время от времени чувствовать меня рядом. Простое прикосновение — чтобы знать, что мы всё еще вместе.

Уверенность в себе раздается молодым женщинам в нашем мире довольно экономно. Мои и так скупые запасы основательно истощились после нападения и особенно во время судебного процесса. Но отчуждение от собственного тела началось задолго до той ночи. Подростковые годы я провела в борьбе с экземой, постоянно отмокая в ванне с овсяными хлопьями. Какой-то мальчик из школы обозвал меня гепардом, тогда я приобрела спрей-автозагар, чтобы покрывать ровным тоном пятнистую обесцвеченную кожу. Свой эпидермис я покупала в магазине — то были колготки персикового цвета. Носить платья я осмелилась только в колледже, но отношения с телом продолжали оставаться прохладными.

Интересно, у каждой женщины бывает такой период в жизни, когда хочется наглотаться камней? Возможно, она переживает из-за нежелательной задержки или из-за того, что утром обнаружила себя в чужой постели? А может быть, она нашла список, состоящий из пронумерованных частей своего тела? Действительно, от такого захочется проглотить камни — большие, гладкие, один за другим. Я представляю, как они ложатся аккуратной кучкой у меня в желудке, как я вхожу в озеро, но совсем не для того, чтобы умирать. Мне просто нужно утопить свое тело, чтобы таким образом высвободить душу. Тогда она воспарит над водой, а я — очищенная и ничем не обремененная — смогу начать все заново.

В маленьком книжном магазинчике у озера я листала книгу Дипака Чопры[70] и нашла такую его мысль:

Тело нуждается в преображении и переосмыслении. Чтобы иметь содержательную и осмысленною жизнь, вам необходимо ваше тело — без него вы ничего не сможете испытывать в жизни, — и потому отношение к вашему телу тоже должно быть осмысленным.

Я могла наблюдать в парке, как голуби выпячивают грудь, надувают зоб и топчут своих голубок. Даже птицы занимаются сексом — понимают, что в естественном акте нет ничего постыдного. Тебе уже двадцать пять. Так что же тебя не радуют ни твой гладкий, без морщин, лоб, ни твои такие юные ключицы, ни твое уже зрелое и такое раскаленное сердце? У тебя есть любимый. Рядом с тобой, каждый день, — любящий тебя человек. И это тоже не мешало бы ценить. Вот он выходит из душа в клубах пара — радуйся же! Секс не для того, чтобы терпеть, — им надо наслаждаться.

Мы с Лукасом пошли кататься на роликах — это был день, когда я поняла, чего во мне нет. Мы кружили вокруг заброшенной церкви, внутри которой гремела, вся расцвеченная огнями, дискотека. Я села отдохнуть на дальнюю скамейку и стала наблюдать за танцующими девушками — за движением их рук, покачиванием их бедер, сверканием бусинок в их проколотых пупках. Легкость, с которой они двигались, воспринималась настолько естественной, настолько грациозной. Гибкие тела девушек явно находились в своей стихии. Мне так не хватало их телесной пластичности, их мышечной радости. Любопытно, каково это — нести свое тело без страха, что ему могут причинить вред, что его начнут бесстрастно изучать, как отдельный объект? Каково это — ощущать себя такой красивой и при этом такой раскованной?

Раньше я думала, что йогой занимаются люди, исключительно озабоченные уходом за своей кожей и следящие за своей осанкой. Начинала я неуклюже и неуверенно, постоянно вертела головой, пытаясь по другим убедиться, что все выполняю верно, пока инструктор не сказал: «Послушай, никого вообще не волнует, напортачишь ты или нет». Мне нравились те полтора часа, которые я проводила на своем прямоугольном абрикосового цвета коврике — он очерчивал мое пространство на полу и ограждал от внешних раздражителей. Постепенно я научилась не отвлекаться и направлять внимание внутрь, вытягиваясь от кончиков пальцев ног до кончиков пальцев рук. В эти моменты я представляла, как расправляются мои скукоженные клетки.

На стойке регистрации стояла коробка с белыми жетонами. Можно было взять один и положить на свой коврик, что означало: «Меня не трогать». Здорово придумано. Жаль, нельзя наклеить нечто подобное себе на лоб в общественных местах. Сначала я всегда брала такой жетон. Теперь уже нет. Иногда инструктор кладет ладонь мне на спину — уверенность и сила этого прикосновения чуть ли не заставляют меня плакать. Нет, не от страха и не от желания рыдать. Напротив. Я чувствую, как пульсирует мое тело под этой нежной ладонью. Чувствую связь. Словно что-то проходит сквозь тебя и выходит наружу в виде маленькой слезинки. Я научилась полностью погружаться в свое тело, ощущая себя красивой и сильной, это помогает сосредоточиться и осмыслить каждую частичку себя.

Нет никаких причин лишать свое тело любви, красоты, творчества и вдохновения.

Это слова Чопры. А я выписала хранившиеся в моей сенсорной памяти детские воспоминания, чтобы снова пережить те моменты, когда было хорошо и спокойно. Дымится рис, идет дождь — я стою, завернутая в полотенце, рядом с большим камином, на деревянный пол с мокрых ног натекла вода. Запах прогретого солнцем асфальта. По утрам меня умывают холодной водой — на лице остаются капельки. Миска хлопьев — я ем их в полночь. Мне читают книгу — шуршание переворачиваемых страниц. Глухой стук упавшего персика. Запах песка. Обжигающе горячее какао и липкая тянучка тающего в нем маршмеллоу. Ноздреватый мякиш хлеба, пропитанный соусом из свежих помидоров и водки. Таким образом я напоминаю себе, что еще способна чувствовать. Все это вкусовое великолепие высвобождает мое восприятие, я заново учусь принимать этот мир непринужденно и с большой долей терпимости.

Я продолжала бояться темноты, но уже пыталась как-то переосмыслять ее, подгоняя под нормальную жизнь. Я буквально уговаривала себя любоваться чернильными глыбами холмов, прислушиваться, как попыхивает лемонграссовое масло в расставленных соседями ароматизаторах, наблюдать, как пробегают по парку койоты. С сексом я начала с малого: наслаждалась отдельными деталями — хотя бы просто спать рядом друг с другом. Близость и утешение. В этом суть секса. Я задумалась над языком секса. Мне нравилось выражение заниматься любовью. Возбужденные, потные тела сплетаются вместе, распаляются всё больше и больше — и вот, собственно, наступает сама физиологическая близость, а потом… Потом — сверкающие розовые огоньки, парящие над постелью, над вашими телами с мерцающей кожей.

Мне все еще было трудно находиться вне дома, когда рядом ни одного близкого человека. Наконец я все-таки решилась на тест Папаниколау[71] — по названию это больше напоминает наименование какого-нибудь вируса, выявленного в фекалиях пингвинов. Я было собралась написать на бланке регистрации: «Подверглась нападению сексуального характера. Проводить манипуляцию с большой осторожностью», — но для такой записи не хватило бы места. Но если честно, не очень хотелось привлекать к себе внимание. Я решила попробовать сделать так, как поступает обычная женщина, — просто войти в кабинет, а потом просто из него выйти. Я придумала, что забросаю доктора вопросами и таким образом как-то оттяну процесс. Но мои планы разрушила медсестра с конским хвостом, вошедшая в кабинет, чтобы присутствовать на манипуляции. Она пристально следила за мной, и я почувствовала, как во мне поднимается пока безмолвная, но яростная злость: «Ты на что уставилась? Я тебе не музейный экспонат. Оставь меня в покое. Отвали». И опять свело желудок, и опять подступила тошнота. И опять эта лодка на потолке. И тут я слышу: «Готово! Одевайтесь, пожалуйста!»

Врач и медсестра вышли. Я не знаю, сколько времени мой разум бездействовал. Не знаю, сколько времени я пыталась попасть ногами в туфли и просунуть руки в рукава, — все-таки нужно было взять кого-нибудь с собой для элементарной помощи. Взгляд скользит по маленьким голубым звездочкам на больничной рубахе. Заглядывает медсестра с конским хвостом, понимает, что я еще не одета, быстро ойкает, приносит свои извинения и захлопывает за собой дверь. А я не сообразила попросить ее помочь мне. Мне казалось, если я встану, то потеряю сознание. Проходит еще несколько минут, медсестра снова заглядывает и находит меня в том же виде на том же месте. Я спрашиваю, нет ли у нее чего-то сладкого. Она возвращается с порошковым шоколадным напитком, я дрожащей рукой беру стаканчик и быстро выпиваю.

— Не очень-то я справляюсь, — говорю я надтреснутым голосом.

И как будто что-то перещелкнуло.

— Все нормально, — отвечает она, — не торопитесь.

Медсестра сидела со мной до тех пор, пока я не взяла себя в руки и не привела себя в порядок. Я села в машину и, чувствуя себя смертельно уставшей, уперлась лбом в руль. Так не хватало того белого жетона.

Однажды на уроке биологии преподаватель объясняла, что у каждого из нас еще в утробе матери есть невидимый план собственного развития. Из мезодермы формируются кожа, кости, соединительные ткани, кровеносная система. «Мы знаем, как формируется человеческое существо. У нас уже есть вся необходимая информация», — говорила учительница. Я так и думала, что все можно исправить, даже если части моего тела износятся. Я верила, что смогу вернуть себе все утраченное и даже приобрести новое, если дам своему телу любовь, нежность прикосновений, гибкость упражнений, солнечный свет, силу и секс.

Я вспоминаю наш пруд на заднем дворе и золотых рыбок. Мы поместили рыбок в пруд прямо в пластиковом пакете, в котором принесли их домой. Отец объяснил, что сначала им нужно привыкнуть к температуре воды. Если даже такие крошечные создания нуждаются в столь тщательной заботе, можно представить, сколько сил потребуется вернуть жертву насилия к нормальной жизни. Вряд ли найдется единственно правильный путь. Лучше попытаться понять, что будет хорошо для твоего тела. Возможно, болтаясь в своем пластиковом пузыре, ты будешь напугана: «Я в ловушке, все должно было пойти не так». Но ты просто помни: температура меняется медленно, а ты привыкаешь к новым условиям. Ты со временем окажешься в своем пруду. Нужно только немного подождать.

* * *

Лукас устроился на работу в городе. Теперь я могла спать спокойно. Но мне нужен был кто-то дома и днем. Скажем, питбуль или немецкая овчарка, собака с мощными лапами, зоркими глазами и большой мордой. Мы поехали в приют, посмотрели через сетку вольера, а на обратном пути заметили желтый указатель: «“Матвилль”. Помощь пожилым собакам»[72]. Мы поднялись по лестнице, следуя за желтыми стрелками. В просторном залитом солнцем помещении с разбросанными повсюду подушками играл джаз. Сорок маленьких собак слонялись без всякой цели по этой большой комнате. На белой доске на стене были записаны имена: Орешек, Этель, Рулетик, Тутси, Кешью, Профессор Слива, Шмель, Хавьер. Нам рассказали о программе опекунства, то есть мы могли на какое-то время взять собаку домой, пока ей не подберут постоянного хозяина. Слепой тибетский терьер с неправильным прикусом наткнулся на мои ноги и замер. Он еле волочил лапы, а глаза его застилала молочная пелена. Звали собаку Паффин.

Чтобы его лапы не разъезжались на нашем деревянном полу, Лукас купил Паффину специальные зелененькие носочки. Я делала ему каши. Большую часть времени он проводил, сидя в своих зеленых носочках, повернув высоко поднятую голову в сторону холодильника. Поскольку пес был и глух, и слеп, я понимала, что, если меня убьют, он так и будет сидеть у моего бездыханного тела в ожидании завтрака. Как-то ночью, когда Лукас гостил у своих родителей, я услышала странный звук, напоминающий глухое хриплое урчание маленькой моторной лодки. Я посмотрела на Паффина, увидела, как ритмично и плавно поднимается и опадает его пузо, и поняла, что пес обрел место, где чувствует себя в безопасности и может наконец выспаться. Так храп старой собаки стал для меня звуком исцеления.

За год мы успели побывать опекунами шести собак. Сколько часов было потрачено на очистку электропроводов от мочи и собирание высохших какашек. Если кто-то узнал бы, сколько бумажных полотенец я использовала, меня арестовали бы. Мой ворсистый ковер был окончательно испорчен, свернут и выкинут на помойку. На смену ему пришел новый, который постигла та же участь. У нас был Буч, писавший исключительно в нашем туалете. Был Реми, сутками бродивший по комнатам, — мы шутили, что он прикидывается металлоискателем. Была такса Кальмар, умевшая петь. Был Сальвадор, любивший корейское барбекю. Они были как дети: только отвернись, и непременно упадут с кровати, уснут в камине или скатятся с лестницы. Большинству из них нужно было принимать лекарства, и мне приходилось впрыскивать им в еду похожий на кокаин порошок. Благодаря этим старым собакам я поняла, что особые потребности вовсе не означают, что с тобой будет сложнее и на заботу о тебе уйдет больше времени; они говорят лишь о том, что тебе требуется больше любви и сострадания.

Они выводили меня гулять, и часто кого-то из них, когда задние лапы почти отказывали, приходилось носить на руках. Ела я в одно время с ними — простой урок заботы о самой себе. Мой маленький дом превратился в транзитную зону восстановления и преображения. Собак нужно было мыть, стричь им когти, расчесывать шерсть — одним словом, готовить к постоянному месту жительства. Мне нравилось наблюдать, как в них укреплялась уверенность в себе, как проявлялись индивидуальные черты характера. Чем комфортнее они у нас себя чувствовали, тем больше становились собой.

Собаку, которая в итоге осталась у нас навсегда, заметила Тиффани. Десятилетний бело-коричневый карликовый шпиц, мочалка весом три с половиной килограмма со сверкающими крошечными зубками. Ее нашли брошенной недалеко от Сакраменто. Маленькое воплощение радости, она всегда улыбалась, словно ей пообещали поездку в Диснейленд. Запросы на постоянное «удочерение» все приходили и приходили, но я никому не отвечала. Я могла бесконечно смотреть на нее.

Честно говоря, это не входило в наши планы. Мы думали брать собак на передержку, пока не найдем для себя какого-нибудь большого, здорового и задиристого пса. После нападения ты привыкаешь быть начеку, готов в любой момент дать отпор, всегда проявляешь осторожность. Реальный мир не предрасполагает к тому, чтобы разжать кулаки и спокойно отправиться на прогулку. Ты постоянно думаешь лишь о том, как тебе выжить. И меньше всего в таких условиях ты хотела бы завести дряхлого карликового шпица. Я планировала окружить себя высокими заборами и острыми зубами, но, возможно, это не совсем то, что мне было по-настоящему нужно. Возможно, я была способна выстроить безопасное укрепление внутри себя.

Нашей собаке мы дали имя Могу (что означает «гриб» в переводе с китайского). Она стала для меня живым напоминанием девиза «Матвилля»: «Никогда не поздно все начать заново». Это было и обещание ей, и своего рода обязательство перед самой собой. Из какого прошлого ты ни пришел бы, тебе не обязательно возвращаться туда.

Весь год, пока разные песики спали у меня на коленях и портили воздух в доме, я писала. Первый раз меня усадила за стол потребность прочитать судебные протоколы — сотни страниц, сохранивших все, что было высказано в зале суда. «Дорога на работу», как выяснилось, была долгой и совсем не простой — ведь каждый день мне требовалось возвращаться в прошлое. Меня поражало, что даже с поддержкой миллионов за плечами я испытывала ту же ярость, что и раньше. Заметки я делала красной ручкой: «Чертов осел», «Псих», «Кусок дерьма». Невзирая на ясность ума и катарсис, который я пережила, мне все еще приходилось сражаться. Ты думаешь, что твои враги — насильник и его адвокаты, но в процессе борьбы с ними не замечаешь, что главный враг скрывается в тебе самой, то есть в жертве. Вновь поднялись из каких-то глубин старые мысли о себе: кто-то нашептывал мне, какой я испорченный и ничего не стоящий человек. Как кальций забивает сосуды, так стыд заполнил мою душу, и она стала невосприимчива к благодарностям людей.

Бывали дни, когда я ничего не делала, просто наглухо закрывала двери кабинета, словно машины времени, в которую не решалась войти. Когда было совсем плохо, я бросала все, надевала черный длинный плащ и бежала за вьетнамским сэндвичем. С покрасневшими глазами, пересохшими губами, к углу которых часто прилипал листочек кинзы, я отправлялась в детскую библиотеку и садилась там прямо на ковер — мне необходимо было побыть в светлом добром мире. Когда в такие дни я поздно возвращалась домой, растрепанная, с охапкой детских книг про драконов или волшебные блинчики, Лукас со сдержанным недоверием спрашивал: «О чем сегодня писала?» Так он пытался понять, что происходит у меня в голове.

С тех пор как я последний раз была в зале суда, прошло много времени, но я боялась, что навечно застряла на месте свидетеля. Мое сознание словно на шаг отставало от реальности. Этакий джетлаг. Раньше я жила в настоящем времени, а теперь будто постоянно готовилась в него вступить. Я спрашивала разрешения сделать что-то, волновалась, как лучше выглядеть перед невидимыми присяжными, отвечала на вопросы адвоката защиты. Когда решала, что надеть, то спрашивала себя: «Что про меня подумают, если я появлюсь в этом?» Если собиралась куда-то пойти, то взвешивала: «Смогу ли потом объяснить, зачем пошла туда?» Когда размещала в Сети фотографию, сомневалась: «Если ее выставят в качестве улики, не буду ли выглядеть слишком глупо, не слишком ли открыты плечи?» Я расплачивалась за все своим временем, которое тратила на то, чтобы задать себе эти вопросы, прокручивать их в голове и только потом возвращаться к нормальной жизни.

Как-то вечером я отправилась на вечеринку и по дороге решила купить джин. Я стояла с тележкой, уставившись на голубую бутылку, и думала: «Что она таит в себе? Кто будет пить этот джин? Не причинят ли вреда тому человеку? Попросят ли меня потом вспомнить название?» Бывая на вечеринках, я оценивала буквально все. Если там не было рюмок, я пила из стаканов, стараясь скрыть свою одержимость точностью выпитого. Люди наливали, а я не отводила глаз: «Тут три порции, так нельзя, тебя потом могут спросить, сколько ты выпила, сколько миллилитров, треть или половину стакана, какого стакана?» Если кто-то отлучался в уборную или уединялся с парнем, я настораживалась: «В смысле ушла? Куда? С кем?» Мне нужно было удостовериться, что все благополучно добрались до дома. Я отправляла сообщения, а ответы получала только следующим утром: «Да, прости, уснула». Никто не подозревал, что всю ночь я не сомкнула глаз, прокручивая в голове худшие варианты развития событий.

Мой психотерапевт как-то спросила, что я думаю о своем прошлом сексуальном опыте и об алкоголе.

— Неважно, что думаю я. Важно, что думают об этом другие, — ответила я.

Для меня это была данность.

— Но невозможно жить под таким прессингом общественного мнения, — сказала психотерапевт.

Читая показания Брока, я заметила, как по-разному складывались наши вечера. Адвокат защиты начинал свои вопросы Броку следующим образом:

Такая толчея — обычное дело для подобных вечеринок, как вы полагаете? Кто-то танцевал на столах? А это тоже считается обычным делом? Что вы скажете об алкоголе? Распитие спиртных напитков — основное занятие молодых людей на таких вечеринках? Почти все из находящихся там выпивали, верно?

В каждом предложении я натыкалась на слова обычное дело, почти все, большинство. И это было неслучайно. Он словно уводил Брока в компанию, где тот мог смешаться с толпой и чувствовать себя в своей тарелке. А теперь сравните это с вопросами, которые адвокат защиты задавал мне:

Вы часто ходили на вечеринки? У вас и раньше случались провалы в памяти?

Всегда вы, вас — объектив был наведен настолько близко, что я выделялась из толпы. Получается, Брока он хотел вписать в компанию, а меня изолировать от нее.

Я узнала, что адвокат защиты отправил сообщение доктору Фромм:

Я мог бы вызвать в качестве свидетелей врачей, доставивших ее в больницу, но сомневаюсь, не навредят ли они делу, вместо того чтобы помочь.

Фромм ответила:

Неясно, будут ли медицинские записи полезны или все-таки навредят… это может сработать против нас.

На протяжении всего своего выступления в качестве свидетеля доктор Фромм использовала такие фразы:

Не считайте мои слова истиной в последней инстанции… Боже мой, я не настолько разбираюсь в законодательстве… Я не мастер составлять таблицы, давайте просто расскажу вам…

Невыносимо было слушать все эти прибаутки, обесценивающие мое тело.

Доктор Фромм заявила, что нечленораздельная речь не означала, что я была не в состоянии совершать какие-либо действия. Она сравнила мое состояние с состоянием пациента, которому вкололи дозу новокаина в кабинете у стоматолога.

Человек не может внятно говорить, но нормально соображает. К тому же нечленораздельная речь никого еще не останавливала, например, от идиотской покупки на eBay.

Само собой разумеется: изнасилование — это не прогулка по интернет-магазину, а алкоголь — далеко не новокаин. И если я действовала добровольно, разве это не означало, что я могла добровольно оттолкнуть его? Кому дано право решать, что я дала согласие на его предложение?

Мне все время напоминали, что они просто делали свою работу. Теперь я понимаю, что, может быть, это и была их работа, но, чтобы выполнять ее, нужно иметь определенные человеческие качества. На поверку суд оказался чем-то пугающим, местом, где путались все карты, где планка опускалась ниже всякого уровня. Я стала циничной. Пытки сводят с ума, приводят в бешенство, и когда кто-то начинает нападать на меня, мне хочется защищаться. Я не стремилась возвысить себя, мне хотелось опустить их, ужалить побольнее.

Но я повторяла себе: «Не уподобляйся им. Думай о том, какой ты хочешь быть». Работая над книгой, мне пришлось потрудиться, переделывая страницу за страницей, чтобы свести к минимуму сарказм и самобичевание. Я поклялась, что не стану унижать или обесценивать кого-то. Моей целью никогда не было обидеть — только научить чему-то, обозначить проблему шире, чтобы все мы могли что-то найти для себя. Я хотела остаться собой. Я решила использовать свою силу не для нападений, а для самосовершенствования. Два велосипедиста. На каждого, кто хочет обидеть меня, найдется вдвое больше тех, кто желает помочь. Хотелось бы, чтобы у нас были эксперты по насильникам, эксперты по жертвам и по согласию, чтобы они могли просвещать присяжных. Мы под лупой разглядываем действия жертвы, вместо того чтобы анализировать поведенческие особенности сексуальных насильников. Каким образом алкоголь играет на руку насильнику, притупляя инстинкты и ослабляя ноги?

Брок. Она споткнулась.

Адвокат защиты. Вы помните, во что она была одета тем вечером? Что на ней было?

Брок. На ней было платье.

Адвокат защиты. Хорошо. И когда она споткнулась, что произошло?

К чему было это отступление по поводу моей одежды? Мое платье как-то может объяснить поведение Брока? Я ожидала от судебной системы законного, цивилизованного, конструктивного подхода к делу. Но мне довелось узнать, что в зале суда чьим-то голосам разрешается звучать громко, а кому-то постоянно затыкают рот. При вынесении приговора судья процитировал письмо, написанное подругой Брока. Опущу ее имя в надежде, что она сделала вывод на основании своих ошибок.

Не думаю, что справедливо определять судьбу его дальнейших десяти с лишним лет решением девушки, которая даже не помнит, что случилось… Не помнит ничего, кроме количества выпитого. Но она выдвигает обвинения. Нет, я не говорю, конечно, что это ее вина, потому что это не так. Но когда мы уже переступим эту черту, перестанем стараться каждую минуту быть политкорректными и посмотрим правде в глаза: изнасилования в студенческой среде происходят вовсе не потому, что люди насильники.

Это совершенно не то же самое, что похищение и изнасилование женщины на парковке. Вот это изнасилование. А со студентами все иначе. Это просто слишком много выпившие идиоты, которые не смогли затуманенным рассудком здраво оценить происходящее.

Когда вышло мое заявление, ее письмо тоже увидело свет. Тем летом у нее были запланированы гастроли с группой, состоящей из трех девушек, но выступления отменяли одно за другим с пометкой, что «администрация не поддерживает изнасилования». Студия расторгла с группой контракт, тур отменили, и девушка была вынуждена публично принести извинения. Но больше всего раздражает в этой истории, что из тридцати девяти писем ее письмо стало единственным, которое судья выбрал для чтения вслух. Допустим, автор письма могла не разобраться в ситуации — чего никак нельзя было ожидать от судьи.

Процитировав это письмо, судья таким образом поддержал устаревшее, искаженное представление об изнасиловании. Всем известно, что сексуальные насилия гораздо чаще совершаются над знакомыми людьми, чем над случайными, незнакомыми. Когда мы преуменьшаем тяжесть преступного действия только из-за того, что оно совершено со знакомым или пьяным человеком на вечеринке, мы сознательно нарушаем процесс исцеления жертвы, в значительной степени затягивая ее физическое и душевное исцеление. А насильник, этот хищный зверь, так и остается безнаказанным.

Мать Брока написала:

Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что все это не может быть правдой, что все это нереально. Почему он? Почему ОН? ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ?

Вот почему мне никогда в голову не приходило, почему я? Когда тем утром сестра забирала меня из больницы, единственной моей мыслью было: «Слава богу, я». Слава богу, я, а не Тиффани, не Джулия, не восемнадцатилетняя девушка, которой пришлось бы бросить учебу. Мне повезло успеть получить образование и жить в стабильных условиях. Мой дом находился недалеко от здания суда, и после слушаний я могла быстро возвращаться в родные стены и восстанавливать силы. Меня опекали прекрасные родители, выключавшие свет в моей комнате и укрывавшие одеялом, когда я засыпала. У меня были какие-то накопления. Странным образом я словно была готова к этим испытаниям.

Теперь мою историю знают миллионы, но в тот год я сама рассказала ее лишь двум людям. На следующий год — еще нескольким. Через два года — еще троим. Удивительно, что признаться незнакомому человеку гораздо проще, чем рассказать близким людям. Возможно, потому, что они так много знают о тебе прошлой: какой ты была, какой они тебя считали. Больно видеть, как рассыпаются все их представления о тебе, когда они узнают тебя новую. Когда я начинала рассказывать свою историю кому-то из близких, мне было страшно смотреть им в глаза. У всех было такое выражение, словно они надеялись, что через минуту я рассмеюсь и признаюсь в дурной шутке. Пока отец посвящал во все бабушку Энн, она постоянно вскрикивала: «Что? Что?» Бабушка месяцами следила по новостям, как разворачивались события, связанные с делом об изнасиловании. А теперь, выяснив, что жертвой была ее внучка, она только повторяла: «Неправда. Не верю. Это не может быть Шанель». Собственно говоря, совсем неважно, насколько я смогла восстановиться, само по себе изнасилование навсегда останется печальным событием моей жизни. С этим, видимо, придется смириться. На самом деле поток писем, обрушившийся на меня, немного сместил акценты. Все-таки нужно чуть придержать события и оставить немного места для грусти.

Я провожу больше дней, заползая в свою раковину, чем открываясь миру в радости. Меня продолжают мучить мысли, как многое работает против жертвы. Но несмотря на приступы отчаяния и усталости, я уверена, что меня никогда не покинет желание изменить мир к лучшему и прожить насыщенную жизнь. И уже довольно одного стремления к этому.

Мать очень любит анекдот про паука и сороконожку. Паук и сороконожка пьют чай. Сороконожка встает из-за стола и предлагает сбегать за угощением. Проходят часы. Паук проголодался и никак не поймет, что случилось. Он открывает дверь и видит, что сороконожка сидит на коврике и до сих пор обувается. Я представляю себя той самой сороконожкой, отчаянно старающейся зашнуровать все свои ботинки. Да, у меня это занимает больше времени, чем у большинства. Но я буду надевать один ботинок за другим, пока снова не встану и не пойду дальше.

Глава 12

После моего заявления в суде прошло пять месяцев. Избрали следующего президента — Трампа. На меня это подействовало почти так же, как когда-то произнесенные судьей слова шесть месяцев. Крепко шарахнуло. Сильно разочаровало. Полное крушение надежд.

После выпуска «Доступа в Голливуд» с Трампом большинство зрителей расценили сказанное им на записи как что-то вульгарное, грязное и непристойное[73]. Андерсон Купер[74] напрямую спросил Трампа, понимает ли тот, что все это похоже на рассказ о сексуальном принуждении, и будущий президент — на всю страну — пожимает плечами и пренебрежительно бросает: «Да ну, обычный мужской треп». Он явно хватил через край. Запись транслировалась тысячи раз, обсуждалась две тысячи раз; слово киска, многажды повторяемое, заполонило страницы газет, журналов, радио- и телеэфиры. Демократы нападали на республиканцев: «Вы ведете себя неподобающе!» Республиканцы нападали на демократов: «Это вы ведете себя непристойно!» Все уже начинали обалдевать от происходящего. Мы давно привыкли к одним и тем же схемам искажения, выхолащивания и самозащиты: «Эта запись сделана в две тысячи пятом году. Парни просто болтали». Подтекст прочитывался легко — кончайте срать им на головы. Нам предлагалось просто заткнуться и убираться.

Конечно, слова были оскорбительными, но смысл беспокоил еще больше. Например, этой фразы:

Я гляжу только на ноги. О, выглядит отлично.

Трамп и Билли Буш оценивали женщину — не по памяти, не гипотетическую, — то есть они не «просто болтали», а пристально рассматривали в окно женщину, которая приближалась к их автобусу. Она была там — вполне очевидная, но не воспринимаемая как равноправное им, такое же дышащее существо. Я представила, как она стоит на улице, терпеливо ждет встречи и улыбается. Она олень. Она не видит то, что видим мы, — притаившегося в кустах горного льва. Я шепчу ей, чтобы она насторожилась. Чтобы бежала. Когда те двое выходили из автобуса, «мужской треп» сменился деловым разговором — хищники на ходу стали светскими мужчинами: «Не хочешь обнять старика Дональда?» Я будто видела, как она тепло приветствует обоих, как идет между ними, держа их под руки. Меня обуял страх: какое еще неизведанное подстерегает нас в будущем.

Это был просто мужской треп. Личная беседа, случившаяся много лет назад. Мы болтали, как болтают два мужика где-нибудь в спортивной раздевалке.

Вместо того чтобы принести извинения, Трамп переключает наше внимание с конкретного разговора в автобусе на анекдотичную болтовню в мужской раздевалке — кстати, еще одно место, недоступное для женщин. Он ни разу не упомянул, что в принципе не должен был так высказываться, он лишь счел нужным уточнить, что все говорилось в личной беседе — то есть это не предназначалось для людских ушей. Мы вообще не имели права этого знать. Он не сожалел о своих словах — он лишь сожалел, что его поймали на сказанном. В этом Трамп очень походил на знакомого мне персонажа. Вот признания, сделанные в «личной беседе»:

Я просто начинал целовать их. Просто целовать. Я даже не ждал их реакции…

Брок. Я поцеловал ее.

Представитель окружного прокурора. И вы — перед тем как поцеловать ее — не спросили разрешения?

Брок. Нет.

Из «личной беседы»:

Я оседлал ее, как сучку.

Брок. Я поцеловал ее в щеку и ухо, трогал ее грудь, снял с нее платье.

Из «личной беседы»:

Хватай их за мохнатую киску.

Брок. Я снял с нее белье… и проник в нее пальцами.

Из «личной беседы»:

Я попробовал… ну и трахнул ее.

Да, мы живем в такое время, когда нелегко отличить слова президента от слов девятнадцатилетнего насильника.

Общество ставит перед женщиной почти невыполнимую задачу — научиться отделять безобидное от опасного, то есть уметь предвидеть, на что способны некоторые мужчины. Когда мы безошибочно — по словам, по поведению — признаём приметы домогательства и насилия, Трамп заявляет, что мы не всё, оказывается, понимаем. И опять прочитывается подтекст: это просто слова; вы слишком бурно реагируете, обижаетесь, впадаете в истерику, грубите… расслабьтесь уже!!! Именно поэтому мы предпочитаем пропускать мимо ушей угрожающие заявления, не замечать настораживающих знаков, просить прощения за свою паранойю. Мы отправляемся на вечеринку или свидание, желая думать, что это всего лишь вечеринка или свидание. Но когда нами пользуются, после чего мы, избитые и изнасилованные, буквально приползаем домой, нас упрекают: «Как можно быть такой наивной, совсем не замечать опасности, настолько утратить бдительность? А чего ты, собственно говоря, ожидала?» Трамп четко дал понять: игра ведется нечестно, правила постоянно меняются, результаты фальсифицируются. Не имеет значения, что вы считаете посягательством и насилием, потому что в конце концов решает он.

На записи разговора Трампа с Билли Бушем можно уловить характерный звук — это перекатываются драже в маленькой коробочке «Тик-так». Будто слышу, как их хозяин бормочет: «Съемка на всякий случай одну, вдруг придется ее целовать». Вы можете сказать: «Да ладно! Ну просто мужик! Просто ест мятные конфетки! Просто едет в автобусе!» Однако у меня тот звук вызвал другие ассоциации: щелчок дверного замка, когда мужчина, входя к тебе в комнату, запирает за собой дверь, а твое тело все напружинивается. Женщин учат замечать малейшие движения, анализировать свершившиеся действия и обдумывать последующие, постоянно оценивать, насколько далеко могут зайти словесные угрозы. Перед нами стоит задача защищаться при любом развитии событий, всегда планировать пути отхода, зажимая в кулаке связку ключей, — все это не только наш природный инстинкт, но и часть повседневной жизни.

Шестого июля 2016 года, всего через месяц после моего выступления в зале суда, молодой чернокожий парень Филандо Кастилья ехал домой из магазина, когда его — из-за поломанного заднего фонаря — остановил полицейский и выпустил в него семь пуль. Его невеста записала на видео, как он рухнул на руль, белая рубашка пропиталась кровью, став похожей на японский флаг. На заднем сиденье в это время находилась их четырехлетняя девочка. «Тут настолько все очевидно, что нет никаких сомнений, каков будет вердикт. Прежде всего, он должен быть справедливым», — подумала я тогда. Все улики налицо, вы не сможете отвернуться от них, не сможете найти лазейку.

Однако шестнадцатого июля 2017 года присяжные вынесли убийце оправдательный вердикт. В Окленде люди вышли на улицы. Кто-то называл это беспорядками, я считала это естественной реакцией, у которой была веская причина. Мои показания на суде трудно было считать полными, так как в самый ответственный момент я потеряла сознание. Филандо был лишен даже этой возможности: он не мог присутствовать на суде, не мог давать никаких показаний, потому что был мертв. Мне хотелось бы, чтобы прокурор все время вызывал Филандо, заставляя присяжных смотреть на пустое место свидетеля, и чтобы только имя его эхом раздавалось в судебном зале. Это звучало бы ответом на все вопросы: «Как вы ласково звали свою малышку?», «Сильно у вас уставали руки, когда вы носили ее?», «Могли бы вы подумать, одеваясь тем утром, что это будет одежда, в которой вы умрете?», «Какой торт вы хотели бы заказать на свою свадьбу?»

Офицер заявил, что был напуган, что у него были основания полагать, будто Филандо потянулся за пистолетом. Ну конечно, рассказывайте дальше свои сказки. Мужчина, прикрытый броней из тонкой хлопковой рубашки, в машине, забитой пакетами с плавящимися от жары продуктами и с маленькой девочкой на заднем сиденье. Конечно, он собирается выхватить пистолет и выстрелить в пуленепробиваемый жилет копа. Чтобы потом полжизни скрываться под чужим именем? Зачем бы Филандо убивать невинного человека через сорок секунд после их встречи? Но зачем это было делать офицеру полиции?

Давайте снова обратимся к урокам мистера Эрнандеса и посмотрим на чудо экранизации в фильме «Челюсти». Мистер Эрнандес заметил, что на протяжении примерно восьмидесяти минут фильма мы не видим ни одной акулы. Мы слышим страшные истории, замечаем зловещий плавник, видим окровавленные тела жертв. Мы уже подготовлены к тому ужасу, который должны испытать. Именно поэтому, когда происходит первое грандиозное появление акулы в кадре, мы видим всё то, к чему нас готовили, и в первую очередь — безжалостные, жаждущие крови челюсти. Перед тем как остановить Филандо, полицейский сообщил по рации о мужчине, похожем на подозреваемого в ограблении, особенно он подчеркнул такую характерную особенность, как нос с широкими ноздрями. И когда полицейский подошел к окну машины, он уже не мог увидеть Филандо в его тонкой рубашке, он видел все, что засело в его голове об источнике повышенной опасности, — чернокожий, широкие ноздри, пистолет. Вопрос не в том, кто мы есть, а в том, чем мы являемся в глазах других. В том, какими чертами нас наделяет общество. Филандо собирался стать жестоким убийцей в такой же степени, в какой я мечтала заниматься сексом за мусорным баком.

Офицер, стрелявший в Филандо, свидетельствовал:

Я думал, что умру… если он… если у него… хватило ума курить марихуану перед пятилетней девочкой, рискуя ее здоровьем и жизнью, передавать ей косяк и передавать тот же косяк пассажирке на первом сиденье, тогда… тогда какое ему дело до меня?

В его показаниях мне слышались знакомые нотки ожидания, что жертва, достойная жизни, должна оставаться безупречной. Если чернокожий имеет наглость курить марихуану, конечно, он заслуживает смерти. В глазах адвоката защиты я была тусовщица — так он меня и называл, — из чего делался простой вывод, что, конечно, я заслужила быть изнасилованной.

В своем заявлении Брок писал:

Я вырос в маленьком городке в Огайо и никогда раньше не бывал на вечеринках, где все пили алкоголь.

Полиция выписала ордер на проверку телефонных данных Брока и обнаружила фотографии, на которых юный Брок, еще не поступивший в колледж, пьет спиртное и курит трубку для марихуаны. Кроме того, в телефоне сохранились его сообщения, которые он писал летом, то есть тоже до зачисления в колледж.

Может, мне купить немного гашиша, чтобы мы курнули?

Кстати, у гашиша концентрация психоактивного компонента намного выше, чем у марихуаны.

Чувак, уж я кислоты наелся на прошлой неделе с Кристианом.

Вот сообщения его друзей:

Жуть как охота закинуться и откинуться. Меня ломает стопудово.

Сообщения о кэндифлипе, коктейле из ЛСД и экстази:

Я должен это попробовать, бля. Слышал, что вставляет незабываемо.

Я не возражаю — пожалуйста. Все это не доказывает, что он плохой человек. Я не собираюсь осуждать его за употребление наркотиков. Оставь этот косяк себе, парень. Можешь есть грибы на завтрак, обед и ужин. Можешь накачать свое сердце гашишем и устроить себе настоящий ад, в прямом смысле этого слова. И знаешь почему? Потому что это твоя жизнь, и ты волен употреблять все что хочешь. Но вот чего ты не можешь — это приходить в зал суда и делать заявления, подобные этому:

…Я был неопытным, раньше никогда не пил, тусовщик из меня никакой, потому я принимал за норму все, о чем мне говорили [ребята из команды по плаванию] … Меня просто окунули во все эти вечеринки, посвящения, пьянки… Да и продолжалось это всего четыре учебных месяца.

В тот день, когда был вынесен вердикт по моему делу, The Washington Post процитировала в своей статье Брока, который надеялся, пусть через десять лет, все-таки поступить в ординатуру и стать хирургом. Его сестра написала:

Прощайте, Олимпийские игры. Прощай, хирург-ортопед.

Еще кто-то из его знакомых написал:

Как вы, наверное, знаете, Брок поступил в колледж, намереваясь изучать биомедицинскую инженерию… Его личность вполне соответствовала выбранной им профессии. Он был типичным технарем: уважительным, скромным, непритязательным…

В отчете сотрудницы уголовно-исполнительной инспекции я нашла резюме Брока. До памятного января он два года работал пляжным спасателем, затем в магазине Speedy Feet. Но почему нигде об этом не говорилось? Никому не было дела — и ему в первую очередь, — какой он есть. Он интересовал всех лишь с точки зрения, кем он никогда не будет. В основном о нем говорили и писали в контексте упущенных возможностей. Причем говорилось об этом так, будто будущее ждало его с распростертыми объятиями. Большинство людей осознают, что будущее не предопределено, что оно не обещано нам как награда. Будущее созидается день за днем, оно строится на том выборе, который мы делаем. Будущее завоевывают тяжелым трудом и смелыми поступками. Если ты не действуешь соответственно, твои мечты рушатся.

Если наказание будет определяться на основании потенциальных возможностей обвиняемого, то представителям привилегированных слоев всегда будут выносить более мягкие приговоры. Брок был защищен общественным мнением, уже знавшим, кем он станет или кем он должен стать. Хирург-ортопед. Инженер-биомедик. Великий американский спортсмен. Олимпиец. Судья утверждал, что Брок и так многого лишился, что уже упустил массу возможностей. Тогда интересно, что происходит с теми, у кого нет такого успешного старта, кому нечего терять? Как поступают с ними? Представим на месте девятнадцатилетнего спортсмена из Стэнфорда латиноамериканца, работающего на кухне. Допустим, он совершил такое же преступление. Какова была бы его история? И чем бы она закончилась? Вряд ли The Washington Post посулит ему карьеру хирурга.

Все, о чем я сейчас говорю, можно свести к одной строчке, написанной самим Броком:

Я жил в мире, где ничто не могло пойти не так, где никто не мог представить, что я что-то сделаю не так.

Привилегированность — это она придает уверенность белому человеку, что каковы бы ни были его действия, система оградит его от последствий. Кто тогда неприкасаем? А кто, напротив, легко устраним? У кого какая цена? Чью жизнь мы намерены сохранять? А кто пропадет без вести? Кто остается безнаказанным? Кто истинный разрушитель? Тот, кто расстреливает девушек, кто засовывает пальцы в их влагалища, кто создает проблемы на ровном месте? Брок заявил, что, когда его арестовали, не мог рассказать детективу многих важных деталей, и объяснил почему:

…Мои мысли проносились со скоростью миллион километров в час, я неспособен был ясно представить, что произошло…

В то время как жертва обязана даже в первые минуты мыслить непременно ясно. Страх в качестве оправдания от нас, жертв, не принимается. Никто не может остановить бессмысленного насилия над нами, но в то же время от нас требуют, чтобы мы сами представляли все доказательства. Мы только и слышим, что улик недостаточно; нас только и просят что-то вспомнить еще.

Даже заявления об изнасиловании, поступающие в полицию, далеко не все доходят до прокуратуры. Происходит это не потому, что прокуроры не верят жертвам, — верят, но очень хорошо знают, как тяжело бремя доказательств, целиком лежащее на пострадавшем. Доказательства изнасилования должны быть без обоснованных сомнений. Прокурор никогда не возьмется за дело и не начнет процесса, если улик мало, если они слабы и легко опровержимы. Даже когда жертва хочет дать ход делу, это не всегда зависит от нее.

Остается гражданский иск, по правилам которого довольно просто перевеса доказательств. Но в этом случае жертве понадобится самой находить, убеждать и нанимать адвоката, который согласится взять ее дело. В гражданских судах имя жертвы не защищено, и вполне вероятно, что ее обвинят в желании получить денежную компенсацию. Такие процессы могут тянуться два или даже три года.

Если нападение происходит в студенческом городке, то, как правило, желания жертвы крайне скромны: ей лишь нужна уверенность, что она в безопасности и подобное не повторится. Университеты не раз обвинялись в том, что у них нет достаточной базы, чтобы справляться с подобными делами, из-за существующих разногласий по поводу дисциплинарной системы. По этой причине жертвам опять-таки рекомендуют обращаться в полицию. Серьезные преступления должны рассматриваться на серьезном уровне, и я с этим согласна. Но в этом случае девушке придется жертвовать своим образованием и провести годы, сражаясь с Уголовным кодексом. Безусловно, университеты не имеют достаточной базы полноценно расследовать такие дела, но у них есть все, чтобы создать безопасную обстановку и наказывать преступников, хотя бы изолируя их от остальных студентов. Нельзя отрицать, что каждый заслуживает честного процесса, особенно если последствия столь тяжкие. Бессмысленно требовать наделять университеты правом отправлять насильников за решетку. Но мы, жертвы, и не просим подобного. Однако университеты обладают прерогативой отказать насильнику в продолжении обучения в своих стенах. Администрация университета вполне в состоянии заявить: «Ты больше не имеешь права учиться здесь, ты не имеешь права пользоваться нашими библиотеками, ходить в наши кафе — тебе придется искать другие библиотеки, другие кафе». В любом университете легко могут выгнать студента за плагиат или продажу наркотиков — тогда почему нет такого же наказания для тех, кто представляет угрозу окружающим? Но мы только слышим: «Помилуйте, ведь пострадает его репутация!» Что на это скажешь? Если кого-то действительно беспокоит репутация, то этот человек никого не насилует.

Брок писал:

В прошлом у меня никогда не было проблем с правоохранительными органами, я планировал, что так будет и дальше.

Однако пятнадцатого ноября 2014 года, за три месяца до нападения, помощник шерифа Шоу заметил на территории студенческого городка Стэнфорда компанию молодых людей с банками пива. Когда он стал приближаться, парни побежали. Одного поймали, и при аресте он назвал фамилии своих сбежавших товарищей, среди которых оказался Брок. Позже его вызвали в полицию повесткой. В полицейском отчете написано:

Когда он появился, на нем был ярко-оранжевый смокинг, помощник шерифа Шоу отметил, что от него пахло алкоголем.

…С собой у него был черный рюкзак, в котором лежало пиво Coors Light, одну банку этого пива он держал в руке. Он признался, что пытался спрятать пиво, потому что знал, что ему не разрешается распивать спиртное, так как он еще не достиг двадцати одного года. Он показал, что, заметив приближающегося помощника шерифа Шоу, принял решение бежать. Он слышал приказы остановиться, но продолжал убегать.

Он утверждает, что это было сиюминутное решение, о котором он теперь сожалеет.

Именно помощник Шоу три месяца спустя будет фотографировать мое тело после нападения.

Через полгода после нападения на меня две девушки обратились к детективу Киму и сообщили, что встречали Брока в общежитии «Каппа Альфа» в выходные, предшествующие моему изнасилованию. В полицейском отчете говорится:

Он надел на нее свою кепку, но она сняла ее. Затем он принялся танцевать, пристроившись «позади» нее, и все время пытался развернуть ее лицом к себе. Она чувствовала себя неловко и пыталась отодвинуться, чтобы он не стоял прямо за ней. Он очень «обиделся» и положил руки ей на талию, а потом на живот. Попытался обхватить ее бедра. Девушка, окончательно почувствовав неловкость, вернулась за свой столик. Она сообщила, что ответчик просто «выбесил» ее своей липкой настойчивостью.

В том же месте — за неделю до. Я была благодарна девушкам, которые нашли время и рассказали это моему детективу. Я знала, насколько проще было бы посмотреть новости и сказать: «Вот это да! Тот самый парень, что приставал к нам на вечеринке», — и продолжать жить дальше. Но они рассказали свои истории, а затем вернулись к повседневным делам.

Вскоре после ареста обвиняемого, ранним утром восемнадцатого января 2015 года, детективы заметили сообщение в приложении Group Me, высветившееся на экране телефона обвиняемого. Там была подпись к несуществующей фотографии: «Чьи это сиськи?»

Сами фотографии были удалены кем-то из группы. Ходили слухи, что Брок сфотографировал мою грудь и рассылал снимки. Если это правда, я не хочу об этом знать.

Истории о том, как Брок убегал от полиции с полным рюкзаком пива, как терся о девушек, как курил дурь, закидывался кислотой, фотографировал обнаженную грудь девушки, находящейся в бессознательном состоянии, — все это напрочь отсутствовало в том образе, который рисовали его близкие, его адвокат защиты и средства массовой информации. Как только не представляли его на страницах The Washington Post: чистый как стеклышко; красавчик; румяный херувимчик. Авторы писем настаивали, что его «ошибочно называют преступником». Они сами называли его:

Невинный человек, борющийся за свою свободу.

Жизнерадостный.

Нисколечко не зловредный человек.

При малейшем поводе заливается румянцем.

Добрый, заботливый, талантливый.

Скромный, ответственный, надежный.

Даже мухи не обидит.

Если нужно было бы выбрать одно слово, я сказала бы нежный… есть такие люди, как ретриверы…

Даже после вынесения обвинительного приговора его поклонники считали, что их кумир должен избежать наказания. Их поддержку было не сломить, они отказывались называть произошедшее изнасилованием и употребляли такие выражения, как ужасная ошибка или неприятная ситуация. И вместе с тем все они утверждали, что Брок не выше закона и у него не должно быть никаких привилегий. В заявлении его матери, написанном на трех с половиной страницах с одиночным интервалом, обо мне не было ни слова. Разве пренебрежение не считается одним из видов травли? Но зато она написала:

Как женщина могу сказать, что никогда не ощущала, что от него исходит хоть какая-то угроза.

Через четыре месяца после обнародования записи разговора Трампа с Билли Бушем, двадцатого января 2017 года, Америка наблюдала, как Трамп улыбался и, подняв руку, произносил присягу президента Соединенных Штатов. Меня буквально трясло. Это был грохот тысяч драже «Тик-так». Абсолютная вседозволенность.

* * *

Новости застали меня в снегах. С момента вынесения приговора прошло полтора года, стоял декабрь — второе декабря 2017 года. Мы с Лукасом гостили у его друга в горах. Полусонная, я слышала шуршание его штанин, когда он ходил по дому в лыжном костюме, слышала пыхтение чайника на кухне, шлепки падающих из крана капель, дыхание батарей в трубах.

Я взяла телефон и, как обычно, лежа в постели, начала просматривать накопившуюся информацию. Увидела пропущенные новости: оказывается, Брок уже успел подать апелляцию. Он настаивал на несправедливом судебном разбирательстве и отсутствии достаточных доказательств. Жалоба была составлена на ста семидесяти двух листах. В The New York Times отметили, что около шестидесяти страниц были посвящены моему состоянию алкогольного опьянения.

Снежный пейзаж рассеялся, опять появились сосны. Мне нужно было выяснить, что все это значит, позвонить представителю окружного прокурора, родителям, сказать им, что я слышала новости, успокоить и убедить, что со мной все в порядке.

Апелляция — дело обычное, у каждого есть право оспорить решение суда, но мысль, что дело не закрыли, что есть вероятность, пусть и мизерная, следующего процесса, — сама эта мысль была невыносима. Я дозвонилась до помощника окружного прокурора, и она сказала, что это факт, который надо принять. Генпрокурор штата должен дать ответ в течение нескольких месяцев. После этого апелляционный адвокат Брока мистер Мултауп выступит с устным заявлением перед комиссией из трех судей. Все это случится уже в новом году, но когда точно, неизвестно. Значит, седовласый адвокат почему-то не подошел, его сменили на этого, с «мысом вдовы»[75].

Позвонила сестра. Новость застала ее во время завтрака в компании друзей. Тиффани выскочила из-за стола и тут же набрала мой номер: «Что это значит? У нас все в порядке?» Она стояла одна на улице, я сидела в каком-то домике, среди заснеженных гор, и больше всего на свете мы хотели быть вместе. Люди в соседнем помещении уже натягивали на головы огромные защитные очки — все они остались в той реальности, частью которой я была еще несколько минут назад. Вернувшись, ко мне в комнату заглянул Лукас, увидел меня неодетой, приклеенной к телефону и поинтересовался, что со мной случилось. Я рассказала ему, но он категорически не хотел терять этот день — ведь мы собирались кататься на лыжах. Я замотала головой.

Слишком знакомая для него картина. Конечно, его разозлила новость об апелляции, но еще больше расстроило мое состояние, когда он понял, что творит со мной эта новость. Он хотел успеть вырвать меня из ее хватки, вытолкнуть из дома, усадить на подъемник, где я и должна была бы сейчас находиться. Но этого не хотела я — ни собираться духом, ни разыгрывать счастливую жизнь перед другими. В конце концов Лукас, забрав свой телефон, сказал, что оставляет меня в покое и мы встретимся в любую минуту, как только я буду готова. Я услышала, как все вывалились за дверь, и дом наконец погрузился в тишину.

Сто семьдесят две страницы. Я посмотрела на содержание, увидела параграфы, посвященные сестре мисс Доу, парню мисс Доу, Джулии. Я увидела дорогих мне людей, снова разобранных на части; увидела, что для обвинений их подобраны новые доводы, еще более злобные и оскорбительные. Хотелось вырвать их имена из этого текста, из рук адвоката, и крепко прижать к себе.

Тогда, полтора года назад, я писала свое заявление, чтобы поставить наконец точку. Чтобы раз и навсегда прекратить нападки на меня. Чтобы заставить их перестать отрицать мою правду. С меня хватит. Я довольно вытерпела и больше не собираюсь. Все закончено. Но они были не согласны. Они огласили это на ста семидесяти двух страницах — их способ говорить нет. Они жили в звуконепроницаемой камере и хотели, чтобы я задохнулась там вместе с ними.

Понимает ли кто-нибудь, на что идет пострадавший человек, когда его просят сообщить о нападении, уговаривают написать заявление? Такой обычный вопрос: «Почему она не обратилась в полицию?» Постараюсь объяснить. На моей стороне были помощники шерифа, детективы, врачи. Вокруг меня собрались полицейские машины и кареты скорой помощи. На него надели наручники, меня фотографировали, записывали показания свидетелей, задокументировали каждую деталь: от цепочки на шее до шнурков на ботинках. Мою одежду конфисковали, его одежду конфисковали. Я подала заявление в течение двадцати четырех часов с момента нападения. И вот три года спустя в апелляционной жалобе адвоката защиты я читаю:

…Она определенно находилась перед мусорным баком, а не лежала за ним.

Это был просто поверхностный массаж ее открытых интимных мест.

Они были увлеченными друг другом молодыми людьми, именно так выражающими свои сексуальные желания.

Когда говорят написать заявление в полицию, то вряд ли имеют в виду этот фарс. Я была благодарна своей команде. Но у полиции возникают другие дела, в то время как жертва остается наедине со своей болью, с затягивающимся судебным процессом. Жертву заставят сначала сомневаться в своей правоте, а потом и вовсе забыть, кто она такая. На вас просто напали? Вот слова, которые поведут вас долгой дорогой словесных оскорблений. Часто кажется, что проще пережить изнасилование, оставаясь одинокой, чем ожидать поддержки и подвергаться публичному расчленению.

Если жертва все-таки обращается за помощью, ее уже перестают считать пострадавшей стороной, она становится стороной нападающей. Она атакует напавшего на нее. Но не нужно все сваливать в одну кучу. Ее первичный мотив — это поиск помощи. Последствия, которые все это будет иметь для него, — дело второстепенное. Но мы крепко усвоили, что если жертва заговорит, то ему будет совсем плохо. Жертву будут обвинять всякий раз, когда ему откажут в работе, когда запретят участвовать в спортивном соревновании. Его семья, друзья, приятели, спортивная команда загонят тебя, жертву, в настоящий ад. Каждый из пострадавших уверен, что хочет этого? Система требует от жертвы поразмыслить, как судебное разбирательство отразится на его жизни, но при этом никто не задумывается, как его поступок отразится на ее судьбе. Как правило, жертва всегда в меньшинстве, она представляет собой единственный объект его сексуальной агрессии. Она должна в одиночку влиять на сознание публики, находящейся под влиянием неоспоримых аргументов его стороны, подкрепленных дивными семейными историями из его детства. Жертва обычно слышит: «Мы никогда не видели, чтобы он вел себя подобным образом, из чего мы делаем вывод, что, скорее всего, вы лжете». Это расхожее мнение эхом прозвучало в заявлении сестры Брока:

Представленные во время суда доказательства, а также выводы, сделанные по поводу его характера, основаны лишь на одной ночи из его жизни и на словах человека, который совершенно его не знает, — это частичка маленькой доли его существования.

Но жертвы — не отдельные частички. Мы цельные личности.

Общество часто задается вопросом, почему пострадавшие не желают подавать заявление в полицию. Хотелось бы напомнить, что за этим стоит требование вступить в битву с устаревшими структурами, задуманными таким образом, что у человека отнимается все его время. Жертвы — это в основном молодые женщины, студентки, а также их родители, родственники, учителя, друзья — никто из этих людей не может просто отказаться от работы или образования. Среднестатистический взрослый человек едва может найти время поменять истекшее водительское удостоверение. Разумно ли требовать, чтобы жертвы отодвигали все свои дела в сторону и тратили время на погоню за тем, чего, собственно, никогда не хотели? Речь не о том, что жертвам якобы не хватает мотивации. Суть в том, что общество неспособно создать систему, в которой у них был бы шанс добиться справедливости, почувствовать себя в безопасности и дождаться реабилитации. Вместо этого жертвы вынуждены терпеть и новые психологические травмы, и публичные унижения, и откровенные оскорбления. Почему она не обратилась в полицию? — вопрос, наверное, уместный. Но на вашем месте меня больше интересовал бы вопрос: а обратились бы туда вы?

Брок навсегда останется пловцом, превратившимся в насильника. Он был превосходен, что не помешало ему низко пасть. Что бы я ни сделала в будущем, я навсегда останусь жертвой, написавшей книгу. Его талант предшествовал трагедии. Мои способности проявились после трагедии. Но я как личность существовала и до того, как он напал на меня. «Смотрите-ка, она обрела свой голос!» — но у меня всегда был голос, который он оборвал. И долгое время я пыталась вернуть его себе. Сейчас я говорю своим новым голосом, как никогда не говорила раньше. Я не обязана ему ни своим успехом, ни своим становлением. Не он создал меня. Единственное, что этот человек действительно сделал — изнасиловал меня, но никогда не признается в этом.

Семнадцатого июня 2017 года первый суд над Биллом Косби[76] зашел в тупик. Шестеро растерянных присяжных чесали в затылках, не зная, какое решение принять. Они соглашались, что были таблетки, но во многом оставались не уверены и считали, что им нужно больше информации. Одна из его жертв, Андреа Констанд, опустошенная и измотанная, отступила после тяжелого суда. Еще одно доказательство, что им можно все. Однако двадцать шестого апреля 2018 года был зачитан приговор по второму делу, и на запястьях Косби защелкнулись наручники. К Андреа присоединились более пятидесяти женщин, заявивших, что нет, нельзя.

Нельзя целовать без разрешения; нельзя хватать за причинные места, нельзя скрывать свои поступки, нельзя просто выключить микрофон, нельзя все замять. Нельзя заставить нас забыть, потому что мы живем с этим. Долгое время мужчинам действительно все сходило с рук. Они выходили сухими из воды, но то, что они делали, никуда не девалось. Происшедшее намертво врезалось в память тела, даже если наш разум и хотел стереть его, если сотни раз выкидывал все на помойку, даже если нам постоянно говорили продолжать жить, избавиться от чувства вины, научиться смотреть в будущее. Сколько бы лет ни прошло, какими бы крепкими ни были наши семьи, сколько бы детей мы ни нарожали, но тела по-прежнему помнили. И пока сознание пыталось избавиться от этого, по ночам, когда мы лежали одни в постели, наши тела протестовали: нет, нельзя.

Эшли Джадд и Роуз Макгоуэн в октябре 2017 года находились на передовой во время падения Харви Вайнштейна[77]. Влиятельные мужчины проигрывали битвы одну за другой. Правильнее сказать, женщины стали выигрывать свои битвы, что приводило к падению мужчин. Однако эта борьба никогда не шла один на один. Как правило, десятки женщин противостояли одному насильнику. Мужчины не осознавали, что за годы своей охоты на женщин они взрастили множество свидетелей — полк свидетелей, — и это к счастью, потому что, как выясняется, одной не выстоять. Косби — шестьдесят женщин. Вайнштейн — восемьдесят семь женщин. Нассар[78] — сто шестьдесят девять. В новостях говорилось о шквале обвинений, лавине историй, радикальных переменах. Метафоры были довольно точными, потому что происходящее действительно походило на катастрофу, полное разрушение. Только не стоит сравнивать это с природными явлениями, ведь насилие — всегда дело рук человека. Называйте это хоть цунами, но не упускайте из виду, что каждая человеческая жизнь — одна капля. А теперь подумайте, сколько потребуется капель, чтобы сформировать гигантскую волну — невообразимые, ужасающие, сводящие с ума потери. Мы должны были их предотвратить при появлении первой капли. В итоге мы получили общество, утопающее в жертвах насилия; они продолжают двигаться вперед — по десятку на каждого мужчину — лишь для того, чтобы в старости эти мужчины смогли почувствовать, каково было тем женщинам всю их жизнь.

Движение MeToo, основанное Тараной Бёрк, обнажило невероятное количество случаев насилия и домогательств, показало, как все это проникает в нашу жизнь, подчеркнуло множество слов и жестов, на которые нас приучили не обращать внимания. Хештег #MeToo добавляется в конце рассказа и призван подчеркнуть, что вот еще одна в списке. Их невозможно вычленить из общей массы, невозможно изолировать. Вовсе не обязательно рассказывать свою историю в деталях — это своего рода кивок, поднятие руки. Говорить не значит обязательно выйти на передовую. Вы просто помогаете обозначить огромное целое. Движение MeToo дает шанс на освобождение, позволяет высказаться, почувствовать наконец, каково это — снова двигаться, размахивать руками, не будучи скованной.

Кто-то назвал это охотой на ведьм; в ходу была фраза: она пришла по его душу. Вот что я могу сказать в ответ: когда это началось? Обозначьте день. Отмотайте назад. Я почти уверена, что после насилия девушка пыталась жить дальше. Спросите, что она делала на следующий день, и она наверняка ответит, что пошла на работу. Она не схватила вилы, не кинулась нанимать адвоката. Она заправила кровать, приняла душ, потом еще раз, и еще. Она пыталась убедить себя, что ничего в ней не изменилось, пыталась двигаться дальше, пока ноги не отказали. Каждая женщина, решившаяся заговорить, сделала это, потому что достигла черты, когда не могла больше жить той жизнью, которую пыталась выстроить. Именно поэтому она медленно развернулась, чтобы посмотреть правде в глаза. Общество думает, что мы только и живем мыслью о мести. На самом деле мы живем только для того, чтобы жить. Вот и все. Он перевернул нашу жизнь, и мы пытались делать вид, что ничего не произошло, — но не смогли. Каждый раз, когда объявляется очередная жертва, люди вопрошают: чего она хочет, почему ждала так долго, почему сейчас, а не тогда, почему не рассказала об этом раньше? Но у боли нет срока давности. И почему, когда появляется очередная жертва, мы не спрашиваем, как ей удавалось жить с этой болью так долго и кто сказал ей, что нужно скрывать свою боль.

Жертв часто обвиняют в том, что они жаждут мести. Но на одной мести далеко не уедешь. Я знаю по себе, каково это — надеяться, что после удара судейского молотка, после щелчка наручников у тебя в душе наступит мир. Даже если насильник попадет за решетку, он никогда не узнает, каково это — быть в разладе с собственным телом. Мы боремся не за собственный счастливый финал. Мы боремся за право сказать, что так нельзя. Мы боремся за привлечение к ответственности. Мы боремся за то, чтобы создать прецедент. Мы боремся, потому что надеемся, что будем последними, кто испытает эту боль.

Когда вышла книга Хиллари Клинтон «Что произошло»[79], я узнала, что в ней она процитировала заключительный абзац из моего заявления: «Ночами, когда вы чувствуете всю тяжесть своего одиночества, я с вами…». Затем она написала:

Ранним утром девятого ноября, когда нужно было решить, что сказать в своей речи кандидата в президенты, я вспомнила те слова. Они вдохновили меня, и я написала: «Обращаясь ко всем девочкам, кто слышит меня сейчас, хочу сказать: никогда не сомневайтесь, что вы достойны, сильны и заслуживаете того, чтобы все ваши мечты осуществились». Где бы она ни была, надеюсь, Эмили Доу знает, сколь много ее слова и ее сила значат для сотен из нас.

Сама потеряв многое, Хиллари Клинтон обратилась к моему заявлению в поисках надежды. Она обратилась к моему темному прошлому, чтобы осветить будущее.

Глава 13

В январе 2018 года сто шестьдесят молодых гимнасток сменили виниловые коврики на плиточный пол, чтобы по очереди прочитать свои заявления, обращенные Ларри Нассару, лицо которого было покрыто щетиной, словно грязью. Я резала морковку и тофу, кормила Могу, когда по телевизору услышала новости. Едва голоса этих девушек разлетелись по комнате, я застыла, словно под гипнозом, на сковородке все сгорело, дым поднимался столбом. Их слова были будто из стали. И даже когда их голоса дрожали, глаза оставались широко открытыми. Мне тогда пришла мысль: я ведь тоже жертва насилия, и если я сделана из того же теста, что они, если мы сотканы из одних и тех же нитей, то я несокрушима. Что-то вспыхнуло тогда в груди; казалось, я могу поднять автомобиль, покорить горную вершину. Меня переполняла гордость от того, что я принадлежу к числу переживших такую травму. От них исходила невероятная энергия. Вот слова одной из жертв Нассара, Кайли Стивенс:

Маленькие девочки вырастают и превращаются в сильных женщин, которые возвращаются, чтобы уничтожить твой мир.

Возможно, Ларри полагал, что время на его стороне, когда оттачивал свои методы, годами оставаясь безнаказанным. Но все эти годы девочки становились сильнее и ждали, пока температура в обществе станет подходящей для того, чтобы им появиться. Источник их силы во мне еще не угас. Такие интонации голоса появлялись лишь после многих пережитых страданий.

Но еще кое-что привлекло мое внимание. Я не сводила глаз с матери, которая мрачной безмолвной тенью стояла рядом с дочерью, пока та читала свое заявление. Сколько изможденных и мрачных родительских лиц. Нам редко удается заглянуть дальше первой линии и увидеть тех, кто во втором круге. Какой огромный контраст составляли эти сильные и мужественные дочери своим раздавленным горем родителям, говорившим еле слышными голосами. Это зрелище навсегда осталось у меня в памяти. Произошла смена ролей: взрослые отошли на второй план, превратившись в беспомощных наблюдателей, чтобы посмотреть, как их пятнадцатилетние дочери выйдут вперед, требуя возмещения. За каждой мощной речью скрывался второй слой мыслей, отражавшихся в глазах родителей, в которых, казалось, навек поселилась тяжелая вина. В них прочитывалась боль: вы еще слишком молоды, чтобы знать такое. В них читался немой вопрос: что я могла сделать, чтобы предотвратить все это?

Когда бабушка Энн спросила маму, что та почувствовала, когда я сообщила ей, та ответила:

• стараюсь забыть об этом;

• у меня колени подкосились;

• ведь именно я подвозила ее тогда;

• я должна была развернуться и увезти своих малышек домой.

Джулия говорит: «Ведь именно я пригласила вас на ту вечеринку».

Тиффани говорит: «Именно я оставила тогда тебя».

Лукас говорит: «Именно я последний говорил с тобой по телефону».

Я сотни раз убеждала их, что только благодаря им я все еще жива, что не они виновны в моей боли. Но я до сих пор замечаю это в поведении моих родителей: как только разговор заходит о деле, их лица становятся мрачными, словно тучи закрывают солнце.

Тогда, во время речи гимнасток, я впервые видела зал суда со стороны. Несколько лет я избегала сцен с судебными заседаниями в сериалах, телешоу, фильмах, даже в мультфильмах. Стоило мне на Хэллоуин натолкнуться на ребенка, наряженного в черную мантию и парик, и я тут же начинала ненавидеть бедное дитя, а заодно его родителей, считавших этот образ забавным. При этом я понимала, насколько такое отношение ненормально.

Я считала систему уголовного правосудия жестокой, съедающей все наше время. Моя вера была слаба. Так куда же нам было идти? К кому обращаться? Почему так невероятно редки истории, рассказывающие о справедливом, заботливом отношении к жертве — разве не этого мы ждем от правосудия? А потом появилась судья Аквилина[80]. Я никогда не ставила под сомнение то довольно ограниченное время, которое было отпущено мне на чтение заявления, пока судья Аквилина не выслушала сто шестьдесят заявлений, давая понять, насколько важно каждое. Пространство судебного зала, означавшее для меня только страдание, она наполнила сочувствием и пониманием:

Оставьте здесь свое чувство вины. Ему нет больше места в ваших семьях.

Она прогнала все зло:

Родители, перестаньте винить себя и стыдиться. Поверьте, никто из вас не мог об этом знать. И вы все равно поступили бы так же.

К девушкам она обратилась с такими словами:

Оставьте всю боль здесь, идите и совершайте свои великие дела.

Я даже не подозревала, что такое было возможно. Судья в зале суда как капитан на корабле. Капитан моего судна нас потопил. Судья Аквилина развернула корабль, направив его к горизонту. Мне хотелось верить, что Стэнфорд тоже станет таким же флагманом в защите жертв насилия.

Я родилась в больнице Стэнфорда и в детстве думала, что это автоматически делает меня умной. Я каталась на велосипеде вдоль пальм и эвкалиптовых деревьев, подпирающих красные черепичные крыши. Названий большинства зданий я, конечно, не знаю, но почти с каждым у меня связаны воспоминания, о каждом я могу сказать: «Здесь я…» Здесь я сидела за раскладным столиком и продавала скаутское печенье. В средней школе я очень стеснялась своего роста, и бабушка Энн привела меня на встречу со стэнфордской женской баскетбольной командой, чтобы показать, в кого превращаются высокие девочки. На каждую игру я брала с собой дедушкин бинокль; когда радовалась удачному броску, махала маленьким шарфиком с эмблемой Стэнфорда — мне нравилось это танцующее дерево, похожее на огромный моток туалетной бумаги с игрушечными глазами и свисающими листочками. В Стэнфорде я учила китайский у фонтана, ходила на компьютерные курсы, где узнала, как записывать и монтировать видео. Первое мое видео было про вилку-супергероя («Супервилка-3000», она могла рыть ямы и расчесывать шерсть своим питомцам). На стэнфордских полях мы с Тиффани находили в траве мячики для гольфа, воображая, что это волшебные яйца, и забирали их домой, чтобы выхаживать.

Около двадцати человек из моего выпуска поступили в Стэнфорд. Обычным делом было навестить там подругу, сходить на бесшумную дискотеку[81], поиграть в настольные игры во время праздничных каникул. Стэнфорд для меня состоял из друзей, кумиров и учителей. Пусть я и не училась здесь, но Стэнфорд был моим домом еще до того, как я узнала, что он университет.

После нападения я на десять дней погрузилась в полную тишину. У декана Стэнфорда было мое имя, но со мной никто не связывался. Никто не спросил: «Как ты себя чувствуешь? Ты сегодня нормально добралась до дома?» Видимо, раз я не была студенткой Стэнфорда, то на его поддержку не приходилось рассчитывать. И все-таки я надеялась, что в столь тяжелый для меня период мне протянут руку помощи. Тогда я совсем не знала, как надо просить о ней, но, думаю, если мне ее предложили бы, все могло бы пойти другим путем. Скорее всего, я не проводила бы столько времени в своей машине, названивая на горячие линии. Я хочу сказать, что мне нужно было немного: какое-то проявление внимания — чтобы кто-то направил меня, помог осмыслить случившееся.

С тех пор я постоянно ощущала отсутствие Стэнфорда на улицах Пало-Альто. Изнасилование причинило мне физический вред, но сломили меня более серьезные обстоятельства. Была разрушена моя вера в Университет. Моя вера в место, которое, как я думала, было безопасным. Их бездействие, их неспособность принести элементарные извинения — это все можно было пережить, но что действительно причиняло боль — это их нежелание задать самим себе очень важный вопрос: «Как мы можем гарантировать, что подобное не произойдет снова?» Они отнеслись к случившемуся со мной как к единичному случайному инциденту. После того как Броку было отказано в продолжении обучения, мне позвонили и сообщили, что ему запрещено появляться в кампусе. Кроме этого, кажется, ничего не сдвинулось с места. Об изнасиловании можно было забыть. Пришло и ушло. Но ничто никогда не происходит просто так.

Брок был не единственной паршивой овцой, но случай с ним, получивший такую огласку, угрожал разоблачить куда большее, обнажить серьезные проблемы сексуального насилия в студенческой среде. Стэнфорду следовало бы пойти на это, воспользоваться моментом и пересмотреть систему правил внутреннего распорядка. Наладить работу служб, которые могут принять неотложные меры, если кому-то будет причинен вред на университетской территории. Проанализировать систему безопасности в кампусе. Организовать поддержку для переживших насилие. Они могли дать понять: то, что случилось с вами, важно для нас.

После того как мое заявление о воздействии на жертву увидело свет, Стэнфорд сделал свое заявление:

Имеется очень много недопониманий относительно того, какую роль в произошедшем сыграл Стэнфорд. В этом случае Стэнфордский университет, студенты, полиция и сотрудники сделали все от них зависящее.

Администрация университета заявила, что как только они узнали, кто я, то «связались с ней лично и предложили помощь». Читать их бессовестное заявление, полное глупой гордыни, было словно сыпать соль на рану:

Стэнфорд относится к случаям сексуального насилия с особенной серьезностью и является лидером в стране по внедрению основательных шагов…

Дженнифер Джей Фрейд, выпускница Стэнфорда и профессор психологии, написала открытое письмо администрации университета, в котором обличила их «самодовольную оборонительную позицию». Она ввела в обиход термин, о котором я никогда раньше не слышала, — институциональное предательство.

Институциональное предательство может иметь для жертвы последствия куда более тяжелые, чем само сексуальное насилие. Ирония в том, что подобное предательство не только пагубно сказывается на тех, кто зависит от учебного заведения, но и бросает тень на сам вуз.

В то лето Мишель, выступая в информационной программе, указала, что Стэнфорд так и не принес извинений. Она говорила, что нападение на меня не было ни спонтанным, ни случайным, что для него были «созданы определенные условия». Мишель считалась неприкосновенной благодаря своему пожизненному контракту с университетом, который позволял ей открыто критиковать происходящее. Мне все это казалось бесполезным.

Новости о моем заявлении появились и исчезли, лето как началось, так и закончилось. Тридцать первого августа 2016 года, за два дня до того как Брока должны были выпустить из тюрьмы, позвонила Мишель и заявила, что у нее для меня «хорошие новости». Женщина, занимавшая высокий пост, сообщила ей, что Стэнфорд хочет принести извинения и оплатить мое лечение у психотерапевта. Я назвала эту даму Яблочным Зернышком. Съешьте одно зернышко от яблока — и ничего не произойдет. Но если есть их постоянно в течение долгого времени, можно заработать отравление, последствия которого будут необратимы. Как сказала Яблочное Зернышко, она отправила мне по электронной почте документы, и все, что мне оставалось сделать, чтобы получить деньги, — это просто подписать их. Я ответила, что отказываюсь от каких-либо денег, пока они не согласятся лично встретиться со мной, обсудить отношение к моему случаю и понять, что можно сделать, чтобы избежать подобного в будущем. Мишель посоветовала все-таки принять их предложение, пока они не передумали.

Меня злило, что позвонили они за два дня до освобождения Брока. Интересно, какие у них были мотивы? Обелить свою репутацию и избежать негативной огласки, когда СМИ снова возьмутся за мою историю?

— Что же мне делать? — спросила я совета у Лукаса.

— Если они настроены серьезно, то не откажутся от своего предложения и через несколько дней, — ответил он. — Только в чем для них выгода?

Я уточнила и получила ответ: «Мы должны быть уверены, что вы не подадите в суд».

Тут наконец все стало понятно: я была для них не человеком, а лишь юридической угрозой, зоной вынужденной ответственности.

Хотела презрительно фыркнуть и отказаться: мол, не нужен мне никакой Стэнфорд. Но Мишель постаралась меня отговорить: «Что такое Стэнфорд? Ты понимаешь, что Стэнфорд — это многомиллионная корпорация. Нельзя персонифицировать такую крупную организацию. Это бренд, продающий опыт. Как Микки-Маус, который на самом деле всего лишь взрослый человек, безмолвно томящийся внутри большой ростовой куклы в белых перчатках». Но в то же время, по ее словам, Стэнфорд — это не монолитная структура, он состоит из разных людей, и у всех у них свои цели и задачи. «Там есть люди, которых ты можешь ненавидеть, но есть и те, кто старается помочь тебе», — заключила она, веря в добрые намерения Яблочного Зернышка и в возможность перемен. У Мишель появилась идея убрать мусорные контейнеры, а на их месте установить мемориальную табличку с цитатой по моему выбору. Как мне казалось, это было бы здорово, и они могли бы пойти на это.

Второго сентября 2016 года, просматривая по телефону новости, я увидела, как Брок, в застегнутой наглухо рубашке, выходит через стеклянные двери из окружной тюрьмы, окруженный вспышками камер и бутонами микрофонов, и садится в джип. Я знала, что именно так и будет. Но лето прошло так быстро, я моргнуть не успела — а он уже вышел. В интернете появились целые списки всего на свете, что было длиннее заключения Брока:

Средняя продолжительность жизни морского рачка.

Нахождение «Макарены»[82] в сотне самых рейтинговых композиций (Odyssey).

Волосы у меня на ногах зимой (HerCampus).

Пауза, которую я выдерживаю, чтобы написать ответ на сообщение (conniethegoat).

Разговор матери со случайно встреченными подругами (amy).

Я кликнула на следующее видео, в котором Брок со своими родителями заходит в отель; их окружили журналисты, вопрошающие, не хочет ли он «что-то сказать жертве?». Я на секунду затаила дыхание и приготовилась слушать. Он стоял перед дверями лифта, в солнцезащитных очках, глядя себе под ноги, губы сжаты тонкой полоской. Его родители усмехались. Не знаю, зачем я все еще чего-то ждала.

Мне нужно было уйти из дома. Я пробежалась до ресторанчика. Мужчина за барной стойкой улыбнулся мне и спросил: «Ты из Колорадо?» Я вспомнила, что на мне кофта с такой надписью. «Красивый штат, как и ты. А я из маленького городка к северу…» Я прошла на заднюю веранду и заказала шесть черничных блинчиков. Когда вернулась и снова проходила мимо того мужчины, посмотрела на него, взяла сахар, кленовый сироп и села за свой столик в углу. Теперь я знала, как вернуть себя в реальность, цепляясь за что-то постоянное и ощутимое: «Я ем вкусные блинчики, на улице светит солнце, мне тепло, я вижу розовые бегонии».

Брок вышел на свободу, но жизнь продолжалась, более того, у меня намечался какой-то прогресс в переговорах со Стэнфордом. Соблазн отказаться от их денег был, конечно, велик — во мне говорила гордость. Больше всего меня пугало чувство вины и ярлык, который цепляется к жертве, принимающей любые деньги. Но если моей сестре понадобится психотерапевт, я хотела бы, чтобы она могла себе это позволить. Если я откажусь от денег, а потом она придет ко мне и попросит о помощи, что я ей отвечу? Попроси у папы? Пусть побольше работает? Я хотела позаботиться о близких, сделать для них что-то полезное хотя бы один раз. Но если я возьму деньги, не будет ли это означать, что я отворачиваюсь от всех остальных жертв?

За полтора года, пока длилось разбирательство, я не получила ни цента от судебной системы. И вот теперь, когда все было сказано, все окончено, мне предстояло заполнить документы на возмещение затрат на медицинские расходы и психотерапевта — что, по решению суда, должен был оплатить Брок. Но поскольку он был безработным, мне сказали, что выплаты будут осуществляться маленькими суммами на протяжении нескольких лет, согласно составленному графику платежей. Мне очень хотелось разорвать любую связь с ним. К тому же он уже выставил себя жертвой, и меня беспокоило, что его адвокат, когда Брок получит по почте чек, примет это как повод снова заняться мной.

Мишель познакомила меня с юристом, и он наглядно изложил варианты, которые сводились еще к двум или трем годам судебных разбирательств. От его объяснений, как все работает с показаниями, данными на предварительном слушании, и о сроках давности, у меня закипали мозги. Я знала, что мне этого не понять. Стэнфорд предлагал в общей сложности сто пятьдесят тысяч долларов, что полностью покрыло бы траты на психотерапевта и мне, и моей сестре в будущем. К жертвам, получившим компенсацию, причем в любом размере, отношение не самое теплое. Немногие задумываются, что восстановление и лечение — удовольствия совсем не бесплатные. Необходимо создавать специальные фонды для жертв, для их реабилитации, для обеспечения им безопасности. Учитывая растущие цены, жертвам нужны деньги, чтобы снова встать на ноги, чтобы даже купить одежду для суда. Как верно заметила Мишель, «предотвращение изнасилований обошлось бы куда дешевле, чем разгребание последствий».

Я предложила создать должность управляющего по подобным делам, который отвечал бы исключительно за обеспечение жертв всем необходимым, за их информирование и предоставление соответствующей поддержки. В таком случае ситуация, подобная моей — когда не было никакой поддержки, — больше не повторилась бы. Мне хотелось, чтобы они пересмотрели существующую политику относительно коммуникации с жертвами изнасилований. Я хотела, чтобы для отдела общественной безопасности кампуса было проведено специальное обучение, позволяющее им более эффективно информировать жертв об особенностях судебной системы и вариантах, которые у них есть, особенно когда дело доходит до подачи заявления. И просто необходимо установить освещение за зданием общежития.

Мишель предложила осветить и другие места, а также снабдить системами видеонаблюдения особо опасные участки кампуса. Она настаивала на систематических мерах, на внедрении программ по профилактике сексуального насилия среди спортсменов, пересмотре существующих правил общежитий, повышении прозрачности информации, на расширении и доступности принимаемых мер.

Встреча состоялась шестого сентября 2016 года, через четыре дня после того, как Брок вышел из тюрьмы. Я надеялась на умеренный гнев и сильную убежденность. Давай, требуй! Я вошла, мы пожали друг другу руки. Как быстро все изменилось. Буквально через пару фраз я напрочь забыла, что хотела сказать. Я никому не угрожала, ничего не требовала. Ощущение было такое, словно воздуха мне дали совсем ничего, словно я шепотом просила о помощи. Мишель на что-то возражала, отчитала за то, что не связались со мной после изнасилования, тем более что у них был мой номер телефона, они знали мое имя, знали, где меня найти. Яблочное Зернышко произнесла положенные извинения.

Яблочное Зернышко объяснила, что «на тот момент у них не было ясности по поводу того, как поступать в данной ситуации с нестудентами». Она сказала, что они уважали мое «право на личную жизнь и анонимность». Она уверяла, что они пытались мне помочь, у них даже имелась запись о том, как мне предлагали помощь, но я так и не пришла.

Мой мозг заработал со страшной скоростью, роясь в воспоминаниях: когда? Когда это было? Тем вечером, когда я сидела в машине на парковке у IKEA? Тогда я нашла в сумочке номер горячей линии Стэнфорда. Попросила женщину, ответившую на мой звонок, просто побыть со мной, потому что я не могла оставаться одна. Когда я наконец успокоилась, женщина сказала, что не знает точно, как они действуют в отношении тех, кто не учится в Стэнфорде, но я могу зайти к ним в офис завтра, нужно было просто сказать, кто я. Когда разговор завершился, безликая женщина растворилась в пустоте, и я снова осталась наедине со своими вопросами. Если я пойду к ним, кто меня там встретит, и придется ли давать личные данные? Будет ли мне назначен психолог? Перезвонить на горячую линию я не могла, потому что меня переключили бы на другого оператора. Частично мой отказ от их помощи был связан с неуверенностью в себе, с непониманием своего места, с сомнениями, которые звучали в голосе той женщины: «Обычно мы так не делаем, но…»

Я думала, что горячая линия была анонимной. Мне вдруг стало жутко не по себе, оказывается, все это время я сама была виновата, потому что не пришла. В придачу ко всему я еще не была студенткой, не существовало никакого протокола, подходившего под мой случай. Так что же им было со мной делать? Я сразу подписала все бумаги, еще не остывшие после принтера. Яблочное Зернышко куда-то торопилась, и как только дверь за ней захлопнулась, я поняла, что сделала именно то, чего они хотели. Мишель была настроена более оптимистично. Разговор казался незаконченным, и я опасалась, что все разговоры о деньгах — это пустой звук.

Вернувшись домой, я снова все прокрутила в голове. Когда я звонила им в тот вечер, то была в глубочайшем отчаянии, почувствовав, что достигла уже самого дна. Яблочное Зернышко упустила самую суть: ответить на звонок страдающего человека совсем не то же самое, что проявить инициативу, связаться с жертвой до того, как она сама объявится. Мне нужно было возразить: «Это я. Я позвонила вам, а не вы мне». Разве не то же самое я уже слышала в суде? «Шанель просто не видит этого», — едва заметное манипулирование, легкое искажение фактов и обвинение жертвы.

Отправляясь на эту встречу, я рассчитывала на открытый диалог, личную беседу о компенсации, на разумные вопросы и поиск решений. Я должна была понять, что с юридической точки зрения они никогда не признают, что поступили неправильно. Яблочное Зернышко тоже находилась под давлением, ведь она говорила от имени акционеров и адвокатов, выступала как переговорщик от всего университета.

Той ночью мне стало плохо, и я рано уснула. В два часа ночи я проснулась, и меня вытошнило в новую плетеную корзину. Густая жидкая масса стекала по деревянным прутьям. Я разделась и свернулась калачиком на коврике в ванной, между унитазом и душем, прижавшись щекой к сточному отверстию. Ощущение было такое, будто мне вырезали все внутренности. Ванную заполнил кисловатый запах, а я лежала так девять часов.

Я не могла понять, чем отравилась. Странно, в Китае я ела еду, приготовленную на не пойми каком масле, ела там, где мужчины стояли голыми ногами в воде и ловили рыбу, потом бросали ее на деревянную доску и разделывали на моих глазах. На розовом листочке для заметок я написала список съеденного: «Вторник — паста с соусом песто… пятница — курица…» Спазмы не прекращались. Через неделю ко мне в гости приехали родители, увидели, что я ничего не ем, и сказали, чтобы я обратилась к врачу.

— На что жалуетесь?

Я сидела на мятой одноразовой простыне с розовым листочком в руках:

— Вторник — паста с соусом песто…

Я перечислила все, вплоть до пятничной курицы, пока доктор не прервал меня.

— У вас, похоже, отравление, — сказал он и посоветовал принимать «Пепто-Бисмол».

— У меня он только что закончился, от него рвота просто становится розовой.

— Попробуйте жевательные пастилки, а не микстуру. Это поможет.

И вдруг меня осенило: список, который я составила, был неверным. «Вторник — разговор со Стэнфордом, пятница — насильник выходит из тюрьмы». Паническая атака, неудавшаяся встреча, чувство вины от того, что я согласилась взять деньги, изматывающие переговоры, — все это нагромождалось у меня в желудке. Но я не представляла, как об этом сказать врачу.

— У меня также повышенная тревожность.

— Вы обращались к психологу? — спросил доктор.

Я кивнула.

— Что же, возможно, разберемся с этим в следующий раз, тревожность довольно типична, так что давайте подождем пару месяцев и…

Я сверлила глазами пол.

После того как мое заявление вышло в интернете и я получила столько поддержки, мне казалось, наступили спокойные дни. Дни, когда худшее позади. Я так радовалась. Некоторые говорили, что я сдвинула махину с мертвой точки. А если я смогла сдвинуть ее, то, бесспорно, смогу и полностью изменить положение дел, да что там — смогу изменить весь мир за одну ночь. Именно поэтому, идя на ту встречу, я была так наивна, думала, что вот сейчас, за час, остановлю сексуальное насилие в студенческой среде.

Мишель понимала, что такие дела быстро не делаются. Она билась со Стэнфордом десятилетиями. Она говорила: «Изменение общества — это марафон, а не спринт. Ты просто делаешь все возможное в отведенное тебе время». Под временем она имела в виду всю жизнь, потому что мы можем не застать тех перемен, к которым так стремимся, но это не повод опускать руки. Я поняла, что большие перемены — это мучительно долгий процесс, а система — неповоротливая громадина, в которой чертовски трудно разобраться, особенно такому маленькому человеку, как я.

Неделю спустя я принесла извинения юристу:

— Простите, что не сделала все возможное. Я надеюсь, мы все-таки сможем поработать вместе, чтобы изменить Стэнфорд.

— Мы оба верим, что для тебя это ощутимый шаг вперед… мы восхищаемся твоей невероятной силой… В тебе сияет свет, и с ним Тёрнер ничего не может сделать, — ответил он.

— Надеюсь, — добавил его партнер, — беспокойство по поводу того, что ты недостаточно сделала, быстро испарится, ведь на самом деле ты сделала очень многое.

Но у меня в голове стыд вопил так, что заглушал все их благодарности: «Дурочка, ничтожество, эгоистка».

По почте прислали чек. Я поехала в банк, открыла новый счет и дала отцу пароль, чтобы он мог воспользоваться деньгами, если они понадобятся семье. Также я положила деньги на пенсионный счет сестры.

Как-то ночью я подслушала, как родители сетовали на финансовые трудности, и тот разговор не выходил у меня из головы. Я так хотела, чтобы деньги решили их проблемы, чтобы все наконец были счастливы. Больше никакой боли, никаких битв. Я положила конец нашей грусти. Я сделала это.

Поскольку то самое место вскоре должно было превратиться в сад, Мишель повела меня туда, чтобы я впервые со дня изнасилования увидела его при дневном свете. У меня снова свело желудок.

Меня убило, как все вокруг выглядело бездушно и серо: клочки грязного газона, обвисшие ветви деревьев, кучи сухих сосновых иголок, дерьмо и пивные банки, пластиковые ложки и битое стекло, упаковки от кетчупа и два черных мусорных контейнера. Вот это? Это оно и есть? Место, определившее мою дальнейшую жизнь, заставившее пожертвовать отношениями, работой, отказаться от своей личности? Все было потеряно из-за этого жалкого загаженного двора у общежития? Почему спустя годы я все еще была привязана к этому месту, все еще вела переговоры со Стэнфордом о такой элементарной вещи, как освещение? Освещение! Вся моя жизнь, вся моя боль вдруг показались глупой шуткой. Мне хотелось разразиться смехом, хотелось зарыться руками в землю, вырывать куски почвы, разбить стеклянные двери веранды тем самым стулом, на котором я танцевала. Но я просто молча стояла там, щурясь от солнца, а потом развернулась, ушла и села в машину Мишель.

Прошло еще полгода. Яблочное Зернышко через адвоката передала мне сообщение: «Надеюсь, у вас все благополучно». Они назначили ответственного, решили провести освещение. Она сообщила, что всю информацию о моем изнасиловании следует передавать через представителя окружного прокурора, так как это никогда не входило в зону их ответственности. Они никогда не признаются, что должны были защищать меня, «но не смогли»; никогда не скажут: «Нам следовало проследить за тем, как все продвигается, и мы не сделали этого. Нам следовало найти тебя раньше, и в следующий раз мы обязательно так поступим».

Я обратила внимание на программу по арт-терапии для жертв сексуального насилия и издевательств в студенческой среде. Пришлось ехать целый час от Сан-Франциско, чтобы добраться до маленькой комнаты, прячущейся на задворках студенческой столовой. Студию держали две женщины: одна выступала как доверенное лицо, оказывающее психологическую поддержку; у второй, видимо, была другая функция. Когда я договаривалась с ними о встрече, то чуть с ума не сошла, опасаясь, что они официально зафиксируют мой приход и эту информацию передадут Яблочному Зернышку. И если когда-нибудь я заикнусь, что Стэнфорду следовало бы проявлять более ощутимую помощь, они заявят: «А у нас тут отмечено, что Шанель очень помогли наши занятия, особенно рисование толстыми маркерами и изготовление фигурок из цветной пушистой проволоки». По этой причине для себя я решила, что буду просто наблюдать.

В углу стояли металлический кувшин с водой и банка с жевательным мармеладом. На улице лил дождь. В программу занятий не входило никакого обсуждения, поэтому мы занимались лепкой из глины в полной тишине. Если кто-то что-то хотел обсудить, разрешалось перевернуть одну из маленьких карточек, лежавших перед нами на столе. Когда ты делала так, подходила женщина, исполнявшая роль доверенного лица, и шепотом говорила с тобой. Было хорошо находиться среди людей, переживших то же, что и я. Ни на кого не оказывалось никакого давления, нас не просили высказываться или прикидываться жизнерадостными. Неожиданно для себя я обнаружила глубоко запрятанное желание, чтобы все, кто молча работал в этой комнате, обязательно исцелились. Воспользовавшись моментом, я попробовала направить часть моей благожелательной энергии на собственную персону. Кроме того, меня заинтересовало, почему студентки, у которых наверняка было полно забот, тратили драгоценные два часа на то, чтобы лепить эти маленькие фигурки. Какая тоска приводила их сюда? Что их подпитывало здесь? И где, собственно, сами насильники, засадившие всех нас в эту маленькую комнату? Почему именно мы собирались тут в тишине и месили глину в дождливый день, в то время как они продолжали жить обычной жизнью?

Я старалась приходить при любой возможности. «Под маской гнева» — так называлось одно из занятий. Нужно было вырезать из картона маску, олицетворявшую твою ярость. Маска помогала, с одной стороны, признать, что в тебе сидит это сильное чувство, с другой — дистанцироваться от него, чтобы гнев не поглотил тебя полностью. Я придумала сделать маску в виде большой задницы. Но в тот день я оказалась единственной пришедшей на занятие. В комнате находились две женщины, я и куча пустых стульев. Женщина, выполнявшая функции доверенного лица, предложила мне остаться, если я сама хочу, и поговорить. Я согласилась. Вторая женщина ушла, чтобы я могла свободно изъясняться. Возможно, это был мой шанс сказать все, что я так и не сумела донести до Яблочного Зернышка. Но я только разрыдалась — ко мне вновь вернулось чувство покинутости, чувство обиды от изобилующих оговорками недоизвинений; вновь вернулась боль от душевных синяков. Я снова ощутила обиду от нежелания Стэнфорда признать собственные халатность и равнодушие. Как унизительно ожидать, что кто-то сможет вернуть тебе веру в место, которое так много для тебя значило с самого детства.

— Не стесняйся, — сказала женщина. — Гнев — это нормальное чувство. Злость на насильника, на свидетелей, на общество — совершенно нормальная, здоровая реакция. Некоторые направляют свой гнев на самих себя, считая это единственным допустимым способом его выражения. Все это может вылиться в негативное отношение к себе, в чувство вины, в попытки смириться с несправедливостью и устаревшей системой ценностей.

И снова я задумалась над вопросом: что такое Стэнфорд? Если Стэнфорд — это женщина, сейчас говорившая со мной, то он исполнен добра и заслуживает доверия. Что такое Стэнфорд? На улице парень играл на тубе Feliz Navidad[83]. Он тоже Стэнфорд? И Яблочное Зернышко — тоже Стэнфорд? Следующие два часа я провела за вырезанием большой картонной маски с чудаковатыми рогами и свиным рылом. Потом целый час я, измотанная душевно, добиралась домой; там я приладила маску к стене, но она рухнула на пол.

Когда я делилась с людьми своим открытием, что администрацию Стэнфорда больше заботит сохранение собственного лица, чем судьба конкретного человека, — мне сдержанно отвечали: «Кто бы сомневался». Но почему? Почему это было ясно для всех? Почему мы так мало ожидаем от наших университетов? Почему так немногочисленны рассказы, что какой-то университет адекватно отреагировал на преступление и работал вместе с жертвой над повышением уровня безопасности на территории кампуса? Те несколько человек, которых я встречала на занятиях арт-терапией, — лишь небольшой пример того, как по всей стране пострадавшие люди ищут помощи в любой форме, которую им могут предоставить.

Часто пострадавший бросает школу или университет и переводится в другое учебное заведение. Жертва безмолвно исчезает в неизвестном направлении, что нисколько не смущает ни ее товарищей, ни ее преподавателей: школы и университеты бесстрастно продолжают двигаться вперед. Я совсем не наивна, чтобы ожидать большего. Но по себе знаю, что открытость действительно исцеляет. Как и ответственность. Яблочное Зернышко как-то сказала: «В голове не укладывается, как в нашем поистине буколическом уголке было совершено подобное насилие». В ее словах я слышу сомнение, что оно вообще здесь могло случиться. Она говорила так, словно моя история стала единственным темным пятном на безупречной репутации кампуса. Но мы знаем статистику, видели эти яркие красные фигурки: она, она и еще она. Эти цифры — наша повседневность, они постоянно присутствуют в жизни тех, кто столкнулся с насилием.

Но вернемся к арт-терапии. На одном из занятий мы говорили об эволюции, первая женщина попросила нас перечислить эволюционирующие объекты. Когда мы все выговорились и замолчали, она предложила нам рассмотреть это на примере лягушки и рассказала о стадиях ее развития. На минуту я задумалась, снова окинув взглядом сидящих рядом студенток. Интересно, они приходят сюда, потому что надеются однажды стать лягушками? Видимо, я уже ею стала. Я прошла через судебную систему, встретилась лицом к лицу со своим насильником, заявила свою правду и, словно головастик, отрастила себе новые конечности. Но я совершенно не чувствовала, что чем-то отличаюсь от всех остальных.

Какой бы значительной и самоуверенной я себя ни чувствовала, я навсегда останусь головастиком. Полагаю, это и значит быть жертвой — постоянно ощущать внутри себя мелкое, юркое и крайне привередливое существо. Большинство считают, что развитие линейно, но для пострадавших оно циклично. Люди двигаются вперед, жертвы ходят по кругу. Мы строим укрепления вокруг больного места, мы становимся старше, набираемся знаний и опыта, но повреждение никуда не исчезает. По моему мнению, выжить — это не только суметь стать взрослой лягушкой, но и научиться сосуществовать со своим головастиком.

Яблочное Зернышко попросила выбрать фразу, которую они смогут выгравировать на бронзовой табличке, установленной в саду. Я предложила цитату из своего заявления — о переосмыслении собственной значимости, — которая начинается со слов:

Ты сделал из меня жертву… Мне приходилось буквально заставлять себя вспоминать свое истинное имя, свой истинный характер. Чтобы заново поверить, чтобы окончательно понять — это не все, что я собой представляю.

…Я человек, который получил необратимую травму. Моя жизнь была насильно прервана более чем на год, пока я выясняла, стою ли я хоть чего-то в этом мире.

Эту цитату Яблочное Зернышко отвергла. Мой адвокат выразил свое резкое несогласие:

Милый садик с ничего не значащим посланием на табличке, которую никто не заметит, будет совсем бесполезной вещью — в отличие от мусорных контейнеров.

Яблочное Зернышко пошла на уступки и согласилась сделать макет. Несколько месяцев я получала множество вариантов затейливых проектов сада: стена из декоративного кирпича, на которой можно будет сидеть; темная речная галька, рассыпанная по земле; деревянная скамья, имитирующая камень, — наполовину бежевая, наполовину серая; плита из красного кирпича; наклонная внешняя стена, согласованная с архитекторами. Однако на деле — никакого разбирательства самого случая насилия, никакого пересмотра политики безопасности, никакой таблички.

Как-то вечером я получила письмо, в котором сообщалось об открытии сада, и прилагалось расписание церемонии. В программе значилась приветственная речь проректора (пять минут), объявление о службах поддержки (пять минут), речь Эмили Доу или чтение ее письма (пять минут), заключительное слово и минута молчания в поддержку всех жертв сексуального насилия (пять минут). Что вы сделали бы, если получили бы приглашение на двадцатиминутное открытие сада в честь вашего изнасилования? Мне хотелось сказать: «Спасибо за камни». Казалось, все в Стэнфорде были одержимы необходимостью что-то сделать, поэтому они решили создать некий общественный символ поддержки, пригласить прессу, раздать аккуратные программки, разрезать ленточку. Мне предоставили на выбор три даты. Я была признательна, что они облагородили территорию, где студенты теперь могли спокойно проводить время, но странно, что табличка по-прежнему отсутствовала. Я попросила своего адвоката вежливо сообщить им, что никакой церемонии не будет.

Я думала о своем гневе, об образце искусства, который создала бы сама, будь у меня такая возможность. Представляла что-то более уместное — например, арт-объект, который я назвала бы «Строительство». Каждой жертве я выдала бы такое количество гвоздей, которое равнялось бы количеству дней, прожитых ею после насилия, — по гвоздю за каждый день. В центре кампуса я навалила бы пугающую кучу досок, чтобы жертвы могли приходить в любое время и вбивать в них свои гвозди. И чтобы целыми днями в округе раздавались стук молотков и раздражающее жужжание дрелей. Потому что именно это и означает быть жертвой: в то время как прошлое постоянно на тебя давит, отвлекает тебя, делая твою задачу непосильной, — ты стараешься хоть что-то создать. В итоге посередине кампуса выросла бы необъятная деревянная конструкция — громадина, хаотично скрепленная гвоздями, бесполезная, мозолящая глаза и даже опасная. Она нарушала бы идиллический пейзаж с деревьями, но люди были бы вынуждены на нее смотреть. Именно так и выглядит изнасилование. Ты не знаешь ни что с ним делать, ни как его спрятать, ни куда от него деться, — ты даже не понимаешь, что оно значит.

Или, может быть, световая инсталляция? Я могла бы притащить кучу домашних ламп, ночью растянуть удлинители по всему кампусу, развесить на деревьях бумажные фонарики, нашпиговать территорию кампуса лампочками так, чтобы светился каждый угол. И назвала бы это так: «Вот что я хотела».

Или нечто еще более раздражающее. Я наделала бы швабр, прикрепив длинные волосы к концам деревянных палок, протащила бы их по кучам сосновых иголок и листьев. Собрала бы ими мусор и расставила немых стражей по всему студенческому городку. Этот арт-объект я назвала бы так: «Мы хотим защитить вашу личность, ваше право на анонимность».

Спустя год после нашей встречи в Стэнфорде и месяц после открытия сада таблички все еще не было. Когда мой адвокат поинтересовался, почему так происходит, Яблочное Зернышко ответила, что место должно было стать воодушевляющим, поэтому было бы неправильным кого-то обличать и кого-то выделять. Она сказала, что они не поместили мою фразу на табличку, потому что «их приоритетом всегда было психологическое благополучие студентов». В качестве альтернативы она предложила мои же слова:

Я здесь. Со мной все в порядке, все хорошо. Я здесь.

В каком-то другом, более прекрасном мире моя фраза могла бы казаться смешной, но в данном случае она прочитывается как насмешка, доведенная до абсурда. Именно эти слова я произносила, когда находилась в больнице и пыталась успокоить сестру, и была я тогда совсем не в порядке. В какой-то степени это даже суммировало все, через что я прошла, и я почти была готова согласиться… если бы мои слова так грубо не вырвали из контекста. Я подумала, что для каждого, на кого совершали нападение в Стэнфорде, могли бы разбивать такой сквер. Тогда тут раскинулись бы гектары парков, а ландшафтные компании были бы обеспечены работой на века. Холмы, заставленные скамейками, вагоны тротуарной плитки. И на каждой — своя табличка. На каждой — ложь, которую мы твердим себе: «Со мной все в порядке, все хорошо».

Еще две фразы, которые предложила использовать Яблочное Зернышко, были взяты из последнего абзаца моего заявления. Одна из них: «Ночами, когда вы чувствуете всю тяжесть своего одиночества, я с вами…» — эти слова были продиктованы глубочайшей надеждой, которую я взращивала в себе, находясь в полном одиночестве в филадельфийской квартире. Пожалуй, надежда была единственным, что у меня оставалось. Эти слова я написала, чтобы выжить. Как эти люди могли, бросив меня на два года, потом появиться и присвоить мои слова для своей таблички? Чтобы укрыть нанесенный мне вред, чтобы все отлакировать и представить сверкающим. Конечно, мне хотелось найти для студентов какие-то слова солидарности, но я не могла поделиться со Стэнфордом словами надежды, ведь университет не сделал ничего, чтобы внушить мне ее. Я не могла давать жертвам ложные обещания, что в их жизнь вернется покой и наступит светлое будущее. Потому что по ночам ты всегда остаешься один на один со своим прошлым. Однако мне следовало дать ответ на вопрос Яблочного Зернышка: «Пожалуйста, сообщите нам, какую цитату вы считаете наиболее подходящей».

На этом нужно было бы поставить точку. Но я все-таки предложила еще один вариант:

Ты лишил меня моего достоинства, разрушил неприкосновенность моей частной жизни, отнял чувство безопасности; ты украл у меня возможность иметь интимную жизнь, мою уверенность в себе; ты забрал мою энергию, мое время, даже мой голос. Все так и было — до сегодняшнего дня.

Яблочное Зернышко сообщила, что попросила Анонимную службу поддержки взглянуть на мою цитату. Следующее ее предложение опять начиналось с фразы: «Мы, безусловно, ценим…» — и они, конечно, опять были очень обеспокоены.

Она объяснила, что предложенная мною надпись может расстроить, вызвать негативные мысли, вместо того чтобы поддержать. Мне сказали, что нужно выбрать либо из предложенных ими, либо найти что-то воодушевляющее и жизнеутверждающее.

Как человек, переживший нападение, я действительно должна показать реальный путь к исцелению. И я чувствую свою ответственность. Однако в мою задачу не входит создавать новый облик тому месту, в котором Брок устроил такой бардак. Не моя обязанность облекать содеянное им в обертку целебных слов и преподносить обществу, чтобы оно смогло переварить это. Не для того я пришла в этот мир, чтобы становиться их вечным огнем, их маяком, распустившимися в их сквере цветами. Я написала своему адвокату: «При любой первой возможности, пожалуйста, дайте ей [Яблочному Зернышку] знать, что я решила не предоставлять им никакой цитаты».

Оставаясь жертвой, я все еще борюсь со своими демонами, но все-таки пытаюсь понять, как мне жить, как рассказывать свою историю миру и насколько могу быть в этом откровенной. Множество раз мне приходилось молчать о своем деле, потому что я не хотела расстраивать людей или портить кому-то настроение. Потому что не хотела нарушать ваше равновесие. Ведь мне объяснили, что слова, которые я собиралась произнести, слишком мрачные, слишком тревожащие, слишком адресные, слишком вызывающие… Давайте немного сбавим тон. Воистину общество ждет от вас счастливого финала, оно просит вас вернуться к нему, когда вы почувствуете себя лучше, когда у вас найдутся слова, от которых у всех на душе станет хорошо, когда у вас появится что-то жизнеутверждающее, позитивное.

Но я никогда не просила обо всем этом уродстве. Мне навязали эту историю, и долгое время я боялась, что и меня саму она делает уродливой. Да, все обернулось для меня печальной и непривлекательной историей, которую никто не хотел слушать.

Когда я выплеснула все это уродство и всю свою боль в заявлении о воздействии на жертву, произошло нечто невероятное. Мир не заткнул уши — напротив, он открылся мне. Я пишу не для того, чтобы задеть жертв за живое. Я пишу, чтобы успокоить их. По своему опыту знаю, что жертвам гораздо ближе боль, поэтому они хотят, чтобы с ними говорили о простых, понятных вещах. Когда я пишу о своей слабости, о том, с каким трудом мне удается держаться, как я надеюсь, им становится легче, потому что все это похоже на то, через что приходится проходить им. Если я написала бы, что полностью исцелилась, освободилась от прошлого, боюсь, другие пострадавшие почувствовали бы себя не очень уверенно. Будто они не сделали все возможное, чтобы пересечь эту несуществующую финишную черту. Я пишу, чтобы быть рядом с ними в их тяжелые времена. Я пишу, потому что лучшие слова, которые услышала сама, — «Это нормально, когда с тобой не все в порядке». Нормально разваливаться на части, потому что именно это случается, когда ты разбит. Я хочу, чтобы жертвы знали: они не одни, мы будем вместе всегда.

Яблочное Зернышко не уловила тайного послания, скрытого в моей последней фразе: «Все так и было — до сегодняшнего дня». Я не могу обещать, что путь будет легким, — вообще-то он таким точно не будет. Я не могу обещать вам славные дни чудесного освобождения. Как раз я утверждаю обратное: это будут самые тяжелые дни вашей жизни. Боль не прекращается, ее не высказать, но когда вы доходите до точки невозврата, когда думаете, что все пропало, кое-что меняется — легкий поворот, маленькая вспышка надежды. Она почти неощутима и возникает, когда меньше всего ее ожидаешь. Но именно так устроен наш мир, в этом я абсолютно уверена. Каким бы долгим и трудным ни был ваш путь, поверьте, этот поворот будет. Однажды все изменится.

Жертвы живут в обществе, которому нужно, чтобы наши истории вдохновляли. Но порой лучшее, что мы можем, это просто сказать: «Мы здесь». И этого должно быть достаточно. Отрицание тьмы еще никого не приблизило к свету. Именно поэтому, когда вы слышите историю об изнасиловании со всеми ее неприглядными деталями, боритесь со своим желанием отвернуться, лучше приглядитесь: ведь за запекшейся кровью и полицейскими отчетами скрывается прекрасный человек, пытающийся найти способ вернуться к нормальной жизни.

К тому моменту Мишель и Яблочное Зернышко уже не разговаривали друг с другом — слишком много накопилось обманутых надежд и невыполненных обещаний. Мишель была зла, а Яблочное Зернышко не пыталась это исправить. Спустя более года после первой встречи ничего не было сделано, никакого разбирательства не проведено. В Стэнфорде узнали об отвергнутых фразах, и анонимный студенческий информационный бюллетень The Fountain Hopper опубликовал статью с хлестким заголовком «Стэнфорд окончательно послал жертву Брока Тёрнера».

Говоря словами Яблочного Зернышка, я вернулась туда, с чего начала. Через год после того, как Брока выпустили на свободу, я получила деньги, от которых меня тошнило, посетила несколько занятий по арт-терапии, в мою честь посадили деревья — но никакой таблички или фонтана. Еще установили освещение — вот за это спасибо. Мусорные контейнеры переместили к главному входу и огородили стеной из кедра. Долгое время меня грызло чувство, что я не сделала всего, что могла. Но я училась на своем опыте.

Боюсь, что Стэнфорд может расценить мои слова как нападки, как желание очернить его образ и выпустить официальное заявление с просьбой прекратить называть их сотрудников ядовитыми семечками. Но я надеюсь, что перед тем, как Стэнфорд перейдет к защите своей репутации, они услышат меня. Как бы странно это ни звучало, мое послание в какой-то мере наполнено любовью. Оно часть моих бесконечных попыток улучшить и исправить мир, в котором я выросла. Я пишу в надежде на то, что учебные заведения поймут, как много от них зависит, ведь в их силах как помочь, так и навредить жертвам. Если люди, пережившие насилие, когда-нибудь заговорят с вами, обратятся к вам — выслушайте их. Но даже если они будут молчать, все равно предлагайте им свою помощь. Не пишите вежливых отписок, будто вами сделано все от вас зависящее, хотя на самом деле это не входило в ваши обязанности. Просто помогайте. Если я действительно, как они думают, обвиняю Стэнфорд в том, что он не поддерживает пострадавших на его территории людей, то пусть университет докажет, что я неправа, и продемонстрирует свою работу.

Когда будете сидеть в том сквере, прошу вас, закройте глаза, и я проведу вас в другой — секретный — сад. В шести метрах от того места, где вы сидите, Брок упал на колени, когда шведы повалили его на землю и кричали ему: «Что ты творишь? Думаешь, это нормально?» Поместите на табличку их слова. Отметьте это место — в своем мире я уже воздвигла там памятник. Если что-то и нужно увековечить, то не место, где на меня напали, а место, где он упал, где я была спасена, где двое парней остановили его, заявив: нет, не здесь, не сейчас, никогда.

Задержав его, они освободили меня. Без них у меня вообще не было бы шанса рассказать свою историю, не было бы ни слушаний, ни суда, ни этой книги. Именно благодаря им я сейчас жива. Они подарили мне возможность учиться, бороться и снова стать собой. Да, процесс был долгим, изматывающим, но без этого шанса ничего бы не вышло.

Мне часто страшно говорить о происшедшем. Мне совсем не приносят облегчения разговоры с юристами и представителями государственных структур, хотя все они профессионалы и знают намного больше моего. Но во время страха мне довольно просто вспомнить спасших меня парней. Я постоянно думаю о том, как мне отдать свой долг. Мне хотелось бы так же громко, как они, выкрикнуть, насколько все, что делают с нами, ненормально. Хотелось бы помочь всем. Хотелось бы повалить ваших демонов на землю, чтобы вы наконец почувствовали себя свободными, чтобы получили возможность вернуть себе свою жизнь и идти в будущее, развиваться и обретать свой голос. Я хочу стоять крепостной стеной, чтобы вы могли двигаться дальше.

Глава 14

Я пишу — и таким образом передаю свое восприятие мира. Когда у меня появилась возможность написать книгу, все происходило так, словно кто-то незримый — кем бы он ни был — сказал: «Вот она — твоя мечта». А я в ответ: «Вообще-то я рассчитывала на тему полегче». А он, тот незримый: «Смешно, ты что же, думала, у тебя будет выбор?» Вот так мне досталась эта тема. Наверное, я писала бы о другом, если со мной не произошло бы того, что произошло. Погружаясь в свое дело, я каждый раз напоминаю себе, что у меня всего лишь роль наблюдателя. Я просто человек, отобранный случайно судьбой и таким образом получивший доступ к судебной системе. Мне пришлось пройти через изнасилование, стыд, одиночество, жестокую несправедливость. Моей работой стало наблюдать, воспринимать, документировать и описывать. Моей задачей стало рассказать, чему меня учит мой опыт, рассказать обо всем увиденном — о том, что другие не могут увидеть. Я сама не знаю, куда выведет меня моя боль. Часто я слышу, как люди говорят: «Не могу даже представить…» Мне надо постараться заставить работать их воображение. Я пишу о том, как обращаются с жертвой насилия в наши дни, замеряю температуру общества. Это своеобразный показатель нынешнего времени, но я очень надеюсь, что пройдет двадцать лет — и изматывающие обстоятельства, которые выпадают на долю жертвы, будут восприниматься нами как что-то чужеродное.

На протяжении всего процесса судья возвышается над залом словно черный пик. При его появлении все встают. Места основных персонажей судебного действа развернуты полукругом в его сторону. К нему обращаются не иначе как Ваша честь. Мне даже в голову не приходило усомниться, что можно сдвинуть хоть одну составляющую этого образа.

Когда я бываю расстроена или убита горем, мать всегда советует обратиться к истории. «Почитай что-нибудь из истории» — ее решение всех проблем. Довольно долго я думала, что история — это стоящие у тебя в шкафу толстые книги, одну из которых ты порой носишь в своем рюкзаке, но совсем не то, что ты можешь создавать сама. Однажды учитель собрал нас после обеда в классе, включил переносной кондиционер на полную мощность, и целый час в этой морозилке мы смотрели реконструкцию событий Гражданской войны. В другой раз он заставил нас есть засохшие галеты, чтобы мы прочувствовали, каково было солдатам во время Второй мировой. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять: история происходит сейчас, и мы ее неотъемлемая часть.

История — это люди, которые прошли через то же, что и вы сами. Не просто прошли, но и выжили. Не только выжили, но и что-то изменили. Какие трудности вдохновляли их? История рассказывает, что происходило до нас. За год до моего рождения, например, Анита Хилл[84] давала свои показания в сенате; а в 2018 году она прислала Мишель благодарность за то, что та заставила Верховный суд серьезно отнестись к проблеме изнасилования, в конце письма стояло: «Всего наилучшего, Анита». История учит нас, что даже если кто-то был в меньшинстве, даже если никто ему не верил, это не значило, что он был неправ. Скорее, это означало, что общество было слишком неповоротливым, чтобы угнаться за его мыслями и действиями. Те, кто оставался в меньшинстве, — если они не сдавались и не опускали рук — были способны изменить мир.

Судья Перски опубликовал свое заявление в The San Francisco Chronicle. Оно начиналось так: «Сейчас обо мне распространяется определенное мнение». Ему не нравилось столь однобокое изображение его личности. Кому, как не мне, понимать, что чувствовал судья, ведь я сама прошла через это. Все черты моего характера в одночасье были стерты, а моя личность просто схлопнулась, когда на меня навесили ярлык пьяной жертвы.

Вокруг вовсю шел сбор подписей за отставку судьи Перски. Николь рассказывала о волонтерах, в частности о пожилой паре, которая каждые выходные приезжала на фермерский рынок Пало-Альто, ставила там свой столик и агитировала за его отставку. Я слышала о девушке, которую во время сбора подписей на улице оскорбил проходивший мимо мужчина. Она расплакалась, отошла в сторону, потом вытерла слезы и вернулась к своему делу. Многие волонтеры сами становились жертвами, беззащитными перед такими нападками. Но они никогда не прятались.

Часто кто-нибудь из прохожих напоминал волонтерам, что «жертвам не следует пить до потери сознания», и часть работы Николь заключалась в том, чтобы научить волонтерский корпус отвечать на подобные выпады. Джим Макманис, адвокат судьи Перски, заявил, что на «эту женщину никто не нападал». Но его оскорбительное утверждение, призванное сломить жертву, наоборот, только придало сил.

На каждое Рождество дедушка Гон-Гон отправлялся в Walmart и выбирал для нас с Тиффани подарки; и каждый год я представляю, как он тогда бродил между торговыми стеллажами и гадал, что хотелось бы получить восьмилетней девочке, а что — девятилетней. Что только мы не получали от него в подарок: тапочки, полосатые вазы, плюшевых единорогов, фиолетовые блокноты на кольцах, маникюрные наборы, резинки для волос, свечи от комаров. Сейчас дедушка был уже так стар, что впервые мне пришлось самой отвезти его в супермаркет. Был вторник, стоял пасмурный день; идя по парковке, я заметила над столиком висящие головы Брока и его адвоката. Когда подошла ближе, увидела пожилого мужчину. Я притаилась, словно следила за оленем в лесу. Люди сновали мимо него; погода стояла ветреная, прохладная, и листы на столе то и дело разлетались, а он прихлопывал их ладонью. Мужчина потратил свой день, чтобы собрать еще какое-то количество подписей. Я подошла к нему и поблагодарила:

— Спасибо, что пришли сюда.

— Ну это же важно, — ответил он и пожелал мне хорошего дня.

Дедушка Гон-Гон спросил по-китайски, почему я заговорила с этим человеком. Я ответила, что это был приятель отца. Я не могла признаться ему, что написанное мною заявление разожгло настоящий пожар и теперь вся округа собирает подписи за отставку человека, ответственного за мои ночные кошмары. Дедушка кивнул. Мы вошли в магазин, и он принялся бродить по рядам. На этот раз мы с Тиффани получили апельсины в шоколаде и кружки.

По всему городу на газонах появлялись плакаты, я не могла проехать и пары кварталов, чтобы не встретиться глазами с Броком, который пялился на меня с них. «Любят — не любят» — в эту игру я играла с окрестными домами. Я не сразу поняла, что даже люди, которые были против отставки судьи, тоже могли поддерживать меня. Многие адвокаты, судьи, профессора права соглашались с тем, что приговор был слишком мягким, но защищали Перски, утверждая, что он действовал в рамках закона. Постепенно я научилась не принимать мнения несогласных на свой счет.

В январе 2018 года было собрано около девяноста пяти тысяч подписей, огромные стопки бумаг были разложены в белые коробки и проверены. Когда я увидела эти коробки в новостях, то удивилась, сколько времени на них потрачено, сколько волонтеров сидело за столиками, сколько людей останавливалось, чтобы написать свое имя. Тогда, глядя на эти коробки, я была тронута до глубины души.

По мере приближения выборов мне начали поступать неприятные письма. За домом стала следить полиция. Прибыл детектив из особого отдела защиты жертв — высокий, в сером костюме. Он сказал, что кусты под нашими окнами нужно срезать, потому что за ними могут спрятаться четверо или даже пятеро человек. Для меня это место было связано с сочной зеленью, никогда не думала, что оно будет таить в себе опасность. Потребовалось переставить мой письменный стол, так как он стоял у окна и был виден с улицы. Нам нужно было установить видеокамеру и врезать второй замок в дверь. За соседями тоже наблюдали. Мне посоветовали не терять бдительности и не ходить одной. Представитель окружного прокурора, курировавшая меня, собрала совещание, посвященное моей безопасности, и предложила переехать в отель.

Я продолжала писать. Телефон полицейского участка Стэнфорда висел на холодильнике рядом с семейными фотографиями. Занавески в моем кабинете были всегда задернуты. Не обращая внимания на темноту, я включала настольную лампу. И продолжала писать. Я перестала слушать музыку, чтобы, прислушиваясь к тишине, улавливать посторонние звуки. И продолжала писать. Каждый раз, когда приходило подозрительное письмо, я отправляла сообщение новому детективу, тот приезжал и складывал письмо в толстеющую на глазах папку вещественных доказательств. Возле моего дома постоянно дежурили полицейские машины. Когда ситуация обострилась, я перестала гулять с Могу. По утрам сводило пальцы, поскольку всю ночь я стучала по клавиатуре. И однажды я прекратила писать.

В тот день я стояла перед закругленной изгородью с садовыми ножницами в руках. Я срезала ветки и толстые, как пальцы, стебли. Из их срезов сочилась белая жидкость, а в икры впивались занозы. Я выдергивала траву из земли, обнаруживала запутавшихся в кактусах ос, давила жуков, застрявших своими задними лапками в грязи. Земля прилипала к моей горячей от солнца коже, к розовым коленям, на которых отпечатывался узор тротуарной плитки. Когда начало садиться солнце, я стянула перчатки, окинула взглядом валяющиеся на дороге стебли, на которых набухли маленькие темно-бордовые почки. В запале я выдернула и их, а ведь это были цветы, которые вскоре распустились бы под моим окном. В те дни многим пришлось пожертвовать, от многого избавиться, подчиняя жизнь одной цели — дожить до завтра. Мне хотелось, чтобы эти яркие бутоны все-таки раскрылись. Набрав полную охапку веток, я побежала наверх и поставила их в воду.

Борьба за отставку разгоралась все сильнее. С газонов воровали плакаты, а обвинения приобретали довольно мрачный и личный характер. В статье Юлии Иоффе в номере Huffington Post от первого июня утверждалось:

Вокруг заявления Эмили Доу также ходило много слухов среди противников отставки.

«У меня нет доказательств, но, думаю, на самом деле автором этого заявления была [Мишель] Даубер», — рассказала Корделл. Бэбкок разделяла ее сомнения: «Заявление слишком глубокое, слишком изощренное для столь юной девушки», — сказала она.

Адвокат судьи Перски, светило Стэнфорда Джим Макманис, также уверен, что Эмили не писала своего заявления. «Источник, который я не вправе раскрывать, сообщает, что речь была написана профессиональным защитником, занимавшимся делами женщин, пострадавших от насилия, — объяснил Макманис. — Я не могу ничего доказать, но человек, который сообщил мне это… В общем, я доверяю ее мнению».

В каком-то смысле это был комплимент. Даже не верилось, что я так глубоко рассуждала и так изощренно излагала свои мысли. Я ничего не имела против предположения, что автор — адвокат. Все адвокаты, которые работали со мной, были рассудительными, убедительными и умными. Но что меня задело — это утверждение, будто жертвы врут и их словам нельзя верить. Да и кому я могла бы поручить написать заявление о воздействии на жертву на двенадцати страницах от первого лица? Интересно, как выглядела бы такая просьба? Ну разве что так: «Послушай, тебе не трудно начеркать семь тысяч слов о моей ну очень болезненной проблеме?»

На самом деле они утверждали, что жертвы не в состоянии излагать в письменном виде свои мысли. Потому что они, жертвы, недостаточно умны, недостаточно образованны и недостаточно независимы. Чтобы выразить свои мысли, потребности или требования, им необходима сторонняя помощь. Они слишком эмоциональны, чтобы выдать что-то вразумительное. Этого не может быть, чтобы такой текст составила та пьяная девица, которую нашли без сознания и про которую писали в газетах, что она «все время хлюпала носом» во время дачи показаний. Они отказывали мне в том, что это был мой текст, но я не собиралась отдавать его так просто. И вот почему.

Когда-то мою двадцатишестилетнюю мать сняли в документальном фильме «Бродяги Пекина». В нем шла речь о группе неформальных художников, живших в бедности и бросающих вызов китайскому коммунистическому режиму. Мать тогда уже была писателем. В фильме у нее такой монолог:

Когда я думаю о поездке в Америку, то представляю себе, как возвращаюсь в утробу матери. Там очень темно, и ты не можешь знать, будет ли свет в твоем будущем. Когда окажусь в Америке, думаю, первым делом займусь поиском работы.

Пока я росла, мать работала в химчистке, инструктором по аэробике, регулировщиком движения у школы, в цветочном магазине, в багетной мастерской, в местной газете, в агентстве недвижимости. Но каждую ночь она сидела, закутавшись в плед, в гостиной перед экраном компьютера и писала. А каждое утро, когда отец вел нас в школу, я видела, проходя мимо ее двери, как она спит. Однажды я застала ее в слезах. Китайский сайт, где она размещала свои работы, заблокировали и закрыли. Я даже не представляла, что такое возможно.

Когда мне исполнилось двадцать четыре, я на поезде поехала в Нью-Йорк, чтобы подписать контракт на книгу и отпраздновать это десертом из жареных персиков. Я отправила матери фотографию высоких сверкающих зданий, залитых солнечными лучами, и она ответила: «Ты мамочкина мечта».

Да, мои мысли так глубоки, потому что у меня была фора, потому что это зрело во мне годами, потому что я впитала опыт матери и ее матери, моей бабушки. Когда я пишу, у меня есть возможность свободно пользоваться языком, в котором моя мать всю жизнь силилась разобраться. И когда спорю с кем-то, я благодарна, что мой голос не режет цензура. Я воспринимаю свободу слова, множество окружающих меня книг, доступность образования, свой родной язык как должное. Моя мать писатель. Я тоже писатель. Разница между нами в том, что первые двадцать лет своей жизни она вынуждена была бороться за существование, а я провела первые двадцать лет своей жизни в любви и заботе, в доме и школьных классах.

В каком-то смысле они были правы. Это не моя заслуга. Это заслуга матери, которая держала меня за руку во время своих автограф-сессий. Заслуга бабушки Энн, сажавшей меня в вельветовое кресло и читавшей мне книги. Заслуга мистера Томаса, учителя во втором классе, который ламинировал обложки наших книг и делал для них переплет, превращая класс в настоящее издательство. Это заслуга школьных преподавателей мистера Данлапа, Уилсона, Оуэна, Кэролайн, Эллен, Тэдди, Кипа. Заслуга бабушки Бэм. Моего двухметрового дедушки Ловика, ветерана Второй мировой, который читал книги, толстые, как кирпичи, но сидел у себя в кабинете с моими написанными от руки стишками, набирая их на машинке, один стишок за другим, чтобы ничего не потерялось. В том, что мое заявление получилось таким, заслуга многих людей. Всех тех, кто учил меня смотреть на этот мир, замечать детали, выражать свое мнение, потому что оно имеет право быть высказанным. Тех, кто говорил мне, что я заслуживаю быть услышанной и замеченной.

Пятого июня 2018 года судья Перски был отправлен в отставку. Я помню его признание, сделанное газете The San Francisco Chronicle:

Женщинам не нравится, как к ним относится общество и вся судебная система. И это недовольство искренне, его необходимо выразить.

Но выразить — слово неверное. Мы, жертвы, устали выражаться. Я всякого навыражала в зале суда. Верные слова были бы признать, заметить, принять всерьез.

В тот день, когда в судебном зале мной было прочитано заявление о воздействии на жертву, я вернулась домой в полной уверенности, что проиграла. Сколько жертв до и после меня были унижены и раздавлены лишь потому, что не услышали ни одного голоса в поддержку — а ведь этого было бы достаточно, чтобы поколебать их уверенность в собственном поражении. Скольких из нас унижали и принимали за истеричек, вместо того чтобы похвалить за храбрость. Подумать только, один человек мог помешать мне пробудить миллионы. Вопрос в том, кто создает нашу реальность. Пересмотрите свой взгляд на это. Кто решает, насколько вы важны. Судья ведь не Господь Бог. Он всего лишь человек, одетый во что-то черное, похожее на халат, возглавляющий маленькую группу профессиональных людей, правящий королевством, умещающимся в одном помещении на Грант-авеню. Он не истина в последней инстанции, не законотворец, не за ним последнее слово. Он всего лишь избранный представитель, за которого проголосовало шестьдесят два процента.

Когда судью отправили в отставку, не устраивали никакой церемонии. Думаю, то был обычный день, когда он просто проснулся и понял, что больше никогда не застегнет свою мантию, что она так и будет теперь безжизненно висеть в шкафу. В Los Angeles Times написали, что после вынесения приговора по моему делу судья якобы сказал: «Я, конечно, ожидал негативной реакции. Но не такой». Конечно, он знал, что приговор не приведет меня в восторг, вот только не учел, что это заденет еще восемнадцать миллионов человек и что двести тысяч из них поставят свои подписи под бумагами о снятии его с должности. Но независимо от того, согласен кто-либо с отставкой судьи или нет, волонтеры научили меня тому, что я буду помнить всегда: жизнь не стоит на месте.

Двадцать пятого июля 2018 года апелляционный адвокат Брока предстал перед комиссией из трех судей и заявил, что Брок лишь намеревался совершить действия сексуального характера без проникновения. В Mercury News процитировали ответ судьи Джастиса Франклина Элии. Он сказал:

Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите.

Это в полной мере выражает все то, что хотела сказать я.

Восьмого августа 2018 года представитель окружного прокурора написала мне: «Решение принято!» Апелляцию отклонили. Это был словно звук последнего выдоха, звук биения сердца. Пришла легкость, с какой птица вспархивает с проводов. Наконец через три года и восемь месяцев после той январской ночи дело было закрыто. Я почему-то вспомнила строки из Хафиза[85]:

И вот придет тот миг, когда умолкнет все

И ничего не будет волновать.

И в этот времени момент придет покой.

Больше никаких звонков, никаких новостей, никаких выяснений, никаких а что дальше? Я уже забыла, что можно жить без него, что можно не думать о нем постоянно. Вечером я накупила печенья Oreo, забросила его в миску, залила молоком, подождала, пока размякнет, и вычерпала всю массу ложкой — так в одиночестве я отпраздновала тот день. Ни в тот день, ни на следующий я не отвечала на сообщения представителя окружного прокурора — боялась, что не все еще закончено. Прошли недели, а я все с опаской следила за новостями, не веря тому, что свободна.

Не могу сказать наверняка, что такое исцеление, как оно происходит, откуда берется и как ощущается. Но я знаю точно, что в четыре года не могла поднять четырехлитровую бутылку молока, тяжелую, словно плещущийся булыжник. Я пододвигала деревянный стул, чтобы дотянуться до стола, где стояли хлопья, и наливала молоко, держа бутылку обеими трясущимися руками. Проливала, конечно. Совсем не помню, когда именно стала с легкостью поднимать огромную бутыль. Сейчас я делаю это не задумываясь, могу поднять ее одной рукой, разговаривая по телефону, в спешке. Думаю, этот образ справедлив для всего остального — и наступит день, когда я смогу рассказать свою историю без дрожи внутри. Не обязательно каждый раз проходить весь полный цикл: вставать на стул, проливать, вытирать пот со лба, промокать стол и пол бумажными полотенцами. Однажды легкость поступка станет частью моей жизни, и с каждым днем он будет даваться мне все легче.

Рам Дасс писал:

Разрешите себе думать, что в настоящий момент вы находитесь в правильном месте. Представьте, что в этой игре нет ошибок. Просто представьте. Представьте, что все правильно и все, что оказывается перед вами, таково, каково есть. И так мы существуем.

Не думаю, что судьбой мне предназначалось быть изнасилованной. Но я верю, что все случилось так, как должно было случиться. И так все устроено. Долгое время мне было слишком больно существовать здесь и сейчас. Мое сознание предпочитало отстраняться. Я верила, что главное — это забвение.

Мне потребовалось много времени, чтобы понять: восстановиться — не означает получить преимущество, это значит постоянно возвращаться, постоянно учиться новому. Работа над книгой позволила мне снова вернуться туда. Я научилась жить со своей болью, научилась не прятаться от нее. Если я начинала буксовать на воспоминаниях из зала суда, я переводила взгляд на Могу и думала: если я ушла с концами в прошлое, то как этот моргающий комочек оказался в моем доме? Я перебирала письма снова и снова, раскладывала их, чтобы они описывали все, что я видела и чувствовала. Возвращаясь на то место, я с каждым разом была все более собранной, могла приходить и уходить, когда сама того хотела. И вот однажды я поняла, что больше нечего собирать.

Расшифровки допросов, раньше изматывающие мне душу, теперь стали просто листами бумаги. Я училась жить в настоящем, а не в прошлом. Я не пыталась никуда убежать, только спрашивала себя: «Тебе лучше?» Иногда я сама себе отвечала: «Сегодня нет». Да, порой становилось хуже, но голос внутри меня теперь был ласковее, а сама я при любом ответе была терпеливее, стараясь понять себя.

Горе переросло в уверенность, ведь я помнила, через что мне пришлось пройти. Гнев превратился в цель. Засунуть эти чувства в дальний угол означало бы отказаться от самого ценного, что они мне принесли. Если вам интересно, простила ли я его, скажу так: ненависть — очень тяжелое чувство, которое занимает слишком много пространства внутри человека. Я на самом деле никогда не перестану надеяться, что он изменился. Потому что если мы не меняемся, то зачем тогда вообще жить? Но если я и простила его, то не потому, что святая. Просто мне нужно было освободить место в душе, оставить многое в прошлом и двигаться дальше.

Многие стремятся сбросить с себя то, что на нас наваливается, освободиться от ярлыков, которые на нас навешивают. Иногда я боюсь, что растеряла все воображение, потому что была заточена в рамки своей роли жертвы. Но даже когда я оказалась запертой в ловушке, я понимала, что могу двигаться. Когда мне было совсем плохо, я писала и представляла свое будущее в мельчайших деталях — это и детские книги, которые я проиллюстрирую; и цыплята, которые будут бегать у меня во дворе; и мягкие хлопковые простыни; и вымазанные соусом деревянные ложки на кухонном столе. Необязательно все должно сбыться. Важен был сам процесс воображения.

Я написала книгу, потому что мир часто бывает жесток, ужасен и бескомпромиссен. Потому что были времена, когда мне совсем не хотелось жить. Потому что судебная система неповоротлива, а жертвы вынуждены тратить массу времени на борьбу, вместо того чтобы заниматься творчеством, рисовать или готовить. Потому что хотела показать, как жестоки существующие нормы, насколько универсально гендерное насилие, как многое решают деньги и положение в обществе. Но все было бы зря, если, прочитав эту книгу, вы не почувствовали бы человечность, не увидели бы то, что увидела я: тысячи и тысячи писем или подмигивающего секретаря в зале суда. Меня все время сопровождали какие-то маленькие чудеса. Мы можем потратить половину жизни на поиски смысла, на раздумья о том, что мы вообще делаем в этом мире, стоит ли все это потраченных усилий. Но жизнь сама по себе невероятна. Невероятно быть здесь, чувствовать, хотя бы чуть-чуть, всю глубину и мощь человеческого сострадания. Я написала эту книгу, чтобы рассказать, насколько прекрасным может быть наш мир.

Я представить не могла, заканчивая университет, что пройдет семь месяцев — и меня изнасилуют; что я буду жить в Провиденсе, потом в Филадельфии; что буду нырять с аквалангом; рыдать, давая показания в суде; что напишу двенадцать страниц текста, который отзовется во всем мире; что буду жить под одной крышей с очень высоким парнем и очень маленькой собачкой; что проведу два с половиной года, трудясь над этой книгой. Внутри своей боли я создала нового человека. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что изнасилование неотделимо от моей жизни. Это факт. Я родилась в июне, изнасиловали меня в январе. Возможно, горькие чувства никуда не делись, но я определенно научилась с ними справляться. Я не могу сказать, что будет дальше, потому что там, дальше, я еще не была. У этой книги нет счастливого финала. Счастливая ее часть — далеко не финал, так как жизнь продолжается.

Двадцать третьего сентября 2018 года в Пало-Альто было организовано ночное бдение со свечами в поддержку Кристин Форд[86], когда стало известно, что она будет давать показания в юридическом комитете сената. Хотя слово бдение какое-то странное. Скорее, это было напутствие, поддержка перед тем, как отправить ее в бой, зная, с чем ей придется столкнуться. В небе светила огромная белая луна. Я ехала знакомой дорогой из Сан-Франциско. Подъезжая, заметила группы людей со светящимися экранами телефонов, растянувшиеся вдоль улиц дорожки фонариков, стекающиеся к центру, к тому перекрестку, что недалеко от дома моих родителей. Слышала, как сигналят машины в знак солидарности. Я притормозила на обочине, светящиеся точки слились в зеркале заднего вида в большой прямоугольник. Я хотела выйти, но так и осталась сидеть с открытой дверью, рыдая и поставив ноги на землю. Я вслушивалась в ночь, наполненную непрекращающимся гулом, прекрасной яростью, поддержкой моего родного города. Люди заполняли тротуары, по которым я бегала в детстве, улицы, где мы с Тиффани гоняли на самокатах и ели лимонные конфеты. Я слышала, как по толпе разливалось: «Мы — это она, она — это мы». Как долго я мечтала увидеть такое.

Приехала мать, сунула мне привезенный в кармане лунный пряник, и мы пошли в толпу, где нас ждала бабушка Энн, повторявшая как мантру: «Мы верим в тебя». На следующий день, в праздник середины осени, в Китае скончалась мать моей матери. Я вспомнила, как она всегда говорила, когда я приезжала к ней: «У тебя милые ямочки! И огромные ноги!» У бабушки стопы были перевязаны с детства и выросли всего до десяти сантиметров. Не сравнится с моим сороковым размером. Вот так каждое поколение становится чуть свободнее предыдущего.

Через несколько дней Форд давала показания. Я проснулась и увидела ее фотографию: глаза закрыты, голова высоко поднята. Я затаила дыхание, потому что знала это чувство опустошенности, когда ты словно ковыряешь все свои раны. Все утро я не могла ни на чем сосредоточиться и отправилась прогуляться по эвкалиптовой аллее. Шел дождь, и я несколько часов бродила по пахнущей ментолом земле, вдыхая влажный воздух.

В новостях я увидела, как Кавано дает показания. Раздраженный, шмыгающий, полный едкого сарказма, со сверкающими глазками. Когда сенатор Эми Клобушар спросила, напивался ли он когда-нибудь до такой степени, что ничего не помнил, он ответил:

Вы спрашиваете о провалах в памяти — так я не знаю. А вы, вы знаете? Интересно, помните ли вы свои провалы?

Мне задавали точно такие же вопросы. Но я сидела смирно, никогда не повышала голоса, никогда не огрызалась в ответ. Я не могла понять, почему мужчина, собиравшийся заседать в Верховном суде страны, не в силах сдерживать свои чувства и говорить спокойно. Неужели он до такой степени разозлен несправедливостью происходящего, что может только огрызаться?

Я смотрела, как сенатор Линдси Грэм залился краской и оскалил зубы, пытаясь найти виноватого. Раньше я боялась, когда кто-то повышал голос, и всегда вздрагивала, как от окрика. Потом поняла: чтобы быть озлобленным, многого не нужно. Не нужно практически ничего. Очень просто орать, брызгать слюной, изрыгая слова, которые жалят и прожигают насквозь, как горячие угольки. Я поняла также, что я — вода. Долетая до меня, угольки остывают и рассыпаются. Сейчас те горячие угольки превратились в простые черные камушки, разбросанные по полу.

Годами сексуальные преступления были скрыты из-за нашего молчания. Вернее, наше молчание покрывало эти преступления. Их покрывал наш страх — страх того, что произойдет, если мы заговорим. Общество находило для нашего молчания тысячи причин: не говори, если у тебя недостаточно улик; если это произошло очень давно; если ты была пьяна; если мужчина влиятелен; если можешь столкнуться с ответной реакцией; если это угрожает твоей безопасности. Форд нарушила все неписаные правила. Она не сделала ничего, что рекомендует делать общество жертве, прежде чем открыть рот. У нее были все предпосылки оставаться невидимой, но она вышла против самого публичного, непредсказуемого и враждебного сообщества, потому что у нее было единственное, что необходимо, — правда.

Укрепления, сдерживающие нас, больше не работают. И когда прервется молчание, когда рассеется стыд, нас уже ничто не остановит. Мы не отступим — хотя они привыкли затыкать нам рты и овладевать нашими телами. Мы будем говорить, говорить и говорить. Раньше была некая черта, которую жертвам не разрешалось пересекать. Форд переступила ее в тот момент, когда подняла руку для клятвы.

В тот день многое нельзя было выразить словами или услышать — только почувствовать. Слова Кавано и Грэма — желчные, трусливые, нервные и раздраженные — отлетали от стен. Плевки и споры, искаженные лица, обличительные речи, оскорбления, спутанное сознание — настоящий рой злобных насекомых. Но в чьих руках была ситуация? В ее руках. Потому что ее слова исходили от самого сердца и находили поддержку у всей страны. Она стояла, как гора, а их слова и плевки, как ветер и дождь, не могли сдвинуть ее. Когда она говорила, всех переполняла печаль, всех засыпало песком, и люди вдавливались в свои стулья. Правда действительно имеет вес.

Через несколько дней Трамп высмеял ее на съезде в Миссисипи:

— Как вы добрались домой? — Я не помню. — Как оказались там? — Я не помню. — Где это место? — Я не помню. — Как давно это было? — Я не знаю. — В каком районе? — Я не знаю. — Где тот дом? — Я не знаю. — На первом или на втором этаже, где все произошло? — Я не знаю. Но я выпила всего один бокал пива — это все, что я помню.

Толпа громко смеялась и аплодировала. А я видела Трампа, плюющегося углями, в то время как мы оставались водой.

В самом начале этой истории я была одна и представляла собой полуголое бесчувственное тело. Я ничего не помнила. И так многого не знала. Мне пришлось бороться с судебной системой, о которой я не имела представления, с лысым судьей в черной мантии, с адвокатом защиты в узких очках. С Броком и его волевым подбородком, с его серьезным отцом, с двумя адвокатами по апелляционным делам. Против меня были обстоятельства, против меня держали оборону образованные и влиятельные мужчины. Дело принимало все более серьезный и суровый оборот. Я читала комментарии, в которых люди смеялись над моей болью. Я помню, как была беспомощна, напугана, унижена, как постоянно рыдала. Но я помню и другое — неподвижные плечи адвоката защиты, когда произнесли слово виновен. Я знаю, что Броку пришлось спать на жесткой койке в тюремной камере всего девяносто дней, но все-таки пришлось. Знаю, что судья, давший ему этот срок, больше никогда не появится в суде. Знаю, что апелляция Брока была отклонена. Один за другим все они растеряли свое влияние, повалились на землю, и когда пыль улеглась, я осмотрелась и увидела, кто из нас устоял.

Только Эмили Доу. Я выжила, потому что оставалась тихой, потому что больше слушала, чем говорила, потому что писала. Потому что не отступала от правды, оберегала ее, как крохотный огонек в бурю. Так и вы не опускайте голову, когда подступают слезы, когда над вами насмехаются, когда вас оскорбляют, когда вам не верят, угрожают, когда говорят, что вы ничтожество, когда ваше тело воспринимают только как набор отдельных отверстий. Да, путь может оказаться длиннее и тяжелее, чем вы думали, боль будет настигать вас снова и снова. Но не становитесь такими же, как те, кто издевался над вами. Будьте сильны в своей нежности. Никогда не боритесь, чтобы обидеть, сражайтесь за то, чтобы вдохновлять. Боритесь, потому что заслуживаете безопасности, радости и свободы. Боритесь, потому что это ваша жизнь. Ваша, а не чья-то еще. Я боролась, и я здесь. И теперь вижу, что почти все, кто сомневался во мне, кто пытался обидеть или почти сломил меня, исчезли. Осталась я одна. Пришло время стряхнуть с себя эту пыль и двигаться дальше.

Заявление Эмили Доу о воздействии на жертву

Опубликовано Кэти Джей Эм Бейкер

На BuzzFeed 3 июня 2016 года

Стэнфордская жертва обратилась с этим мощным посланием к своему насильнику

Ваша честь, если можно, я хотела бы обратиться со своим заявлением напрямую к обвиняемому.

Ты меня не знаешь, но ты был во мне, и именно поэтому мы оба сегодня здесь.

Тихим субботним вечером семнадцатого января 2015 года я находилась дома. Отец приготовил ужин, и мы вместе с младшей сестрой, приехавшей на выходные, сели за стол. С утра нужно было ехать на работу, поэтому я собиралась вскоре пойти в свою комнату. Сначала я так и решила: полежу в постели, посмотрю телевизор, почитаю — пока сестра с подругами будет на вечеринке. Но затем подумала, что это наш единственный вечер, который мы можем провести вместе, что дел у меня никаких нет, так почему бы не сходить на ту глупую вечеринку. Всего-то в десяти минутах езды от нашего дома. Побуду с сестрой, подурачусь, посмущаю ее своими танцами. По дороге я еще пошутила, что студенты, наверное, все с брекетами. А сестра смеялась над моим вязаным жакетом: будто в нем я похожа на библиотекаршу. Я знала, что буду там самой старой, и называла себя большой мамочкой. На вечеринке корчила смешные рожи, вела себя беспечно и, совершенно утратив контроль, слишком увлеклась алкоголем, не принимая в расчет, что уже не столь вынослива, как была когда-то в колледже. Следующее, что я помню, — узкая больничная кровать, пятна засохшей крови на локтях и тыльных сторонах ладоней, полоски отклеивающегося пластыря. Я почему-то подумала, что упала и меня отнесли в административное здание кампуса. Я была спокойна и только недоумевала, куда делась моя сестра. Помощник шерифа сказал, что на меня было совершено нападение. Но и тогда я осталась спокойной, уверенная, что меня с кем-то перепутали. Ведь на той вечеринке я никого не знала. Когда мне наконец разрешили пойти в уборную, я обнаружила, что под выданными мне больничными штанами нет трусов. До сих пор помню то чувство: пальцы скользят по коже, но цепляются только за тело, на котором — ничего. Я даже глянула вниз — точно ничего. Тонкий кусочек ткани — единственное, что должно было находиться между моим влагалищем и всем остальным миром, — отсутствовал. Я замерла. И внутри меня все замерло. Даже сегодня не нахожу слов, чтобы описать то свое состояние. Стараясь как-то сохранить чувство реальности, я предположила, что, должно быть, полицейские разрезали на мне трусы ножницами и взяли их в качестве улики.

Потом я долго вытаскивала из волос сосновые иглы, оцарапавшие мне всю шею. Я подумала, наверное, с деревьев нападали. Мой мозг усиленно уговаривал мой кишечник так не сжиматься. Но все мое нутро взывало о помощи. Завернувшись в одеяло, шаркая, я переходила из кабинета в кабинет, везде оставляя после себя кучки сосновых иголок. Меня попросили подписать бумагу, которая шла под шапкой «Жертва изнасилования», и тогда до меня стало доходить: действительно что-то произошло. Мою одежду забрали, и пока две медсестры замеряли линейкой и фотографировали каждый синяк и каждую ссадину на моем теле, я оставалась совершенно голой. Потом втроем мы вынимали из моих волос сучки и иглы, в шесть рук наполняя этим мусором белый бумажный пакет. Медсестры вычесывали мне волосы и, успокаивая меня, всё повторяли, что это просто флора и фауна, флора и фауна. Потом в мои задний проход и влагалище засовывали марлевые тампоны, втыкали в меня иглы, делая разные инъекции, давали какие-то таблетки. Круглый объектив «Никона» направили прямо в мою промежность. В меня залезали длинными клювообразными зажимами, а для выявления повреждений влагалище намазали холодной синей краской.

После нескольких часов этих манипуляций мне разрешили принять душ. Стоя под струями воды и рассматривая собственное тело, я решила, что такое оно мне больше не нужно. Оно пугало меня, я не знала, что в нем таилось и кто осквернил его. Мне хотелось снять свое тело, как куртку, и оставить его там, в больнице, вместе со всем остальным. В то утро мне лишь сообщили, что нашли меня за мусорными баками, что, предположительно, был половой контакт с неизвестным лицом, что необходимо повторить анализ на ВИЧ, так как не всегда результаты проявляются с первого раза. Но сейчас — сказали мне — я должна ехать домой и вернуться к своей обычной жизни. Представь, каково это — возвращаться в свой привычный мир, получив такую информацию. Меня крепко обняли, и я, выйдя из больницы, сразу попала на парковку. На мне была выданная в больнице новая одежда — широкий спортивный свитер и спортивные штаны; мои вещи все забрали, разрешив оставить только колье и ботинки.

За мной приехала сестра — с заплаканным, страдальчески искаженным лицом. Во мне немедленно сработал инстинкт защитить, утешить, унять ее боль. Я улыбнулась ей и попросила поглядеть на меня. Я здесь. Со мной все в порядке, все хорошо. Я здесь. Посмотри, какие чистые и пушистые волосы, хотя шампунь, что мне выдали, был очень странным. Успокойся и погляди на меня. Посмотри, какие забавные новые штаны и свитер — в них я похожа на учительницу физкультуры. Поехали домой. Давай придумаем что-нибудь на обед. Она не знала, что под спортивным костюмом — ссадины, прикрытые полосками пластыря; болевшее от осмотров влагалище и вымазанная непонятной темной краской вся промежность. Не знала, что на мне вообще нет нижнего белья. Я ни о чем не могла говорить. Я была слишком опустошена. Слишком напугана, слишком раздавлена. Мы поехали домой, и весь вечер младшая сестра молча прижималась ко мне.

Мой парень не знал о случившемся. На звонок он ответил сразу: «Я волновался за тебя вчера вечером, ты здорово меня напугала. Ты нормально добралась до дома?» Тут уже испугалась я. Вот тогда я и узнала, что, находясь в полной отключке, звонила ему в тот вечер и оставила невнятное голосовое сообщение. Я совершенно не помнила, что мы с ним даже успели поговорить, но я бормотала что-то невразумительное, а он, испугавшись за меня, несколько раз велел мне пойти и поискать сестру. И сейчас он снова спросил, что случилось прошлой ночью и нормально ли я добралась до дома. Я успокоила его, закончила разговор и расплакалась.

Я не чувствовала себя готовой рассказывать ни своему парню, ни родителям, что, возможно, меня изнасиловали за мусорным баком, но я не знаю — кто, когда и как. Если сказала бы им, то страх на их лицах десятикратно увеличил бы мой собственный — поэтому я предпочла притворяться, что всего этого вообще не было. Я старалась обо всем забыть, но было так тяжело, что я перестала есть, спать, разговаривать с людьми. После работы я ехала в какое-нибудь глухое место и просто кричала там. Я на самом деле не ела, не спала, ни с кем не разговаривала; отдалилась даже от самых любимых и близких. Больше недели после случившегося мне никто не звонил и ничего не сообщал о том вечере. Единственное доказательство, что это был не просто дурной сон, лежало в ящике моего шкафа — спортивные свитер и штаны.

Однажды на работе, пролистывая новости в своем телефоне, я наткнулась на статью. Из нее я впервые узнала, как меня нашли лежащую без сознания, со спутанными волосами, с перемотанным вокруг шеи колье, со спущенным лифчиком, в задранном платье. Впервые узнала, что лежала без трусов, то есть голой от пояса до ботинок, с широко раздвинутыми ногами. Узнала, что кто-то незнакомый овладел мною — возможно, с помощью постороннего предмета. Да, именно так — сидя на работе и просматривая новости — я выяснила, что тогда со мной сделали. Узнала, можно сказать, одновременно со всем остальным миром. Только тогда я поняла, откуда взялись те сосновые иглы и сучки у меня в волосах — не сыпались они ни с какого дерева. Он задрал мне платье, стащил с меня трусы и проник в меня пальцами. Я понятия не имела, кто он такой. И до сих пор я все еще не знаю этого человека. В тот день, читая про себя, я думала, что такого не могло случиться со мной, что той девушкой не могла быть я — только не я. Переварить это или принять это я была не в состоянии. Как была не в состоянии представить, что моя семья прочитает об этом в интернете. Но сама я продолжала читать. Из следующего абзаца я узнала то, чего не прощу никогда. Я прочитала, что, по его словам, мне понравилось. Мне понравилось. И снова не нахожу слов, чтобы описать то свое состояние.

Это все равно что прочитать про автомобильную аварию, после которой одну из машин находят покореженной в канаве. Вполне возможно, той машине понравилось, что ее так изуродовали. Может быть, другая машина и не собиралась в нее врезаться, а просто слегка задела. Аварии случаются постоянно — люди так невнимательны, — как тут разобраться, кто прав, кто виноват.

В самом конце статьи, которая в ярких деталях всех оповестила о сексуальном нападении на меня, были упомянуты его успехи в плавании. Ее нашли без сознания, но все-таки живой — правда, без нижнего белья, в позе эмбриона. Кстати, он отличный пловец. А что же тогда не указали время, за которое и я проплываю милю, если вся суть в этом? Я, например, отлично готовлю. Я так поняла, что именно в конце статьи перечисляются все увлечения, чтобы как-то снивелировать случившуюся мерзость.

Вечером того дня, как появились эти новости, я усадила родителей за стол и начала рассказывать им, что меня изнасиловали. Я попросила ничего не читать, потому что все это только расстроит их еще больше. Они просто должны знать, что я здесь, что со мной все в порядке, все хорошо. Я здесь. Но проговорив ровно половину задуманного, я почувствовала такую слабость в ногах, что матери пришлось меня поддержать.

На следующий вечер после случившегося он сказал, что не знает, как меня зовут; заявил, что на опознании не узнал бы меня. Он не упомянул ни о каком разговоре между нами, ни слова — только танцы и поцелуи. Танцы — это звучит мило. Интересно, мы просто дергались и щелкали пальцами? Или терлись телами в переполненном зале? А поцелуи — я крепко прижалась лицом к его лицу? Когда детектив спросил его, собирался ли он пригласить меня к себе в общежитие, он ответил, что нет. Когда детектив спросил его, как так вышло, что мы оказались за мусорным баком, он сказал, что не знает. Он признался, что целовал других девушек на той вечеринке, среди которых была и моя сестра. Она, кстати, отшила его. Он признался, что хотел кого-нибудь подцепить. В общем стаде я оказалась той самой раненой антилопой, совершенно одинокой, беззащитной, физически неспособной постоять за себя, — и он выбрал меня. Иногда думаю: не выйди я тогда из помещения, ничего не произошло бы. Но потом понимаю, что все равно случилось бы — просто с какой-то другой. Ты собирался получить на все четыре года свободный доступ к пьяным девушкам и вечеринкам, и если так ты начал, то правильно, что тебе не дали продолжить. На следующий вечер после случившегося он заявил, что думал, будто мне все нравится, потому что я гладила его по спине. По спине. Гладила.

Ни разу не упомянул о моем согласии, ни разу не упомянул хоть о какой-то беседе между нами — а вот по спине гладила. Повторю еще раз: я узнала лишь из новостей, что мои задница и половые органы были совершенно голыми, что он тискал мою грудь, впихивал в меня свои пальцы вместе с сосновыми иглами и всяким мусором, что кожей и головой я терлась о грязную землю за мусорным баком, пока возбужденный первокурсник трахал мое бессознательное полуобнаженное тело. Но из этого я ничего не помню — как я смогу доказать, что мне не нравилось?

Мне казалось, что до суда дело не дойдет. Были свидетели, грязь и ссадины на моем теле, он убегал, его поймали. Я предполагала, что он захочет все уладить, что будут принесены казенные извинения, и каждый из нас пойдет своей дорогой. Но мне сказали, что вместо этого он нанял влиятельного адвоката, привел экспертов в качестве свидетелей, заплатил частным детективам, которым наказали откопать в моей личной жизни что-то компрометирующее, чтобы использовать это против меня, найти нестыковки в наших с сестрой показаниях, чтобы объявить их недействительными и доказать, что не было никакого сексуального насилия, а случилось всего лишь недоразумение. Он пойдет на все, но убедит мир, что просто запутался.

Мне не только сказали, что на меня напали с целью изнасиловать; мне также дали понять, что раз я ни о чем не могу вспомнить, то формально не смогу и доказать, что не желала такого. Это деформировало мое сознание, нанесло ущерб моему существованию, почти сломило меня. Самое прискорбное во всей этой неразберихе, когда тебе говорят: мол, нам известно, что на тебя напали и будто бы даже изнасиловали почти у всех на виду, но мы еще не знаем, считать ли это изнасилованием. Мне пришлось целый год биться за то, чтобы прояснить эту ситуацию, в которой явно было что-то не так.

Когда меня предупредили, что следует подготовить себя на случай проигрыша, я ответила, что к такому не смогу подготовиться. Он был виновен с той минуты, как я очнулась в больнице. И никому не удастся меня уболтать и заставить забыть ту боль, которую он мне причинил. Хуже всего, как меня предупредили, что он в курсе моего беспамятства и теперь начнет выстраивать собственную версию. Он будет говорить о чем угодно, и никто не сможет оспорить его. Я не имела ни влияния, ни голоса. Я так и оставалась беззащитной. Мой провал в памяти собирались использовать против меня. Мои показания, были слабыми, не полными. Меня заставили поверить, что у меня, возможно, недостаточно доказательств, чтобы выиграть дело. Его адвокат постоянно напоминал присяжным, что единственный, кому можно верить, — это Брок. Потому что «она ничего не помнит». Эта беспомощность оборачивалась настоящей травмой.

Мне полагалось бы использовать все время на восстановление здоровья, но приходилось растрачивать многие часы на мучительные восстановления мельчайших деталей того вечера, чтобы быть готовой к вопросам адвоката защиты — вопросам агрессивным, нахрапистым и часто неуместным. Он формулировал их так, что они сбивали меня с толку, заставляли противоречить и собственным показаниям, и показаниям сестры. Он легко манипулировал моими ответами, переиначивая их в свою пользу. Вместо простого вопроса: «Заметили ли вы какие-то повреждения?» — он спрашивал: «Вы не заметили никаких повреждений, не так ли?» Он вел со мной стратегическую игру, как бы показывая мне самой мою никчемность и таким образом лишая меня воли. Сексуальное насилие было совершенно очевидным фактом, но почему-то я стояла здесь, в зале суда, и отвечала на вопросы типа:

Сколько вам лет? Сколько вы весите? Что вы ели в тот день? А что у вас было на обед? Кто готовил? Вы пили во время обеда? Даже воду не пили? Когда вы пили? Сколько вы выпили? Из чего вы пили? Кто дал вам напиток? Сколько вы обычно пьете? Кто подвозил вас на вечеринку? В какое время? Куда конкретно? Что на вас было надето? Почему вы отправились на ту вечеринку? Что вы делали, когда пришли туда? Вы уверены, что делали именно это? А когда именно вы это делали? Что значит это сообщение? Кому вы его отправили? В какое время вы пошли помочиться? Где вы мочились? На улице с кем вместе вы мочились? Во сколько звонила ваша сестра? Ваш телефон был на беззвучном режиме? Вы помните, как отключали звук? Я спрашиваю, поскольку — хочу отметить, это зафиксировано на странице пятьдесят третьей — вы заявили, что включали звук. Вы выпивали в колледже? Вы сказали, что были тусовщицей? Сколько раз у вас случались провалы в памяти? Вы бывали на вечеринках в студенческих общежитиях? У вас серьезные отношения с вашим парнем? Вы занимаетесь с ним сексом? Когда вы начали с ним встречаться? Вы могли бы изменить ему? Вы когда-нибудь кому-нибудь изменяли? Что вы имели в виду, когда говорили, что отблагодарите его? Вы помните, в котором часу очнулись? На вас был ваш вязаный жакет с большими пуговицами? Какого цвета был этот жакет? Вы что-нибудь еще помните из того вечера? Нет? Ладно, тогда пусть Брок заполнит пробелы.

Он забрасывал меня своими вопросами, до нелепости узкими и мелочными, препарирующими мою личность, мою частную жизнь, мои любовные отношения, мою семью, мое прошлое, — бессмысленными и назойливыми вопросами, в которых муссировались ничего не значащие подробности. И всё ради того, чтобы найти оправдание для парня, державшего меня полуголой на земле и даже не потрудившегося узнать мое имя. После физического нападения мне пришлось испытать нападение словесное. Все вопросы были построены так, чтобы атаковать меня, чтобы показать, насколько факты, мной приводимые, не соответствуют моему умонастроению и образу жизни. Посмотрите — как бы говорил адвокат защиты, — да она практически алкоголичка; возможно, хотела подцепить кого-то на той вечеринке, перепихнуться, а он спортсмен. Оба были пьяны — ну и что? Те больничные детали, что она вспоминала, — это, конечно, факт, но стоит ли принимать его во внимание? У Брока на карту поставлено слишком многое — вот кому сейчас действительно приходится нелегко.

А потом пришло время давать показания ему, и я узнала, что значит стать жертвой повторно. Хочу напомнить, что в ночь после нападения он сказал, что не думал брать меня к себе в общежитие, что не знает, как мы оказались за мусорным баком, что поднялся с земли, потому что плохо себя почувствовал, и тут за ним погнались и на него вдруг напали. А потом он выяснил, что я ничего не помню.

Итак, год спустя, как меня и предупреждали, возник совсем другой поворот. У Брока появился странный новый сюжет, в духе бездарного подросткового любовного романа с танцами и поцелуями, где герои держатся за руки и сразу валятся на землю. И самое главное, в этой новой истории внезапно появилось мое согласие. Через год после случившегося он вспомнил, что, кстати, она действительно согласилась на всё, так что…

Он заявил, что спросил, хочу ли я потанцевать. По-видимому, я ответила да. Он спросил, не хочу ли я пойти с ним в общежитие. И я ответила да. Потом спросил, может ли он отыметь меня пальцами. И я ответила да. Знаете, обычно парни не спрашивают, могут ли они войти в тебя пальцами. В таких случаях события разворачиваются естественным ходом — по обоюдному согласию, а не по схеме вопрос-ответ. Несомненно, я дала сразу согласие на все. Он вне подозрений. По его словам получается, что, прежде чем оказаться полуголой на земле, я произнесла всего одно слово, но три раза: да, да, да. На будущее: если сомневаешься, согласна ли девушка на твое предложение, убедись, что она способна по крайней мере за один раз произнести полное предложение. Но ты даже этого не смог сделать. Нужна всего лишь членораздельная связная фраза. Если девушка не произносит ее — это означает отказ. Не может быть, а только нет. Что тут непонятного? В чем путаница? Это просто здравый смысл, обычная порядочность. Если верить его словам, мы оказались на земле только потому, что я упала. Возьми на заметку: если девушка падает, помоги ей подняться. Если она так пьяна, что едва стоит на ногах, не нависай над ней, не прижимай ее к земле, не сдирай с нее одежду, не засовывай свою руку в ее влагалище. Если девушка падает, помоги ей подняться. Если у нее поверх платья надет жакет, не снимай его, чтобы потрогать ее грудь. Возможно, ей просто холодно, поэтому она и надела вязаный жакет.

Затем к тебе стали приближаться двое шведов на велосипедах, и ты побежал. Но когда они поймали тебя, почему ты не сказал: «Стоп! Все нормально, можете спросить ее, она вон там, она подтвердит». Ты только что сам меня спросил, и я согласилась. Я ведь была в сознании, не так ли? Когда прибыла полиция и допросила злобных шведов, преследовавших тебя, один из них плакал, потому что буквально потерял дар речи от увиденного. Твой адвокат постоянно указывал на то, что «мы не знаем, когда именно она потеряла сознание». Может быть, вы и правы, может быть, я еще хлопала глазами и не до конца обмякла. Но дело было совсем не в этом. Я была слишком пьяной, чтобы хоть что-то говорить; слишком пьяной, чтобы давать согласие на что-либо, — я была слишком пьяной задолго до того, как оказалась на земле. В таком состоянии меня вообще не должны были трогать. Брок заявил: «Я ни разу не заметил, что она не отвечает. Если бы у меня закралось малейшее сомнение, что она без сознания, я немедленно остановился». Но вот в чем дело: если ты собирался остановиться только тогда, когда я перестала отвечать, значит, ты так ничего и не понял. Как бы там ни было, ты не остановился и тогда, когда я была без сознания! Тебя остановили. Двое парней на велосипедах в темноте заметили, что я не двигалась, и им пришлось остановить тебя. Как же ты не заметил этого, будучи прямо на мне?

Ты сказал, что остановился бы и помог бы мне. Ты так сказал. Но тогда объясни мне, как ты собирался это сделать? Объясни по порядку, проведи меня шаг за шагом через свою помощь. Хотелось бы знать, как сложился бы тот вечер, если два злобных шведа не обнаружили бы меня. Я хочу узнать у тебя: ты натянул бы мои трусы обратно на меня прямо через ботинки? Распутал бы ожерелье на шее? Сдвинул бы мне ноги, укрыл бы меня? Вытащил бы сосновые иглы у меня из волос? Спросил бы, не болят ли ссадины на шее и на попе? А потом ты позвал бы приятеля и попросил его помочь отнести меня в теплое безопасное место? Я не могу уснуть, как только подумаю, что могло бы быть, не появись те двое. Что было бы со мной? И на этот вопрос у тебя нет вразумительного ответа, этого ты не в состоянии объяснить даже спустя год.

Вдобавок ко всему он заявил, что я испытала оргазм буквально через минуту после его проникновения в меня пальцами. Медсестра сказала, что на моих половых органах были повреждения, разрывы и грязь. Интересно, все это появилось до или после того, как я кончила?

Быть под присягой и заявлять, что я сама хотела, что дала согласие, что истинная жертва здесь ты, потому что на тебя по непонятным причинам напали два шведа, — это просто чудовищно, это эгоистично, глупо и оскорбительно. Одно дело испытывать боль. И совершенно другое — видеть, как кто-то пытается поставить под сомнение истинность этой боли.

Моим близким пришлось увидеть фотографии, как я лежу на больничной кровати, а моя голова вся усыпана сосновыми иголками; как я лежу в грязи в задранном платье, с закрытыми глазами, спутанными волосами, с согнутыми ногами и руками. И после этого они еще вынуждены были выслушивать, как твой адвокат заявлял, что фотографии были сделаны после инцидента, и поэтому от них можно просто отмахнуться. Заявлял, что хоть медсестра и подтвердила, что «ее половые органы» были травмированы, что во влагалище обнаружены ссадины и покраснение, но ведь именно так и бывает после проникновения пальцами — а в этом Брок сам признался. Мои близкие вынуждены были слушать, как твой адвокат пытался представить меня одной из тех разгулявшихся девушек, вечно ищущих приключений. Вынуждены были слушать, как он расписывал мой пьяный голос, звучавший по телефону, как он говорил, что это моя обычная бестолковая манера разговора, потому что я недалекий человек. Они слушали его рассказ, как я в голосовом сообщении обещала вознаградить своего парня… и как он намекал, что, мол, все мы, конечно, понимаем, что имелось в виду. Могу уверить тебя, моя программа вознаграждений не распространяется на посторонних, и особенно на незнакомцев, подкатывающих ко мне.

Во время суда он нанес мне и моей семье невосполнимый ущерб. Мы молча выслушивали, как он выворачивает наизнанку тот вечер. Но в конце концов ни его неподтвержденные показания, ни извращенная логика его адвоката никого не обманули. Правда победила, правда говорила сама за себя.

Ты виновен. Двенадцать присяжных сочли тебя виновным в совершении трех тяжких преступлений, без каких-либо сомнений. Это двенадцать голосов. Двенадцать пар глаз подтвердили твою вину. Стопроцентное единогласное голосование. Я думала, все наконец закончилось, наконец он ответит за то, что сделал, принесет искренние извинения, мы оба вернемся к своим жизням, и все наладится. А потом я прочитала твое заявление.

Если ты надеялся, что меня разорвет от гнева и я умру, то ты почти достиг цели. Подошел очень близко. Это не очередная история о пьяной интрижке не умеющей принимать решения студентки еще одного университетского колледжа. Изнасилование — это не случайность. Почему-то ты до сих пор этого не понял. По какой-то причине ты совсем запутался. Позвольте мне прочитать отдельные выдержки из заявления обвиняемого и ответить на них.

Будучи пьяным, я был не в состоянии здраво мыслить, она тоже не могла.

Алкоголь не оправдание. Может ли он быть причиной? Да. Но не алкоголь раздел меня, не алкоголь проник в меня пальцами, не алкоголь протащил меня головой по земле почти голую. Много выпил, по неопытности опьянел — это можно понять и это не преступление. Каждый здесь в зале хоть раз в жизни сожалел о том, что выпил лишнего, или знаком с кем-то, кто сожалел об этом. Но сожалеть о выпитом не то же самое, что сожалеть об изнасиловании. В конце концов мы оба были пьяны, но разница между нами в том, что я не стянула с тебя штаны и трусы, не лапала тебя в неподобающих местах, а потом не убегала с места происшествия. Вот в чем отличие.

Если я хотел бы узнать ее поближе, я взял бы у нее номер телефона, а не приглашал бы пойти со мной в общежитие.

Я зла на тебя не потому, что ты не попросил мой номер. Даже если мы были бы знакомы, я не хотела бы оказаться в подобной ситуации. Мой парень знает меня, но если он попросил бы моего позволения улечься с ним за мусорными баками, чтобы он ввел в меня пальцы, то получил бы по физиономии. Ни одна девушка не захочет оказаться на моем месте. Ни одна. И неважно, есть у тебя ее номер телефона или нет.

Я тупо думал, что нормально делать то, что все вокруг делают, то есть выпивать, но я ошибся.

И снова скажу: нет ничего страшного в том, чтобы выпивать, но ведь все, кто находился рядом с тобой, не насиловали меня. Ненормально было делать то, что никто другой не делал, то есть прижиматься своим возбужденным членом к моему обнаженному беззащитному телу, скрытому темнотой, лежащему в таком месте, где посетители вечеринки не увидели бы меня и не смогли бы вступиться за меня, где даже моя родная сестра не могла меня найти. Потягивать виски не преступление. Срывать с меня одежду, как обертку с конфеты, чтобы засунуть в меня свои пальцы, — вот это ошибка. Почему до сих пор приходится объяснять подобные вещи?

Я совершенно не хотел, чтобы ее мучили во время суда. Это все мой адвокат, это его метод ведения дела.

Твой адвокат не козел отпущения, он твой представитель. Говорил ли твой адвокат какие-то циничные, оскорбительные, невероятно бесящие, унизительные вещи? Безусловно. Он заявил, что у тебя была эрекция, потому что было холодно.

Ты сказал, что работаешь над программой, в рамках которой будешь разговаривать со старшеклассниками и студентами «о культуре потребления алкоголя, о пагубном влиянии чрезмерного употребления алкоголя, так распространенного в кампусах, а также о вытекающих из этого беспорядочных половых связях».

Культура потребления алкоголя среди студентов? Серьезно? Так мы об этом тут говорим? Думаешь, именно за это я сражалась весь последний год? Не распространение сведений о сексуальном насилии, об изнасилованиях в студенческой среде или хотя бы усвоение навыков, как распознать, дает ли девушка свое согласие? Культура потребления алкоголя в кампусе. Долой виски. Нет водке. Если хочешь поговорить с людьми о выпивке, сходи на собрание анонимных алкоголиков. Понимаешь ли, иметь проблемы с алкоголем — это совсем не то же самое, что, напившись, кого-то принуждать к сексу. Расскажи парням, как уважать женщин, а не как меньше пить.

Чрезмерное употребление алкоголя, так распространенное в кампусах, а также вытекающие из этого беспорядочные половые связи.

Вытекающие — так сказано, будто это некий побочный эффект, картошка фри на краешке тарелки с основным блюдом. Откуда вообще всплыли эти беспорядочные связи? Что-то я не помню заголовков вроде «Брок Тёрнер, обвиняемый в чрезмерном употреблении алкоголя и вытекающих из этого беспорядочных половых связях». Сексуальное насилие в кампусе. Вот первый слайд твоей презентации. И уверяю тебя, если ты не поменяешь тему своего выступления, я буду преследовать тебя в каждом учебном заведении, и моя презентация будет идти сразу после твоей.

Я хочу показать всем, как вот так, за один вечер мимолетное веселье может разрушить всю твою жизнь.

Жизнь? Чью жизнь? Только твою? Ты забыл о моей. Давай я перефразирую: «Я хочу показать всем, что за один вечер мимолетное веселье может разрушить пару жизней». Твою и мою. Ты причина, я следствие. Ты протащил меня через этот ад, снова и снова окуная головой в кошмар той ночи. Ты разрушил обе крепости, моя пала тогда же, когда и твоя. Если ты думаешь, что я от всего избавилась, что вышла невредимой, что сегодня я спокойно катаюсь на велосипеде и любуюсь закатом, в то время как тебе приходится страдать, ты ошибаешься. В этой истории нет победителей. Мы оба раздавлены, оба пытаемся отыскать хоть какой-то смысл во всем этом. Твои потери очевидны, они измеряются званиями, титулами и учебными баллами. Мои потери невидимы, скрыты глубоко внутри меня. Ты лишил меня моего достоинства, разрушил неприкосновенность моей частной жизни, отнял чувство безопасности; ты украл у меня возможность иметь интимную жизнь, мою уверенность в себе; ты забрал мою энергию, мое время, даже мой голос. Все так и было — до сегодняшнего дня.

Знаешь, у нас есть одна общая черта. Нам обоим трудно вставать по утрам. Мне известно, что такое боль. Ты сделал из меня жертву. В газетах меня называли «пьяной женщиной без сознания» — четыре слова и ничего более. И какое-то время я верила, что была не чем иным, как только этим. Мне приходилось буквально заставлять себя вспоминать свое истинное имя, свой истинный характер. Чтобы заново поверить, чтобы окончательно понять — это не все, что я из себя представляю. Что я не просто пьяная жертва на студенческой вечеринке, найденная за мусорным баком, в то время как ты оставался успешным пловцом, студентом лучшего университета, надеждой Америки, невиновным, пока не доказано обратное. У тебя так многое поставлено на карту, а я человек, который получил необратимую травму. Моя жизнь была насильно прервана более чем на год, пока я выясняла, стою ли я хоть что-то в этом мире.

Моя независимость, радость, нежность и стабильная жизнь, которой я наслаждалась, — все было разрушено до основания. Я стала закрытой, озлобленной, самокритичной, усталой, раздражительной, опустошенной. Одиночество порой было невыносимым. Ты не можешь вернуть мне мою прежнюю жизнь. В то время как ты волнуешься о своей погубленной репутации, я каждую ночь замораживаю ложки в холодильнике, чтобы утром приложить их к опухшим от слез глазам и выглядеть не такой заплывшей. Каждый день я опаздывала на работу на час, потому что рыдала на лестнице. Я знаю отличные места в том здании, где можно укрыться от всех глаз и поплакать. Боль была настолько сильной, что мне пришлось объяснять обстоятельства своей личной жизни начальнице, чтобы оправдать свое отсутствие на работе. Мне нужно было время, потому что выносить все это изо дня в день я не могла. Я потратила все свои накопления, чтобы уехать как можно дальше от этого места. Я не устраивалась на постоянную работу, потому что знала, что мне придется брать недели выходных из-за судебных слушаний, которые к тому же постоянно переносились. Моя жизнь остановилась более чем на год. Все, что было построено, рухнуло.

Я, как пятилетний ребенок, не могу спать одна с выключенным светом, потому что меня мучают кошмары, в которых трогают мое тело, а я не в силах проснуться. Именно поэтому я жду до восхода солнца, пока не почувствую себя в безопасности, и потом наконец засыпаю. Три месяца я ложусь спать в шесть утра.

Раньше я гордилась своей независимостью, теперь боюсь вечером выйти на прогулку, боюсь ходить на вечеринки с друзьями, где обычно люди пьют спиртное. Я стала похожа на рыбу-прилипалу, которой постоянно нужно быть с кем-то рядом. Мне требовалось, чтобы рядом находился мой парень: стоял рядом, спал рядом, защищал меня. Мне стыдно за свою слабость, свою нерешительность, за то, что я всегда настороже, всегда готова к обороне, готова разозлиться.

Ты даже не представляешь, как мне пришлось работать над собой, чтобы восстановить все то, что до сих пор не окрепло. Мне потребовалось восемь месяцев, чтобы начать хотя бы говорить о случившемся. Я не могла быть с друзьями, я вообще ни с кем не могла быть. Стоило кому-то из близких заговорить о моем деле, и я срывалась — срывалась на своего парня, кричала на родителей. Ты не давал мне забыть о том, что со мной случилось. К концу судебного процесса я была слишком измождена, чтобы говорить. Я чувствовала себя настолько опустошенной, что хотелось только тишины. Хотелось засесть дома, отключить все телефоны и молчать целыми днями. Ты отправил меня на планету, где я оказалась в полном одиночестве. Каждый раз, когда выходила очередная статья, я до смерти боялась, что весь город узнает: я та самая, которую изнасиловали. Мне не нужна была ничья жалость, и я до сих пор учусь принимать себя как жертву. Ты превратил мой родной город в ужасное для меня место. Ты не вернешь мне моих ночей, проведенных без сна. Но то, что ты сделал со мной, — из-за чего я теперь безудержно рыдаю, когда смотрю какой-нибудь фильм, где женщине, мягко говоря, причиняют вред, — только укрепило мое сострадание к другим жертвам. От постоянного напряжения я похудела, а если кто-то из знакомых отмечал это, то говорила, что много бегала последнее время. Бывают моменты, когда я не хочу, чтобы ко мне прикасались. Мне пришлось заново осознавать, что я не хрупкая, не слабая и бледная, а вполне крепкая, здоровая и цельная.

Когда я вижу, как страдает моя младшая сестра, какой безрадостной стала ее жизнь, как она не может нормально учиться, как она не спит по ночам, как рыдает в трубку и все повторяет, едва дыша, о своей вине, что оставила меня в тот вечер одну, когда вижу, что она чувствует себя более виноватой, чем когда-либо чувствовал себя ты, — я не могу простить тебя. Тогда вечером я звонила ей, пытаясь найти, но ты нашел меня первым. Заключительная речь твоего адвоката начиналась так: «[Ее сестра] сказала, что она “была в порядке, так что я спокойно оставила ее одну”. А кто из всех выступавших в суде знает ее лучше, чем Тиффани? Никто». Ты посмел использовать мою сестру против меня? Твои аргументы были такими низкими, неубедительными и даже смешными. Ты не должен был даже прикасаться к ее имени.

Тебе не следовало так поступать со мной. И уж тем более ты не имел никакого права вынуждать меня так долго бороться за то, чтобы сказать тебе это. Но теперь мы здесь. Вред уже нанесен, назад ничего не вернуть. И сейчас у нас обоих есть выбор. Мы можем позволить случившемуся уничтожить нас, я останусь озлобленной и обиженной, а ты и дальше будешь отрицать то, что сделал. Или мы можем посмотреть правде в глаза, я приму свою боль, ты примешь наказание, и мы пойдем дальше.

Твоя жизнь не кончена, у тебя впереди много лет, чтобы переписать свою историю. Мир огромен, он намного шире Пало-Альто и Стэнфорда, и ты найдешь свое место в нем, место, где будешь счастлив и полезен. Но сейчас тебе вовсе не обязательно пожимать плечами и выказывать непонимание. Необязательно притворяться, что не было никаких знаков, указывающих, что так поступать не следует. Тебя обвинили в насильственных действиях, которые ты совершил намеренно, которые носили сексуальный характер, у которых имелись преступные намерения, но единственное, в чем ты признался — это в употреблении алкоголя. И не надо говорить, как печально повернулась твоя жизнь, потому что алкоголь заставил тебя совершить плохой поступок. Лучше подумай, как принять ответственность за собственные действия.

Теперь что касается приговора. Когда я прочитала отчет уголовно-исполнительной инспекции, то глазам своим не поверила. Вспыхнувший гнев быстро перерос в глубокую грусть. Я так долго боролась, что не могу позволить инспектору свести все мои усилия на нет — инспектору, которая пыталась оценить мое состояние и мои пожелания в пятнадцатиминутном телефонном разговоре, большую часть которого я потратила, отвечая на ее вопросы. Важен контекст. Когда я говорила с ней, Броку еще только предстояло написать свое заявление, и я тогда не знала, что он скажет.

Моя жизнь остановилась больше чем на год. Это был год гнева, страдания и неопределенности. Потом присяжные вынесли свой вердикт, который восстановил справедливость. Если Брок раньше признал бы свою вину, раскаялся и предложил уладить это дело, я согласилась бы на смягчение приговора, отдавая должное его честности, благодарная за то, что мы оба можем жить дальше. Но он рискнул и пошел в суд, добавив ко всему еще и оскорбления, заставив меня выставить на всеобщее обозрение и свою боль, и свою личную жизнь, и все подробности сексуального насилия надо мной. Он обрек меня и мою семью на невероятные, никому не нужные страдания, и должен отвечать за последствия своего преступления, за то, что поставил под сомнение мою боль, за то, что заставил нас всех так долго ждать справедливости.

В телефонном разговоре я сказала инспектору, что не хочу, чтобы Брок гнил в тюрьме. Я не говорила ей, что он не заслуживает отправиться за решетку. И предложенный инспекцией срок менее года в окружной тюрьме — это просто каникулы, насмешка, стирающая всю серьезность совершенного преступления, оскорбление, брошенное лично мне и всем женщинам в моем лице. Это послание всем нам, что совершенно посторонний человек может овладеть тобой без твоего согласия, и получит за это меньше минимально установленного законом срока. Но в этом случае не может быть условного срока. Также я сказала сотруднику инспекции, что действительно хотела бы, чтобы Брок осознал и признал свою вину.

К сожалению, речь обвиняемого меня глубоко разочаровала. Похоже, ему чужды как искреннее раскаяние, так и ответственность за свои действия. Я уважала его право обратиться в суд, но даже после того, как двенадцать присяжных единогласно признали его виновным в трех тяжких преступлениях, все, в чем он признался, — это употребление алкоголя. Но человек, не готовый взять на себя ответственность за свои проступки, не заслуживает смягчения приговора. Мне кажется глубоко оскорбительным, что он пытается свести сексуальное насилие к понятию «беспорядочные связи». По определению, изнасилование — это не наличие распущенности, а отсутствие согласия, и меня не на шутку возмущает, что он неспособен увидеть эту разницу.

Сотрудник уголовно-исполнительной инспекции ссылается на то, что обвиняемый еще молод и не имеет криминальной истории. По моему мнению, он достаточно взрослый, чтобы понимать, что его действия были недопустимы. В этой стране в восемнадцать лет тебя могут призвать в армию. Думаю, когда человеку исполняется девятнадцать лет, он уже вполне взрослый, чтобы понести наказание за попытку изнасилования. Конечно, он молод, но все-таки довольно зрел, чтобы отдавать себе отчет в своих действиях.

Поскольку это первое его нарушение закона, я понимаю причины такого снисхождения. С другой стороны, общество не вправе прощать первое сексуальное насилие, в какой бы форме оно ни было совершено. В этом нет никакого смысла. Серьезность подобного преступления очевидна, мы не должны создавать предпосылок для того, чтобы люди путем проб и ошибок выясняли, насколько подобное неприемлемо. Изнасилование должно караться довольно серьезно, чтобы люди боялись совершать его даже будучи пьяными. Последствия для насильников должны быть довольно суровыми, чтобы служить мерой предотвращения.

Уголовно-исполнительная инспекция привела в качестве аргумента тот факт, что ему пришлось отказаться от заработанной с таким трудом спортивной стипендии. Но то, как Брок умеет быстро плавать, не уменьшает тяжести того, что он сделал со мной, и не должно смягчать наказание за это. Если кто-нибудь из неблагополучной семьи впервые обвинялся бы в трех тяжких преступлениях и не признавал бы ответственности за свои действия, сожалея разве что о количестве выпитого, какой был бы вынесен ему приговор? Тот факт, что Брок был спортсменом в престижном университете, не должен рассматриваться как смягчающее обстоятельство. Напротив, на его примере следует объяснять, что сексуальное насилие — это преступление, и наказание за него не должно зависеть от социального положения обвиняемого.

Инспектор заявила, что, по сравнению с другими преступлениями аналогичного характера, это дело может быть отнесено к менее тяжким, если учитывать уровень опьянения подсудимого. Но для меня оно было тяжким. Больше мне нечего добавить.

Что он такого сделал, чтобы заслужить этот отдых? Он принес извинения лишь за выпивку. Ему только предстоит признать, что он сотворил со мной. На протяжении всего суда он оскорблял меня. Его признали виновным в трех тяжких преступлениях, так не пора ли ему самому признать и принять последствия своих действий? Нет, не получит он тихого прощения. Он на всю жизнь останется человеком, совершившим сексуальное преступление. От этого ему никуда не деться. Как и мне никуда не деться от того, что он со мной сделал. И спустя годы это будет меня преследовать. Это теперь навсегда со мной, это стало частью меня и навсегда изменило мою личность, мое самосознание и самооценку, изменило мою текущую жизнь и повлияет на будущую.

В заключение я хотела бы поблагодарить всех: врача-интерна, которая накормила меня овсянкой, когда я очнулась в больнице тем утром; помощника шерифа, который был тогда рядом со мной; медсестер, которые успокаивали меня; детектива, слушавшего меня без тени осуждения; моих адвокатов, бесстрашно сражавшихся за меня; моего психотерапевта, научившего меня находить храбрость в беззащитности. Я хотела бы поблагодарить свою начальницу за то, что поняла меня и была добра ко мне. Своих замечательных родителей, научивших меня превращать боль в силу. Мою бабушку, которая приносила мне шоколад в зал суда. Моих друзей, напоминавших мне, как быть счастливой. Своего терпеливого и любящего парня. Мою бесстрашную сестру — часть моей души. Хочу поблагодарить Алале, моего кумира, сражавшуюся без отдыха и ни разу не усомнившуюся во мне. Спасибо всем, кто участвовал в этом процессе, спасибо за ваше время и внимание. Спасибо всем девушкам по всей стране за то, что присылали открытки представителю окружного прокурора, которая передавала их мне. Так много незнакомых людей, которые заботились обо мне и поддержали меня.

Самое большое спасибо спасшим меня двум мужчинам, с которыми мне только предстоит встретиться. Над моей кроватью висит рисунок двух велосипедов, он напоминает мне, что в этой истории есть герои. Что мы все заботимся друг о друге. Я никогда не забуду тех людей, их защиту и их любовь.

И в конце своего заявления хочу обратиться ко всем девушкам мира. Я с вами. Ночами, когда вы чувствуете всю тяжесть своего одиночества, я с вами. Когда кто-то сомневается в вас, не верит вам, я с вами. Каждый день я сражаюсь за вас. И вы не прекращайте бороться. Я верю вам. Энн Ламотт написала: «Маяки не носятся по всему берегу в поисках лодок, которые нужно спасать. Они просто стоят на своем месте и светят». Пусть я не могу спасти все лодки, но, надеюсь, мои слова дадут вам немного света, дадут хотя бы маленькую уверенность, что вас нельзя заставить замолчать, укрепят вашу веру в справедливость, покажут, что мы движемся к цели. А также позволят вам поверить, что вы важны, неприкосновенны, вы прекрасны, достойны уважения, что от вас нельзя отмахнуться, что каждую минуту каждого дня вы становитесь сильнее и никто не может лишить вас всего этого. Девушки всего мира, я с вами.

Спасибо.

Благодарности

В жизни должно быть равновесие. Представьте только, что у вас выдался отвратительный день. И тут кто-то протягивает вам сочную мушмулу — вот и что-то хорошее, баланс восстановлен. В моей истории равновесие для меня всегда создавали люди. Постоянно. Благодаря им мне всегда удавалось удерживаться на краю бездны.

Я встретила добрых людей в больнице. Потом в суде. Всю мою жизнь держаться на плаву при бушующих обстоятельствах мне помогали добрые люди. Трудно выразить словами, как я благодарна каждому из вас. Просто знайте, что я буду стараться изо всех сил, потому что у меня есть вы. Спасибо вам.

Спасибо папе за то, что выращивал свежие помидоры и вдохновлял нас с Тиффи быть теми, кем мы хотим. Спасибо маме — я всегда равняюсь на тебя. Спасибо Тиффани, малышке, за которой я всегда буду приглядывать. Спасибо Лукасу, что разрешал прижиматься к нему холодными ступнями, когда я залезала в постель, после того как писала всю ночь, и за то, что помог мне пережить самые трудные времена. Спасибо и тебе, Могу, мой офис-менеджер весом три с половиной килограмма, не отправивший ни одного письма и спящий у моего стула. Я изо всех сил старалась не наступать на тебя.

Спасибо бабушке Энн и Ньюману. Эл Си Эм. Би Эм Эй. Дедушке Гон-Гону, Пуо-Пуо, моим Миллерам, Чангам. Спасибо за вашу бесконечную любовь.

Джулия, спасибо тебе за твое большое сердце и ясный ум. Спасибо Энни, которая заглядывала к нам каждый день. Спасибо заместителю окружного прокурора Алале Кианерчи — ты великолепна. Надеюсь, твои девочки вырастут тебе под стать. Спасибо детективу Майку Киму за доброту, за то, что не осуждал меня, когда я была слишком уязвима. Спасибо адвокатам из YWCA Бри Ван Несс и Клер Майерс, поддерживающим меня и на месте свидетеля, и в туалете во время моих рыданий, — ваше присутствие было жизненно важно. Спасибо медсестрам из SART за ваше внимательное отношение и за легкость общения. Спасибо всем официальным лицам, кто поддерживал меня. Спасибо Шону, защищавшему меня от прессы.

Николь, спасибо за сад, в котором мы выросли. За яркую жизнь твоей малышки. Клер, давай выжмем все до капли из наших взлетов и падений. Афина, спасибо за то, что всегда находила дорогу назад, в наш город. Спасибо Мэл Розенберг — каждая наша прогулка, каждый твой звонок были поддержкой. Ты знаешь меня лучше, чем я сама. Спасибо Кайле за наши ночи в Сан-Франциско, за миски с фо и чай. Спасибо Миранде — с тобой даже самые печальные события становятся забавными. Спасибо Ти Джей за исцеляющие булочки с корицей и кофе. Университетские друзья Тиффани просто замечательные. Спасибо семье Лукаса за каждый наш совместный ужин.

Спасибо Кэти Джей Эм Бейкер за то, что рассказала мою историю миру и защитила меня. Спасибо Мишель Даубер за укрепление моей стойкости и непреклонности. Спасибо Джону Си за то, что защищал меня. Джону Кракауэру — за поддержку.

Я прошу прощения у всех учителей математики, которых подвела, но, надеюсь, учителя английского счастливы: Хувер, Терман, Гунн из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Спасибо Деб за безопасный угол в Филадельфии. Спасибо моему психотерапевту, к которой я приходила, пока писала эту книгу. Компании C&S, подруге дней моих суровых. Спасибо посуде «Бамбу». Спасибо консьержкам с Уолнат-стрит. Спасибо теплой атмосфере Saxbys Rittenhouse. Чиззи, спасибо за прекрасное письмо. Спасибо каждому, кто отвечал на мои звонки на горячих линиях. Спасибо, Бупиз.

Спасибо собачьему приюту Muttville. Христианской молодежной женской организации (YWCA). Благотворительной организации Grateful Garments. Программе помощи жертвам насилия округа Санта-Клара.

Я отдаю дань жизням, отнятым в Айла-Висте: Вэйхань «Дэвид» Ван, Чэн Юань «Джеймс» Хон, Джордж Чэнь, Вероника Вайс, Кэти Купер, Кристофер Майкл-Мартинес. Ваши имена навсегда в нашей памяти. Ричард Мартинез, спасибо, мы следуем вашему примеру.

Андреа Шульц, мой редактор в издательском доме Viking, спасибо, что сохранила мое здравомыслие, что сделала невозможное радостным, что была для меня светом на этом тернистом пути. Ты вселяла в меня храбрость. Спасибо Флипу Брофи за хлебный пудинг и за то, что верил в меня с самого начала. Спасибо Эмили Вандерлич за то, что вывела меня на новый уровень. Спасибо моему техническому редактору Джейн Каволине за восстановление порядка в моем синтаксисе. Спасибо Эмили Ньюбергер, Айлину Бойлу, Линдси Преветт, Кейт Старк, Мэри Стоун, Брайану Тарту, Джейсону Рамирезу. Спасибо, Тесс Эспиноза и вся редакторская и выпускающая команда Viking. Ларе Бертольд, Хилари Гросс Моглен, Сильвии Молнар. Спасибо команде зеленого торта из Sterling Lord Literistic.

Спасибо шведам. Вы научили нас, как важно не молчать, бороться, спасать, дарить надежду, вступаться за слабых. Чтобы стать таким шведом, совсем не обязательно ждать, пока случится что-то плохое. Быть шведом — значит уважать чужое тело, выбирать слова и понимать, что согласие крайне важно и не может быть попрано. Мы все должны защищать нуждающихся в помощи и отвечать за свои поступки. Пусть в мире будет больше таких Карлов и Питеров.

Спасибо всем, чьих имен я не знаю. Тем, кто держал плакаты с просьбами подписать петицию. Тем, кто живет рядом с нами, головастиками. Тем, кто писал мне длинные письма. Я держу коробку с вашими письмами рядом со столом и перечитываю их, когда мне нужно подтолкнуть себя, чтобы продолжать писать. Вы научили меня состраданию к самой себе, вы подбадривали меня, помогали не сдаваться. Надеюсь, вы понимаете, что стоите того, чтобы за вас сражаться. Ваши характеры сильнее вашей боли. Вы не цифры в статистической выкладке, не стереотипы. Именно поэтому когда вас унижают, когда обесценивают, когда с вами не соглашаются — просто вспомните свой жизненный опыт и оттолкните все это от себя. Спасибо всем, кто остался безымянным. Я знаю, что у каждого из вас есть имя. Именно вы научили меня гордиться моим.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Шеф-редактор Ольга Киселева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Арт-директор Мария Красовская

Литературный редактор Наталья Волочаева

Верстка Людмила Гроздова

Корректоры Надежда Болотина, Евлалия Мазаник

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания

1

Эмили Доу (Emily Doe) — в данном случае обозначение для женской стороны в судебном процессе; используется в англо-саксонском праве, когда истец или жертва неизвестны или должны сохранять анонимность; ср. известные благодаря литературе и кинематографу криминологические термины Джон Доу и Джейн Доу — псевдонимы, которые дают неопознанным соответственно мужским и женским телам. Прим. пер.

2

Талисман команды, маскот (mascot — «кто-то приносящий счастье и удачу» или «что-то приносящее счастье и удачу») — человек, одетый в узнаваемого персонажа, олицетворяющего какой-то коллектив, в данном случае спортивную команду. Прим. ред.

3

Я-высказывание (I-Message) — психологический термин, обозначающий высказывание, в котором человек описывает происходящее, опираясь на собственные чувства и желания, стараясь при этом не задевать и не обвинять окружающих. Прим. ред.

4

Зеленая сальса (salsa verde) — традиционный мексиканский соус, приготовленный из отварных измельченных томатильо, чили, чеснока и лука. Прим. ред.

5

«Сетафил» (Cetaphil) — швейцарский дерматологический бренд, представленный широким выбором косметических средств для ухода за проблемной кожей. Прим. пер.

6

SART, Sexual Assault Response Team (Служба реагирования при половом преступлении) — общегосударственная программа помощи, обеспечивающая интересы потерпевших. В состав отдельной оперативной группы входят следующие специалисты: медицинские работники — оказывают первую медицинскую и психологическую помощь и проводят судебно-медицинскую экспертизу; сотрудник правоохранительных органов — проводит полицейское расследование; адвокат — оказывает юридическую поддержку потерпевшему. Прим. ред.

7

Джой (Joy) — радость. Прим. пер.

8

Эйприл (April) — апрель. Прим. пер.

9

Grateful Garments (дословно с англ. «приятная одежда») — благотворительная организация Grateful Garments Project, работающая с больницами, приютами и правоохранительными органами, обеспечивает неотложные потребности пострадавших, в том числе предоставляя необходимую одежду жертвам полового насилия, т. к. собственную одежду они вынуждены сдавать на судебно-медицинскую экспертизу. Прим. ред.

10

«Инопланетянин» (E.T. The Extra-Terrestrial; 1982) — фантастический блокбастер Стивена Спилберга про дружбу между американским мальчиком и довольно милым пришельцем. Прим. ред.

11

In-N-Out (In-And-Out, «Ин-энд-Аут») — американская сеть ресторанов быстрого питания In-N-Out Burger. Прим. пер.

12

День Мартина Лютера Кинга — федеральный праздник США, государственный выходной день, приуроченный к 15 января, дню рождения Кинга; отмечается ежегодно в третий понедельник января. Прим. ред.

13

Гилрой, Салинас, Кинг-Сити, Сан-Луис-Обиспо — города Калифорнии. Прим. ред.

14

Дома Эйхлера — устойчивое выражение, обозначающее популярный тип коттеджей, разработанный в 1950-х гг. в Калифорнии предпринимателем-застройщиком Джозефом Эйхлером вместе с архитекторами его строительной фирмы; эти удобные, компактные и одновременно просторные одноэтажные дома, построенные без цоколя и чердака, с большими окнами и атриумом, были экономичными и потому доступными среднему классу послевоенной Америки. Прим. ред.

15

Dream (англ.) — мечта, сон. Прим. пер.

16

YWCA (Young Women’s Christian Association) — Христианская молодежная жен-ская организация. Прим. ред.

17

«Уорриорз» — американский профессиональный баскетбольный клуб из Сан-Франциско Golden State Warriors («Голден Стэйт Уорриорз»). Прим. пер.

18

Mollie Stone’s Market — небольшая сеть супермаркетов, расположенных в районе залива Сан-Франциско и торгующих в основном натуральными и органическими продуктами без добавления сахара. Прим. ред.

19

В стиле Боуи — скорее всего, имеется в виду, что литературные собрания носили довольно экстравагантный и богемный характер, так как британский рок-певец и актер Дэвид Боуи (1947–2016) был славен не только своим абсолютно новаторским творчеством, но и образом жизни, отличавшимся уникальным сочетанием изысканного дендизма и крайнего эпатажа. Прим. ред.

20

«Адьёс, придурок», или «Адьёс, мать вашу» (Adios Mother Fucker, где исп. adios «прощай») — коктейль, состоящий из водки, джина, рома, текилы, ликера «Голубой Кюрасао», сверху все заливается спрайтом. Прим. ред.

21

Филли (Philly) — шутливое название Филадельфии. Прим. ред.

22

Мачу-Пикчу (кечуа Machu Picchu, букв. «старая гора») — древний город на территории современного Перу, его руины находятся на вершине высокого горного хребта. Прим. ред.

23

«Московский мул» (Moscow Mule) — коктейль на основе водки «Смирнофф», имбирного пива и лайма; подается в медной кружке. Прим. пер.

24

Аu pair (фр., букв. «обоюдный», читается как о пер) — термин обозначает юно-шей и девушек, уезжающих на какое-то время в другую страну, где есть принимающая их семья, в доме которой они выполняют ту или иную работу (прислуга, няня, сиделка, помощник по хозяйству и др.); в качестве компенсации они получают помещение для проживания, питание и карманные деньги, а также возможность изучать язык и культуру страны. Прим. ред.

25

Провиденс — столица штата Род-Айленд. Прим. пер.

26

«Пурпурный дождь» (Purple Rain; 1984) — музыкальный фильм, саундтреком к которому послужил шестой студийный альбом американского певца и композитора Принса, сыгравшего в фильме главную роль. Прим. пер.

27

Дабстеп (dubstep) — один из множества музыкальных жанров, возникших на базе урбанистической электронной музыки; появился в начале 2000-х гг. в Южном Лондоне. «Сайнфелд» (Seinfeld) — американский телесериал в жанре ситкома (1989–1998; NBC). Прим. ред.

28

«Возьми ребенка на свою работу» (Take Our Daughters And Sons To Work Day) — национальный день в США, позволяющий детям пропустить школу и провести целый день на рабочем месте одного из взрослых членов своей семьи; назначается ежегодно в четвертый четверг апреля. Прим. ред.

29

Costco — крупнейшая в мире американская сеть складов Costco Wholesale Corporation. Прим. пер.

30

Халяльные фургончики — распространенные в США передвижные киоски, в которых готовят и продают халяльную средиземноморскую уличную еду; чаще всего порция состоит из салата и курицы или баранины под белым или красным соусом на выбор. Прим. пер.

31

Ross — американская сеть дисконтных универмагов Ross Stores. Прим. пер.

32

Kohl’s — американская розничная сеть универмагов. Прим. пер.

33

Миньон — речь в данном случае идет о персонаже американского анимационного фильма. Прим. ред.

34

Blessed (англ.) — благословенный, счастливый, блаженный. Прим. пер.

35

Амиши — религиозная община христиан-протестантов консервативного направления, принципиально не пользующаяся благами цивилизации; в настоящее время амиши живут в США и Канаде; ведут традиционный, изолированный от общества образ жизни; основной вид занятий — натуральное сельское хозяйство и промыслы. Прим. ред.

36

Речь о том, что Chestnut Street (Честнат-стрит) и Walnut Street (Уолнат-стрит) буквально переводятся как «Каштановая улица» (chestnut — «каштан») и «Ореховая улица» (walnut — «грецкий орех»). Прим. пер.

37

Applebee’s — американская сеть ресторанов Applebee Neighbourhood Grill + Bar. Прим. пер.

38

Китнисс Эвердин — персонаж «Голодных игр», трилогии писательницы Сьюзен Коллинз и одноименной кинотрилогии. Прим. пер.

39

Сьюзи Вонг — литературно-кинематографический персонаж, гонконгская шпионка, которая работала под прикрытием проститутки; главная героиня романа британского писателя Ричарда Мейсона «Мир Сьюзи Вонг» (The World of Suzie Wong; 1957) и одноименного фильма (1960). Прим. ред.

40

Тапас (исп. tapas, мн. ч., от tapa — «крышка») — разнообразная закуска, подаваемая к пиву или вину. Прим. ред.

41

Target — американская сеть магазинов розничной торговли и бренд недорогой одежды. Прим. пер.

42

Большой остров (Big Island) — народное гавайское название самого большого острова архипелага, острова Гавайи. Прим. ред.

43

Gap — американская крупнейшая розничная сеть магазинов одежды в США и популярный бренд повседневной одежды. Прим. пер.

44

Бейгл (идиш) — выпечка из дрожжевого теста, закрученная в виде бублика или баранки, но по вкусу совсем их не напоминающая; это мучное изделие, характерное для кухни восточноевропейских евреев, завоевало многие страны. Прим. ред.

45

Майя Энджелоу (1928–2014) — американская писательница и поэтесса, принимавшая активное участие в движении за гражданские права. Прим. пер.

46

«Бриолин» (Grease; 1978) — музыкальный молодежный фильм про Америку 1950-х гг., во многом определивший развитие этого жанра; картина принесла первый большой успех Джону Траволте. Прим. ред.

47

Tresidder Memorial Union — ресторан американской кухни в Стэнфорде, практически студенческая столовая. Прим. пер.

48

Хоменташ (ивр.), или «ухо Амана», — традиционное печенье еврейской кухни; выпекается на Пурим в виде треугольника, в основном с маковой начинкой. Прим. пер.

49

«Челюсти» (Jaws; 1975) — знаменитый триллер Стивена Спилберга, выход которого на большой экран считается переломным моментом в истории кино. Прим. ред.

50

Самоса — жареный или печеный индийский пирожок с любой пряной начинкой. Прим. ред.

51

Crosby, Stills, Nash & Young — американская фолк-рок-группа, выступающая с 1968 г. по сегодняшний день. Прим. ред.

52

«Мистер Роджерс» — популярное детское телешоу Фреда Роджерса «Соседство мистера Роджерса» (Mister Rogers’ Neighborhood). Прим. пер.

53

Taco Bell («Тако-колокол») — американская международная сеть ресторанов быстрого питания техасско-мексиканской кухни, адаптированной к американским продуктам питания. Прим. ред.

54

iHop (аббревиатура от International House of Pancakes) — американская международная очень популярная сеть закусочных-блинных. Прим. ред.

55

Заявление о воздействии на жертву (A victim impact statement) — по федеральному законодательству США, пострадавшим разрешается подавать судье, выносящему приговор, заявление о воздействии на них преступления с описанием вреда или утраты, понесенных ими в результате совершения преступления. Как правило, текст заявления включает следующие положения: 1) физическое, финансовое, психологическое и эмоциональное воздействие преступления; 2) вред, нанесенный семейным отношениям; 3) медицинское и (или) психологическое лечение; 4) документированные крупные и второстепенные финансовые потери (вплоть до расхода бензина во время поездок к психотерапевту); 5) возмещение ущерба. Прим. ред.

56

Маргарет Чо — американская актриса, певица и автор песен, стендап-комик; песня I Wanna Kill My Rapist («Я хочу убить своего насильника») входит в ее второй альбом American Myth (2016). Прим. ред.

57

«Убить Билла» (Kill Bill; 2003, 2004) — кинодилогия Квентина Тарантино. OUI (фр. oui — «да») — немецкий бренд одежды для женщин. Прим. ред.

58

Энн Ламотт. Птица за птицей. Заметки о писательстве и жизни в целом. М.: МИФ, 2019. Прим. ред.

59

Charles Bukowski. You Get So Alone at Times That It Just Makes Sense. Black Spar-row Press, 2002. Одна из крупнейших антологий поэзии (1986) известного американского писателя Чарльза Буковски (1920–1994). Прим. ред.

60

«Зона охоты» (The Hunting Ground; 2015) — документальный фильм, разоблачающий изнасилования в американских студенческих городках и сокрытие подобных случаев университетами. Прим. пер.

61

Кэти Джей Эм Бейкер — журналист-расследователь международного медиапортала BuzzFeed. Прим. ред.

62

Эшли Бэнфилд (р. 1967) — известная канадско-американская телеведущая и журналист; вела репортаж 11 сентября 2001 г. с улиц Манхэттена; во время военных действий в Афганистане работала репортером там и в Пакистане. Прим. пер.

63

Еженедельный развлекательный подкаст My Favorite Murder насчитывает около 20 миллионов ежемесячных загрузок; его эпизоды регулярно попадают в плейлист «Топ 10» комедийных видеоподкастов iTunes. Прим. ред.

64

Конджи — азиатское блюдо из разваренного белого риса; традиционно подается на завтрак. Прим. пер.

65

#BeTheSwede («Будь как швед») — хештег, появившийся в социальных сетях после процесса над Броком Тёрнером; смыслом этого девиза стал призыв не оставаться равнодушным и иметь смелость вмешаться в то, что кажется странным (If you see something, say something). Прим. пер.

66

Ганеша, или Ганапати, — индийский бог мудрости и благополучия, один из наиболее почитаемых и любимых богов индуистского пантеона; всегда изображается с головой слона. Прим. ред.

67

Джо Байден (р. 1942) — американский политик, член Демократической партии; 47-й вице-президент США (2009–2017); в настоящее время (с февраля 2020 г.) официально участвует в предвыборной президентской кампании США. Прим. пер.

68

LinkedIn — социальная сеть для поиска и налаживания деловых контактов. Прим. ред.

69

Кесадилья (исп. quesadilla) — блюдо мексиканской кухни, сложенная пополам обжаренная кукурузная или пшеничная лепешка с сырной начинкой. Прим. ред.

70

Дипак Чопра — американский врач и писатель индийского происхождения; автор множества книг по нетрадиционной медицине и духовным практикам. Прим. ред.

71

Тест Папаниколау, или Пап-тест (Papanicolaou test, Pap test), — диагностический мазок из влагалища и шейки матки для выявления раковых клеток. Прим. пер.

72

Собачий приют Muttville Senior Dog Rescue с функциями хосписа — некоммерческая благотворительная организация в Сан-Франциско, получившая общенациональное признание. Прим. ред.

73

«Доступ в Голливуд» (Access Hollywood; с 1996 г.) — американская телевизионная информационно-развлекательная программа буднего дня. …сказанное им на записи — за месяц до выборов президента, в октябре 2016 г., The Wasington Post опубликовала частный разговор Трампа с радио- и телеведущим Билли Бушем (Billy Bush; 1971); запись была сделана во время их совместной поездки на автобусе в 2005 г.; Трамп откровенничал на тему, как нужно домогаться женщин. Когда запись стала достоянием общественности, Билли Буш лишился работы на телеканале NBC, где вел популярную ежедневную программу Today, а Трамп на обвинения в сексизме и ненависти к женщинам заявил, что то был просто «мужской треп». Прим. ред.

74

Андерсон Купер (р. 1967) — американский телеведущий, журналист и писатель. Прим. пер.

75

«Мыс вдовы» — линия роста волос на лбу в форме треугольника вершиной вниз. Прим. ред.

76

Билл Косби (р. 1937) — американский актер, стендап-комик, ставший фигурантом громкого дела об изнасилованиях, случившихся за много лет до предъявления обвинений; в сентябре 2018 г. был приговорен судом к заключению. Прим. пер.

77

Известного кинопродюсера Харви Вайнштейна в марте 2020 г. суд приговорил к двадцати трем годам лишения свободы. Прим. пер.

78

Ларри Нассар (р. 1963) — врач сборной США по гимнастике, больше двадцати лет насиловавший спортсменок; приговорен к тюремному сроку от сорока до ста семидесяти пяти лет. Прим. пер.

79

См.: Hillary Rodham Clinton. What Happened. New York: Simon & Schuster, 2017. Прим. ред.

80

Розмари Аквилина (р. 1958) — судья, ведшая дело Нассара, разрешила сделать заявления не только тем потерпевшим, кто числился в судебных материалах, но и всем решившим заявить о домогательствах позже. В итоге судья Аквилина вынесла Ларри Нассару максимально жесткий приговор — 175 лет тюремного заключения. Прим. пер.

81

Бесшумная дискотека (Silent disco) — новый формат танцевальных вечеринок, когда люди танцуют в полной тишине под музыку, слышную через беспроводные наушники. Прим. ред.

82

«Макарена» (Macarena) — модная в начале 1990-х гг. песня дуэта Los del Rio. Прим. ред.

83

Feliz Navidad (исп. «Счастливого Рождества») — песня пуэрториканского певца Хосе Фелисиано, написанная им в 1970 г.; стала таким же символом католического Рождества, как и Jingle Bells. Прим. пер.

84

Анита Хилл (р. 1956) — доктор права, университетский преподаватель, известная тем, что в 1991 г. обвинила в сексуальных домогательствах Кларенса Томаса, чья кандидатура была выдвинута Джорджем Бушем на пост постоянного члена Верховного суда США. Прим. пер.

85

Хафиз Ширази (ок. 1325–1389/1390) — персидский поэт. Прим. ред.

86

Профессор психологии Кристин Блейзи Форд 16 сентября 2018 г. выдвинула обвинения в сексуальных домогательствах и попытке изнасилования против кандидата на должность члена Верховного суда США Бретта Кавано; 6 октября сенат США проголосовал за назначение Кавано на должность. Прим. пер.

Content

Шанель Миллер
Знай мое имя. Правдивая история

Информация от издательства

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Заявление Эмили Доу о воздействии на жертву

Благодарности

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания